Светлана Владимировна Буслаева
Былички и бывальщины
Истории о встречах с нечистой силой
Случалось ли вам ощущать чей-то взгляд в темном лесу? Или слышать шаги на чердаке старого дома, когда там никого не должно быть?
Мы собрали подлинные рассказы очевидцев о столкновениях с нечистой силой. Эти истории передавались из уст в уста, от свидетеля к слушателю, от поколения к поколению.
Былички и бывальщины – это особый жанр народного творчества, где каждое слово – воспоминание очевидца. В них нет волшебства и магии, только реальные люди, места и события, за которыми скрывается нечто необъяснимое. Лешие и водяные, домовые и банники, ведьмы, русалки и ожившие покойники – все они были частью жизни, невидимыми соседями, о которых лучше не говорить громко.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
© Буслаева С.В., текст, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Может, скажет кто: «выдумки все это...»
Может, скажет кто: «Выдумки все это».
А только старые люди зря не говорили.
В каждом месте свой хозяин есть, и с ним лучше жить в мире.
Окружающий мир у древних славян персонифицировался в конкретных формах и персонажах, в образах духов воды и леса, дома и бани и т. д. Наши предки поэтизировали силы природы, потому особое место в народном творчестве занимали рассказы о сверхъестественных существах, духах, ведьмах, колдунах, оживших покойниках и кладах.
Издавна человек жил не один. Или так ему, по крайней мере, казалось.
Стоило выйти в поле, войти в темный лес, задержаться у реки или остаться ночью в пустой избе, как мир дышал и оживал. Рассказы о встрече человека со сверхъестественными силами не просто страшные истории, чтобы скрасить вечер, а отражение мифологических представлений, корнями уходящих в древность. В преданиях и легендах выразились порой невероятные представления славян о природе, судьбе, жизни, смерти и устройстве мира.
У каждого села, каждой улицы, каждой семьи были свои истории о том, что случилось «вот тут, за овином[1]», «в ту зиму», «с нашим соседом». Народ чувствовал потребность сохранить память и понимание мира. Постепенно рассказы о встречах с нечистой силой сложились в особый жанр устной несказочной прозы – былички и бывальщины. Исследователи объединяют их в круг демонологических рассказов.
Быличка – устный рассказ-воспоминание о якобы случившемся сверхъестественном явлении о встрече с духом природы, с домовым, банником или иным существом из потустороннего мира. Термин вошел в научный обиход лишь в первой половине XX века. По смыслу он близок к старинному «бывалка», которое В. И. Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» определял как рассказ «не вымышленный, а правдивый, но сбыточный, несказочный». Позднее братья Б. М. и Ю. М. Соколовы, записывая фольклор белозерских крестьян, переняли живое народное слово и ввели его в практику русской фольклористики.
Бывальщина же – рассказ-быль, тоже связанный с персонажами низшей мифологии (лешими, водяными, русалками, овинниками, чертями, ведьмами, колдунами, оборотнями, покойниками). В бывальщинах сильнее ощутим художественный вымысел, но сохраняется акцент на достоверности.
К быличке относят житейскую историю, осмысленную как следствие контакта со сверхъестественным. О пережитом рассказывает очевидец, и в этом – главное ее отличие от бывальщины. Если в быличке звучит «со мной было», «я видела», «у нас в избе», то в бывальщине чаще услышишь: «соседу явилось», «у одной бабы случилось». Но границы нередко размыты, потому в научных каталогах их часто объединяют.
В отличие от сказки, где с первых слов ясно, что перед нами – вымысел, быличка существует в контексте повседневности. Она не ограничена строгим сюжетом, может быть короткой репликой, замечанием, суеверной приметой, а может разрастись до подробного рассказа. Чем больше в ней деталей и развернутых описаний, тем ближе она к бывальщине. Но неизменно одно: вера. В быличку верит и тот, кто рассказывает, и тот, кто слушает. В ней всегда подчеркиваются приметы действительности: называются реальные места, временной или исторический период, а также реальные люди.
Потому быличка носит свидетельский характер. Ведь ее герой не богатырь и не царевич, а свидетель, лирический центр повествования, со страхом, растерянностью и искренней верой в увиденное. Образ нечисти чаще остается неопределенным: его не называют прямо, словно опасаясь привлечь внимание, а передают через звук – храп, шорох, свист – и через прикосновение, холод, запах. В этом угадывается древняя вера в запрет на именование нечистой силы.
Таинственность, тревожное ожидание, трагический или пугающий финал – все это отличает былички и бывальщины от иных форм устного слова. Но почему же люди так искренне верили в эти сюжеты и передают былички из уст в уста по сей день?
Для наших предков рядом с видимым существовало невидимое, и от него можно было ожидать чего угодно. Быличка и бывальщина предупреждали, передавали знания о возможных опасностях от сверхъестественных существ, учили осторожности и уважению к границам «чужого» пространства.
Обычно такие рассказы складываются в тематические циклы: о духах природы, о домашних духах, о волшебных существах и кладах, о мертвецах, ведьмах и колдунах, о чёрте и прочей нечистой силе. Особенно многочисленны истории о леших, водяных, русалках, банниках и дворовых – тех, с кем человек сталкивался в поле, в лесу, на реке и повседневном труде. Именно среди привычных забот незримое оказывалось ближе всего. Потому сюжеты быличек рождались из жизни – рядом с человеком, шаг за шагом сопровождая его от порога избы до лесной опушки и обратно.
Встреча с лешим
Есть звериные тропы, есть птичьи, а есть такие, что самому хозяину лесному принадлежат. Про него и сказывают чаще всего – про лешего.
Среди духов природы леший самый приметный. Сколько лесов стоит, столько и рассказов о нем ходит. В одной стороне его лешим кличут, в другой – лешаком. Где-то скажут просто – лесной, а иной старик уважительно назовет: дед, дедушко, хозяин, лесной соседушко, лесовой. Имен много, да суть одна: он в лесу главный.
Бывает, в быличке и имени его не произнесут – только намек дадут: кто-то свистнул не по-человечьи, кто-то тропу спутал, кто-то хохотнул за спиной. И сразу ясно: непростой это дух, не ветер шалит. Да только не всегда поймешь, леший ли то, чёрт иль бес. Потому и смешиваются в народной памяти образы: где мрачный смех, где путаница, где беспричинный страх, там и нечистая сила кроется.
Говорили, леший может ростом с сосну стать, а может – с травинку. Может голосом знакомого окликнуть, может в чаще завести так, что кругами ходить будешь до ночи. Он зверю – брат, птице – товарищ, а человеку – испытание.
Так и живет лесной хозяин в рассказах – невидимый, но всеведущий. И прежде чем в чащу ступить, советовали: поздоровайся с лесом по-хорошему да не шуми попусту. Лес любит уважение, а хозяин его – порядок.
Что о лешем говорят былички
«В лесу тоже хозяин есть, леса без хозяина не бывает...»
«Леший, говорят, есть, но кто его знает. Чё-то кажется постоянно. Какой-то там мужик бродит, такой лесной, длинноногий...»
«В лесу – дед хозяин, заведет, что и не выйдешь. Чтобы не заблудиться, нужно переобуться [надеть правый ботинок на левую ногу, левый – на правую]».
«Как-то я один раз запуталась сама. Пошла клубнику собирать, вроде дорогу хорошо знала, а свернула с тропинки-то, заплуталась. Начала молитву читать. Кто-то захохотал тут же. Опять читаю молитву. И вдруг дорога образовалась. Смогла выйти».
Заблудившись в лесу, путник переобувал лапти с левой ноги на правую, а одежду выворачивал наизнанку. То же проделывали, когда искали в лесу пропавших детей или скот. При этом выворачивать одежду в доме – плохая примета. Даже в современном мире слышны отголоски веры в обряды выворачивания. Кто из нас не слышал: если перебежала дорогу черная кошка, нужно постучать по дереву или плюнуть через плечо? Люди воспринимали дорогу как часть иного мира и ради освобождения выворачивали одежду.
«Говорят, леший кричит в лесу. У меня брат с мужем пошли как-то по смородину, на Гришкин скол. Заходят в лес, ходят, смородину собирают. Заблудились, с утра ушли, и все нет. Потом они показывали то место. Леший водит, говорят. Сколько они ни ходили, смородины не смогли найти. Кругом хмель да черемуха. Дойдут до черемухи, а выйти не могут. На черемухе запятнали – шесть раз доходили до нее. И деревьев нет больше вокруг. Муж рассердился: „Выворачивай, Гриш, рубаху!“ Вывернули и вышли. Штаны, рубахи – все вывернули. Весь день ходили, а смородины чуть на донышке у них было...»
«Старуха одна вышла за деревню, на угор, и заблудилась. Деревню видит, а выйти не может. Лапти переодела накосулю, как на покойника, и вышла...»
«Мы косили под Шайтанкой. Как раз клубиника ягода поспела. Пошли собирать, встретился нам кто-то навстречу:
– Далеко пошли? Не заблудитесь!
– Да я все елочки здесь знаю!
Все-таки заблудились. Ну, я лапти накосую одела, юбку сняла – тогда только дорогу нашли».
«Бес в лесу отгаркивается [отхаркивается]: стук топора – а это кто-то отгаркивается. Говорят, бес. Бес, он ведь подделался [подражает] – да за уши водит [обманывает]. Дак он, бес, подделается к человеку, а ето бес. Вот мы сидим с вами, говорим, а вы окажетесь бес, или я окажусь. Так и в лесу. Сегодня де ко мне бес подделался. А кто знает, как он подделается к человеку. Уговорит, все, что надо, выпросит. Вот етот бес и ходит в лесу...»
«А вот еще. Мы сено косить пошли. Вижу: мужик стоит, рубаха белая, а полы-то пиджака так и вертятся. Я на скирде [плотно уложенный стог сена] была, скатилась с нее – и бежать. Не один год его видели потом, еще бабушка моя видела. И все в лесах».
«В нашей деревне, в Иргише [Пермский край], есть место, где виденья разные бывают... Холодный Ключ в народе называют. Как-то там трое рыбачили возле этого места ночью, костер разожгли. Вдруг – шум сильный, как будто буря, а ветра нет. Тогда увидели они лешего, большого он роста оказался. Испугались и убежали рыбаки, а когда оглядывались, видели, как из леса вылетают головешки...»
Облик лешего схож с человеческим: старик или мужик с бородой, одетый в крестьянскую одежду. Характерная черта лешего – способность менять рост: идет по лесу – тогда он вровень с самым высоким деревом; идет по лугу – тогда вровень с травой. Леший также умеет обращаться в любого зверя или птицу, в куст, дерево и даже гриб.
«Есть у меня племянница, Лешкова... С двумя сестренками она шла в Коровино через Даир. А от Даира до Коровина девять километров, все время лес да лес: там листвяк, осинник, всяко там багульнику много – в общем, трущоба. Вот идут они. Под хребет пошли. Встретился там им учитель Иван Васильевич – не одних их он там водил.
– Куда вы?
– Да вот домой.
– Ху, так ить вы неладно идете. За мной идите, я не раз тут ходил.
Они пошли за ним. Вот идут и идут. На сопку их завел и потом вдруг исчез. Мы, говорит, смотрим, оказались аккурат над Сергеем, девять километров от нашей деревни. Оказалось, он их завел на большую-большую сопку, вывел и исчез. Мы кричали: „Иван Васильевич! Иван Васильевич! Как мы теперь? Скоро ночь, а мы одни“.
Не видели, куда он делся. Но поругали его. Ночью-то домой и вышли. Плакали: „Вот змей, Иван Васильевич!“
Ну, а он потом, этот „Иван Васильевич“, мужиков столько увел в лес...
– Дак это действительно он был?
– Нет, не он! Кто-то под его видом...»
«Про лесного-то я от мамы слыхала... У Афросиньи был брат, он в Пильве жил, в парнях. А подружка его – в Иргише. У как далеко! Но он к ней в летнюю ночь сбегал. И вот один раз он к ней бежит, и вышел навстречу такой человек, с елку ростом. Дак он так переполохался, наверное».
«Все говорят, что леший есть. А ведь раньше и по ночам косили. Жнешь рожь, а потом эту жниву-то [выжатое поле с короткой соломой] косишь скотине. А запретили ведь это косить-то. И вот там-то, говорят, леший был. Мы слышали его. Так он на всякие голоса кричал: и по лошадиньи-то, и по-коровьи-то, и смеется, и в ладушки хлопает. Он в лесу живет. У лешего жена есть, лешачиха. А вот говорят, сам-то он, леший, страшный. Если же человек какой-то страшен, то говорят обычно, что на лешака похож».
«На месте Ольховки был лес, в котором тек ручеек. Трое парней шли на рыбалку. Один из этих парней был немым. Зашли парни в лесную глушь и услышали женский плач. Увидели в пятнадцати метрах от себя сидящего на пне мужчину необъятных размеров в черном костюме и рядом с ним – женщину в черной юбке и розовой рубахе таких же огромных размеров. Женщина стояла и плакала. Как только увидели их, немой закричал: „Леший!“ Только выбежали из леса, тут плач и прекратился. Случилось это за две недели до войны с японцами».
«Леший в лесу живет, это дьявол лесной. Пастухи-то, они знаются с лешим. Леший-то пасет коров. Пастух у нас есть, дак он с лешим знался. Он запировал раз, а леший-то не любит пьяных, и в прошлый год леший его с коня счикивал [сбрасывал]. Подпасок [помощник пастуха] лешего не видел. Только пастух. Простые люди тоже не видят».
«Наши мужики не один раз в лесу лешего видали, когда по ночам ездили. Он лунные ночи больно любит: сидит старик на пеньке, лапти поковыревает да на месяц поглядывает. Как месяц за тучку забежит, темно ему становится. Знаешь, он подымет голову-то да глухо так говорит: „Свети, светило“».
«Скотину потеряешь. Раньше как говорили: лешаку надо пачку табаку, пачку махорки. Со словами какими-то несут. Ставят где-нибудь на пеньке».
«Скотину потеряешь, на пенек просто кусочек хлебушка кладут и говорят: „Соседушка лесной, скотинка потерялась“».
По поверью, нечистая сила ищет повод навредить человеку. Неосторожное упоминание расценивалось чуть ли не как приглашение вмешаться в земные дела. Для обхода запрета люди веками использовали эвфемизмы – иносказательные или смягченные выражения: вместо слова «леший» говорили «шайтан», «чёрт», «нечистый» и т. д.
«Я сказал как-то: „Чтоб леший тебя унес! Пора спать ложиться, а ты все ходишь“. Мать моя услышала это, и мать меня сковородником: „Никогда не ругай ребенка, поминая лешего, а то ребенка забрать может...“»
«В Земплягаше был случай – две девочки заблудились. Они бегали, а им сказали: „Идите вы к лешему, не бегайте здесь, не мешайтесь“. И все, они ушли. Дак возле Осиновика их только нашли. Они рассказывали потом, как бабушка некая их орехами угощала и под юбкой сарафана прятала, чтобы не замерзли. А когда их нашли, у них заячьи говешки в платьишках лежали. Вот орехами такими она их и кормила. Посылали к чёрту – дети к черту и ушли, к лешему».
«Сестры были, и как-то одна другой чем-то помешала, и одна сказала: „Чтоб леший тебя унес!“ Как-то так она и сказала. И вот на вечер девочка пошла туда на закат солнца, все в лог [широкий овраг с пологими, заросшими травой или кустарником склонами, представляющий собой небольшую сухую долину], а за ним еще лог, сколок. Стали искать, где Лена. Искали, искали – нигде ее нет. А кто-то все же ее видел, как она по горе шла. Вот как леший ее и унес. Давай искать, уже темнеть стало. Девочка где-то заревела. Нашли ее под кучей. Ладно, нашли, с огнем хотя уже искали [то есть ночью]».
«Слышал, в Ужгинской Чердынского района у бабушки пасынок был, у которого сын Микола был. Весной пасынок огород городил и перепугал парня: „Иди к лешему!“
Его день нет, два нет. Везде выискивали. Пошли в церковь служить. Послужили службу по умершей бабушке, вышли. Утром он на сеновале в сарае оказался.
Спрашивают его:
– Где ты был?
– Я с бабушкой ходил по лесу.
– А что ел?
– А она мне все дерьмо от коров велела есть. Ешь, говорит, это лепешки. А я их не ел, я ел траву да щавель.
– А как вернулся?
– Дак она и привела, подворотню достала и пикнула.
Это потому вернулся он, что службу в церкви отслужили и она его больше держать не могла».
«Ну это опять легенда была. Мужик репу караулил. Заяц прибежал. Он его, значит, гонит: „Понеси тебя лешак!“ К нему лешак и пришел с кузовом: „Давай садись!“
Унес он его, тащил, тащил и принес к избушке домой. В избушке сидели девка и хозяйка. Там эта девка и говорит: „Ты деньги-то бери, клади“. А тама у них целый медник стоит денег, у лешака-то. Но старуха увидела, что деньги он берет, и сказала: „Убери-ка его!“ Так лешачиха и сказала.
Леший тут же и дал ему все да унес туда, откуда притащил. Это такая легенда ходила».
«Бабушка мне рассказывала. Ее отца, когда он был маленький, не любила мачеха. Коней надо было вести на пойло, а он рано не хотел вставать. А мачеха и говорит: „Леший бы его убил“.
Повел он коней – и нет его. Его день ищут, второй, а все никак нет. Это было весной. И молебен отслужили. Уже целая неделя прошла. А с ним и собачка была. После молебна пошли белковать [охота на белок]: где-то у Бушулея крутой утес был, и он сидел на отвесной скале, а рядом – собачка. Стали думать, как его оттуда забрать. Ребенок-то совсем одичал. Обошли его сзади, растянули все одежды, чтобы если упал, то не разбился. Все же взяли его.
Его одна бурятка лечила. А он и не разговаривал совсем. Потом стал отходить. Стали его спрашивать, а он говорит: „Со мной моя мама была“. А за пазухой у него нашли конские лепехи. Он говорит: „Мы с мамой ходили, она давала мне лепешки с маслом. Жучка маму не любила и не давала с ней спать. Когда молебен отслужили, я увидел, что у нее лошадиные ноги“. Хотел спросить, а она мне отвечает: „Вот тебе масло и хлеб, ты со мной больше не ходи, отец запретил“. Люди старые тогда говорили, что это его леший водил».
По народным убеждениям, у лешего есть семья, подобно людям: жена, дети, отец, мать и другие родственники. Ему приписывают страсть к женщинам, а в супруги он берет человеческую девушку, из тех, кого прокляла (послала «к лешему») мать или кто ему приглянулся, оттого и заблудился в лесу. Также у лешего в качестве слуг живут другие люди – проклятые, которых он забирает себе, самоубийцы и опойцы. Жен леших называли лешачихами.
«Одна женщина ходила искать коров в лес ночью. Видит: сидит на осиновом пне женщина, волосы длинные, да говорит:
– Чего ты тут ходишь?
– Ищу коров.
– Да так вон твои коровы!
Посмотрела – а они и правда тут и ходили. Так и нашла.
А на пне том лешачиха сидела сама.
Хотя это чушь, наверное. Увидела бы она лешачиху, так уж на месте бы и померла».
«У нас мама покойная ходила. Смотрит, а вокруг стога бегает лешачиха, а за ней мужики с крестом. А как крест-то накинули на нее, думали – баба, а оказался пень».
«Лешачиха коров доит. У лешего тоже женушка есть, баба-то его. Нарядная такая, в красной юбке, в красной кофте лешачиха-то ходит, каждую корову щупает. В красном платке, нарядная. Отец наш лешачиху видел, как она коров доит. Вот корова потому и ходит пустая».
Бывальщина о лесном суде
В некотором царстве, в некотором государстве, именно в том, в котором мы живем, в одном поселке жил охотник. Только это не сказка, а быль.
Однажды пошел он в лес охотиться, добывать пушнину.
Все уже разошлись по зимовьям, а он даже белочки не добыл. С такой обидой и пошел домой. А каждый день такая дула пурга – белого света не видно. За всю осень солнышка даже не увидел.
Старуха дома на него напала:
– Все добывают белки, соболя, то, другое, а ты ничего не добыл! Только продукты ходишь жрешь в зимовье.
– Ты почто такая судная, старуха-то? Ты сходи-ка в лес, посмотри, что там творится! Убежала бы в первую же ночь!
– Ну, тогда не ходи и на вторую осень. Тебе там делать нечего.
– Попытаю счастье, может, погоды не будет.
Собирается на следующий год. Приходит в тайгу. И каждый день все погода, погода, погода. Опять осень проходит, опять с пустыми варежками дед идет домой.
Старуха еще тошней на него напустилась:
– Да ты что! Поешь да наверное лежишь в своем этом зимовье! Тебе лень ходить охотиться?! Почему-то другие с пушниной!
– Дак а погода везде, – говорит, – где какая речка или ключик, там и погода. Где нет ключей, там и погоды нет. Вот так. Попытаюсь на третью осень сходить, а ничего не будет – брошу! И совсем охотиться не буду. Так, где-нибудь работать буду.
Подходит третья осень. Только заходит в тайгу – снова пурга! День, два, три, неделя!
– Эх, погодка ты погодка, докуда ты будешь дуть?! Я тебя сейчас проучу!
Снимает ружье, и – бах! По ветру стон прошел.
«Ага! – думает старик. – Мне то и надо!»
А погода вокруг все тише становилась, пока стон этот полностью не скрался. Ясное небо стало.
– Эх, надо было с самого начала это дело провернуть!
А было уже под вечер. Приходит в зимовье, сварил ужин, разулся и лег спать. Слышит вдруг: бряк, бряк, бряк!
Что это такое?
Потом слышит: «Тпру-у-у-у!» Потом: стук, стук, стук!
– Хозяин, можно зайти?
– Пожалуйста, входите. А кто такие будете?
– Да кто такие? Охотники, как и вы! Ты вот нашего охотника подстрелил, собирайся на суд. Да ты не бойся, ничего тебе не будет, а ему еще прочтут нотацию, этому охотнику.
Старик давай обуваться, собираться. Выходят, садятся в глухую повозку. Поехали – только горы мелькают.
Приехали. Идет их судья – лесовой.
– Ну-ка, расскажи нам, в чем дело? Зачем ты нашего охотника подстрелил?
– Я уже третий год хожу, и все пурга! Как нарочно! Хоть один день был хорошим! Я проходил так и с простыми варежками из дому вышел. На другую осень снова пошел, думал, может, на эту осень добрая погода будет. И на каждый день снова была непогода. Опять с простыми варежками вышел. Все остальные добывают как добрые охотники, а я с пустыми варежками. Хоть бы нарочно какая белочка была. Ну, что сделаешь? Решился попытаться и в третью осень. Коли ничего не выйдет, бросаю этот лес и больше заходить не буду туда. И вот снова целую неделю проходил впустую. Меня вынудило, сжал ружье и в погоду – бах! Услышал стон, и погода стихла. Подумал: давно мне надо было так сделать. Пришел в зимовье, чай сделал, попил и лег спать. Слышу – колокольцы: бряк, бряк. Думаю: так, может, что-нибудь в ушах звенит? Слышу – кони: топ, топ. Потом: «тпру!» у дверей. И вот я здесь и вам словами объясняюсь.
– Садитесь. Ну а вы, охотники, из-за чего ему все это натворили?
– Так а что? Так и так.
– Так не так, а отвечай как надо. Арапы тут наши глаза не замазывай. Ты каждый день ему солишь. А зачем? Ему пушнину надо, а ты ему не даешь ничего. За твою ахинею ты ему поплатишься соболями, лисицами, горностаем и белочкой. А вы, дед, можете быть свободны. Как вернешься, выруби прут подлинней, открой боковушку и вставай за дверью. А мы погоним тебе зверей. Один за другим звери пойдут. Первым табуном пойдут белки, вторым – горностаи, третьим – соболя, потом – лисицы. Сколько ты сможешь хлыстать прутом, кого хлыстнешь – останется твоим. Кого не успеешь – уйдет.
Ладно. Вернулся дед в зимовье, уже развянуло [дорога, когда земля оттаяла и раскисла от тепла]. Раскрывает боковушку, приготовил прут и давай хлыстать. Хлыстал, хлыстал. Сколько-то нахлыстал белок, горностаев, соболей и лисиц – набил кучу подходящую.
Слышит голос:
– Ну что, хватит?
– Хватит.
– Смотри, не обижайся! Пушнину эту отвезешь, высушишь. И больше тебе в этом лесу делать нечего! И не заходи. Твоей белочки больше здесь нет. А если зайдешь, так и останешься навечно в этом лесу.
– Ладно, мне и этого навеки хватит.
Давай старик снимать эту пушнину. Снимает и кладет сушить. Донес ее до дому, собрал свои манатки.
– Ну, до свидания, лесочек! Больше я не приду сюда!
Потом он набрал вина, меня созвал, мы с ним выпили. А на дворе у него стоял колодец, там рыба елец, – и моей были конец!
В мифологии восточных славян лешим называли не просто хозяина леса, а покровителя всех лесных тварей. Именно он – главный защитник и хранитель обитателей леса, поэтому в быличках и бывальщинах звери и другая нечисть у лешего в подчинении.
Бывальщина о том, как леший с водяным рассорился
В одном глухом лесу озеро было. В том озере водяной жил, а в лесу вокруг – леший. Жили они дружно с уговором друг друга не трогать. Леший выходил к озеру с водяным разговоры разговаривать.
Вдруг лиха беда попутала: раз вышел из лесу медведь и давай из озера воду пить. Сом увидал да в рыло ему и вцепился. Медведь вытащил сома на берег, загрыз его, а после и помер.
С той поры леший раздружился с водяным и перевел лес выше в горы, а озеро в степи осталось.
Бывальщина о том, как мужик с лешим за рыжиками ходил
Батюшка еще тогда был подростком. Пошел как-то за рыжиками. Ну, шел и шел. Правда, ушел аж на Ильинщину, как у нас говорили. Ильинщина – так место называлось.
Ну вот, говорит, встретил дядьку на пути из другой деревни, из Поздышева. Покурили вместе, посидели на бревнышке.
– Пойдем со мной, – говорит дядька.
Пошли вместе в итоге, рыжиков насобирали.
– Ну, пойдем домой теперь.
Ну и пошли. Он идет впереди, я сзади. Шел-шел по тропинке и не знаю, куда он ведет. Еще подумал: «Куда он меня ведет? По какой тропинке? Я по той не ходил за рыжиками». А все иду вслед. А он расхохотался вдруг и потерялся.
А я глаза открыл и оказался в воде. А у нас дом был на самом берегу, через озеро. Взглянул: да тут наша баня и наш дом. Куда же он меня привел? Я вернулся из воды да кругом этот мыс обошел, домой пришел, дак вот так дрожу весь – перепугался.
Была тетка Уля – все Улина да Улина. Да тетка-то видит: что-то не так.
– Да что ты, Иванушко, что с тобой?
Взяла меня, положила и накрыла одеялом. Что она там делала, не знаю. Я полежал да уснул. Проспался, встал.
– Ты смотри-ко, Иванушко, каких рыжиков ты принес.
– Каких?
Поглядел, а в корзине навоз коневий.
Бывальщина о том, как мужик в гости к лешему ходил
Дело было в декабре. Сыпал мелкий снежок. Настроение было плохое, и не знаю, что со мною тогда было: то ли сон плохой, то ли голова помутнела, не то шибашка [резкий приступ, припадок, горячка] схватила.
Вышел за ворота и поглядываю во все стороны, а сам думаю: хоть бы какой леший меня в гости позвал. Не успел одуматься, как передо мной вырос сосед Марк. Стоит, хохочет густым басом. Он был высокий, в плечах – косая сажень, волосом черн, а глаза такие большие да черные, крещеному смотреть в них страшно. И говорит мне:
– Чего, Афанасий, задумался?
– Как мне не думать? Денег нет, ребятишек полон дом, все кушать просят. Зима идет, ни обуть, ни одеть их.
Усмехнулся Марк и говорит:
– Не горюй. Хочешь, пойдем к куму в гости? Он у меня страсть какой богатый.
Подумал, подумал я и согласился. Марк мне говорит только:
– Закрой глаза, да поплотнее.
Закрыл глаза и почувствовал, что он мне их как будто ослепил, а потом почудилось, что я не иду, а лечу, больно уж легко ноги передвигались. Долго ли, коротко ли мы так шагали, и вдруг я почувствовал под ногами землю-матушку. Открыл глаза и смотрю: изба из толстых бревен, а кругом лес дремучий-предремучий, смотришь в него – и кажется, что непросветная ночь, а деревья шепчутся.
Зашли в избу. Из стены в стену широкие лавки, в углу – стол. На одной из лавок лежит мужик еще выше Марка и в плечах шире, огромный рот, а изо рта торчат белые крупные зубы. Бородатый, бровастый, а глаза – больно уж жутко смотреть с них. На самом домотканная рубаха, на ногах – лапти.
Соскочил со скамейки и со смехом поприветствовал нас:
– Кум пришел да и товарища привел!
И вышел за дверь, да как свистнет, аж у меня уши оглохли, коленки задрожали.
Входит хозяин и несет кувшин да разную закуску. Смотрю: посуда берестяная, да так хорошо сделана, просто загляденье. Засмотрелся на кружку, а хозяин смекнул и говорит:
– Вот домой пойдешь и в подарок для памяти эту кружку прихвати. Захочешь устроить застолье – меня помяни, и она наполнится питьем. А ты угощайся, Афанасий, не робей, не бойся, тебя твой товарищ еще не продал. Хорошим ему помощником будешь, дай только согласие.
И положил мне на плечо руку. Я так и прижался к столу. Тут-то и понял, у кого в гостях оказался.
Долго ли, мало ли мы пировали, но я уже заскучал по дому. Стал просить Марка отправить меня домой, а он ни в какую. Думаю, как мне от этих нехристей избавиться. Начал про себя молитвы читать и Марка уговаривать:
– Крещеный ты человек или нет? Христом Богом прошу тебя: отправь меня домой.
Рассердился Марк за такие молитвы, а кум со злобой на меня поглядел и приказал Марку меня домой отправить. Не забыл кум и про кружечку – сунул мне в карман. Вышли мы за дверь. Марк заставил снова закрыть глаза. А когда я открыл, оказалось, стою около родных ворот. Увидела меня моя старуха и как выбежала с хлебной лопаткой и давай утюжить:
– Вот тебе, старый чёрт! Где тебя леший носил так долго? Все поселенье из-за тебя на ноги подняла.
Я оправдывался, оправдывался, доказывал, что в гостях у лешего был, и кружку показал, но не поверила старуха. Не поверили мне и сельчане, отобрали подарочек. Вот до сих пор слава про меня ходит, как я у лешего в гостях был.
Бывальщина о том, как леший пел
Дело после заката было. Домой едем, колеса поскрипывают, по низинам туман стелется. Я частушки тяну, молодая еще, голос звонкий, а рядом – матушка. За рекой вдруг кто-то тоже песню завел. Длинно так напевает, будто нитку из сердца тянет, а слов не знает: одно завыванье, заунынье давит.
Матушка мне и говорит:
– Замолчи.
– Что тебе, жалко? Крещеные песни вон поют, а ты жалеешь петь?
– Я говорю, замолчи.
– Ну, мама, вот уж я не знаю...
Кругом ни души в десяти километрах, все по хатам сидят, огоньки редкие по косогорам мелькают. Я еще маленько подтянула, а мама на меня строго зыркнула:
– Я тебе говорю, замолчи.
– Мама, а кто это поет?
– Замолчи.
– Ну мама, скажи, кто поет?
– Я тебе говорю, замолчи!
Я и забоялась. Вдалеке еще кто-то тоненько попел, будто детский плач, и в тростнике хлопнуло. Я умолкла. И вокруг тоже все притихло: и камыш, и лягушки, и дорога под колесами мягкой стала.
Батюшко пришел, спину распрямил, пот с бороды смахнул:
– Где заводим сено?
А матушка ему тихо говорит:
– Тут слыхали байканье, тут лешего водительство есть, тут байканье и плач ребячий слыхали, тут жительство есть за рекой. Ну, ему нужна река, промежка.
Я на дороге стою – и удирать тянет, да ноги тяжестью налились. Не смею ступить и шагу, все мерещится, что леший унесет. Сидим, дышим тихо, чтобы не услышал. В камышах где-то выпь стонет, как корова, а мне все голос тот мерещится. Более никого я не видывала, только слыхала.
Бывальщина о том, как мужик в леваде заплутал
Скотник у нас в селе работал – Иван Уколович Алехин. У скотников служба ранняя: ферма на отшибе, смена с четырех утра, а значит, в три уже в путь. Еще хрустит иней, дыхание паром валит, собаки за заборами басом ворчат, а над поймой тянет сыростью. Чтобы покороче было, он через леваду [огороженный загон или пастбище для выгула лошадей и других животных] ходить стал, через ту самую, про которую у нас шепчутся: место нехорошее. Если скотина туда убежит, пиши пропало. Старики говорят, леший там живет, следы путает да скотину ворует.
А Уколович выпивать любил, отчего, может, и не страшился. Шел себе вразрез, сапоги чавкают, и тут повадилась за ним свинья ходить следом. Стоит ему выйти – она откуда ни возьмись сзади: сопит, хвостиком крутит, будто дорогу лучше знает. Разозлился он на нее:
– Постой-ка, – говорит, – не шуми, поймаю! – и бросился догонять.
Свинья юркнула меж кочек, он – за ней. Осока по штанам режет, ветви шлепают по лицу, а кругом все одно и то же: вон тот же черный пень, та же гнилая коряга, та же лужа с жабой на дне. Левада будто растянулась: бежит он, бежит, отдышаться не может, а выхода нет. Свинья все где-то рядом: сопит, фыркнет, как будто смеется, и тьма за ней вихрится.
Так он до самой зари в леваде и плутал. Уже петухи перекликнулись, пахнуло утренней свежестью, и вдруг под ногами оказался твердый край дороги. Вылез Уколович, сел на обочину, посидел молча да и домой протопал.
С той поры по леваде он не ходил. Крюк по городской дороге давал и, сколько ни добавлялось по времени, терпел, а увидит какую свинью, перекрестится да стороной обойдет. Такая вот история.
Бывальщина о том, как леший помог грибов набрать
Вот случай был. Пошла я как-то в лес по грибы. Иду, а ничего не попадается. Удивилась тогда: только что накануне здесь была, так их полно было. А тут даже мухоморов и то нет.
Откуда ни возьмись поднялся сильный ветер, да еще и с пылью. Заметила я, что между деревьями тень мелькает. «Грибники, – думаю. – Надо бы подойти, узнать». Пошла вслед, а тень в сторону уходит, и лица не разберешь. Походила я так, а потом – стоп!
Вспомнила тут мамкины слова: если идешь в лес, так прихвати для лешего угощенье. Иначе ничего не соберешь, так еще и леший уведет в чащобу, потом наплутаешь. Хорошо, что были с собой вода и печенье. Положила я немного на пенек, водицей сбрызнула и отошла.
И тут заметила, что ветер прекратился. Решила домой воротиться и вдруг под деревьями то тут, то там увидела подберезовики. Да хорошие такие, крепкие! Всего-то времени прошло чуть-чуть, а набрала я тогда полную торбину [корзину] прекрасных грибов. Это он, леший, мне помог.
С той поры, как надумаю идти за грибами, обязательно беру угощенье для лешего. Мне это завсегда помогает.
Бывальщина о лешем и знахаре
Батюшка мой часто рассказывал про житье-бытье: что на веку было, про разные случаи. Вспомнила вот один его рассказ. Вот послушайте – интересно.
Потерялась у него однажды лошадь. Искал он ее несколько суток: всю округу обошел по нескольку раз, всех встречных и поперечных расспросил. Надоумил кто-то пойти к одному старичку – знатоку этого дела (помогал он иногда найти пропавшие вещи). Тот подсказал:
– Как выйдешь за деревню, переоденься на левую сторону, выверни то есть белье. Там тебе подсказка и будет.
Так отец и сделал: переоделся и пошел по дороге. Попадается ему навстречу старичок – седоватый, с батожком.
– Здравствуй, дедушка, – поприветствовал его отец. – Не видал ли ты где-нибудь здесь лошадь?
– Как же, видал, видал, добрый человек. Иди по этой дороге дальше, – говорит, – лошадь твоя на межине у большой березы стоит.
А это леший, оказалось, был. Отец-то сначала не знал – потом уж знахарь ему сказал.
Пошел отец, и действительно: стоит его лошадь у березы, привязанная. Всю траву до самой земли выгрызла. Так она выголодалась, что еле-еле на ногах стоит, прямо-таки шатается.
Вот так знахарь и леший помогли отцу – нашел он тогда лошадь.
Интересно же получилось, правда?
Бывальщина о том, как леший девку приметил
Раньше мы в Падлесном жили. Хутор стоял у края леса, от леса и кормились. Грибки да ягодки собирали. Девки соберутся гурьбой да и в лес, по грибы, по ягоды.
Мать моя рассказывала. Пошли они как-то с девками в лес. Грибов набрали – не унести. А с ними была Палага Малюгина. Страсть какая красивая девка! Высокая, пышная, как сдоба, румяная, глазастая.
Вот набрали грибов, собрались домой идти. И вдруг медведь из чащобы к ним валит. Девки-то разбежались кто куда, а Палага упала наземь, лицом в землю уткнулась и лежит ни жива ни мертва. А медведь возле нее остановился, будто окоротился, лапы на брюхе скрестил и стоит, словно любуется. Да как жахнет лапищей по Палагиному заду. Вроде и не ударил, а будто погладил. Поглядел еще раз да и обратно в лес ушел.
Девки Палагу подняли, а она будто и не видит ничего – вся побелела. Повели ее к знахарке, к бабке Фекле Завьяловой. Та ее отливала, отшептывала.
– Это, – говорит, – тебя леший приметил. Ты, вишь, краше других ему глянулась. Вот он тебя и огладил.
Прошло сколько-то времени, а Палага сохнуть стала. От прежней красы и следа не осталось. Высохла, ровно жердь. А на том месте, где ее медведь жахнул, пятно вскочило – да точь-в-точь медвежья лапа.
В хуторе ее так и прозвали – Медведева невеста. Замуж ее никто не взял. А она понемногу и тронулась умом.
Потом и вовсе в лес ушла, и больше ее не видали.
Бывальщина о танце грибов
Когда я маленькая была, ходили с ребятами в лес по грибы и по ягоды. Заигрались однажды да и не заметили, как стемнело. Стали дорогу домой искать, а кругом темнота. Ни луны, ни звезд – все тучами затянуло.
Стоим, не знаем, куда идти. Вдруг Федька увидал поодаль огонек. Мы подумали, верно, рыбаки костер развели. Обрадовались: значит, люди близко. Пошли на свет. Вышли на небольшую поляну и обомлели.
Там плясали маленькие человечки. Уж и не знаю, кто такие. Ростом как большие грибы. Глаз нет, носа тоже, а рот огромный и будто плывет в улыбке. И все кружатся, притопывают.
Страшно нам стало. А Наська, самая маленькая, от испуга как заплачет! Тут мы и бросились бежать. Под ногами земли не чуяли, только ветки трещали.
В деревне все рассказали. Наутро дядьки – Николка, Гришка да дед Тихон – пошли в лес ту поляну искать. Искали-искали, уж домой повернули. Глядят, а по земле тропинка из ягод тянется. Это мы, видно, когда бежали, всю ягоду растеряли.
Пошли по той тропинке и вышли на поляну. А там грибов видимо-невидимо. Большие, крепкие, один к одному. Хотели уж собирать да побоялись. А ну как грибы-то живые? Съешь, а они в животе вытанцовывать начнут.
Так и ушли ни с чем.
Бывальщина о лесном дедушке Ауке
Летом, бывая в деревне у бабушки с дедушкой, мы ходили в лес за грибами и ягодами. Помню, в детстве с сестрой любили бегать меж деревьев, прятаться друг от друга за кустами, за стволами. Чтобы не потеряться и не отойти далеко от бабушки, собиравшей травы, перекликались: «Ау! Ау!»
И вот однажды, набегавшись и усевшись на пень отдохнуть, попросили бабушку рассказать чего-нибудь. Она и поведала про доброго лесного духа – дедушку Ауку.
Говорила, что он не как лешие. Леший, мол, зимой спать ложится, до весны в чащобе дремлет. Аука же живет в лесу круглый год и людям помогает. Заблудишься – позови его по имени, попроси по-хорошему, и он выведет к тропинке, к опушке.
Только и с ним шутить нельзя. Если зимой человек рассердит Ауку, шумом ли, злым словом, тот станет откликаться со всех сторон разом. Кричишь «ау!» – а ответ приходит и справа, и слева, и сзади. Закружит, заморочит, надежду подаст, будто вот-вот выйдешь, а сам будет водить по кругу, пока не устанешь. А устанешь, присядешь отдохнуть – да и уснешь сладким морозным сном, обо всем позабыв.
На вид Аука маленький, пузатенький, с надутыми щеками, будто воздухом наполнен. Потому-то, говорила бабушка, зимой без нужды в лес не ходят: лес не место для праздного гулянья.
Посидели мы тогда еще немного на пенечке, притихшие, да и пошли дальше. Только с той поры старались держаться поближе к бабушке и не шуметь понапрасну.
Бывальщина о встрече с лешим
В деревне бабка была. Соберет нас, бывало, вокруг и начнет рассказывать. Все говорила, будто с ней самой это случилось.
Собрались они как-то с девками в лес за ягодами. Только зашли под деревья, и навстречу им старичок. Борода до пояса, седая, густая. И зовет к себе. А девки ему:
– Мы боимся, дедушка!
А он отвечает:
– Я не дедушка, я молодой.
Тут одна из девок – Кланькой ее звали – засмеялась:
– А я тебя не боюсь.
Он взял Кланьку за руку и пошел с ней. Девки – за ними. А он обернулся:
– Вы идите своей дорогой, не ходите за нами.
– Ага! – отвечают. – Кланьку уведешь!
Он усмехнулся:
– Ну ладно... Сами отстанете.
Идут дальше. Старик с Кланькой легко ступают, будто по сухому. А у остальных к ногам грязь липнет, тянет, не пускает. Он шагнет – и сухо, а у них земля вязкая, тяжелая. Дошли до скал. Старик говорит:
– Садитесь, отдохните. Пристали вы.
И повел Кланьку дальше одну.
Спустя время возвращается и говорит:
– Вон, видите, Кланька идет? Ягод вам принесет.
И правда несет ягоды. И у самой Кланьки корзина полнехонька. День был ясный, все как на ладони видно.
Старик говорит:
– Ладно, девки. Пожалел я вас – больно смелые. Отпущу.
Пошли обратно. У девок ноги опять вязнут, спотыкаются, ягоды из корзин рассыпаются, а Кланька идет – и ничего. Вывел их старик к настоящей тропке и назад повернул. И тут они увидели: волосы у него распущены, шерсть по телу, хвост собачий, а одежды будто и нет вовсе... Они думали, что приснилось, а нет – не то сон, не то явь. Только у Кланьки есть ягода, а у них нет, вся рассыпалась.
Прибежали домой и рассказали матери. А та только рукой махнула:
– Вечно вас чёрт водит!
Пошли с ней обратно на то место, а там никого. Ни старика, ни следов. И все шли, и ноги вязли, а Кланька идет легко, будто по тропинке сухой, и смеется:
– А мне не больно! А мне не больно!
Бывальщина о том, почему в Ильин день в лес ходить нельзя
Говорят, в Ильин день в лес ходить нельзя. Я как-то прежде шла из-за реки и приметила на островке черемуховые кустики. А назавтра Ильин день. Утром раненько встала. Гляжу – а никто в лес не собирается, и мне не советуют. Не послушала я, побежала, все о черемухе думала.
Когда шла, все тропинки примечала. Вот речку перешла – и к островку. А на островке одна боярка растет. Солнце уже клониться стало, а я и не знаю, куда идти. Страх меня взял. А говорят, когда человек блудит, его нечистая сила окружает. Перед глазами будто вся Шилка стоит, а дороги найти не могу. И страшно так: ветер дует, и еще страшнее становится. Хожу то вперед, то назад. Солнце уж закатилось, а никакой Шилки найти не могу. Всех святых перебрала. Куда ни пойду – все не то.
Потом вышла в ложбинку, смотрю: вроде моя дорога и кусты те самые. Подхожу к ним, а змея-то как зашипит в середине! Я так и отлетела, сама не помню как. Она бы меня и ужалила, если бы не отскочила на бугорок. Сижу, не знаю, куда идти. А ветер еще сильнее поднялся.
Потом встала я, гляжу сквозь кусты, а вдали по дороге Степан Чупров коней гонит, видно, в ночное. Я давай ему рукой махать. Он подъехал, а я и спрашиваю:
– А что, вода-то шибко прибыла?
Он отвечает:
– Иди на мост, мост-то там, выше. Не видишь, что ли?
Я ведь в своем уме была, дальше спрашивать уж стыдно стало. Уехал он, а я пошла, куда показал, и пришла в Чапай-городок. Вон куда нечистая-то занесла!
Домой вернулась, бабы смеются надо мной. Говорят, надо было молиться или одежду на левую сторону вывернуть, чтобы не плутать.
С тех пор больше в лес в Ильин день не хожу.
Бывальщина о кошках лешего
А это мужики лесникам рассказывают. В лесу работают, там и сказывают.
– Мы, – говорят, – в зимовье сидим. Пьяные пришли туда, пьяные‐пьяные. Сварили суп с мясом.
И Витька Есипов рассказывает:
– Повернулся я, гляжу – что за чёрт? Мужик стоит. Одет так же, как мы: в шубе. Только шуба вся искрится на луне. А шапки нет. Волосы не разобрал какие. Я сразу протрезвел.
Мужик принес двух рысей, бросил у порога. Не мерзлые, будто только убитые, кровь еще бежит. А наутро встали, глядим: рысей нет. А сидят две кошки. Живые. Он тогда рысей положил, ничего не сказал и ушел. Может, чего и спросил бы, да старики-то пьяные были.
Сидят две кошки. И цвет у них такой сероватый. Одну он привез домой. Та три дня прожила и пропала. Куда делась – никто не знает, так и не нашли.
А другая... Ее три дня не кормили, и она сама задавилась. В зимовье печка закрывалась заслонкой – она в нее раз! – головой и застряла.
А еще говорили: кошка та собак нисколько не боялась. Идет, а вокруг нее четыре собаки. Те на нее – о-ё-ёй! – а она только повернулась, глянула на них с презрением. Собаки сразу и отступили. Ни одна, говорят, не тронула...
Бывальщина о том, почему на тропе спать нельзя
Вот старики сказывали: в лесу на тропе ночевать нельзя. Не место то для человека. Ляжешь – и будто кто кричит в темноте, свищет, а то и колокольчики звенят. Едешь дорогой, присмотришь тропу, и кажется, что место ровное, сухое, ладиться бы на ночлег. А не тут‐то было: хозяин выгонит. Только устроишься, как по дороге кто‐то идет, посвистывает. А иной раз подбежит невидимо и головешки в костре разбросает, огонь разметает. Тут уж не зевай, а лучше убегай подобру‐поздорову. Вот насколько это правда, кто ж разберет?
Самого лесного хозяина не видали, только свист слыхали. И как поет слыхали. Поет, бывало, словно соловей, на разные голоса выводит, перекликается, будто не один, а много их.
Вот дедушка мой рассказывал. Это еще в его бытность было, до советской власти, когда он молодой ходил на охоту. Собрались они раз и ушли в лес. Походили, постреляли, да один у них заблудился. Так и не нашли. К вечеру устали и ни с чем воротились, решили заночевать на новом месте.
Надо бы, как водится, у хозяина лесного попроситься, мол, пусти переночевать, не во зло пришли. А один из молодых засмеялся:
– Какие, – говорит, – тут хозяева? Я ни в кого не верю.
Старики его поругали, да он только рукой махнул. Легли спать. Только устроились, вдруг кто-то рядом поет. Тихо сначала, а потом явственно: «малинушка‐калинушка...» И так выводит, будто по‐человечески, а то вдруг соловьиный свист, переливчатый такой.
Охотники встрепенулись:
– К нам идут. Верно, тот, что заблудился, нашелся!
Да только кто ж так поет, то песней, то свистом, да на разные голоса разом?
А старики шепчут:
– Не попросились ночевать, легли где не надо, вот и ответ.
Песня все ближе раздается. Свист все явственней звучит. Кто-то будто кругами ходит, обступает. Старики потихоньку от дороги отходить стали, к кустам жаться.
И вдруг – раз! – как пронесется мимо тройка вороных. Просвистело, загудело, аж ветер лицо обдал. Ни следа, ни пыли, только тишина после встала.
А насколько это правда, не знаю. Так рассказывали. Да и в лесу, говорят, по сей день на тропе ночевать не советуют.
Бывальщина о том, как леший невестку похитил
У нас еще вот какой случай был. Родня наша в Ботах живет. Мать моего отца оттуда, ботовская, по фамилии Вьюшкова. И вот двоюродный брат по отцу женился, а жену взял из‐за хребта – у них там захребет так и называется. В общем, не местная она была, из‐за перевала пришла.
А раньше ведь как было: поженились – и живи. Не то что сейчас: чуть что – и сразу разбежались. Как ни трудно, как ни тяжело, все равно вместе держались и за семью боролись. А в браке что‐то не заладилось с самого начала. Пошли ссоры да непонимание. И говорили тогда, если молодые дружно живут, недобрые люди могут разладить. Навредят как‐нибудь, и станут муж с женой друг друга не переносить. И у нас тут, рассказывали, порчу наводили порой. Вот и про эту пару так же говорили...
Как стали они плохо жить, девка задумалась: «Утоплюсь, или в лес уйду и заблужусь, или удавлюсь». Детей у них еще не было, а свекор со свекровью при них жили.
И вот наступил сенокос. Все мужики на покосе, а она дома хлеб пекла. У них изба так стояла, что дверь откроешь – и сразу амбар. Свекровь верующая была, как и все раньше. Открыла амбар, калачи понесла. А невестка следом шагнула в дверь...
Только шагнула – и смотрит: на вороном коне брат ее стоит. Родной брат.
– Что, – говорит, – тебя, сестра, плохо держат? Садись, поедем со мной.
– А я, – говорит, – куда хлеб‐то дену?
– Да оставь тут.
Она калачи в амбар сунула и будто сразу оказалась на коне с ним. Так и поехали.
И вот где они ездили, по сей день неизвестно, только из Ботов он ее никуда не увозил. Все возле деревни возил. Целый месяц, рассказывала, с ним проездила. Начнет вспоминать – и плачет.
– А видели их? – спросит кто.
– Их не видели. Только вихрь видели.
Говорила после она: закрутится вихрь, землю столбом поднимет – это мы проносимся. Вот Максим Русин шел как-то по поляне, и мы, говорит, мимо него как пролетели, у того аж фуражку сорвало, покатилась по земле. А он за ней, да с руганью. А брат‐то на коне хохочет, заливается – весело ему.
Куда ни повезет, а ночью окажусь в соломе. Просыпалась одна. А захочу уйти куда, то дороги не могу найти. А как только рассветать начнет, только подумаю: «Пойду», он тут как тут и опять увозит кататься.
И обедали, рассказывала, в Ботах же, в одной избе. Ребятишек много видела. Матери их за стол сажают да приговаривают: «О леший, чёрт, ешь!» Я, говорит, еще у дверей, а он уже за столом, брат‐то. А его не видят. Никто не видит.
И потом она говорила: «Ребятишек за столом не ругайте страшными словами». Помню, приезжала к нам в гости, все это рассказывала.
А дома‐то тем временем ее потеряли. Поехали искать и не находят. Человек пропал. Тогда попы были, даже церковь действовала. Сразу к священнику, в церковь, – молебен служить о пропавшей. Подумали уже, что нет ее в живых. А брат‐то – настоящий брат – дома живет и ничего не знает. Никуда не ездил.
И вот потом, говорит, он меня любить перестал. «Фу, – говорит, – от тебя ладаном пахнет». Увез он ее утром, а привез ночью, в тот же самый час, в который увез. В сени затолкнул, испарился и следов не оставил. Она, говорит, в сенях ходит, не понимает, где она.
Невестка выскочила:
– Ой, да это Анна!
Свекровь сразу с иконы крестик сняла, на нее надела, в избу занесли. Она без сознания была, ничего не помнила сначала. Потом очнулась и стала рассказывать, где была и что видела.
Вот и говорили потом, что не надо думать о себе плохого. «Вот сделаю с собой то, вот другое...» – нельзя так. Нечистая сила, рассказывали, к таким мыслям цепляется. Она тогда о смерти думала, вот ее и утащило.
А потом они с мужем прожили еще долго. Детей вырастили и жить стали мирно. Муж ее не обижал. Все наладилось.
Вот так было. Верить не верить, а старики почем зря такие истории не рассказывали.
Бывальщина об охоте и лешем
Правда это или нет, не знаю... Только бабушка мне рассказывала про моего деда. С ним однажды такое случилось на охоте. Слов не подобрать. Страху натерпелся!
Дед у меня был бесстрашный, заядлый охотник. Ни чёрта не боялся, никого. И в Бога не верил. Вот как‐то раз собрался он на охоту, а бабушка его отговаривать стала.
– Не ходи сегодня, не время.
Раньше ведь были поверья, в какой день и час нельзя в лес ходить. В какой именно, не помню уже. Давно это было, бабушка рассказывала, а я всего уже не припомню...
Пришел он, значит, в тайгу. Один, без собаки. Пошел на медведя. Обычно ведь как на медведя ходят? Или с группой собак, или делают засидку на деревьях – настил устраивают в нескольких метрах от земли. От медведя не спасет, но если винтовка хорошая, а глаз и рука наметаны, то проблем нет. Ведь с ружьем дело быстрое. Дерево тоже не защита. Только если успеешь вовремя выстрелить.
Дело было осенью. Медведи уже откормленные ходили, жирные, перед тем как в берлогу-то лечь. Сидит дед уже на засидке. А медведя все нет и нет. Ждет. А место было на солонцах – куда козы и гураны соль лизать приходят. А медведь туда за ними наведывается: удобно караулить добычу.
Смотрит дед по звездам, и только полночь наступила, как слышит: затрещали кусты. Он, говорит, сразу приготовился, винтовку вскинул и с предохранителя снял. Смотрит, вроде никого не видно, а треск все ближе и ближе.
Я, говорит, хотел выстрелить, а руки будто отнялись. Ни крикнуть, ни пошевелиться – ничего. И тут в кустах снова что-то затрещало, а потом кто‐то захохотал громко так. Стало страшно.
– Что, – говорит, – не можешь стрелять? Не сможешь ты стрелять. Не сможешь и не убьешь!
И еще раз захохотал. Кусты затрещали, а потом все стихло. Ушел.
Дед был человек смелый. Но тут, говорит, про винтовку забыл. Когда в себя пришел, до дома километров пять или десять бежал через тайгу без оглядки. Прибежал сам не свой и стал кругами по дому ходить.
А бабушка ему и говорит:
– Я же тебе говорила, не ходи. Нельзя было, а ты не послушал.
Дед до сих пор с ужасом вспоминает случившееся.
Встреча с водяным и русалкой
Не в одном только лесу хозяин живет, есть хозяин и у воды. И сказывают люди, что у воды два обличья – водяной да русалка. Водяного кто как ни кличет: речной дедушко, водяник, а иной прямо называет – чёрт. Живет он в омуте, в глубине, под корягой или мельничным колесом. В старину говорили: не всякая тень у воды – просто тень, не всякий всплеск – от рыбы.
Водяной – это сама вода, темная и холодная, да вместе с тем и хранитель ее. От него зависит, вынесет ли река пловца или утянет в глубину, дастся ли рыба в сети или разорвет их. Потому и задабривали его кто хлебом, кто табаком, а кто и первый улов отпустит, лишь бы речной владыка не осерчал.
С ним по тем же берегам да заводям русалка бродит. Но не такая она, как в сказках: без рыбьего хвоста, а в человечьем облике. Девка вроде, да не живая. Главная ее примета – волосы до самой земли, распущенные, косматые. Сидит она обычно на камне или на коряге и чешет их гребнем, а иной раз руками перебирает. Честной женщине не пристало ходить простоволосой, а русалке можно, потому как она не от мира сего.
Сказывают, может она и сорокой обернуться. Мелькнет черно-белым крылом над водой и исчезнет. Оттого и роднят ее с иными нечистыми силами, что меж миром людским и потусторонним ходят.
Таков водяной люд – темный и переменчивый. И прежде чем к воде подойти, старики велели: оглянись, перекрестись да подумай, чья это сторона – твоя или не твоя.
Что о водяных говорят былички
«Водяной – он водой владеет. А так-то он как леший: они похожи. Но у водяного волосы зеленые, и одежды на нем нет. В воде живет, русалками командует. Водяной посильнее русалок-то будет. Куда им до него?! Водяной по-всякому обернуться может: и рыбой, и птицей. Приходит кто вечером иль ночью купаться к водоему, так он утянуть, утопить может. С водяным шутки плохи».
«Водяной, он же не все время под водой сидит. Он и на берег выходит. Найдет место потише: на островке там, в кустах или чтоб от людей подальше, и сидит, наблюдает. Он еще на сомах катается и в камышах шебуршит. Если приходить в его место, шуметь и всячески беспокоить его, он и утянуть в отместку может, утопить. А сделает он это так, что и вскрикнуть не успеешь. Во!»
«Ходили в часов двенадцать рыбачить. Невод закинули, потянули, да так тяжело оказалось. Еле вытянули и видят, что-то черное, косматое в сетях. Оно как поворотилось, зыркнуло, так все испугались и разбежались кто куда. Когда позже вернулись, невод оказался на месте, а чёрта нет. Через два года на том самом месте мужик утонул. Хороший был мужик, веровал».
«Водяной скрытный. Из воды почти не показывается. Это тебе не леший – тот и побалуется, и попутает, и посмеется над человеком. А водяной не шуткует. Он хватает и сразу под корягу тянет. Склизкий, холодный. Руки будто из тины сплетены. С ним шутки плохи, это всякий знает. Водяной – самая что ни на есть зловредная нечисть. Его не зазывают, о нем вполголоса говорят. И боятся – по‐настоящему, по‐старому».
«У нас мужики, как идут на рыбалку, всегда для водяного угощения берут. Так, мелочь какую: хлебца, булочку иль конфетку какую. Это и к лешему относится. Принесешь, он и подберет. А то всю рыбу от берега отгонит, только просидишь зря. Это уже факт проверенный – без угощения лучше не ходить!»
«Об этом мне бабушка рассказывала. Когда она была еще молодой, произошел с ней один случай.
Как-то вечером отправилась она на лодке проверять сети, что муж ее утром поставил. Подняла она сетку, рыбу выбирает, в общем, все как обычно делает. Опускает она руку в воду, чтобы сетку-то подхватить, и вдруг из тины рядом синяя рука высовывается и манит. У бабки-то прямо глаза на лоб полезли. Страшно сказать! И то ли машинально, то ли не растерялась она, но только стукнула по воде веслом и быстро погребла к берегу.
С той поры к этому заливу одна бабушка никогда не ходила. Боялась. А что это было, она так и не поняла. Водяной, видимо».
В традиции славян водяной разгуливал среди людей на ярмарках и приглядывал жену. Сюжет некоторых быличек повествует об участии водяного в смотринах: он дарит понравившейся девушке длинные яркие ленты для венков, привлекая внимание, а после заманивает к водоему и утаскивает в воду. Водяной мог утащить и понравившуюся девушку, если та по незнанию заходила на его территорию.
«В лесу у нас разные озера есть: и большие, и малые. Только лезть в них без разбора не надо. В них всякое водится: водяные, русалки и черти. Знал я, конечно, про это, да молод был, не учел.
Я за малиной тогда ходил и вышел к озерцу. Вода в нем была чистая, а духота стояла ужасная. И решил искупаться. Зашел в воду по пояс, не больше. Окунулся и вдруг ни с того ни с сего тонуть стал. Чую, как будто тянет меня кто-то от берега. То водяной оказался, конечно.
Хорошо, рядом поваленное дерево оказалось. Вцепился в него мертвой хваткой и кое-как отдышался. Выполз на берег и стал припоминать, как все это со мной приключилось. Тут и понял, что, когда за ветку-то схватился, взмолился Богу, чтоб помог и сохранил. Это, наверно, и спасло. Тогда меня как молнией поразило: бабушка-то мне часто говорила, чтобы перед купанием всегда молитву читал. Особенно если купание в незнакомом водоеме. А я в тот раз-то и забыл! Вот тебе и наука!»
«Водяным у нас детей пугают: это чтобы они долго не купались. А то ведь как залезут в воду, так и не выгонишь. А тут водяной! Утянет, мол, в глуботу и утопит. Дети-то и слушались. А есть водяной на самом деле или нет, кто ж его знает?! Его, по-моему, мало кто видел».
«Это мой дедко был, отца моего отец... Стоял у нас тогда мукомольный завод. Ходить на работу ему приходилось берегом, вдоль реки. Река в тех местах тихая, но с омутами – не всякому по душе.
Идет он как‐то рано утром, туман над водой стелется. Глядь – на плоту сидит человек. Волосы длинные, по плечам рассыпаны. Сидит неподвижно, в воду смотрит.
Дедко насторожился. Схватил кирпич, что под ногами валялся, да и бросил в него. И тут из воды голос глухой раздался:
– Ой... руку сломал... досадил...
Дедко отпрянул, перекрестился да поспешил на завод. А в тот же день случилась беда – на работе ему руку оторвало. То ли неосторожность допустил, то ли тот, с плота, руку ему „сунул“ – кто ж теперь разберет... Старики говорили: верно, водяной был. С ним ведь шутки плохи».
Бывальщина о бурлаках и шляпе
Как-то раз плывет шляпа по Волге. Вокруг тишина, и только бурлаки пересекали реку на поскрипывающем плоту. Нагнулись с плота и хотели было взять, но лоцман их остановил и пригрозил:
– Шляпу не берите, а то худо будет.
Не послушались бурлаки и подняли шляпу из воды. Не успели вынуть, как – шлеп! – из-под нее человек выскочил. Вода с него бежала тонкими струями, глаза темные, голос гулкий.
– Что вам от меня нужно? Хочешь, я посуду потоплю! Ты зачем велел им шляпу поднять? – обратился мужик к лоцману, глядя ему в глаза.
Лоцман молчит, жилка от напряжения на виске играет. А мужик ладонью воду разгладил и сказал:
– Я иду, – говорит он, – прямо по Волге, как по земле, до самой Астрахани иду, смотрю за порядком. А вы мне мешаете идти! Ну, ладно, подлецы, жалею только лоцмана, а то бы потопил посуду. Вы виноваты, – сказал он бурлакам (а их девяносто душ было), – не хозяин, не лоцман – вы.
На плоту будто туман присел. Никто не шелохнется. Мужик еще раз всех обвел взглядом, и сразу холодком потянуло. Потом он в воду спустился, шляпа сама на голову ему села, и волна сомкнулась над ним.
И пошел он опять по дну Волги, как по земле. Только шляпа одна над водой осталась видна. А за шляпой круги пошли и долго еще не сходили с водной глади.
Бывальщина о деревне Дмитриевке
В деревне Дмитриевке, что подле Красной церкви, стояла старая мельница. Туда из окрестных деревень – и из Никольского-на-Еманче тоже – собирались мужики зерно молоть. Как-то раз в жару приехали, перемололи, пот градом. Недалеко пруд находился – с темной недвижимой водной гладью, и церковный крест в нем, как в зеркале, огнем играет. Решили мужики искупаться.
Подошли к воде и услышали, как из глубины прозвучал протяжный стон: «О-о-о-х. Подошло время, а обреченного нет...» Мужики переглянулись, кто перекрестился, кто шапку с головы стянул. На часы глянули – полдень, двенадцатый удар будто только что отзвенел.
И в тот миг услышали топот копыт, это с выгона пастух шел и стадо коров позади мычит. «Вот и обреченный», – подумали мужики. Пастух спешился и к пруду подошел, как его мужики перехватили. Рассказали про стоны и голос странный. Пастух помрачнел:
– В воду не пойду. Обмоюсь, и хватит.
Нагнулся, черпанул ладонями воду, плеснул на грудь, на лоб. И только вода его коснулась, повело его назад, и он мешком на землю рухнул. Ни крика, ни вздоха не издал. И из пруда тут же донеслось: «Наконец-то!»
Стояли мужики недвижно, у каждого камень на сердце. Конь пастуший голову опустил и травку щиплет. Вернулись мужики по домам все как один поседевшие: будто вода им волосы высеребрила. С тех пор в Дмитриевке к полудню к пруду не ходят, а кто идет, крестится трижды и обходит стороной.
Бывальщина о том, как два водяных подрались
Говорят, у ильинского водяного была дочь. Сватались к ней двое: водяной пречистенский – степенный, обитал при храме, да водяной кенозерский, славившийся силой и грозным норовом. Часто наведывались они к ильинскому: один с песнью, другой с каменьями драгоценными. Кенозерский первый посватался, да отказали ему. Пришел пречистенский, и отец отдал дочь за него.
Обозлился кенозерский водяной, помрачнел, вернулся в озеро и, чтоб больше не ходить в Водлозеро ни тропой подводной, ни протокою тайной, засыпал камнями дорогу. С той поры Кенозеро и Водлозеро не сообщаются.
Отправляя же дочь к зятю, ильинский водяной приданое дал небедное: золота сундуки и жемчуга. А сверх того целый остров отломил, как от каравая, и послал с нею в новое житье. Лежал тот остров прежде близ реки Илексы, у кромки лесной. С места на место двигался не сам собою, а ведомый петухом с золотым гребнем: шел петух по воде, кликал негромко, и остров за ним плыл.
Прибыл так остров к деревне Большой Кул-Наволок, встал неподалеку и в землю корнями невидимыми вцепился. Волшебный петух его облетел, крылом махнул и скрылся. С тех пор стоит тот остров в том самом месте, и зовут его в память о проводнике Петуньим островом.
Водяных, как и леших, множество. Они обитают в любом водоеме, даже в маленьком пруду. Излюбленное место водяного – лесное озеро или болото, куда не проникает солнечный свет, а бурелом служит самодельным мостом.
Бывальщина о реке Усманке
На реке Усманке, неподалеку от деревни Никоново, еще до революции 1917 года стояла водяная мельница. Срубленная из крепких бревен, она глухо постукивала колесом о воду, кормила округу мукой и казалась вечной. Но простояла она лишь до 1929 года. Хозяев раскулачили и сослали в Сибирь, а мельница осиротела. Без присмотра быстро пришла в упадок, и местные начали разбирать ее на дрова – по бревну, по доске, на топку.
Однажды ночью несколько мужиков отправились за бревнами. Тьма стояла густая, только вода тихо плескалась у берега. Едва подошли к мельничному колесу, как из-под него вынырнуло что-то большое и темное. Раздался шумный всплеск, будто тяжелое тело ударило по воде. Мужики побросали все, кто с криком, кто крестясь, и бросились в деревню.
Наутро рассказали соседям. Те не поверили – решили, показалось. И следующей ночью к мельнице отправились уже другие. Но все повторилось: темная тень, всплеск, холод, пробирающий до костей. После этого к развалинам больше не ходили. По деревне поползли слухи о водяном под старым колесом.
В 1935–1936 годах местные парни пошли купаться к реке. Один, по прозвищу Гуля, решил понырять с бревен – в том месте, где когда-то стояла мельница. Товарищи остались на берегу, подшучивали над ним.
Гуля нырнул и долго не показывался. Потом на поверхности мелькнула его голова. Он крикнул, что кто-то тянет его на дно, – и снова исчез. Друзья сперва решили, что он шутит. Но метрах в двадцати от бывшей мельницы вода вспучилась, и Гулю словно выбросило на поверхность. По реке прошел тяжелый бурун и ушел обратно, к тому самому месту. Под водой что-то двигалось, но разглядеть было невозможно.
Когда Гуля выбрался на берег, он долго не мог вымолвить ни слова – только дрожал и смотрел в одну точку. Придя в себя, рассказал, что под водой его обвило что-то скользкое и ледяное, тянуло вниз, в глубину. И лишь когда он начал читать про себя молитву, хватка ослабла и его отпустили.
С тех пор в том месте никто не купался. Его стали звать Гулякиной ямой. Река с годами обмелела, но там по-прежнему глубоко и темно. Старики говорят, подобные случаи происходили на Усманке не раз. Об этом напоминает и другое название, дошедшее до наших дней, – Сенькина яма.
Бывальщина о том, как водяной заманивает
Я тогда с другом был. К речке шли искупаться. Вдруг слышим, из-за кустов детский плач разносится, тонкий такой, жалобный. И плеск, будто захлебывается кто-то. Мы переглянулись – и бегом к воде. Подбегаем, а никого нет. Берег пустой. Только по воде круги расходятся, будто и правда только что кто-то прыгнул в воду.
«Все, – думаю, – утонул кто-то. Спасать надо».
Не раздумывая бросился в реку. Ныряю раз, другой, а вода мутная, холодная, так никого и не нашел. Вдруг чувствую, что за ноги кто-то схватил и тянет ко дну. Воздуха не хватает, вода в рот и нос хлещет. Я захлебываться стал, заорал что было мо́чи.
Хорошо, Федька, друг мой, рядом оказался. Увидел, что я барахтаюсь, схватил за плечи и вытянул. Еле отдышался. Вечером рассказали местному деду. Он только головой покачал:
– Водяной это был. Он сперва заманит – плачем ли, голосом ли, а как в воду зайдешь, тут и возьмет. С ним осторожно надо. В воду очертя голову не лезут. Перекреститься сперва надо.
И добавил:
– Уж сколько таких случаев было. Пошел человек купаться – и нет его. Вода не всегда просто вода.
Давнее это дело. А вспомнишь – и будто снова чувствуешь ту холодную руку на коже.
Бывальщина о подводном царстве
Вот ты, Павел Николаевич, – так мне на Шуй-Наволоке сказывали – думаешь, что на воде люди больше от своей вины погибают. А мы тебе заподлинно говорим: без водяника тут не обходится. Вода – она свое берет.
Хоть бы нашу деревню Середку взять. Позапрошлым летом поехали в лодке две девки: одна-то на выданье уже, кровь с молоком, а другая – еще не человековатая, совсем подросток. День был тихий, солнечный. Озеро гладкое, как стекло, ни ветерка, ни ряби.
Плывут потихоньку, лодка чуть слышно поскрипывает. И стала младшая сказки сказывать – как под водой живут водяники в хрустальных палатах, какие у них столы серебряные, кубки золотые, а вокруг рыбы служат да русалки песни поют.
Слушала старшая, слушала – да и говорит, смеясь:
– Ишь, как у них хорошо. Хоть бы одним глазком посмотреть на подводное царство.
Сказала – и будто холодок по воде прошел. Не было ни ветра, ни волны – вдруг заколебалась гладь, потемнела, будто туча под водой проплыла. Лодка качнулась. И поднялся из самой глубины черный мужик: весь мокрый, волосы взъерошенные, тиной перевитые, глаза как омут.
Не успела старшая и вскрикнуть, как ухватил ее за руку. Рука у него длинная, холодная, как коряга подводная. Девка билась, цеплялась за борт, кричала, а вода будто живая стала – держит лодку, не дает отплыть.
И стащил он ее под воду – тихо, без плеска. Только круги по воде разошлись да косынка всплыла. И все это девочка видела своими глазами. Сидела в лодке оцепеневшая, слова сказать не могла. Говорят, с той поры она ни про водяников, ни про хрустальные палаты больше не сказывала. Да и к воде одна не подходит – все оглядывается, будто ждет, что из глубины опять кто-то поднимется.
Что о русалках говорят былички
«В Печинки пойдешь – там три речки сходятся. Одна из них – Середняя. Про нее мать рассказывала, Александра Федоровна. Говорила, блазнило [мерещилось] ей там.
Идет, бывало, по тропинке, а на еловых ветках девки сидят. Ноги свесили, косы по плечам, песни тянут протяжные да над ней посмеиваются. Смех тихий, звенящий, будто ветер в иголках шуршит.
Мать так и говорила: „Как пойду, все девки хохочут...“
И не поймешь: то ли привиделось, то ли вправду кто в тех местах водится».
«У нас в Ларневске на улице раньше росли два огромных дуба. Так, жители тогда много раз видели, как на ветках качались и пели русалки. Случалось это чаще всего по ночам на русальной неделе. Так уверяли».
«Русалки, они, конечно, в глыбыне живут – в омутах. Ну и, конечно, чтоб прибрежник был, чтоб их со стороны не видать. Они от берега недалеко отходют: им без воды нельзя. Чуть что, так в воду. Им обсыхать нельзя – помереть могут! Да».
«Русалки – я так понимаю – не такие злобные, как водяные или лешие. Те – совсем другое дело. А русалки чаще от людей сторонятся, зря не трогают. Только вот на Троицу да на русальную неделю им покоя нет. Тогда они по лесам мечутся, в травах шуршат, по берегам бродят, молодых мужчин завлекают. В это время мужикам в лес ходить не велено – поведешься на их зов, заслушаешься смехом, и пропасть недолго.
Да и девчатам небезопасно. Для русалок они будто соперницы. Завлекут к омуту, закружат, защекочут – и в воду. А потом, говорят, из утопленниц новые русалки и выходят.
Спастись от них можно, если надеть два креста: один на грудь, другой на спину – чтобы со всех сторон защита была. И молитва помогает. Только ведь ее еще успеть прочитать надо: русалки, сказывают, знают про это и путают мысли, мешают слова вспомнить.
А все же самое верное средство – не встречаться с ними вовсе. Вот это уж точно».
«В речке живет речной дедушко. Так старики говорили. Если мельницу в полночь без присмотра оставить, аккурат в двенадцать, – русалка прыгнет на колесо и остановит его. Вода течет, а колесо стоит, будто чья рука держит.
Тогда надо выйти да липовой палкой по колесу ударить, она и спрыгнет. Иначе не отстанет.
– А на что она походит? – спрашивали.
Да и на сороку походит, и на человека разом. Волосы длинные, черные, спутанные. Сама темная, будто шерстью покрыта. Днем не выходит, только ночью ее и можно увидеть. Один мельник ее видел. Старый, бывалый. А как-то пришел новый работник, молодой. Ночь выдалась тихая. Только вдруг колесо встало. Вышел он – и увидел ее.
Наутро сказал, что больше сюда ни ногой. Испугался так, что и говорить толком не мог. С тех пор про ту мельницу еще больше шепотом говорили».
«У нас русалка есть. Я сама ее видела. Правда, давно это было. Живет она у нас на реке. Да, у нее там свое место. Я ее на доске видела – на той самой, куда бабы белье полоскать ходили. Раньше там берега были пологие, баня стояла у воды. А теперь берега крутые стали, все изменилось.
А тогда вечер был. Сумерки уже спускались. И вижу я: сидит. Черна-черна вся, а красивая. Не сказать, что страшная, нет, именно красивая, только не по-нашему. На ней будто что-то надето, а что – не разобрать. То ли тряпка какая, то ли тень так легла. Сидит она, голову чешет. И волосы у нее длинные-длинные. Расчесывает их, и они по ноге скользят, до самой пятки доходят. Густые такие, тяжелые.
Я смотрю и пошевелиться не могу. А теперь у нас выше, по горе от моста, тоже место нехорошее. Вот там, где брат мой живет. Говорят, и там что-то есть... По ночам что-то постоянно слышно – то плеск, то смех чей-то тихий. Не одна она, значит, по реке то ходит».
«Слушай, я тебе расскажу. Есть тут еще озеро – по тракту, в Булыге. Кто именно сказывал, уж и не упомню, но кто-то из рыбаков наших.
Вот он и рассказывал: вышла, грит, из воды то ли русалка, то ли еще кто. С крыльями рыбьими, как плавники широкие, и башкой-то человечьей. Волосы мокрые, по плечам липнут.
Поднялась она посереди озера и замерла. Вода вокруг тиха сразу стала, а она будто стоит на ней. Рыбак тот глядит – и сердце в пятки.
– Я, – грит, – все бросил да бежать. Какая там рыба. Не стал ловить-то.
И с тех пор к тому озеру он больше не ходил».
«Русалка – самая красивая женщина. Я ее сам видел.
Было это давно. Мне тогда лет четырнадцать – пятнадцать было. Ночью, аккурат в двенадцать, пошел я купаться. Луна светила ярко, вода казалась светлой, почти прозрачной.
И вдруг из воды вышла девушка. Тихо вышла, будто не по воде шла, а по воздуху. Лицо светлое, глаза темные, волосы длинные по плечам струятся. И такая красота – не описать.
У меня ружье было. По молодости, по глупости, подумал, выстрелю. Не знаю, страх это был или удаль. Поднял ружье, а она вдруг рассмеялась. И от той улыбки будто сила какая меня остановила. Руки ослабли. Когда я нажал на курок, дуло само поднялось, и выстрел ушел в небо. Она подошла ко мне близко-близко. Ни страха от нее, ни злобы – только прохлада какая-то. Протянула руку, провела по моим волосам и тихо сказала:
– Спи. Я к тебе больше не приду.
И ушла в воду без всплеска и кругов на воде. С тех пор я ее больше не видел и не слышал. А тот случай один-единственный в моей жизни. Но забыть его я так и не смог».
Бывальщина о встрече с русалкой
Отец рассказывал мне, как однажды встретил русалку.
Возвращался он с дальних лугов. Дорога лежала через лес, вдоль реки, – ехать пришлось ночью. Сейчас река та мелкая, узкая, а в те годы была глубокой, с темными заводями да вирами, где вода стояла черная, бездонная.
– В ту ночь луна была полная, – говорил отец, – светила так ярко, что видно было как днем.
Выехал он из-за бугра и вдруг видит: у самой кромки воды, в прибрежной траве, женщина сидит. В белом. Длинные волосы распущены, и она их медленно гребнем расчесывает. Сидит спокойно, ногами в воде болтает.
Сначала отец не подумал ничего худого. Только удивился: что за женщина ночью, да так далеко от села? Приподнялся на телеге, чтобы получше разглядеть. А она будто не замечает. Чешет волосы да в воду смотрит.
Он покашлял – тишина. Ни взгляда, ни слова.
«Дай‐ка, – думает, – подойду поближе».
Только тронулся с места – а она вдруг: бульк! – и ушла под воду. Ни всплеска, ни круга на воде – словно и не было никого.
Вот тогда, говорил отец, он и понял, что это русалка.
Никакого зла она ему не сделала – обошлось, слава Богу.
Я отцу верю. Он не из тех, кто станет выдумывать, да и незачем ему врать.
Бывальщина о встрече с паромом русалок
Пошли мы как‐то за черемухой. Рвали до темноты, смеялись, перекликались, а к вечеру решили: чего домой спешить – заночуем в лесу. Разложились у воды. Сидим, костер потрескивает, а сами друг друга пугаем – то русалками, то водяными. Слово за слово, страшилки пошли.
И вдруг видим: по реке будто паром плывет. А будто и не паром – туман светлый, движется по воде. Присмотрелись – на нем фигуры. Гребут веслами, тихо так, и песни поют. Голоса протяжные, не здешние.
Стали вглядываться – а это женщины. Все в белом. Волосы длинные, распущенные, гребнями расчесывают. То песню затянут, то вдруг как засмеются – звонко, переливчато, будто стекло по стеклу.
Паром к нам ближе подплывает. И тут заметили: вместо ног у них хвосты рыбьи. Хвостами по воде шлепают, и брызги летят, словно серебро рассыпают.
Мы сидим ни живы ни мертвы. И вдруг – никого. Ни парома, ни песен, ни смеха. Только вода темная да круги по ней расходятся. С тех пор я у реки по ночам не засиживаюсь.
Бывальщина о том, как русалка парня прибрала
Жил в нашем селе парень. Красивый, статный. Девки на него заглядывались да перешептывались вслед. А он все не женился. Годы идут, а он будто ждет чего-то.
И вот приглянулась ему Дарья, сельская девушка. Лицом хороша, глаза ясные, волосы на солнце переливаются. Только на ногу хроменькая была. Не всякий такую в жены возьмет – побоится. А он стал за ней ухаживать. Сначала украдкой, потом открыто. И так у них все ладно пошло, что заговорили люди: дело к свадьбе идет.
Как-то вечером поехали они на лодке кататься. Тихо было, вода гладкая, месяц в реке отражался. Да только вернулась Дарья одна. Вышла на берег – бледная, трясется, слова выговорить не может. Обступили ее, спрашивают: что случилось?
Тут она и рассказала. Подплыли они к заводи, где вода темная и глубокая. Вдруг из воды рука показалась бледная, а на руке – речной жемчуг, мелкий, дробный, блестит в лунном свете.
Парень, говорят, будто зачарованный потянулся к руке. Только коснулся, как она разом схватила его. Дарья вскрикнуть не успела, а его уже нет. Вода сомкнулась – и тишина. Бабы потом говорили: это русалка его увела. За красоту и характер прибрала. Русалки на молодых да пригожих всегда заглядываются.
А эта, видать, смелая попалась. Средь вечера утащила, так еще и при свидетелях.
Бывальщина о том, как русалка рыбаков заманила
Однажды два брата отправились на рыбалку к озеру за лесом. Место то глухое, редко кто туда ходил. Добрались к полудню. Развели костерок, разложили снасти. Младший, Петр, не усидел и решил обойти озеро, приглядеть, где клев лучше.
Шел берегом, трава по колено, вода темная, неподвижная. И вдруг почувствовал, будто смотрит на него кто. Остановился, огляделся. Ничего не видно было, а потом заметил: у самой воды ветки ивы медленно клонятся, будто кто изнутри их раздвигает.
– Эй! – крикнул Петр. – Кто там?
Ответа не было. Только легкий шелест да круги на воде.
Нехорошо ему стало. Вернулся к брату и все рассказал. Тот усмехнулся, но все же пошел проверить. Подошли к тому месту. Кусты неподвижны, вода гладкая. Брат только плечами пожал. И уже собрались уходить, как вдруг по озеру скользнула тень, и братья замерли.
Из глубины медленно поднялся силуэт девушки. Лицо бледное, волосы темные, длинные, по воде стелются. Она посмотрела на братьев тяжелым взглядом, и природа на мгновение словно замерла. Потом она резко ударила по воде огромным хвостом и в ту же секунду исчезла, растворившись в темной глубине воды.
Братья еще долго стояли не двигаясь. А потом не сговариваясь начали собирать снасти. Рыбалка не удалась, и на то озеро они больше не ходили.
Бывальщина о договоре с русалкой
Годов этак сто тому назад жили в Кузомени купцы Заборщиковы – прародители нынешних варзужских торговых людей. Дела у них сперва не ладились. Лов шел плохо, сети пустыми тянули. Сколько ни старались, а выбиться не могли, все в долгах да в убытках.
А потом вдруг будто подменили. Рыба сама в сети пошла: невода тяжелые, уловы богатые. За несколько лет разбогатели так, что диву давались. И с того же времени стало в деревне неладное твориться.
То девчонка пропадет – к реке ушла и не вернулась.
То старуха исчезнет – будто в воду канула. И ни следа, ни крика.
Рыбаки ломали голову: что за напасть? Откуда удача у купцов и куда люди деваются? А потом слух пошел страшный. Будто Заборщиковы ради уловов заключили договор с нечистой силой – с водяной русалкой, что в реке жила. Они ей живое мясо, а она им рыбу в сети загоняла. С тех пор и богатство их пошло в гору.
Правда ли это, кто теперь скажет? Может, и сказка.
А только старики зря говорить не станут.
Бывальщина о русалке и гребне для волос
Шли как-то две женщины по лесу. День был тихий, теплый, воздух стоял влажный, пахло травой и тиной. Дошли они до речки, к старому деревянному мостику. Вдруг слышат: за поворотом из-за кустов плеск воды и смех раздается звонкий и переливчатый. Решили сперва, что молодежь купается, балуется. Удивились только: место-то глухое, редко кто сюда ходит. Любопытно им стало, кто в такой тиши веселится.
Подошли, раздвинули кусты и видят: девка в воде стоит. Вода ей по пояс, волосы длинные, густые, почти до колен. Трясет она ими, брызги летят, и смеется, будто дразнится. А смех-то странный: не радостный, а холодный какой-то, звенящий. От него у женщин мурашки по коже побежали. Переглянулись и поняли: не простая это девка. Русалка.
Испугались – и бежать. Слышат плеск, будто кто по воде за ними рвется. Показалось им, что русалка гонится и вот-вот настигнет. Сердце колотится, дыхание перехватывает. Добежали до заброшенного дома с покосившимися стенами и окнами без стекол. Вбежали, дверь захлопнули, прижались спинами. Потом к окну прильнули посмотреть, что русалка станет делать.
Снаружи тихо. Никого нет. Будто и не было никого.
Только женщины перевели дух, как слышат: тихий скрип. Обернулись, а русалка уже в доме. На лавке сидит, волосы длинные чешет гребнем и смеется все тем же жутким смехом. Волосы по полу стелются, вода с них капает.
Жуть охватила женщин. Ни закричать, ни двинуться не могут. И тут одна из них от неожиданности и страха взяла и выругалась от души, крепко, по-простому. Слово сорвалось как камень. И вмиг девка сгинула. Будто ветром сдуло. Только гребешок на полу остался.
Гребешок как гребешок – деревянный, с частыми зубьями, ничего вроде особенного. Но одна из женщин подняла его. Приглянулся он ей – гладкий, теплый будто. И забрала домой. С тех пор и начались странности.
По ночам стала являться к ней та девка – волосатиха. В окна и двери стучится, скребется, заходится тем самым смехом. То по крыше будто ходит, то у изголовья стоит – дыхание холодное чувствуется. Спать не дает, измучила бабу совсем.
Не выдержала женщина, пошла к одному старичку – знающему, говорят. Рассказала все как было. Выслушал он и сказал:
– Гребень надо отнести и положить на то место, где подняла. Не твое это. Не то русалка житья не даст.
Отнесла женщина гребень к речке, к тому самому месту. Положила под куст, перекрестилась и ушла не оглядываясь.
И с той поры русалка к ней больше не приходила. Только у реки, говорят, иногда и теперь слышится смех – тонкий, звенящий, будто вода сама смеется.
Бывальщина о появлении русалки
Полюбила девушка парня, они уже и пожениться хотели. Да не судьба им, видно, была сойтись. Так уж получилось.
Родители не захотели отдать дочь за бедняка. Договорились выдать за богатого вдовца. Что тут скажешь? Отказывалась дочка по-всякому, плакала: замуж, мол, выйдет только за любимого. Настаивала. Но родители уперлись и уже назначили свадьбу. Они-то думали, что так дочке лучше будет.
А она с горя, прямо накануне свадьбы, сбросилась с обрыва в реку и утонула. А вскоре приметили люди, что в их местах появилась русалка. Да. Каждый вечер вылезала из реки и ходила по берегу. Как появится поблизости какой-нибудь парень, так она завлекает его своим видом.
Еще говорили в селе, что от реки иногда странные заунывные песни слышатся. Особенно на русальную неделю. Это она поет, тоскует, видно.
Бывальщина о русалке у родника
О русалках разные поверья есть. С ними осторожнее надо, а не то в свое царство утянут. Вот говорят: в летнюю пору русалок с вечера до восхода солнца на реке можно встретить. Тут уж берегись! А я вот что скажу: русалки иной раз и среди дня попадаются. Вот какой со мной случай однажды был.
Была я тогда еще девчушкой, совсем молодой. Вышла я за село и направилась в поле. Проходить пришлось мимо кринички [небольшого родника], что невдалеке от дороги была. Вышла я из-за кустов и вдруг вижу: на кладке чудо-юдо сидит.
Росточком оно небольшое – около метра, а то и меньше. Сверху-то вид человечий, девичий. Лицо прямо как у писаной раскрасавицы. Волосы, помню, длинные и зеленоватые, в них будто трава или тина запуталась (мне показалось). Сидела эта девица, черпала воду ладонью и умывалась. А низ-то у нее совсем чудной оказался: вместо ног – рыбий хвост. Это я хорошо приметила.
Я как увидала, так глаз не оторву. А потом такой страх охватил, что ноги словно сковало, двинуться не могу. Русалка же, как заметила меня, спрыгнула с кладки и поковыляла, то есть попрыгала, к речке. А сама оглядывается, улыбается и манит, манит за собой. Не помню уж почему, только пошла за ней. Как завороженная – иду, и все.
А в это время, к счастью, мама моя увидела это чудо – она следом шла. Бросилась за мной, кричать стала. А голос-то материн я сначала, будто из сна, слышала и даже не сразу узнала. Пришла в себя и, помнится, совсем перепугалась. Вернулись мы с матерью домой, а я трясусь, плачу. Мама-то наругалась на меня: зачем, мол, за русалкой пошла.
От матери я и узнала, что это русалка была. Вот так. А ведь заманила бы она меня тогда, точно бы заманила!
Бывальщина о том, какие русалки бывают
Русалки, они, видимо, разные бывают. Я вот расскажу про один случай.
На заливных лугах мы косили, там озерца есть. Мы с матерью как-то вечером там русалку видели. Она в белом была, и волосы у нее белые, длинные. А собой видная, красивая. Как заметила, что мы за ней наблюдаем, так сразу и скрылась, видно, нырнула в воду. Мы тогда огляделись, а ее нигде нет.
А вот бабушка мне другое сказывала (она тогда еще молодой была). Она, что ты думаешь, старую русалку видела. И одета та была во все серое и грязное. Косматая, непричесанная. Ходила по полю, вскоре после Троицы. Перепугала тогда всех.
А может, это и не русалка была? А кто ж тогда? Может, кикимора какая? А-а-а... Не разберешь. Нечисть, в общем, какая ни есть.
Бывальщина о том, как русалка хлеб воровала
Когда девчонкой еще была, я училась в Илиме – там десятилетняя школа находилась. И в одном месте нам надо было переходить через речку Торгу. Мостик там раньше стоял, да его сломали, остались одни столбики. Так мы по этим столбикам и перепрыгивали с одного на другой.
Место там жутковатое: тайга темная, омут глубокий. Девчонки и говорят:
– Вон в том омуте русалка живет...
И стали рассказывать историю.
Рядом большой луг, колхозники каждый год сено косили. Ставили балаган, шалаш такой, и ночевали. И вот заметили однажды, что у них хлеб пропадает. Вроде никого рядом нет, тайга кругом. Так кто же ворует?
Решили караулить по очереди. Все ушли на покос, а один парень, Ванька, остался. Сидит и ждет. Глянул на речку, а из омута русалка выходит. Прямо из воды идет к балагану. Страшная, волосы длинные, волнистые, по плечам рассыпаны. Подошла к проходу и руки тянет. И будто становятся они все длиннее и длиннее, пока до хлеба не дотянулась. А когда схватила, то обратно в воду убежала.
Ванька сидит ни жив ни мертв от страха. Когда все вернулись, стал рассказывать. А ему не верят:
– Какая еще русалка! Придумал!
Тогда другой пошел караулить, по очереди ведь договорились. А остальные решили тоже спрятаться, посмотреть.
И правда, увидели. Вышла из омута. Только заметила, что за ней следят, и погналась за ними. Они в деревню убежали. Забежали в клуб, который на месте церкви построили. Дверь распахнули и ринулись внутрь, а она за ними по пятам.
Все видели, как остановилась она на пороге и шаг сделать не может, будто что-то невидимое ее останавливает. И неожиданно голова у нее испарилась. Пуф! И все. Стоит без головы. А потом и вся растаяла в воздухе.
Вот такую историю девчонки рассказывали. Верить не верить, а место то до сих пор недобрым считают.
Встреча с ведьмой
Сила таится не только среди лесов и болот, но и среди людей. Ходит по деревне, будто своя, а все ж не своя. И зовут ее по‐разному: ведьма, колдунья, знающая.
В старину говорили: ведьма знает больше других. Не книжное знание у нее, а темное и тайное. Потому и кликали таких знающими. Сказывали, что ведовская сила либо по роду передается от матери к дочери, от бабки к внучке, либо через нечистую связь. А иной раз умирающий колдун не может отойти, тяжко ему, душа покоя не найдет, пока не передаст знание кому-либо. Случится, руку подаст человеку, слово шепнет – и вот уж тому ведовское бремя носить. Избавиться от такой силы трудно, а не избавишься – после смерти покоя не жди.
У ведьмы лицо сморщенное, волосы седые, растрепанные, нос крючком, спина согнута, прихрамывает. Да не столько страшен вид, сколько взгляд: посмотрит хмуро, исподлобья, – и сглазит. Глаз у нее тяжелый, недобрый.
Много чего ведьмам приписывали. Могут тучу нагнать или, наоборот, засуху наслать. Могут на чужом поле заломы сделать – траву скрутить, колосья связать, – и тогда урожай на их землю переходит. Умеют порчу навести и словом силу у человека забрать, пока тот не зачахнет без причины.
В быличках и бывальщинах таких людей называли по‐разному: еретик, чёртознай, еретник. А про женщину чаще говорили – колдунья, векшица, вещейка. Сюжеты разные, да приметы одни кочуют из рассказа в рассказ: как знание к человеку приходит и как его в колдовское бремя посвящают; как ведьма в зверя обращается – в кошку, собаку, свинью, чтобы по дворам шнырять; то поведают о похищениях, о проклятиях, о том, как чужую долю перетянуть.
А есть и другие знающие – ворожеи да знахари. Про них рассказы мягче. Они и лечат, и от сглаза избавляют, и совет дадут. Да все равно люди шепчутся: без нечистой силы не обошлось. Всякое тайное знание не от простого мира. Так и живет ведьма в народной памяти – то страшная, то злая, то полезная. А верить ли, каждый сам решает.
Только старики любят напоминать: с теми, кто знает больше меры, шутки плохи.
Что о ведьмах говорят былички
«А знаете, как колдуна узнать? Если левой рукой наотмашь подаешь что-нибудь, колдун не возьмет. Вот у нас у соседей было: одному подали рюмку полную, а он ударил по ней, и пропала стопка, не смогли даже осколки найти на полу. Хозяин подал всем по порядку правой, а ему левой – так и проверил. Дедушка у Капы был, его чертознаем считали. Поговаривали, что он килы сажал [болезнь капусты] да пчел портил...»
«Говорят, ведьмы могут оборачиваться в разную живность: в поросенка, в змею, у нас ее „кишкой“ в народе звали, да во что угодно. Отец мой однажды вечером шел по улице, и вдруг на него налетел огромный черный поросенок. Стал толкать, в ноги лезть, зубами хватать, будто повалить на землю хотел. Отец еле вырвался, спрятался в соседнем дворе. А поросенок забежал в другой двор и там все перепортил: кур передавил, по хозяйству набедокурил. А потом видели, как со двора выскочила уже серая кошка и исчезла. Старики сказали: ведьма то была. Они часто так вредят: скотину портят, хозяйство разоряют. И не поймаешь ведь».
«Тута вот зять наш, Сергей Туйманов, с одним хлопцем – Колесниковым Николаем, шли как-то из Романовки с гульни. Дорога не близкая, а ночь светлая была, месяц светил – хоть иголку ищи. Уже к Дуброве подходили, там луг широкий, кони по лету пасутся.
Идут они, переговариваются и вдруг видят: по лугу баба бегает. В белой рубахе, волосы распущены, по плечам хлещут. Бегает кругами, будто ищет что-то или кого-то. Парни решили подойти поближе, а она вдруг остановилась, словно опомнилась, и в себя пришла. Ведьмы, говорят, в такие минуты память теряют. Стоит растерянная.
Они и спрашивают:
– Ты чего это, тетя, по лугу носишься? Ночь же!
А она отвечает, запинаясь:
– Это я... коней пасу.
И снова, будто убеждая себя:
– Коней я пасу.
Парни переглянулись. Какие там кони? Луг то пустой, тихий. Знаем мы, какие это „кони“. Ведьма она была – вот кто».
«Парень девушку провожал однажды, и за ним всегда шла кошка необычных размеров. Кошка шла и била его по ночам хвостом с разных сторон. Однажды он стукнул кошку в ответ. А когда пришел на танцы, то увидел девушку, которая хромать начала. Она-то ему и сказала:
– А ты все-таки дурак!
Тогда-то он и понял, что не простую кошку стукнул».
«Есть у нас колдуны, где же их нет-то? Вот и у вас в городе, поди, есть!
Нашего Григорий зовут. Если кто его разозлит, так он не прощает обиды. Робил [работал, трудился] он у одного, а тот ему не заплатил. Дак он сделал так, чтобы тот мужик, хозяин лошади, свою кобылу не видел, а остальные видят все. Или еще с одним хозяином разругался, и тот теленка своего перестал видеть. Люди видят, а он нет».
«Векшица – та же ведьма, ею любой может сделаться. Лекарство или зелье у них какое-то есть, они намажутся им и в трубу вылетают. А потом в лесу толпой собираются и праздники свои бесовские устраивают. Вреда много приносят. Женщина беременная последнее время ходит по деревне, так они ребенка достанут, а на его место положат или мыло, или головенку, а женщина ничего не узнает до самих родов».
«Раньше свадьбы делали пышные и большие, гуляли всем селом. Бывало, правда, остановят свадебный поезд[2] колдуны и говорят: выкупай дорогу. А если их и на свадьбу не позовут в придачу, так такое устроят всем – мало не покажется! Видать, чтобы защититься от ведьм, нужные какие-то слова».
«В одной деревне жила колдунья – оборотень. По ночам она превращалась в кошку. Однажды она вскочила на плечи мужику, который шел домой. Но тот не растерялся и, схватив за лапу, понес домой. Дорогой он пригрозил отрубить лапу. Тогда колдунья взмолилась отпустить ее, пообещав покинуть деревню».
«Ведьмы наводили порчу на людей и на скот. Они доили коров, и после этого у них пропадало молоко. Могли превращаться специальными молитвами в животных (собак, свиней). Еще катались на спинах людей, пугали их и душили».
Бывальщина о ведьмовской дочке
Особо и рассказывать-то нечего. Сейчас начнешь про колдунов говорить – люди усмехаются да плечами пожимают. А раньше к этому серьезно относились, не смеялись попросту.
Жила у нас в деревне ведьма с дочерью. Никто худого от нее не видел. Наоборот, при родах помогала, травы знала, скотину лечила: у кого корова захворает или теленок не встает, к ней бегут. И ведь помогала! А все равно боялись. Она как глянет, так мороз по коже. Взгляд тяжелый, будто насквозь все твои грехи видит.
Дочь у нее красавица была, небось, мать постаралась. Без румян и хитростей все взгляды притягивала. Коса густая, лицо белое, глаза темные. И надо же было такому случиться: приглянулся ей мой Алешка. Прямо иссохлась по нему. Где он, там и она. То у колодца его встретит, то на улице поджидает, а он, как любой парень деревни, конечно, смотрел на нее. Кто б не смотрел? Да только мать ее и саму девку боялся как огня. Сказал ей все прямо, дал от ворот поворот. А та, видно, матери и пожаловалась.
И вот однажды вечером влетает ко мне Алешка весь белый как полотно. Глаза дикие, губы дрожат. Сначала слова сказать не мог. Воды попил, отдышался и рассказал:
– Бежал я к тебе... а за мной свинья. И не просто бежит, а смеется. Человечьим голосом смеется!
Я сперва подумала, шутит. А он клялся на кресте, что его преследовала огромная черная свинья и смех – не визг, не хрюканье, а настоящий, будто человек насмехается. После того вечера он ко мне ходить перестал.
Потом уже люди рассказали: на другой день все же решился и пошел ко мне. Снова та свинья откуда ни возьмись появилась и за ним погналась. Догнала да как вскочит ему на плечи. Никак ему не удавалось скинуть ее, пока не догадался домой вернуться. Только когда к своему дому повернул, она спрыгнула и исчезла.
Вот так и отвадила парня. Через два месяца Алешка уехал в шахты, говорил, не может здесь невесту найти. Да я-то знала: не шахты его гнали.
В деревне потом еще долго шепотом говорили: не стоило дочурку ведьмы обижать.
Бывальщина о бабке Дарье
Родился и вырос я в Верхнем Икорце. Село у нас большое, разбросанное, каждая часть своим именем зовется. В 1963 году, мне тогда двадцать два было, ездил я на велосипеде на свидание. С Песковатовки на Комаревку – верст пять гнать. Там и жила моя суженая.
Недалеко от ее дома стояла избенка бабки Дарьи. Не наша она была, пришлая. Говорили, когда-то вдовый мужик привез ее из Боброва себе в жены. Да только не прижилась она. Люди ее сторонились. Ходила неопрятная, в платке темном, летом по полям бродила – травы, коренья собирала. Но никого не лечила. Потому и шептались: колдунья.
Случилось мне как-то над ней посмеяться. Слово обидное сказал при людях и вскоре расплатился за это.
Еду, значит, со свидания. Светила луна полная, ночь тихая. Проезжаю мимо обычного двора, и вдруг выбегает свинья – вся черная, а вдоль спины белая полоса. Я на педали налег, а она не отстает. Бежит следом, будто знает дорогу. Подъезжаю к пригорку, который всегда без труда брал, и вдруг ноги как ватные стали. Пытаюсь крутить педали, а силы пропали. И тут чувствую, будто кто-то на спину мне прыгнул и тянет назад, давит.
Я сроду в Бога не верил, а тут начал креститься да шептать: «Господи, помоги». И будто отпустило, тяжесть спала. Оглянулся, а под горку катится черный шар с белой полосой. Не свинья уже, просто мяч какой-то, круглый, темный. Луна светит, ни ветра, ни звука не слышно. Я велосипед схватил – и домой бегом без оглядки.
С тех пор к невесте ездил другой дорогой. Дом бабки Дарьи стороной объезжал и больше над ней не смеялся.
Бывальщина о шабаше ведьм
На остров Иванцов, что неподалеку от деревни Кузаранда, каждый год на Ивановскую ночь, говорят, слетаются ведьмы. Прилетают будто из Киева в виде сорок.
Ночь та особенная: короткая, светлая, трава шепчет, вода не спит. И вот над островом слышится сорочий стрекот, крылья мелькают в лунном свете. Но непростые это птицы. Сказывают, якобы ведьмы собирают травы и коренья, каких в обычное время не сыщешь. И видом они иные, и силой особенные. После уносят их на Лысую гору для дел колдовских.
Однажды, рассказывают, один старик решил проверить, правда ли это. Спрятался в кустах и стал ждать. И под утро опустились на остров сороки. Только присмотрелся он, а это не птицы оказались, а женщины в темных одеждах, травы рвут да перешептываются.
Старик не растерялся: подкрался и ухватил одну за хвост, когда та снова в сороку обернулась. Птица рванулась изо всех сил и вырвалась. В руках у него осталась лишь сорочка, а сорока взвилась в небо и исчезла. Говорят, старик потом ту сорочку долго хранил как доказательство. Да только смельчаков повторить его подвиг больше не нашлось.
Бывальщина о ведьмах – матери и дочери
Раньше колдунов больше было. Да и теперь есть, куда ж им деться?
Жила у нас одна маманка – сущая ведьма. Сядет, бывало, космы распустит, ноги подожмет и глядит исподлобья, будто враги вокруг. Да еще и курила, а у нас бабы тогда не курили ведь. Страшная была, вылитая ведьма. Говорили, даже летает. И дочку тому же научила.
Жил тогда у нас старик. Он эту девку, ведьмину дочку, подстрелил однажды. Шел на Чистый четверг мимо их дома и увидел: поднялась старуха над избами и полетела. А следом – дочка. Старик на охоту шел, ружье при нем было. Он и выстрелил – в девку попал. Та упала и домой убежала. А вскоре стала по селу ходить с перевязанной шеей.
Мы и спрашиваем:
– Ты что это, Маруська, шею завязала?
А она отвечает:
– Приболела немного.
Только мы уже знали, от старика слышали, отчего у нее шея-то перевязана. Колдунья она была, и мать ее колдунья. Ведьмовали вместе.
Бывальщина о ведьме-свекрови
Жила одна семья в Лосеве (это деревня такая раньше была, в трех километрах от Деньгубовки). Пришла пора старшему сыну жениться. Взял он в жены девку из нашей Деньгубовки. А свекровка-то бурковатая оказалась: невзлюбила невестку. И с чего бы, казалось, не любить? Девка-то была добрая, обходительная, мастерица на все руки! А лицо – загляденье!
Как оказалось, когда свекровка еще молодая была, она шибко отца этой девки любила. А женился он на другой. С той поры невзлюбила она его семью и решила старую обиду на его дочери отыграть: или погубить ее, или развести с сыном.
Поселилась молодая семья недалеко от родителей, жили они мирно и дружно. А мать, видно, оттого еще больше злобой заплыла. Стала девка примечать, что в их доме постоянно появляется черная кошка. Откуда приходит, куда пропадает – непонятно. Но только не давала кошка девке проходу. Идет она в хлев – и кошка в хлев, девка на огород – и та за ней. А вечером и того хуже: не отходит от нее ни на шаг, все вокруг ног вьется.
Не выдержала, наконец, девка и рассказала мужу:
– Не по себе мне от этой кошки, неспроста она появляется. Замучилась уже. Ты бы хоть что-то придумал!
– Неспроста, говоришь? Так мы ей вот что сделаем! – Схватил он кошку за шиворот и отрубил лапу.
А на следующее утро приходит к ним свекровь с забинтованной рукой и говорит:
– Что же ты, сынок, наделал? Уж лучше бы отрубил мне голову. Что я теперь без руки-то делать стану?!
Вот тут-то и оказалось, что мать этого парня была ведьмой. А до этого случая никто об этом и не догадывался. Вот как бывает!
Бывальщина о бабке-колдунье
В этом селе издавна бытует предание про одну колдунью. Жила одна, на краю деревни, в покосившейся избе под старыми липами. Женщина как женщина: разговорчивая, с веселым нравом, любила пошутить и посмеяться. Да только старые люди перешептывались, что еще ее отец слыл колдуном и перед смертью передал ей черное дело – не крестом благословил, а словом темным связал.
Однажды ночью молодежь возвращалась с гуляний. Луна стояла мутная, дорога в проулке пустынная. И вдруг ребята увидели огромного теленка, черного как смоль, с глазами-угольками. Девки с визгом разбежались по дворам, а парни, чтобы страх перебороть, наломали веток да и стали хлестать животное по хребту. Теленок фыркнул, метнулся в сторону и пропал во тьме, словно его и не было.
А с утра бабка та захворала – не могла встать с постели, стонала, охала. Пришли к ней подруги, стали расспрашивать, что стряслось. А она и говорит: мол, вышла ночью за водой, да какие-то ребята ее со спины избили ни за что ни про что. Стали ее осматривать и ахнули: спина синяя, в рубцах да полосах, будто вправду ветками исхлестана. С той поры разговоров по селу прибавилось.
С этой бабкой связана и еще одна история. Как-то ночью мужик возвращался с работы. Шел по пустой улице, слышит – будто шаги за спиной. Оглянулся – никого. Только тишина да ветер. Пошел дальше, и снова чудится: кто-то следом. Обернулся, а по пятам катится решето. Само по себе, подпрыгивает на кочках, не отстает.
Мужик был не робкого десятка. Остановился, поднял решето, покрутил в руках – обыкновенное, деревянное. Усмехнулся, принес домой, повесил на гвоздь в сенях и лег спать.
Наутро его разбудил пронзительный крик жены. Выбежал в сени и остолбенел: вместо решета на гвозде висит бабка, за юбку зацепившись, волосы растрепаны, глаза злобные. Висит и раскачивается, будто ветром ее качает.
С той поры уж никто в селе не сомневается, что она колдунья. И хоть в глаза ей улыбаются, да за спиной крестятся. А как стемнеет, стараются мимо ее избы без нужды не ходить.
Бывальщина о колдунах-оборотнях
Про ведьм я много слышала от бабушек. Вечерами, бывало, соберутся у печки, свет лучины дрожит, а они шепчутся. Говорили, что ведьмы коров по ночам доили – не руками, а словом, – хвосты им обрывали, чтобы молока не было. Ведьмы оборачивались кошками, телками, да не простыми. У телков тех обязательно гребешок на голове был – маленький, жесткий, будто метка нечистая.
Вот было у нас: одной собаке мужик пьяный ногу отрубил – за то, что на него лаяла. А наутро ведьма Марфа по селу хромая ходила. И люди только переглядывались: совпадение ли? С тех пор Марфу еще пуще сторониться стали.
А вот что со мной было, когда я маленькая была. Это в войну случилось. Мы тогда жили в Степном – эвакуировались из Юдановки. Папа в Степном работал и оттуда хлеб привозил: по двести граммом на каждого, а на работающего – по четыреста. Хлеб был черный, тяжелый, пах сыростью и спасением.
Один раз не приехал вовремя, а есть хотелось так, что в глазах темнело. Я и говорю: пойду сама. Лет десять мне было. Ну, собралась и пошла. Он у одной женщины, тети Нюры, паюшки наши складывал. А тетя Нюра с работы поздно вернулась, уже сумерки на землю легли.
Взяла я три буханки, завязала в платок, на плечо перекинула и пошла домой. Дорога там дурная была, пустынная, – говорили, волки водились. Ветер по степи гуляет, перекати-поле шуршит, и ни души вокруг.
И вдруг привязался ко мне телок. Откуда взялся, не пойму. Может, отбился, а может, и нет. Здоровенный, черный, хвост дугой, не отстает. Я шаг ускорю – и он быстрее. Сердце в пятки ушло. Вспомнила я все, что сваха рассказывала: что колдуны телками оборачиваются, что ведьмы так к людям пристают.
Иду и думаю: не к добру это. Может, колдун. А может, ведьма. Только глянула украдкой, а гребешка на голове нет... Нет того знака, про который бабушки шептали.
Так и дошла до деревни, а телок все рядом. А уж как огни показались да люди встретились, он будто сквозь землю провалился. С тех пор я и не знаю: то ли страх мне чудился, то ли и вправду нечистое что рядом ходило. В войну ведь и без того страшно было, а детскому глазу и вовсе многое мерещится.
Бывальщина про знахарку
Жила в нашей Каменке бабка – Пелагея Андреевна. Так ее все и звали, по имени-отчеству, с почтением. Знахарка она была знатная, а то и скажи – ясновидящая. Слово у нее было доброе, теплое, да и Божье слово знала крепко. Многим помогала словом и молитвой. К ней шли со всех сторон: и из Брянска приезжали, и из Москвы.
Особливо ладилось у нее с детками. У кого ребенок беспокойный – плачет, ночами не спит, мается, – того к Пелагее Андреевне несли. Возьмет младенца, молитву тихонько прочитает, соль в ладони пересыплет али ниточку повяжет – глядишь, и притих малыш, засопит спокойно. А то несут к ней ребенка – ревмя ревет на всю улицу, заходится. Поворожит бабка, пошепчет что-то – и идут уж от нее, а дитя молчит, словно и не кричало. Во как бывало.
Никому она зла не делала сроду. Только добро людям несла. За то и любили ее в селе. На праздники гостинцы несли, кланялись, благодарили. Дожила Пелагея Андреевна до восьмидесяти лет. В девяносто седьмом году преставилась, а память о ней жива до сих пор. Доброй души человек была.
Теперь в ее доме дочь живет. Тоже знахарством занимается. Видно, передала ей мать умение – или, как у нас говорят, «отказала» перед самой смертью. Да только не та уже сила. И сама дочь это знает. Людей лечит, помогает, а все ж не так, как мать умела.
Да и людей-то в Каменке почти не осталось. Село опустело. Детей – раз-два и обчелся. Ни одного младенца нынче нет. Всего двое ребятишек: одному три годика, другому пять. И это – на всю Каменку.
А ведь когда-то большое село было, людное, шумное... Эх, жизнь наша...
Бывальщина о противостоянии ворожеи и ведьмы
Я так скажу: и на ведьму управа находится. Вот было у нас такое.
Ходил один парень к девке – гуляли вечерами, провожались. И повадились за ними ходить то кошка, то собака. За другими не ходят, а за этими как привязанные. Пробовали пугать – бесполезно. Только хуже стало: провожатые их и вовсе оборзели, бросаться начали, особенно собака. Раз даже девчонку покусала и сильно напугала.
Днем пытались разыскать, чья это собака, ходили по селу, спрашивали, да так ничего и не нашли. Будто и нет ее ни у кого. А у девчонки родная бабушка ворожить умела. Старушка мудрая была, знающая. Она-то и сказала: не просто собака, а ведьма за ними ходит. Оборачивается то кошкой, то собакой. Для своего сынка старается: он, оказывается, давно на девку глаз положил, а она и смотреть на него не хочет. Вот ведьма и вздумала ее извести, напугать, отвадить от парня.
Встретилась потом наша знахарка с той ведьмой. О чем говорили – неведомо, а только поговорила знахарка с ней крепко, пригрозила чем-то. Чем – никто не знает. Да только после того случая отстала ведьма от молодых. Ни кошки, ни собаки больше за ними не бегали. Все как рукой сняло.
И я не раз слышала: ведьмы да колдуны со знахарями и ворожеями связываться не любят. Своих, видно, боятся. Или сила у них другая – чище да крепче. Кто ж их разберет...
Бывальщина о знахарке против нечисти
Гостил я как-то у друга. Посидели мы, выпили немножко, поговорили. Спать мне отвели в передней на диване. Только я заснул, как слышу: кто-то по комнате ходит, половицами скрипит. Думал, другу чего-то понадобилось или жене его. Открываю глаза, вокруг никого, а шаги и скрип как от человека.
«Ну, – думаю, – допился! Так и сбрендить недолго».
Молитву про себя прочитал, повернулся на другой бок и уснул. А наутро приятель спрашивает меня, не виделось ли мне чего ночью. Вспомнил я, что было, рассказал. Тут он и поведал:
– Вот который уж год как ляжешь в этой комнате, так обязательно что-то да привидится. А почему и сами не поймем.
Поговорили мы об этом. Я, помнится, посоветовал ему тогда:
– Ты знахарку какую-нибудь пригласи – пусть пошепчет. У них, сказывают, иногда хорошо получается.
Потом встретились мы, и он сказал, что все в доме действительно хорошо стало. Вот и не верь после этого в нечисть и в знахарей!
Бывальщина о старухе Мязиной
Живет у нас в деревне бабушка. По разговорам, ей лет под сто. Имени ее никто не помнит уже, все зовут Мязиной. Прозвище это или фамилия, кто ж знает. Связывают с ней много необычных историй. Я расскажу несколько.
Лет десять назад умер в одной семье мужик. Умер, говорят, неестественной смертью, повесился. На похороны собралась вся деревня. Пришла и Мязина. Она им седьмая вода на киселе. На кладбище, когда гроб уже опустили в яму, но еще не закопали, она вдруг спрыгнула, склонилась над покойником и стала нашептывать. Вытащили ее оттуда или сама вылезла, не знаю. После поминок народ разошелся, а Мязина, отговорившись тем, что далеко идти, осталась с ночевкой.
Ночью дочка покойного проснулась от жажды и пошла на кухню. А там на кухонном столе эта столетняя бабка отбивала чечетку и что-то напевала неестественным голосом. Увидев девочку, скатилась со стола и стала причитать, как больно ударилась, прося помощи.
Девочка испугалась и позвала мать. Мязину среди ночи выставили из дома. С тех пор жизнь в семье не заладилась. Впрочем, такие семьи, где нет кормильца, редко живут в достатке.
Другой случай рассказывала мязинская соседка, тетя Валя. Мязиной часто что-то требовалось после полуночи: то за спичками зайдет, то соли попросит. И возвращала долги так же – после двенадцати ночи.
Тетя Валя заметила: после ее приходов творится что-то неладное – то в доме ссора, то дети синяки набьют, то на работе неприятности. Посоветовали ей вымыть полы святой водой. После этого Мязина стала обходить дом стороной и даже перестала здороваться.
А недавно сестра рассказывала: ее одноклассница, избалованная родительскими деньгами, захотела острых ощущений. Подошла к Мязиной и попросилась научить колдовству. Старуха сказала, чтобы та пришла к ней, как сядет солнце, и принесла хлеба. Причем чтобы хлеб был не только что купленный, а тот, что уже полежал в доме. Но тут подошли подруги этой девицы. Кто-то стал ругаться, кто-то – читать молитву, и бабка, пятясь и спотыкаясь, ушла.
Вообще в деревне считается: если встретился с Мязиной, добра не жди. Настолько верят, что она ведьма, что даже имя ее стараются не произносить. Она же, наоборот, появляется в людных местах, обращается с просьбами, порой упадет нарочно на колени и просит поднять ее. А если ей отказывают, говорит: «Спасибо». А человек, отказавшийся помочь, будто бы получает ту самую беду, с какой она обращалась.
Кто-то видел, как она оборачивалась кошкой. Кто-то рассказывает, что она пыталась его оседлать. Я в деревню езжу редко, Мязину не встречаю. Да и, признаться, большого желания в этой встрече не испытываю.
Бывальщина о шабаше в замке
Говорят, будто и в наше время нечистая сила раз в несколько лет собирается на сход. Такой слух прошел и по Рамони[3]: сбор будто бы назначен в заброшенном дворце Ольги Ольденбургской.
День приближался. Было это в октябре, лет шесть назад. С утра поднялся сильный ветер, а к вечеру дошел почти до бури. По поселку носились бездомные кошки – откуда их столько взялось, никто не знал. Казалось, будто их свезли со всех сторон к этому дню. Ближе к полуночи ветер резко стих. Вышла луна, и стало светло, почти как днем.
Один мужчина решил проверить, правда ли говорят про ведьмин сбор. Ходила молва, что трезвым на такое смотреть нельзя – не выдержишь. Он напился для храбрости и отправился к дворцу.
Во дворец, впрочем, так и не попал. Едва ступил на дворцовую территорию, как услышал шум – свист, хохот, крики будто со всех сторон сразу. От этих звуков мигом протрезвел. Развернулся и ушел. Повторять попытку больше не захотел. Может, это и его выдумки. Кто знает.
Бывальщина о ведьмачке
О‐о‐о! Это ж как они измываются над православным людом, ведьмаки-то проклятые! Страшно и говорить.
Вот у нас в селе случай был. Я тогда маленькой девчонкой была, но помню, что про это говорили. Жил мой батя рядом с братом. Тот уже женатый был, с семьей. И вот жена у батиного брата, то есть у дяди моего, оказалась, по слухам, ведьмачкой.
Как же она, говорят, людей изводила! Уйдут мужики на работу, а она и начнет нашу хату качать. Да так, что бревна скрипят, потолок ходуном ходит. Страшно было. Как она это делала, не знаю и выдумывать не стану. Только все это точно было, не один человек подтверждал.
А у матери нашей тогда уже трое детей было, да еще и Ваней она беременна ходила. И вдруг такое. Первый раз как затрясло дом, мать с перепугу, прямо раздетая, по морозу да по снегу, на другой конец деревни убежала.
Вернулся батя, разыскал ее, а она и говорит:
– Володь, не могу я больше в этом доме. Чертовщина какая-то творится. Делай что хочешь, только жить так я не стану.
Пошел батя к брату, все рассказал. Тот выслушал – и сразу к жене своей. Видно, знал за ней что-то. Сперва она отпиралась, а потом призналась. Что там у них было, не мне судить. Говорили, крепко он ее проучил. Покаялась она, пообещала больше такого не делать.
Своих, говорят, после того не трогала. А вот другим в селе от нее покоя не было. И правда: если уж человек с нечистой силой связался, трудно ему потом от того отойти. Рано или поздно все наружу выйдет. Вот так-то.
Бывальщина о ведьме и ноже
Дружил парень с девушкой. Встречались они, гуляли по вечерам, словом, все как у всех. Только вот была у нее одна странность – каждый вечер перед полуночью домой шла, и ни минутой позже. Молодежь-то иной раз до рассвета засидится, а она ни в какую. Парень ее уговаривал: «Посиди еще немного», а она только головой качала.
Заподозрил он неладное и решил проследить. Спрятался за кустами неподалеку от ее дома и видит: ровно в двенадцать ночи выходит она во двор, подходит к забору, втыкает нож в доску и оборачивается собакой. Хвостом махнула и убежала в темноту.
Парень, как собака скрылась, подбежал, выдернул нож. Осмотрел – нож как нож, ничего особенного. И забрал с собой. А утром по селу слух прошел: ночью девушка пропала. Искали ее, звали, нигде нет.
Только заметил парень, что целый день возле него крутится чужая собака. Смотрит жалобно, скулит, отойти не хочет. Тут он и понял: это она и есть.
Что делать? Подсказала ему одна бабка, мол, нож надо на место вернуть. Дождался полуночи. В двенадцать воткнул нож в забор, и собака тут же оборотилась в девушку. Вот так было.
Бабушка мне эту историю рассказывала. Только жаль, не спросила я, как у них дальше сложилось. Расстались ли они после такого или, наоборот, поженились, не знаю. А все же интересно...
Бывальщина о ведьме-кошке
Жила у нас когда-то в селе старая бабка Хевра. Нелюдимая была, все одна да одна. И слухи о ней ходили разные.
Возвращался как-то вечером парень от девушки. Дорога шла мимо дома Хевры. Только поравнялся он с ее двором, как вдруг из темноты на него прыгнула кошка. Парень отшатнулся, но все же сбросил ее. Кошка зашипела и скрылась в темноте.
Наутро рассказал он друзьям. Те переглянулись и посоветовали:
– Носи нож. Мало ли что.
Так он и сделал.
Через несколько дней все повторилось. Шел он той же дорогой, и снова из темноты метнулась та самая кошка. Парень не растерялся: выхватил нож и полоснул. Два пальца с когтями отсек. Кошка взвизгнула по-человечьи и пропала.
А наутро к бабке Хевре зашла соседка. Смотрит, а у той рука забинтована.
– Что с тобой? – спрашивает.
– Да траву жала, руку поранила, – отвечает старуха.
Только соседка приметила: перевязана-то правая рука. А траву-то жнут, левой придерживая...
Когда в селе узнали, что ночью с парнем приключилось, все сложилось одно к одному. С тех пор и говорили: ведьмует Хевра.
Бывальщина о том, как ведьма дар передала
Мне про это еще бабка рассказывала. Давно это было...
Жила в их селе старуха – под сто лет ей было. Всю жизнь, говорили, ведьмовала. В церковь не ходила, не молилась. Даже родные ее сторонились. Перед смертью стала она звать к себе, хотела, видно, дар кому передать. А внучка, у которой она жила, знала за ней такое и строго-настрого запретила к старухе подходить. Да и без запрета никто не рвался – боялись.
Все от нее отошли. Только правнучка, девчонка глупенькая, лет десяти-двенадцати, пожалела бабку. Подошла к постели. Старуха обрадовалась, даже заплакала. Посмотрела на девочку долго-долго... а потом затихла и умерла.
Тогда этому значения не придали. Жили как жили. А девчонка выросла и сама ведьмой стала. Вот так.
И что ни скажи, а характер у нее был тяжелый: злющая, вредная. Люди с ней разговаривать не любили, будто холод от нее шел. Замуж ее так никто и не взял. Потом она из села уехала. И сказать по правде, спокойнее без нее стало. Вот и думай теперь, откуда что берется...
Бывальщина о черной магии
Это Петька наш рассказывал. Мы с ним одногодками были, еще совсем подлетками [мальчишками/подростками]. Зашли они как-то с дружками к Гарпинке, а ее дома не оказалось. Огляделись и увидели – на столе книга лежит: большая, толстая, старая. Любопытно пересилило, и стали листать, картинки разглядывать да перешептываться.
И вдруг дверь распахнулась, влетела Гарпинка. Подскочила к ним и по рукам ударила: хвать-хвать!
– Это не по вам, – говорит, – не по вам! Паршивцы вы окаянные! Чтоб духу вашего тут не было!
Схватила книгу, в сундук спрятала (а тогда сундуки в каждом доме стояли) и пацанов взашей из хаты выставила. Петька потом к матери пристал:
– Ма, мы у Гарпинки были. Там у нее книга старинная, «Черная магия» называется. Скажи, что это за магия такая?
Мать как услышала, так и побледнела.
– И зачем это вас нелегкая туда занесла? – говорит. – Разве можно такие книги трогать? Никогда больше к ней не ходите! Она ж с человеком всякое сделать может. Чтоб и думать не смели!
Вот такая книга была, «Черная магия». Большая, старая. Мы про нее еще долго шептались, да все равно вспоминать побаивались.
Бывальщина о порче
Вот в соседнем селе когда-то случай был. Перед свадьбой пошла невеста с подругами в баню. У нас, знаете, и поныне так заведено – перед венцом невесту в бане парят. Только вылили на нее первый черпак воды, как волосы у нее и посыпались. Все до единого.
Ужас, да и только! Крики, плач поднялись. А на невесту и взглянуть страшно: только что коса до пояса была, густая, пышная, а тут – голова голая. Она за нее хватается, то в истерике бьется, то в обморок падает. Успокоить никак не могли.
А все из-за чего? Позавидовала подруга ее счастью да порчу навела. Жених-то ей самой по сердцу был. А мать у той подруги, люди замечали, ведьмовала понемногу. Вот и подучила дочку. У невесты-то волосы были загляденье: длинные, мягкие, пушистые. И вдруг в одночасье такой красоты лишиться...
Свадьбу отложили. Только подруге радости не вышло: жених от невесты не отказался. Через месяц все равно свадьбу сыграли. Что уж невеста потом делала, чем лечилась, не знаю, врать не стану. Только через полгода волосы у нее снова отросли. А случай такой в наших краях, говорят, точно был.
Бывальщина о вещейке
Однажды один мужик женился, но его мать невестку с первого дня невзлюбила, как тень на душу легла. Невестка в положении ходила, тихая, кроткая. А когда пришло время рожать, к ней прилетают сороки – вещейки (те, что в сорок превращаются и в печную трубу залетают, потому трубу всегда надо на ночь закрывать, чтобы беды не впустить). Ну вот, они прилетели, крыльями шурша, усыпили невестку тяжелым сном и вытащили ребеночка, да и съели, а сами-то улетели в ночную темень.
Утром невестка просыпается – тяжело ей что-то очень, тяжело, а живота нету. Сердце ноет, будто вынули из нее живое тепло. А старухи, которых она спрашивала, покачали головами и сказали ей, что трубу она к ночи не закрыла, сороки прилетели и унесли... И со вторым ребенком такая же история – все по той же темной дорожке. Это все свекровь подстраивала, она же затаила зло, черную думу держала.
Третья беременность была. Она плачет и просит мужа не уходить, боится, дескать, сердце чует неладное. Он говорит ей:
– Ложись и спи. Не бойся, я приду, чтоб меня никто не видел, и спрячусь.
Пришел, спрятался под койкой, зарядил ружье и лег, затаился, как сторож в ночи. Подошло время – двенадцать часов. Тихо. И вдруг прилетают эти сороки, вещейки, крыльями по трубе шуршат. Сперва подходит свекровка и начинает свое темное дело... И огонек уже на шестке развели, будто к жертвенной печи готовятся.
Сын, как только она вытащила ребенка (он еще живой был, пискнул едва), подстрелил ее. Сороки-вещейки вылетели, вихрем метнулись в трубу, а ее он убил, не дал завершить злое. Так и сохранили третьего ребеночка, самого последнего, – выстраданного, от смерти отбитого.
Бывальщина о том, как вещейку одолели
Жила у нас одна женщина. Молодая еще, в самом расцвете. Сыновья у нее были. Вот все в доме уснут, ночь притихнет, огонь в печи погаснет, она встает – и в трубу полетела, будто темная птица в ночную высь.
А тут ее как-то поймали наши же ребята, Иванушка... Подкараулили, не зря караулили. Она как вылетела, взяли да трубу закрыли, заслонку прихлопнули. А она обратно попасть не может, летает кругом, мечется под крышей: «Чирик-чирик», тоненько, по-птичьи, а попасть-то не может.
Как петухи-то запели, как первый крик по деревне прокатился, она и совсем села, уж не знает, что делать, куда деваться, сила-то ее к утру тает. Уж потом ребята залезли, трубу открыли, она как впорхнет, словно тень скользнет, и ложится спать...
Над своим стариком-то чё делала! Так он спит, а она ему принесет ерунду: то ком сырой земли, то еще что-нибудь недоброе. Сама-то она крепкая была, жила в ней сила темная.
Так она, бедная, помирать-то стала – дня три помирала! Помрет, станут ее подымать и к погребению готовить, а она опять подымется, словно не принимает ее земля. Потом положили по старинке с осиновым колом, как заведено исстари было...
Бывальщина о том, как колдун проклятье снял
Маленькая я была, когда у нас такой случай произошел. Жила в деревне одна девушка, лицом некрасивая, да и характером не удалась – вредная и завистливая. И как-то пастуха полюбила. Ох как полюбила! Про мать ее слухи ходили: мол, нечистая, колдовать умеет. А пастух парень был видный, красивый – все девки в деревне по нему вздыхали. И вдруг женился на некрасивой. По любви ли или приворожили, никто не знает. Только не припомню, чтобы жили они душа в душу.
Недолго он после свадьбы здоровым ходил. Стал толстеть быстро, живот вырос, аж смотреть страшно. Дышать ему тяжело стало. Все уже думали, недолго ему осталось.
И тут объявился в деревне один дедок, не из наших мест. Пожалел парня и велел баню натопить, да так, чтобы жар стоял. И ушли они вдвоем в баню. Долго там были. Что делали, никто не знал. Но люди рассказывали, будто дед много лягушек в печь бросил и будто тем самым парня излечил от ворожеи. Пастух поправился, живот сошел, а девку ту он бросил. Самого старичка больше никто не видел. Будто и не было его никогда.
Ой, давно это было... Темное дело.
Бывальщина о том, как ведьма молоко воровала
Жила в Кумаках одна старуха Кузнечиха. В деревне ее побаивались – поговаривали, что много порчи делает, ведьма она. Особенно невзлюбила она богатых – Андреевских.
И вот у Андреевских стало странное твориться: кто‐то по ночам корову доил. Вечером подоят, все нормально, а поутру приходят – и ни капли молока.
Старший сын их, Иван Андреевич, женатый уже, четверо детей у него было, решил подкараулить. Сел ночью в сарае и стал выжидать. И вдруг слышит, как в стайке крылья захлопали, будто птица взлетела. Утром рассказал. Стали думать, что, может, лебедь большой или сова прилетает. А старики сразу стали свое:
– Это Кузнечиха. Она птицей оборачивается, прилетает и корову доит.
Молодые не верят:
– Да как это человек может птицей стать? Это сова прилетает. Корова пугается, вот и молока нет.
А старики твердят:
– Она это, Кузнечиха. Карауль еще.
Иван три ночи караулил и в последнюю ночь дождался. Только вспорхнула птица, подлетела, он ножом замахнулся и в крыло ей попал.
– Все, – говорят, – теперь надо к Кузнечихе сходить. Если лежит больная, значит, правда она все это время молоко воровала.
Утром пошли к ней будто бы чаю попросить. Смотрят, а Кузнечиха лежит. Поднялась было, чтобы самовар поставить, а правая рука у нее не поднимается и висит, будто привязана, вдоль тела. Тут уж все и решили, что это она ночью прилетала и Иван ее ранил. С тех пор и не сомневались.
Бывальщина о могиле шаманки
Дело было в Петров день. Есть у нас такая падь – Коколда называется. Вот туда и отправились за земляникой. Говорят, ягоды там много крупной. А еще там «ворота» стоят, с виду будто царские. Проход из камня, как настоящая арка. И вот одна девушка пошла к тем воротам, не догадываясь, что рядом могила шаманки. Давно она там похоронена, уж никто и не помнит. И посуда на могиле стояла – чашки, банки, блюдца всякие.
Девчонка была молодая, глуповатая. Взяла с могилы одну чашку и унесла. Да еще, говорят, не по‐доброму поступила – потревожила место. А спустя время сошла с ума.
Прошло время, приходит шаманка из Теленгуя. Заходит в дом:
– Здравствуйте.
– Здравствуйте.
– У вас есть больная девушка. Я могу ее вылечить.
Но мать не приняла ее, не поверила. Шаманка потом ко мне заходила и говорит:
– Зря она так. Я бы вылечила. За бутылку вина бы вылечила.
А мать все равно отказалась и дочь увезла в Читу, в больницу какую-то. Так и не поправилась бедняжка, а ведь работящая была девушка, хорошая.
Это у нас в Самсоново случилось. И могилка та до сих пор там есть.
Встреча с домовыми духами
Домовые духи, или духи построек, – одни из самых известных образов славянского фольклора. К ним причисляют и домовых, и дворовых, и банников, и овинников, и прочую нечисть. Особенно часто поминали тех, что во дворе да в избе живет, – домового и дворового. Они и за хозяйством следят, и за членами семьи приглядывают.
Быличек и бывальщин про них больше всего – дел у них много. Домовой за скотиной присмотрит, ночью двор обойдет, порядок наведет. Может и беду подсказать: во сне явиться, за рукав дернуть, стукнуть где надо. С домовыми связаны и обряды: прежде чем в новый дом войти, звали хозяина, хлеб да соль оставляли, угол ему указывали, чтобы не обиделся и в доме лад был.
Имен у него не перечесть: суседушка, соседушка, суседко, дедка-суседка, суседушко-батюшко, суседушка-братанушко, дедушко-боданушко, дедушко-батюшко, дедушка-домовой, хозяин. Имя ласковое – и дух ласков будет, так верили.
Представляли его чаще всего старичком приземистым, с длинной седой бородой, в белой или красной рубахе. Мал, да не прост. Может и кошкой обернуться, и собакой, и любым из домашних – даже тем, кто в отлучке. Говорили, если в доме мужчина главный, домовой в мужском облике ходит; если все на женских плечах, то облик примет женский. А еще по достатку судили: у богатого хозяина домовой шерстью густой покрыт, у бедного – лыс.
Особое место в рассказах занимает банник – дух бани, или лазьник. Не всякая постройка имела покровителя, а баня – место особое. Там не только мылись да парились, там и рожали, и судьбу предсказывали, и праздники порой справляли. Потому и обычаев сложилось немало: нельзя шуметь без меры, нельзя одному в неположенный час париться, нельзя банника гневить – обожжет паром да зашвырнет под полок.
Хозяйку бани же кликали баннихой, или обдерихой. Про нее сказывали страшное: может новорожденного унести и подменыша подложить – хилое, странное дитя. К тем же историям причисляют и рассказы о кикиморе – злом женском духе. Та по ночам давит, в избе шумит, ссоры заводит, хозяйство портит да раздор приносит.
Так и жили люди под одной крышей с невидимыми соседями. И чтобы в доме лад был, старики учили уважать невидимых хозяев, не забывать слова добрые да угощения ставить. Тогда и печь теплее горит, и скотина цела, и сон спокойнее.
Что о домовых и дворовых говорят былички
«Сениха[4] как-то сказывала. Дома сидела тогда и что-то стряпала. Из чулана вдруг кто-то вышел – больше кошки, но на кошку совсем не похож. Глядела Аксинья на нее, глядела да не выдержала и замахнулась. Он и дал деру. Потом она уже поняла, что то домовой был. Они же всякой формы бывают».
«Когда переезжали в новый дом, брали старую шубейку и ходили по углам старого дома, приговаривая: „Дедка-суседка, мы уезжаем в новый дом, и ты с нами, там тебе будет хорошо“. А когда приезжали в новый, то спускались в голбец, где говорили: „Вот твой новый дом. Пожалуй к нам“».
«Вот на самом деле, знаешь, в суседко я верю. У меня когда сын умер, мы привезли его, здеся он лежал, а мы вот на койке лежали. И вот суседко ко мне пришел, и я его гладила. До того ведь пушистый. До того уж он мягкой, вот я это верю. Зачем приходил – не знаю. Я его самого-то тоже не вижу, а вот поглаживаю его. Сама глазами вроде бы и не гляжу, а глаживаю его. А вот у его шерсть, дак как пушиночка. Просто вот он пелится ко мне, а я его глажу. Больно уж он пушистый. Я его по спине гладила».
«Если домовой полюбит, то можно все делать. Если же дела не идут, значит, домовой не любит. Мать моя, когда блины делает, первый всегда смажет чем-то сладким доверху и кладет куда-то на чердак, чтобы домового сдобрить».
От взаимоотношений с домовым зависела жизнь семьи, и потому в определенные дни ему делали подношения: клали свежий хлеб у печки или в угол хлева, на Новый год относили на чердак кашу и щи, на заговины[5] – кусок мяса и чашку молока. Угощения приносили на Рождество и Пасху, а также и в обычные дни.
«Мы тогда с мужем первый год жили. Я уже в положении была. А тут домовой начал баловать. Лежу как-то, совсем уже засыпаю. А тут чую: наваливается на меня. Я сначала подумала, муж пришел. А тут тяжесть вдруг такая, что ни крикнуть, ни вздохнуть не могу.
Очнулась и вижу: на мне какой-то маленький, мохнатенький мужичишко. Столкнула его, а он и не мужичишко вовсе, а мячик. Откатился в угол и пропал. Мужу, как он пришел, рассказала все как было. Я потом в церковь ходила: помолилась, свечку Богородице поставила. После не приходил больше домовой, не шалил».
«Вот мужик как-то сказывал. У него было. Как зачали одно время стуки по всему дому, так прям не уснешь. Проверял – нет ничего. Намучились, а все здукает и здукает. Пригласил одного деда: походил тот по дому, во все углы заглянул, пошептал, что-то еще, видно, сделал. Пропало после этого. Затих тогда домовой».
«Есть, говорят, суседиха – так баб-домовых в народе кликают. На пряснице она прядет. Было раз у меня. Я прясницу не перекрестясь поставила, она села и прядет, а веретешко так выговаривает: жар-р, жар-р. Страшная она».
«В доме живет хозяин. Он не показывается людям. Но следит за всем, что творится в доме. Он может заплетать гриву у лошадей. А у соседей один раз корову подоил. Ходил, ходил, и ведро „затарахтело“. Хозяйка зашла, а в ведре молоко на дне было. И ведро стояло под коровой».
«Я в домовых не верил, пока собственными глазами не увидел. Убирал я вечером скотину. Баба моя в хате возилась, а я в сарае корове на ночь корм давал. Гляну, возле моей Зорьки сидит Матрена и доит ее. Я засомневался. Она же ее подоила – опять доить? Подхожу поближе. Это не Матрена, а какое-то мохнатое существо, как мужчина маленький. В сарае темно, и он темный, плохо видать. Я давай Матрену звать, а мужичок хвать – и исчез. Больше я его не видел».
«Если ребенок по ночам вздрагивает, это его суседко пугает. Тогда от своего кусочка, когда ешь, надо отломить крошечку и в подвал в щелочку спустить. Или серебрушку денежку кинуть. Он меди не любит...»
Если домовые духи невзлюбили хозяев, то будут всячески мешать жить: колотить посуду, издавать страшные звуки, по ночам щипать до синяков. Самое страшное – домовой может залезть на спящего человека, давить на грудь и душить. Чтобы дух оставил в покое, нужно прочесть молитву или поругать его, ведь домовой не любит чужого крика.
«Иногда домовые могут навредить человеку, не давая дышать во сне. Это случается, когда в семью приходят новые люди или же просто этот человек ему не нравится.
Молодая женщина вышла замуж и переехала из квартиры в частный дом к мужу. Однажды ночью она проснулась ночью от страшной тяжести в груди. Открыла глаза и увидела перед собой женскую расплывчатую массу, напоминающую облако. Эта масса давила на грудь, не давая вздохнуть. Все тело оцепенело, не было сил даже сказать (как это полагается в таких случаях) нецензурные слова. Женщина сказала их мысленно и тут же почувствовала, что тяжесть ушла, а темное пятно уползло в сторону. И долго женщина сидела на кровати, протирая глаза, пытаясь понять, сон это был или нет».
«Домовой не любит, когда в доме ругаются. Наслушается, а потом себя и проявит: то греметь начнет, то вещи двигать, а то водой брызнет. Как начнется такое, тут уж только держись!
Вот в соседнем селе было. Сначала муж с женой шумели, а потом домовой зачал. Да так, что хоть из дому беги. И чего только не делали, чтоб домовой затих! И свечки жгли, и святой водой брызгали, а ничего не помогало. Батюшка уж только помог: и жену с мужем помирил, и дом молитвами вычитал. Тогда только и затихло. И то не сразу. О-о-о! Жуткое это, сказывали, было дело!..»
«Жили, как говорится, и не тужили. А тут вдруг стуки в доме, шаги. Пойдем смотреть – никого. Так это еще что! Навалился на меня однажды – думал, и не выживу: задушит. А как прочитал тогда „Отче наш“, так отступил. Мы с женой после этого весь дом святой водой окропили, со свечкой ходили, и все наладилось. Да-а! Он еще раз приходил, но было уже не так страшно. Было такое».
«Еще с одной из моих знакомых случилось такая ужасная история. Она переселилась на новую квартиру и не позвала своего домового. Приехали на новую квартиру, а ее теперешний домовой стал доставать. То что-то разобьется само, то оказывается не на том месте. А однажды ночью приходил ее душить. Как она говорит, домовой был лысый. Она сначала думала, что ей все снится, а когда стало тяжело дышать, начала орать на него матом, он и убежал. На следующее утро у нее были ужасные синяки на шее».
«Теперь все изменилось. Раньше совсем не так было. Раньше чтоб девчонка с распущенными волосами на улицу вышла – да никогда! Засмеют. А главное – домовой накажет. Он такое не любит: волосы высушит, выпадать будут. А теперь что?! И девки, и бабы по-всяки ходят – и ничего. И почему только такое? Домовые, что ли, перевелись? А может, народ раньше темный был – ошибался? Прям и не знаю, что теперь думать».
Бывальщина о добром домовом
Домовой во всех домах есть, но ведет себя по-разному: у кого шалит, а у кого тихий. Бывает, проживет иной всю жизнь, а своего домового так и не увидел. Хотя и мне вот тоже вживую его не довелось увидеть. Но по себе я очень даже чую, что он есть. Когда я одна, так иной раз и поговорю с ним, совета спрошу и прислушаюсь к звукам, вдруг он укажет верный путь.
Домового хвалить надо: он это любит. А еще я ему на ночь всегда немного еды оставляю, в уголок ставлю. Жалко вот только, что иной раз и забудешь поставить гостинец (дела же, сутолока). Но мой домовой покладистый, хороший, так что ничего плохого о нем зря не скажу. Да и он мне зла не совершал. Вот так вот.
Бывальщина о том, как женщина у дворового предсказание спрашивала
Были у меня сыны на войне. И я пошла узнать, живы ли дети. Была одна женщина, водила, у дворового спрашивала. Вот пришли во двор, она стала звать: «Чёрт, выходи! Водяной, выходи. Жировой, выходи!..» Всех сосбирала.
А я стою, боюся: думаю, вот сейчас выйдет – задавит. Долго не выходил. Потом она в другой хлев сходила – он и вышел. Сошел, меня по лицу провел, по губам, потом по плечу. Серед хлева стал и говорит: «Ну, спрашивай! – Прокашлял, как старичок. – Расспрашивай!» Ну, мы и стали спрашивать. Я спрашиваю, живы ли у меня дети.
– А один, – говорит, – в танке погиб, в танке, – два раза повторил. – А другой сын, – говорит, – в Англии в плену.
– Ну, так мне видать ли его?
– А через три года увидишься.
А мне так и не пришлось увидеть... Тут другая женщина была рядом со мной.
– Ну, – говорит, – мне расскажи, живы ли у меня дети.
– А у тя, – говорит, – три сына погибли, а еще остался четвертый сын – с тем доживать.
– А один сын в боях не бывал.
– Ну, не бывал в боях, – говорит, – он поехал на фронт, его убили по дороге.
– А дочка, – говорит, – еще учится, дак как?
– А дочка хорошенька, сдает, – говорит, – на учительницу... Ну, довольны вы?
Мы и пошли:
– Довольны.
У этой женщины руки развязали: у нее были связаны.
Ну, мы вышли, больше ничего. И куды-то ушел этот старичок. Все.
Бывальщина «К худу или к добру?»
Хозяин даже предупредить может перед чем-нибудь серьезным. Если маленький паучок на паутинке в доме висит, надо у него спросить: «К худу или к добру?» Вверх пополз – к добру; вниз – к худу. Это домовой так знак дает.
А к нам он во снах приходит. Одна женщина днем спать легла и дочь уложила. И привиделось, будто на штору кто-то плеснул. Проснулась и дочь гулять выпустила. А ей в глаза уксусной кислотой попали (брызнули случайно). Слава Богу, обошлось.
К утру уже ближе проснулась резко оттого, что показалось, будто кот зашел. Я еще подумала: «Вот гад! Открыл дверь сам и идет!» И почувствовала холодное дыхание на голове вначале. Сопровождалось оно неестественным страхом, как будто не сам пугаешься, а это само несет. И как он шел вдоль, так же шел и холод. Как у него спросить (потому что вспомнила): «К худу или к добру?» Я начала читать «Отче наш», и он исчез. Худые известия не заставили себя ждать.
Бывальщина о предсказании домового
Русская хата. Русская печь. Ночь. На печи спят мать с дочкой. Вдруг девочка просыпается от легкого шума: будто кто-то вздыхает под печкой. Она будит маму. Та тоже не может объяснить, отчего же происходит этот звук. А вздохи под печью не прекращаются.
Вдруг из-под печи выкатывается пушистый светлый шар, который светится, и от него идет тепло. Мать в ужасе прижимается к дочери. И вдруг дочь осеняет: «Мама, да ведь это же к прибыли. Прибыль какая-то будет». И тут это нечто покатилось обратно под печь со звуком: «Ух-да-а», угнездившись там. Это как бы служило ответом. И точно, через несколько дней с войны вернулся хозяин дома. Старые люди сказали, что это домовой новость принес.
Бывальщина о том, как домовой кошку выбирал
Мне отец рассказывал. Я об этом ни от кого другого не слышал. Домовой, он считал, не всякую кошку в дом принимает. Ты вот заметь: у одних серые хорошо живут, у других – белые или трехцветные. А почему? Какая вроде разница? А нет! Это только кажется, что кошек мы выбираем. Нет – они нас, а точнее дом, выбирают. Принесешь иную: и хорошая вроде вначале, и красивая, а прижиться не может: мяучит, пугается всего, норовит из дома удрать. «Не ко двору», как говорится, пришлась. Ее домовой не принимает. Тут выход один: лучше отдать такую кошку другим, иначе он все равно ее изведет. Так бывало.
Бывальщина о домовом и младенце
Случилось это, когда я была молодой. У меня тогда сын Николай родился. В тот вечер я сидела дома одна и кормила ребенка грудью. Дверь в комнату была закрыта на крючок, было тихо, спокойно.
Вдруг мне показалось, что в комнате кто-то есть. Оглядываюсь – вроде никого. И тут вдруг в угол пригляделась, а там человек стоит. Смутилась, прикрываюсь. А он (это я запомнила) на меня и внимания не обращал. Постоял, поглядел на ребенка, а потом, не сказав ни слова, будто растаял. Я прямо опешила.
Через минуту прошлась по комнате, пытаюсь понять, как это человек мог появиться и куда делся? Ничего не пойму: дверь как была заперта, так и заперта. Вот тут я и испугалась по-настоящему, ноги аж подкосились.
Вскоре пришла мать. Рассказала я ей все, а она меня успокаивает:
– Так это ж наш домовой приходил! Ему новорожденного надо было посмотреть. Раньше я тебе об этом не говорила, а теперь послушай. В доме у нас живет домовой, наш. От него всем нам никакого вреда нет, он у нас добрый. Будешь к нему по-хорошему – так и он будет по-хорошему. Детей он любит, так что бояться его не надо.
Услышать-то я услышала про это, а все равно не по себе было, особенно поначалу. Потом ничего, попривыкла.
Бывальщина о несчастливом доме
Давно это было. В одной семье было две дочери и сын. И вот пришел к ним как‐то парень, Василий его звали. А одну из дочерей – Дуся. Полюбили друг друга, поженились и стали жить в отдельном доме.
Скоро у них ребенок родился. Как‐то раз Василий ушел в карты играть, а Дуся осталась одна. Лежит на печи, ребенок в люльке рядом у печки подвешен. И вдруг в двенадцать ночи стук раздался. Стучит кто-то да стучит... Звук то по полу разносится, то под полом словно кто ходит.
На другой день она мужу и говорит:
– Ты сегодня вечером никуда не ходи.
А ей люди объясняют, мол, это тебе домовой чудится. Муж-то кузнец, работа шумная, вот и мерещится.
Но как‐то опять осталась она одна. И видит, что выходит кто‐то мохнатый, высокий и огромный. Подходит к люльке и качает. Качает да хохочет, заливается. Лицо белое‐белое, а сам весь черный, как сажа. Покачает люльку недолго и исчезнет. А ребенок не плачет, а спокойно лежит.
Испугалась Дуся, позвала сестру. Та пришла ночевать. И вот в полночь опять появляется этот мохнатый. Вышел, люльку качает и смеется, а ребенок глядит на него во все глаза и не плачет.
Долго они так мучились. И в конце концов решили из дома съехать. А там после них никто долго жить не мог, не задерживались просто люди. Всем что-то мерещилось. Потом дом и вовсе сгорел.
Бывальщина о том, как домовой пугал
Я вам расскажу одну историю, которая со мной случилась в детстве. Жили мы тогда в старой деревне Бронниково. Почти все там были Бронниковы, потому так деревня и называлась. Сто семнадцать дворов! Жили дружно, друг за друга держались, по‐современному сказать, круговая порука. Бронниковых много, скажешь: нужен такой‐то Бронников, никто и не поймет, о ком речь. А назовешь по прозвищу – сразу покажут. Прозвище почти как фамилия было. Вот, к примеру, дядька мой Иван Бронников – его Рублевым звали, Рубль.
Так вот, случилось это со мной в той деревне. До сих пор не пойму, было это на самом деле или нет. Я вообще не из пугливых. Нас тогда иначе воспитывали: с малых лет учили ничего не бояться. Я с шести лет уже на коне ездил.
Как‐то вечером стал я укладываться спать и попросил мать пустить меня на печь. А она не пускает:
– Жарко там, обожжешься.
А я уперся – хочу на печь, и все. Она и уступила. Лег я тогда на печь и стал засыпать. И вдруг слышу странный звук, будто козочка по полу скачет. А ведь у нас сроду коз не держали.
Потом слышу, как крючок с двери откинули, а дверь не открылась. Следом копытца по полу: туп‐туп... и к печке. А там, впереди, раньше бабушка спала, она к тому времени уже умерла. Так я и закричал:
– Мама! – С печки спрыгнул и к ней в постель забрался от испугу.
С тех пор я больше никогда на печи не спал.
Потом спрашивал у матери, не она ли пугала меня нарочно, в шутку. Говорит, что нет. Да и зачем ей это? Так до сих пор и не знаю, что это было.
Что о баннике говорят былички
«В баню ходить надо, и веник в тазик ложить, и говорить: это, домовой, тебе. Можно еще и кусочек хлебушка. Тогда хорошо в бане мыться будет...»
Банник пугает каждого, кто заходит в баню после захода солнца. В поминальные дни он мог обернуться родственником и задушить того, кто нарушил запрет. Считалось, в поминальные дни по ночам в баню приходили вымыться души покойных предков и заложные души, которых задабривали, оставляя мыло, мочалки и веники.
«Живет в бане. Банник людей не любит. Если разозлится, может задушить паром, угаром, кипятком, облить кипятком. Его можно умилостивить: дать умыться в „первый пар“. Тоже грязи не любит, может болезни лечить».
«Теща у меня раз приходит в баню. Стала баню затоплять. Она, значит, затычку снимает – дым хоть некоторый выходит. Она раз выдернула затычку – не выходит, другой раз – ни черта. На третий раз выдернула она, а из трубы показались пальцы сизые, длинные. Ну она тут перекрестилась, помолилась. Стала топить баню. И больше ничего».
«У нас вот раньше как делали? В баню кому первым или последним идтить – так один не ходил. Особенно последним. Что ты, что ты?! Банник мог до смерти запарить. Сколько раз такое было! И вот: чтоб в бане сквернословить или богохульствовать, так это никогда! Банник этого не любит. Он такого страху нагонит, что ой-ё-ёй – потом век будешь бояться».
«О домовых да об леших нынче больше говорят. А я вот об баннике скажу. Они, банники, в банях живут: в каждой свой, и характеры у их разные. У кого-то добрый: даже и не знаешь, есть он в бане аль нет. А у других – шалит, всякие пакости делает. Это когда хозяйка грязь разводит. Тогда уж держись: угаром задушит аль варом плесканет.
Много таких случаев было – рассказывали. Вот в соседнем селе. Приехал мужик из лесу, припозднился. Грязный, известное дело, а тут жена баню сготовила. Пошел он помыться, а уже полночь была. Так что? Ждет его жена, а его все нет и нет. Приходит за ним, а он помер. А крепкий мужик был и не болел до того. Так это банник его сгубил – больше некому».
«В Лубянке роженка ушла в баню. Ребенка вымыла, муж ребенка и унес. А около бани брат дрова пилил. Вдруг в бане забрякало, брат мужа крикнул. Муж в баню заходит, видит, а жена в каменку по пояс затолкана. Это бес ее так. Сырой женщине в бане нельзя одной оставаться».
«У нас сноха родила маленького. Она пошла мыть его в баню. На лавку положила его, раздевается, заходит в саму баню, а там шапки вострые красные, ноги мохнатые – большой да маленький. Она, видать, молитвы-то не знала, еле-еле сама-то убежала оттудова».
Бывальщина о том, что не стоит после двенадцати ходить в баню
Сейчас есть не есть такое, а раньше верили, всякие векши да домовые, да в бане чёрт знает что. Правда вот, неправда все это?
Мне мама раньше не врала, рассказывала. Раньше ведь бани не ставили у домов, у речки далека, ни свету, ничё там в то время. Вот пришли с работы, а баню-то истопили к ночи, время было много, а уж в одиннадцать часов в баню пошли. Тетка Таня, видно, вперед пошла, а мамка потом. Раньше ведь ни электричества, ничё не было, может, ей фонарь тут оставить, тетка спросила. Она ей говорит: «Я фонарь уберу». А та ей: «Ты иди, иди...» Вот она фонарь унесла, я, говорит, осталась, думаю, выпарюся и одеваться буду. При фонаре воды направила, все. Вот, говорит, только унесла, стук в дверь. Я глаза зажмурила, а там и так темно, чё зажмуривать. Опять, говорит, парюсь и слышу: вся каменка рассыпалася.
Опять парюсь, только бы взяла перекрестилась. Бог ли меня спаси, ли чё. Она опять говорит: «Не пугай. Не пугай! Никого все равно не боюся в своей-то бане». И дальше продолжаю. Вот опять, говорит, стук. Кто-то по полке-то. Ну чё делать-то. А в углу-то поличка была, где одежа была свернута, чистато. А вон где баня-то, под горой. Я, говорит, нацелилась прямо в дверь. Как с полка-то прыгнула, рукой-то сцапала, а кто-то успел меня за ноги схватить, да так, по всей ноге, ну, ногтями, говорит, прощоборил. И босяком, и лапотки под пазухой, босяком летела домой.
Пролетела сразу к тете Пане. Она говорит: «Чё, мол, черти-то за тобой гнались?» Само понятно, голая дак. Вот, говорит, с той поры никогда не надо так говорить, с молитвой все, да и уж без свету-то не надо оставаться. Ну и чё, дак так-де у меня ноги всю ночь горели, а ссадины-те на снегу померзли. На следующий день пошли с теткой Паней-то в баню вместе проверять. Зашли: и каменка на месте, и все тазы на месте, и никто не гремел, и ничё не падало, все на месте...
Бывальщина о том, как баннику место не понравилось
Построили одни баню, и в это время заболела у них дочка. А под подушкой каждое утро мать находила кусочки сахара, словно невидимая сила оставляла сладкий след. Уже и покупать стали сахар-песок, да все напрасно – каждое утро мать вновь находила сахар. А девочка все хуже и хуже себя чувствует, словно кто-то забирал ее здоровье.
В их доме остановился старик проезжий – мудрый, будто из незримого мира. У него-то и спросил отец, отчего дочь болеет. Тот посмотрел и сказал: идешь в двенадцать часов ночи на кладбище, накрываешь стол белой, словно первый снег, скатертью и ставишь на него две рюмки и бутылку водки. Причем рюмки должны быть не граненые, не с узорами, а простые, светлые, как прозрачные росы.
Отец все так и сделал. Стоит, ждет в тишине ночной. Вдруг услышал, как наливалась водка. Повернулся, а никого не видно. Глядит – рюмка уже пустая, и вдруг слышит таинственный голос:
– Баня у тебя не на месте...
Послушался отец голоса невидимого и стал разбирать баню. А девочка помаленьку стала выздоравливать, словно возвращалось к ней дыхание жизни. И уже когда оклад разбирал, вышла девочка на крыльцо, и ясно стало: правду говорил старик, что баннику место не понравилось.
Бывальщина о том, как банник девку загубил
Вот мне рассказывали: жила тут девка одна – вон, где угор [возвышенность, холм] сейчас. Ну и пошла она однажды баню топить. Только-от топить-то начала, слышит. Голос какой-то ей говорит: «Топи баню жарче, чтобы кожу снимать ловчее!» А она, глупая, баню дальше топит. Вот вытопила баню-то, пошла та девка с матерью. Ну, вымылись оне, вышли уже.
Девка-то и говорит:
– Обожди, я поводник [род многолетних травянистых растений] там оставила. Пойду, заберу!
Мать ей отвечает:
– Да брось ты его. Завтра возьмешь.
Та не послушалась, все одно в баню вернулась. Вот мать-то подождала ее и кричит:
– Где ты долго?
А та отвечает:
– Сейчас, сейчас!
Сама из бани не выходит. Мать опять ей кричит: «Где ты долго там?» Девка-то опять ей: «Сейчас, сейчас!» Три раза ее мать звала, а потом видит: плохо дело. Она мужиков-то в баню и послала. Они пошли туда и видят: девка уже наполовину ободрана. Черти-то ее предупреждали же, не послушала...
Бывальщина о баннике и баннихе
Было у нас. Пошли как-то две девки в баню, попозже всех. Разделись в предбаннике. Открывают дверь, а в бане пару полно: будто поддал кто. С улицы и не разберешь ничего, темень. Только они через порог шагнули – глядь: а в бане мужик с бабой голые сидят. И такие они заросшие да лохматые – прям страх! А сами-то маленькие, как детишки навроде. И весело так, с ухмылочкой, на девок поглядывают.
Те тогда вусмерть перепугались и припустились в чем были. Влетели в дом, а сами слова вымолвить не могут, трясутся. Потом уж рассказали. Наши-то говорили, что это банник с баннихой попариться решили. Мешать им в таком разе нельзя. Это еще девкам повезло, а то ведь и до беды недолго – сомлели бы аль угорели.
Бывальщина о свадьбе с баннихой
Пошел парень в баню ворожить. И вот кто-то в него вцепился и не отпускает. Он смотрит: вот девка перед ним. Она и говорит:
– Замуж меня возьмешь, тогда и опушу.
Парню нечего делать, согласился. Она ему тогда наказывает:
– Приходи в двенадцать часов ночи в баню со сватами. Выйдет нас двенадцать девок, а чтобы ты меня отметил из всех нас одинаковых, я ленточку на плечо себе пришью. И с каждой стороны будет стоять по три мешка. Так ты возьми те, что справа.
А может, слева она ему сказала, я уж не помню. А в мешках-то деньги были, приданое ее. Он так и сделал. Вот свадьбу сыграли и сколько-то прожили, она и говорит-де:
– Поехали к моим родителям.
Парень с родителями подивились: «Да куда ехать-то?»
А она все пристает. Ну, те согласились. Ехали, ехали, остановились у одного дома, вошли. Глядят: женщина сидит, зыбку качает. Девка к зыбке подошла да как швырнет ребенка к порогу.
– Кого растите?!
А ребенок упал и вдруг поленом стал. Подмененный, видимо, ребенок-то был. А настоящая девка у банницы все это время росла.
Бывальщина о подменыше
В бане живет банница. Она злая. Однажды она подменила ребенка. Женщина в бане рожала, а банница его украла. А той положила ненастоящего ребенка. Он ест и спит, только не растет, не движется. Так прошло семнадцать лет.
Однажды один парень пошел в баню. Его поймали черти и захотели убить. Пришла банница и отобрала его у их. Повела его к себе и говорит:
– Выбери себе невесту, а то убью!
Перед ним на лавке сидят девки, все улыбаются. У них зубы желтые, только у одной белые. Он взял эту, с белыми зубами. Вот они повенчались и стали жить.
А девка-то пришла к той женщине, у которой ребенок не растет, схватила его и бросила через себя, а он покатился и стал чуркой. А девка и говорит:
– Это меня подменили, ведь я твоя дочь.
Что о кикиморе говорят былички
«Про нее мало что известно. Говорят, что она жена домового и живет в подвале. Отличается она противным нравом».
«В селе Крыжино (Брянская область) была болотная кикимора. Называли ее там Баба-болотница. Когда от реки начинал тянуться туман, нам говорили: „Вот. Баба-болотница пиво варит“».
«Приходит однажды парень и говорит, будто только что в песочке русалку встретил. Да какая ж это русалка, если она в черном? Русалка всегда в белом, а в черном – это кикимора. А еще (хорошо вот вспомнила): русалки-то летом бывают, а осенью или зимой их не встретишь. Так что парень кикимору встретил, не иначе. А как расспросили его, так и вовсе ясно стало: точно кикимора. Она, оказывается, и росточку-то была небольшого, и лицом темная. Нечисть, конечно, тоже – но другая».
«Кикимора кошек не любит. В дом она заходит, когда кошка гуляет. А вот замечали: возвращается иной раз кошка, а в доме будто чужая? Ходит с опаской, принюхивается, по сторонам оглядывается. А иногда вдруг уставится глазами в одно место и смотрит, смотрит... Она как бы видит что-то. Так знайте, это кикимору она видит. Кикиморе тогда не по себе становится, и она уходит. Вот понаблюдайте сами и убедитесь».
«О кикиморах я раньше часто от своей бабушки слышала, и мать тоже говорила. А теперь-то что им делать? Нечего. Бабы теперь редко которые вяжут, все больше покупное, магазинное носят. Потому, я думаю, о кикиморах и забыли. Время такое!»
«– А кикиморы – это кто? Они у вас есть?
– А как же! Это бабы, которые нелюдимы: сидят дома и носа не кажут. Они в соседи ходить не любят, да и к ним никто не ходит. Все они целыми днями топчутся и топчутся, все что-то делают, а дела не видно. Все у них не как у людей. Копуши они, неумехи – нелюдимы, одним словом. Вот и кикиморы».
Бывальщина о том, как кикимора обиделась
Вот про какой у нас случай рассказывали. Раньше по селам много нищих ходило – Христа ради просили. И к таким людям относились с опаской: кто знает, простой ли это странник или послан испытать тебя.
Так вот. Убирается одна женщина по дому. Дел невпроворот: то одно надо, то другое. Управиться бы до вечера. И тут вдруг нищенка на крыльце просит покормить. Женщине не до нее. Отмахнулась:
– Некогда мне. Ступай дальше.
Нищенка посмотрела на нее пристально, повернулась и проворчала:
– Ничего... Ты меня еще вспомнишь.
Не успела за порог выйти, как все у хозяйки из рук валиться стало: ведро с водой посреди избы опрокинула, горшок расколола, варево сожгла. Что ни возьмется, все не ладится. И так пошло-поехало, что хоть из дома беги.
Хорошо, нашлась знающая бабка, подсказала: не простая нищенка приходила – кикимора это была. С такими осторожно надо. Обидишь, и покоя не будет.
Что тут скажешь... Пришлось в церковь идти, свечки ставить. И знахарку позвали отмаливать. Только после этого все понемногу утихло. С той поры у нас говорят: нищего не обижай – мало ли кто под его видом придет.
Бывальщина о кикиморе
Вот кикимора бывает. Слышали? Мне бабка моя еще когда-то про нее рассказывала. Она-то знала, это с ней самой было. И страх, говорила, какой! Сказывала, молодая тогда была. Приходит как-то из гостей, припозднилась. Заходит в хату, а прялка сама крутится! Прядет и прядет, нитка тянется и тянется. А никого нет, никто не сидит. Будто само собой все делается.
Страх ее взял неописуемый. Как увидела, так и обмерла. Прямо у порога и опустилась. Кое-как молитву сотворила, и только тогда прялка остановилась.
Как это? Почему? Понятное дело: кикимора явилась. Тут уж и думать нечего. Сколько лет, говорила, ничего не было, и вдруг явилась!
На другое утро она в церковь побежала, батюшке все рассказала. А батюшка велел всю хату святой водой окропить. Сделала так, и все прошло. Это уж точно кикимора к ней приходила. Со мной, слава Богу, ничего такого не случалось, врать не буду. А кикимора – она такая... по-всякому может.
Бывальщина о том, как бабу за кикимору приняли
Баба одна у нас раньше жила. Чудная была: сильно заикалась. Как начнет, бывало, слово выговаривать, так и не дождешься, когда договорит. А с малолетства, сказывали, ничего такого у нее не было. И вдруг в одночасье – раз! – и стала заикаться.
В селе тогда решили, что она кикиморой сделалась. Мол, они такими и бывают. А она и вправду как кикимора: не улыбнется, угрюмая, нелюдимая. От соседей сторонится, к себе никого не зовет. Слова из нее не вытянешь, стоит и бычится. Вот и прозвали – кикимора. И все так думали.
А по правде сказать, ничего худого от нее никому не было. Жила себе тихо, никого не трогала. По одному виду ведь не определишь. Наговаривали на нее, видно.
Бывальщина о проказах кикиморы
Слышали, наверное: у кур иной раз перья выпадают. У цыплят – так и вовсе часто. Ходят они по двору облезлые, жалкие, будто их кто ощипал. Это отчего, как думаете?
А это кикимора проказит. Ее ведьма насылает. Не понравится кто, хозяйка ли, двор ли, вот и наведет порчу. Сначала и не заметишь: ну, думаешь, линька. А потом глядишь – одна курица перья теряет, другая чахнет, третья вовсе нестись перестала.
Тут уж не зевай. От такой курицы избавляться надо – заколоть и на задворках закопать, подальше от посторонних глаз. Варить ее нельзя, хоть мясо-то с виду обычное, а съешь – и пойдут болячки: ломота в теле, жар без причины, сон нехороший.
И при этом сказать надо, не шепотом, а твердо:
– Сумела, кикимора, взять, теперь изволь отстать.
Скажешь так, и, глядишь, все утихнет. А промолчишь, и всех кур переведет. У нас это всякий знает. Не раз такое бывало, стоило слово сказать да по обычаю поступить – и двор снова оживал. А кто посмеется да рукой махнет, у того потом долго хозяйство не ладится.
Бывальщина о кикиморе
Слышали ли вы о кикиморах? А как же! Конечно слышали. У нас их еще шишигами звали, а еще... (Ой, забыла, как по-другому-то называли!) Это теперь о кикиморах мало говорят, а раньше куда чаще. Да и понятно почему: прясть да вязать перестали. А кикимора ведь в пряже больше всего любит возиться, в нитках да в кудели. Там ей раздолье.
Бывало, оставит баба на ночь кудель – не допряла, устала. Думает, утром продолжу. А наутро глядит – и все сбито в тугой ком, спутано так, что не разберешь. Хоть сиди заново расчесывай. А то нитки порвет или так перепутает, что часами распутывать придется. Сидишь, вздыхаешь, а сама знаешь, что все это она, пакостница.
Вредное существо. Не чтобы беду большую навести – нет, она все больше по мелочам. Но из таких мелочей и складывается хозяйская досада: то одно не ладится, то другое. А в доме, где прялка стоит да нитка тянется, кикимора завсегда себе работу найдет.
Встреча с покойниками
Не все, что живо, дышит, и не все, что умерло, исчезает навеки. С давних времен рядом с человеком всегда были те, кто уже не принадлежал миру живых. Почитание предков, память о мертвых, страх перед загробным миром и уважение к нему – все это древнее самого слова. В быличках скрыта мысль: миры живых и мертвых не отрезаны друг от друга. Меж ними есть тонкая, как паутина, тропка, и по ней можно ходить...
Говорили: покойники лишь переходят в иной чин, в иной порядок бытия. Живут рядом невидимо, да ощутимо. Их поминают в установленные дни, ставят кутью, оставляют хлеб на окне. В засуху к предкам обращаются, чтобы дождь послали. В болезни – чтобы подсказали способы исцеления и как беду отвести.
Отношение к умершим было двойственным. С одной стороны, это свои, родные. Отец, мать, дед, бабка. Они могут во сне явиться, важное слово сказать, от беды уберечь, будущее приоткрыть. Немало рассказов о том, как покойный предупреждает: «не ходи туда», «не делай того» – и спасает живого.
А с другой стороны, мир мертвых опасен и требует порядка и точности. Похоронить нужно как следует, отпеть по обряду, помянуть в срок. Ошибешься – и нарушится равновесие. Без нужды к покойникам тянуться не велели: слишком близкая дружба с тем светом может дорого обойтись.
Особенно страшились тех, кто умер не своей смертью, – заложных покойников: утопленников, удавленников, убитых, проклятых, тех, кого не отпели и земле не предали по правилам. Говорили, их души покоя не находят. Они чаще других становятся героями рассказов – беспокойные, холодные, ищущие живого тепла.
Самый частый сюжет – приход умершего в дом. Покойник стучит в окно, входит без скрипа, садится за стол и зовет за собой. Люди верили, что в определенное время граница между мирами истончается: в поминальные дни, в полночь, на переломе года. Тогда встреча возможна не только во сне, но и наяву.
Много рассказывали и о призраках – тенях умерших, что бродят по знакомым местам. Их видят мельком, слышат шаги, чувствуют холод. Боялись их так же, как заложных покойников, – только телесное присутствие становилось под вопрос: то ли есть они, то ли морок один.
А еще поминали упырей – покойников, что по ночам встают из могил. Существа это злые, вредящие и людям, и скоту, и хозяйству. Слова «вампир» на Руси не знали – оно пришло позже с западных краев. Упырями становились те, чья жизнь или смерть прошли с нарушением обычая, кто проклят или умер насильственной смертью. Такой покойник не лежит смирно, ему тесно в земле.
Так и жили люди, помня: смерть не конец пути, а лишь один из поворотов. И если живые забудут обряды и слова, то мертвые напомнят – тихо ли, страшно ли, но напомнят.
Что о покойниках говорят былички
«У нас один старик очень долго жил. Все, бывало, говорил, что отжил свое, пора, мол, и на покой. А смерть не идет и не идет. Все уже привыкли, что ему две жизни отмерено. А тут как-то утром говорит:
– Все, за мной смерть пришла. Сегодня к вечеру я умру.
Слова его родные приняли за шутку. В последние дни он, по приметам, стал себя чувствовать гораздо лучше: посвежел даже. А к вечеру простился с родными и умер. Вот как это получается, а? Знал, значит».
Славяне хоронили человека с его личными вещами, так как на том свете путь его продолжался. К примеру, беременной женщине в гроб клали чистые пеленки, чтобы ей было во что завернуть младенца; холостого парня или незамужнюю девушку хоронили в венчальной одежде, воспринимая похороны как свадьбу. В гроб клали вещи, с которыми человек не расставался при жизни: курильщику – трубку, пьющему – бутылку, ребенку – игрушку, музыканту – инструмент.
«Хоромину всегда по мерке делают: чтоб враз была. А то покойный-то приходить станет – жаловаться зачнет, донимать: не так, мол, уложили. У нас на селе раз было такое. Лучше уж по мерке».
«А для покойника у нас и до сих пор родные чего-нибудь в гроб кладут. Иногда он заранее предупредит, а чаще сами потом сообразят, что ему приятно будет. Ему ж на том свете долго быть – пусть порадуется».
«Померла в нашей деревне девка. Молодая еще, не успела за жизнь нагуляться. Болела недолго, и не стало. К похоронам ее подготовили как положено. Мать сама наряжала: рубаху белую надела, платок праздничный, волосы аккуратно уложила. И туфли новые обула – красивые, ненадеванные.
А у нас обычай такой: покойному в гроб тапки кладут. Простые, лучше ношеные, чтоб на том свете удобнее было. В них, говорят, душа дорогу найдет. А тапок девке-то, видимо, не положили. То ли забыли в горе, то ли никто не подсказал.
Так и похоронили.
И вот стала она матери сниться. Один и тот же сон. Приходит дочка, стоит у порога, не входит. Лицо печальное.
– Передай мне, мати, тапки... Передай с покойником...
Просыпается мать в слезах. Думает, показалось. А на другую ночь опять тот же сон. И на третью. Поняла она: не дает дочке покоя то, что без тапок похоронили. Да где ж покойника-то сыщешь? Не выкапывать же...
Взяла мать тапки, положила в сумку и пошла по селам спрашивать, не умер ли кто недавно. Люди удивлялись, а она все объясняла – не скрывала. Через несколько дней узнала: в соседней деревне человек помер. Пошла туда, рассказала родичам все как есть – и про сон, и про просьбу. Те люди набожные были. Посовещались и согласились: положили тапки к своему покойнику в гроб.
– Передаст, – сказали, – на том свете все рядом.
Похоронили.
И что вы думаете? С той поры перестала дочка матери сниться. Ни разу больше не пришла и тапок не просила. Значит, передал. Вот ведь как бывает. А то-о...»
«Похоронили в одной деревне девку богатую, в дорогой одежде. Нарядили по-княжески: платок шелковый, платье праздничное, украшения. И нашелся один человек – алчный. Задумал ночью раскопать могилу да одежду с нее снять. Друг его отговаривал:
– Не делай этого. Грех. Не тронь покойницу.
А тот не послушал. Дождался ночи, пришел на кладбище. Луна светит, кресты чернеют, тишина такая, что слышно, как земля под лопатой осыпается. Раскопал. Вытащил гроб и открыл.
Лежит девка – как живая. Лицо бледное, спокойное. Снял он с нее верхнее платье. Она – молчит. Ни движения, ни звука. Осмелел.
Стал и нижнее снимать. И тут она открыла глаза. Голос у нее был тихий, но будто из-под земли шел:
– Как я встану, когда Второе Христово пришествие будет? Нагишом-то я как появлюся? Я же девица... Ты зачем такое сделал?
Он оцепенел и отшатнулся. А продолжала говорить:
– За это будешь слепым.
И только он от гроба отступил – свет померк. Луна исчезла, кладбище пропало. Наутро нашли его у могилы – живой, но слепой. Так и ходил потом до смерти, без глаз. Говорили люди: не тронь покойного, и он тебя не тронет».
«У нас Ольга умерла. Ванюшка, мужик-то, шибко по ей тосковал, и зачал бес в ее обличье приходить – собака залаяла. Собака-то ведь чует беса. Надо, говорят, через крышу стрелять. Тогда он лучше не придет. Ванюшка-то стрелял, стрелял, и в конце концов перестала нечисть всякая являться».
«Жили два брата. Пошли они на прогулку и домой не вернулись. Спустя неделю родители нашли их в канаве. Через несколько лет на том месте был построен дом, люди ночью часто наблюдали, как из тумана выходят мальчики и обходят дом два раза. В доме происходило странное. Пропадали вещи, ночью ходили по дому какие-то люди, слышались на чердаке шаги. Говорили, что души детей поселились в доме и пугают хозяев».
К быличкам о покойниках относят также и истории о мифологических любовниках – существах, которые посещают скорбящих людей в облике умерших родственников. В народе верили, что подобные духи принимают любую человеческую форму. Для окружающих дух оставался невидимым или казался падающей звездой, когда приземлялся к дому жертвы в виде огненного шара.
«Тут у нас: похоронили мужика, а он вскоре стал приходить к жене. Явится в полночь и зовет ее с собой. Она и сглупила: пошла. Так ее через несколько дней на могилке мужа нашли, мертвую. С какого такого перепугу она там оказалась?! Это муж ее увел, не иначе».
«Умер мужик. Похоронили его – все как положено: отпели, помянули, землю крестом осенили. Жили они с женой ладно, душа в душу. Ни крика, ни ссоры. И как не стало его, тяжело она это перенесла. Тосковала сильно, а вскоре и странности начались. Каждую ночь приходит к ней мужик. Не во сне даже, а будто наяву. Станет у постели и зовет:
– Пойдем со мной...
Сначала она никому не говорила. Думала, само пройдет, от горя чудится. А сама все худела, сохла. Лицо осунулось, глаза провалились. Как больная стала. Люди заметили и стали расспрашивать. Тут она и призналась. Посоветовали ей к бабке сходить. Приходила бабка: травы жгла, воду шептала, отвороты какие-то делала. Окна на ночь заговаривала, порог кропила. Да только не помогло.
Мужик все приходил. И звал. Недолго протянула баба. Умерла.
Сказывали, от тоски. А кто поумнее был, шептался: поздно обратилась. С мертвыми шутить нельзя. Если уж пришел, тянуть нельзя, сразу защиту ставить надо. Иначе уведут».
«Вот было. В доме скандалы, ругня каждый день. От этого или от другого чего, но только наложил на себя мужик руки. И стал жене являться. Да такой тихий – прям сам на себя не похож. Не то чтоб ругаться аль попрекать (какое там!), он советы жене дает: живите, мол, с сыном мирно, не ссорьтесь. Не знаю уж, от его ли советов иль от чего другого, но только тихо они стали жить – ничего плохого о них дальше-то не слышали».
«Знал я тогда, от других слышал, что ночью мимо кладбища ходить нельзя. И не ходил никогда раньше. А тут как вроде нечистый толкнул. Иду по дороге, а у могилок стоит кто-то в белом. Я прямо онемел попервоначалу. А тут смотрю, а он ко мне направился, прямо через могилки. Тут уж я ноги, как говорится, в охапку – и деру. Убежал. С тех пор чтобы ночью на кладбище – ни за что!»
«Вот засуха бывает. А знаете почему? Это оттого, что кто-то самоубийцу на кладбище похоронил. А его там никак нельзя хоронить, ему там не место. В старину всех самоубийц за кладбищем хоронили, в сторонке ото всех. Господь не позволяет хоронить их вместе: не по Божескому это закону, самому из жизни уходить. Теперь вот отступают: со всеми хоронят. А неправильно это – грех».
Бывальщина о муже-покойнике
Покойники, это всем известно, иногда к живым ходят. Смущают, зовут, уговаривают. А от таких визитов добра не жди. Случается, что и до могилы доводят. Вот один случай был. Умер у женщины муж. Хороший был человек, жили они ладно, без ссор. И так она по нему тосковала, что сердце разрывалось. И стал он к ней по ночам приходить. Сначала просто стоял у постели, смотрел ласково, слова добрые говорил. Анфиса и рада была – думала, во сне видит. А потом как-то ночью сказал прямо:
– Я за тобой, Анфиса, пришел. Собирайся, пойдем.
И будто пелена на глаза ей легла. Не испугалась, не удивилась. Встала, узелок собрала и пошла за ним. Прошли они через все село. Тихо кругом, ни души. И вышли к кладбищу. Тут будто холодом ее и обдало. Стоят они у раскрытой могилы. А могила – его. Свежая еще, земля не осела. Он и говорит:
– Вот и пришли. Лезь в могилу. Нам двоим места хватит.
Сердце у нее оборвалось. Поняла Анфиса: смерть пришла. Но виду не подала. Решила время тянуть – до рассвета, до первых петухов.
– Ты лезь первым, – говорит, – а я тебе вещи подам.
Он спустился в могилу. Стоит там, руку тянет, торопит. А она подает узелок, потом платок, потом каждую мелочь – медленно, не спеша. Уже и узелок пуст. Уже и верхнюю одежду сняла. А петухи молчат. Тогда сорвала с шеи бусы, рассыпала по земле и стала по одной бусинке подавать, время тянуть.
И только последнюю подала – первый петух прокукарекал. Заскрежетал покойник зубами так, что мороз по коже. И в тот же миг земля осыпалась, могила сомкнулась. Стоит Анфиса одна над свежим холмиком. Тут и очнулась, всполошилась – и бегом домой. В тот же день пошла в церковь. Молебен заказала, свечи поставила, исповедь приняла. И больше муж к ней не приходил.
Вот так. С мертвыми лучше не ходить, даже если они ласково зовут.
Бывальщина о барине из Верхней Тишанки
Эта история случилась со мной и моей матерью. Мне тогда было лет шесть, может восемь, маленький еще. Жили мы в Верхней Тишанке, в нынешнем Таловском районе. Село наше так называется, потому что раньше там жил барин Тишан. У него была мельница, больница, усадьба – два больших здания, которые потом под школу отдали.
Когда барин умер, его похоронили в часовенке возле церкви. Говорили, что гроб повесили на цепях и вход туда был только священникам. Мы, простые люди, не видели, но слухи ходили разные: будто висит он там, не касаясь земли.
Бабушка моя работала сторожем в той школе. Днем там учились дети, а вечером она убирала и на ночь оставалась. Часто с ней собирались женщины – поговорить, посидеть, послушать истории. В здании был чердак и темная комнатка, где хранили ведра и веники.
В тот вечер они, как обычно, посидели, поговорили и решили прилечь ненадолго. Только-только улеглись, еще и не уснули толком – и вдруг услышали шаги. В школе электричества не было, пользовались печками деревянными, а школьники с лампами ходили. Все закрыто, тишина кругом. А шаги – тяжелые, размеренные. С улицы, будто от подвала, и ближе, ближе.
Сначала подумали, кот. Взяли его, чтоб мышей гонял. Но шаги были человеческие. Подходят к двери, наваливаются. Дверь не дергают – просто стоят. И снова – шаги, по коридору. Женщины перепугались. В окно выскочили, и я с ними. Окошко из учительской выходило к подвалу, так что можно было на крышу, а оттуда – на землю. Утром рассказали директору: «Женщина ходила». Так решили – будто женщина в школе ночью была. Директор не поверила. Решили проверить.
Вечером пришли несколько смелых – пять девчонок да ребята постарше. С лампами. Подходит к полуночи – и снова те же шаги. Издали. Потом ближе. Темную дверь хлопнуло. И опять шаги. Все притихли. Комсомольцы, а страшно. Никто не решился дверь открыть. Вдруг кто-то нарочно пугает? Может, крючок неплотно закрыт?
Утром попытались открыть дверь снаружи – ту, где печь топили. А она закрыта на крючок изнутри. И зайти истопникам нельзя. Снова к директору. Снова разговоры.
И тогда стали шептаться: это, мол, хозяин свой дом обходит. Барин Тишан. Его ведь в двадцатые годы раскулачили, все отобрали, школу сделали. Может, не смирился. Слухи долго ходили. Школу больше никто по ночам не сторожил. Только с улицы проверяли: висит ли замок, цел ли.
А шаги те так и остались в памяти да в рассказах.
Бывальщина о том, как покойник жену излечил
Привиделся соседке покойный муж: а она его лет пять как похоронила, уж и могилка травой поросла. А тут такое! Ночью, будто наяву, подошел он к ее постели и не громко, не страшно, а тихо, как бывало когда-то, спрашивает:
– Как ты, жена, теперь без меня живешь?
Стоит – не тень, не дым, а будто живой: глаза знакомые, голос родной, только холодком от него веет. А она тогда и подумала: «Чегой это я буду ему жалиться-то? У него, чай, и без моих забот не сладко. Там, поди, свои порядки, свои тяготы».
– Да ничего вроде, – отвечает, – живу помаленьку. Ноги вот только болеть стали: места им по ночам не найду, кручусь да маюсь.
Он посмотрел на нее пристально, словно прикинул что-то, и тихо сказал:
– Ничего, терпи, пока терпится.
Тут осмелела баба, сердце в груди екнуло, да слово само сорвалось:
– А ты бы подлечил их мне. Может, и жизнь тогда полегчает?
Сказала и будто стыдно стало: просит у мертвого помощи. А он ничего не ответил, только рукой махнул, легко, будто отгоняя что-то, и растаял, словно туман к утру.
Проснулась она. В избе тишина стоит, серый рассвет в окно глядит. И приметила после этого сна, что ногам ее и вправду полегчало: не ломит, не тянет. А через месяц хворь и вовсе прошла, будто и не было ее.
Вот тут и думай откуда чего берется! То ли сон, то ли память, то ли сила какая невидимая. А только живет человек и не все на свете ему ведомо.
Бывальщина о филинах
Жил я тогда в селе и был совсем молодым, годов этак пятнадцати, горячая голова да сердце впечатлительное. Всякое в ту пору доводилось слышать про разную нечисть: и про домовых, и про леших, и про огни на болотах. Тут и не веришь, а все равно поверишь, особенно когда ночь за окном да ветер в трубе воет. А однажды пришлось и самому испытать, что это такое – страх без лица и имени.
Шел я как-то поздним вечером из соседней деревни – километра полтора-два. День уже погас, и когда я спустился в лощину, стало совсем темно. Дорога огибала пригорок, на котором располагалось деревенское кладбище – старое, с покосившимися крестами и редкими березами. Проходил я здесь прежде много раз, так что особо не боялся – шел себе да посвистывал.
И вдруг, когда оказался напротив кладбища, оттуда раздался ужасающий крик. Такой, что кровь в жилах стынет. На что это было похоже, с перепугу тогда и не понял: то ли женский выкрик, протяжный и надломленный, то ли голос из загробного мира, будто кто-то невидимый звал из темноты. Трухнул я страшно, от неожиданности даже присел и съежился, а страх продирал похлеще лютого мороза.
Оглядываюсь, соображаю: назад бежать или вперед? Назад вроде бы стыдно – засмеют в деревне, скажут, мимо кладбища духу не хватило пройти. Да и домой надо. Решил все же вперед идти, хотя шаги будто не мои были. Стал потихоньку продвигаться к селу, оглядываюсь, прислушиваюсь к каждому шороху. А потом не выдержал – так припустился, что только пятки засверкали. Прибежал домой, еле-еле отдышался и рассказал своим, что у кладбища приключилось. Слушали меня внимательно, а потом засмеялись – не зло, по-доброму.
Вот тут и объяснили мне, что на кладбище поселилась пара филинов, – а голоса-то у них зычные, глухие, с хрипотцой, с непривычки оторопь берет. Ночью да в тишине любой крик за потусторонний примешь.
Понял я тогда, что на все можно найти разумное объяснение, если не поддаваться первому страху. С той поры и стал я сомневаться во всех чудесах. Тем и до сих пор живу – больше верю в филинов, чем в нечистую силу.
Бывальщина о мертвом женихе
Одна девушка любила парня. Крепко любила, всей душой. Он умер, и она об нем страдала, сохла, как свеча на ветру. Вот она все думала и думала об ем, все сидела на лавочке под окном, все думала, мечтала, ждала его из темноты. Месяц ярко светит на небе, морозный, святковый, тишина стоит – и подъезжают к ней на карете и говорят:
– Садись, невеста моя, поедем.
Села она в кошевку. Месяц светит, дорога белеет, мертвец едет рядом, тихий, холодный.
– Ты, невеста моя, не боишься меня?
Она отвечает:
– Нет.
Едут дальше, а он опять спрашивает, глухо так, будто из-под земли:
– Ты, невеста моя, не боишься меня?
– Нет, – отвечает невеста.
Заезжают по проулку на кладбище, к самой могиле. Вдруг – ничего не стало: ни кареты, ни дороги, ни коня. Вздрогнула она и тут же умерла, словно сердце оборвалось.
Значит, везде искать стали. Приходят на кладбище – а она у могилки мертвая лежит, белая при месячном свете. На Святки это было, месяц светил, карета подъехала, и показалось ей, что это ее сухарник из могилы за нею приехал.
Бывальщина о жене из могилы
Прежде играл молодец с девицей три года – любились, встречались, клялись друг другу. Да не судьба вышла: выдали ее за другого молодца. В чужую деревню выдали, подальше от прежнего сердца. Жила она с мужем три года – тихо ли, ладно ли, кто знает. Только позже она заболела: ни пить, ни есть не может, и все чахнет. Полежала, помаялась да померла. Похоронили по обычаю, отпели и в землю сырую положили.
Лежала она в земле шесть недель. А после в земле поправилась: силы к ней вернулись, будто сон тяжелый спал. Встала она из могилы ночью, отряхнула землю с савана и пошла к мужу. Пришла, постучала тихо в окошко. Муж выглянул да как увидел ее бледное лицо, в землей пахнущем платке, так и захлопнул ставни. Не пустил.
Пошла она к отцу да матери. Подошла к избе, позвала родным голосом. Отец с матерью узнали ее да испугались. И они в избу не пустили, перекрестились только.
Пришла она к крестной матери, и крестная засов крепче задвинула.
Тут она и опомнилась, вспомнила прежнюю любовь:
– Пойду я к старопрежнему парочке, не пустит ли он.
Пришла к его дому, встала напротив окошка. Он сидел у окна, при лучине что-то писал и почуял, будто холодком повеяло. Поднял глаза, а она к окну тихо подошла. Он работника разбудил и пошел за ней с топором, думал, нечистая сила явилась. Работник как увидел ее, так назад домой кинулся: испугался, что съест.
А она говорит парочке старопрежнему:
– Мой парочка, возьми меня, я тебя не трону.
Он подошел к ней ближе, всмотрелся – лицо то самое, глаза те же, что прежде. Обнял ее. А она ему тихо сказала:
– Ты меня горазно не прижимай, мои косточки належались.
Взял он ее в фатеру [квартиру/жилье], замкнул в сенях на горнице и держал восемь недель, никому не показывал. Кормил ее, поил, одевал, как живую. И стала она румяниться, тепло в нее возвращаться стало. Потом пошли они в церковь, и все на нее смотрят: отец, и мать, и муж прежний, и крестная. Мать говорит вполголоса:
– Это будто моя дочка стоит...
Все переговариваются, шепчутся. Она услыхала. Вышли они из церкви на крыльцо. И тут она матери сказала:
– Я ваша есть. Помните, как я в такую-то ночь к вам ходила, вы меня не пустили. Потом я пошла к старопрежнему парочке. Он меня взял, и кормил, и поил восемь недель, и одевал.
Судили-рядили люди, да и присудили: к старому мужу назад ее не отдали, а повенчали с прежним юношей, с тем, кто ее в ночи не побоялся принять.
Тут моя сказка, тут моя повесть, дайте хлеба поесть. В городе я была, мед пила, а рот кривой, а чашка с дырой, в рот не попало.
Бывальщина о встрече с тремя призраками
Рассказывала моя бабушка. Но это чистая правда, она врать не стала бы. Уж если что говорила, так как на духу. Так что все это точно было, точно. Вот послухайте.
Ходили они девками гулять в соседнюю деревню, что километрах в трех будет. Музыка, гармошка, пляски до упаду. Закончилось гулянье около полуночи. Возвращались сначала по железной дороге, а потом леском да лугом по исхоженной тропе. Ночь стояла лунная (это они все хорошо запомнили), светлая, как в сумерках. Дорога известная, так что идти не страшно. Идут, перешучиваются, смеются, вспоминают, кто как плясал.
Бабка наша в девках-то была заводная, бойкая, привыкла верховодить. Шла как всегда первой – косынка набекрень, шаг уверенный. Подошли они к мосту и стали переходить. Вода под досками тихо журчит, туман над речкой стелется.
Вдруг глядят, а на другой стороне, шагах в десяти – пятнадцати, возле лозняка, трое парней. Высокие такие, статные, плечистые. И одеты по-городскому: все в черных костюмах, при галстуках, в белых рубашках. В наших местах таких отродясь не бывало – ни костюмов таких, ни галстуков. От неожиданности девки-то прямо оцепенели: будто к земле приросли.
Опомнилась наша бабка и говорит вполголоса:
– Ну, девки, все, пропали мы. Трое вон парней стоят.
Хотела бежать назад, да сообразила: назад-то дальше поле, догонят еще, снасильничают. Стоят девки, думают, что же им делать. Приметили, однако ж, что лиц у парней не видно, будто тень на них лежит, а стоят-то рядом, почти как до этого сарая рукой подать. Держатся спокойно, переговариваются, да только ни звука не слышно. И никакого интереса к девкам не проявляют – ни слова, ни движения.
Это потом уж девки сообразили, а ночью-то, за деревней, страшно было, ужас. «Притворяются, – думают, – выжидают». Решилась тогда наша бабка на отчаянный шаг. Перекрестилась и сказала:
– А будь что будет! Двум смертям не бывать... Есть Бог на свете!
И пошла вперед, прямо мимо тех парней. Девки за ней, жмутся, идут плечом к плечу. Страх такой, что кровь стынет, ноги ватные. И тут припомнили они все молитвы, какие знали, и «Отче наш», и «Богородицу», шепчут без остановки.
Прошли мимо. Ни один из тех не шелохнулся, не обернулся. А как отошли шагов на двадцать, так и припустились бежать, что с километр без отдышки отмахали, не чуя ног.
Наши деревенские бабки сказывали потом, что девкам тогда привидения встретились. Мол, не люди это были, а души неприкаянные. А самая верная защита от них – молитва да крестное знамение. Так что знайте об этом, девчонки. В жизни всякое бывает, а с Богом и страх не так берет.
Бывальщина о призраке у мельницы
Раньше-то на этом месте мельница стояла. Сюда со всей округи зерно молоть привозили: телеги с утра тянулись, лошади фыркали, мешки скрипели. Старая мельница была, крепкая, добротная – с высоким колесом, с запахом муки и сырого дерева. Да-а... И шумела она на всю округу, будто живая.
Так вот об этой мельнице и о липе, что рядом росла, до сих пор слухи ходят. Будто бы на этом месте ведьмы шабаш устраивали. Ну, это сборища у них такие, где они ведьмуют, силу нечистую справляют. Про это многие тогда в деревне поговаривали шепотом, чтоб лишний раз имя не поминать. Да кто ж правду-то знает? Ночь многое скрывает.
Увидал это однажды житель нашей деревни своими глазами. Поздно возвращался, луна светила, и будто бы приметил под липой тени. Те словно кружились, шептались, и огонек какой-то мерцал. Испугался, конечно, да наутро людям рассказал.
Как узнали об этом ведьмы, так и испортили мужика, говорят. Сначала он занемог без причины: худеть стал, чахнуть, глаза ввалились. Все твердил, что по ночам кто-то к окну приходит да зовет. Помучился недолго и умер. Списали на хворь, а люди иначе говорили.
С тех пор, молвят, каждый год в ночь его смерти возле этой мельницы появляется темная фигура. Выходит на дорогу и стоит неподвижно, высокая, как столб. И словно наблюдает. Ни лица не видно, ни шага не слышно – только тень на лунной полосе.
Боязно тогда на улицу выходить: а вдруг чего сделает? Вдруг приметит, кто без креста, без молитвы?
Так что как кто вечерами проходит мимо мельницы, так кулаки сжимают по советам стариков. Это, говорят, чтоб призрака не увидеть и чтобы он зла не сделал. Говорят даже, что сжатый кулак силу собирает и страх не выпускает наружу. А то ведь всяко может быть... Ночь – она разная.
Бывальщина о призраках графа и графини
Очень давно на реке Усманке стояло имение, где жили граф с графиней. Место дивное: в полнолуние лунная дорожка на воде тянулась прямо к их дому и, казалось, упиралась в порог.
Детей у графа с графиней не было. Говорили, из‐за бесплодия графа. А графиня мечтала о ребенке и все подолгу стояла у реки, глядя на луну. Однажды в полнолуние изменила мужу – так хотела матерью быть. Граф узнал и в ту же ночь утопил ее у дома, под пристанью. Тело не предал земле, а оставил в воде, под лунной дорожкой.
Прошли годы. Граф умер, имение обветшало и со временем было разрушено. Но с тех пор каждое полнолуние в тех местах видят две тени. Граф и графиня будто бы бродят по земле, где когда‐то стоял их дом. Они ищут друг друга и не могут найти. Их пути все время расходятся.
Граф ходит у реки, всматривается в лица встречных, будто ищет мужчину, с которым изменила жена. И говорят, всякого, кто попадется ему, может принять за соперника.
А графиня бродит по бывшему саду, где когда‐то цвели липы и сирень. Она не замечает людей, ведь миру живых больше не принадлежит. И только лунная дорожка, как прежде, тянется к тому месту, где когда‐то стояло их имение.
Бывальщина о призраке женщины в белом
Случилось все в поселке Новая Усмань. У одной девушки был день рождения. Праздновали во дворе ее дома: столы вынесли на улицу, играла музыка, смех стоял на всю округу.
Когда веселье было в самом разгаре, во двор вошла мама одного из приглашенных мальчиков и попросила сына сходить за водой. Тот поморщился – колодец не близко. Тогда женщина предложила взять воду у соседнего заброшенного дома: там, мол, тоже есть колодец. Парень согласился, взял ведра и ушел.
Немного погодя вернулся. Бледный, растерянный, еле слова выговаривает. Все кинулись спрашивать, что случилось. Он сказал, что у колодца увидел женщину в белом. Она стояла неподвижно, будто ждала кого-то.
Над ним сперва посмеялись, решив, что выпил лишнего. Но именинница предложила: «Пойдемте все, посмотрим». Пошли к заброшенному дому. Сами увидели на фоне бледного неба силуэт женщины в белом у колодца. Больше никто разглядывать не стал – в страхе бросились обратно.
Позже вспомнили, что когда-то в том доме жила женщина, которая утопилась в колодце. После ее смерти дом опустел, а вскоре и колодец заколотили досками. Говорят, в тихие вечера возле того места и теперь иногда видят белую фигуру. Будто хозяйка возвращается к своим владениям.
Бывальщина о доме с призраками
Купили мы избу. А понятия не имели про чудь. Во всякую нечисть не верили, не боялись никого. Пожили в том доме с месяц. Днем нас не бывало там, а однажды-то обнаружилось... Слышу: мужик храпит, тяжело так, протяжно, будто под потолком.
А в доме когда-то старик удушился и старуха удавилась. Два сына осталось – тоже удушились. Одна жена осталась со свекровкой, но и свекровка потом удушилась. Дом-то, видно, слезами да бедой напитан был.
Ну и вот. Ночью однажды тоже разбудилась, слышу: храпит. Дочь Люда проснулась, ей, видно, тоже страшно стало. Потом в другую ночь опять разбудилась, опять: хр-р, хр-р, будто кто на сундуке лежит. Свет зажгла – никого нет. Погасила, легла – и опять храпит. Диван тут стоял, перекочевала на диван, к стене прижалась.
Дальше больше. Спишь, как час ночи – то собака лает, воет под кроватью, да так жалобно, что мороз по коже. Один раз разбудилась: лежит мужик среди комнаты, толстомордый, серые штаны, рубашка хлопчатобумажная, полосатая. Сам вроде рыжий, глаза мутные. А вот на ногах что – не заметила. И говорит глухо, словно из-под земли:
– Укочевывай. Мой дом. Вон конь за воротами стоит, вожжей только нет.
Старухи-то говорят, надо нож в порог втыкать или под подушку прятать. Да я подумала, пока бегу до порога, задушит. И я его под подушку. И тут нож схватила – и в мужика! Боюсь страшно, руки дрожат! Но прямо в грудь ему нож вонзила и к двери рванула. Через него перешагиваю, а он за ногу хватает холодной рукой. Включила свет, а нож в половице, посредине лужа воды. Откуда она среди ночи взялась? Чистая, будто с покойника стекла.
Потом старухам-то рассказала, они и говорят, что это, видно, был Николай-плотник, который тоже удушился. Вот покойный и приходил в избу, хозяином себя показывал. А воду я собрала с полу и на кладбище вынесла. Все равно не помогло. Как вечер, так вроде дурочкой становлюсь: всего боюсь, сердце ноет.
Ночевал у меня как-то сосед, но только одну ночь выдержал, хоть и сказал:
– Крыс у тебя сколько! Прямо по стенам ходят.
Но слышала, что он соседям говорил, мол, старуха может с ума сойти и что он сам видел: черная кошка поперек ходит, а вокруг избы двое воют по-волчьи. Вот сроду не верила, да вот как бывает: не верится да приходится.
Потом еще хуже стало: гуси идут по избе, теленок бегает, петух куриц по полу кругом гоняет. А потом стучат – вроде строят, колотят, топор стучит, доски скрипят. Плотник, что ли, был? Опять потом кружат, будто по стенам ходят. А после третьего петуха все проходит, будто и не было ничего.
Говорят, вся семья та шибко худо жила. И дед, бабка много знали. И прадед, видно... Оттого и не жилось: стрелялись да давились все один за другим. А я там недолго еще прожила. Забрали меня тайком, чтоб никто не знал. Вот тогда и перекочевала я из Илима в Знаменку. Вот так вот все и было...
Бывальщина о волке-призраке
Это вскоре после войны было. Я тогда, наверное, в пятом или шестом классе училась. Вот только не припомню, зимой это было или летом. Праздник, по-моему, какой-то был... А-а! Вспомнила: зимой было, точно, зимой. Морозной такой, звонкой зимой.
Мы тогда в соседнее село в школу ходили, недалеко, с километр будет. Дорога через лощинку шла, открытая, ветреная. Идем однажды со школы, задержали нас, уже смеркаться стало. Небо сизое, снег поскрипывает. Помню почему-то особенно ясно: вторник был.
Идем гурьбой, переругиваемся с мальчишками. Тогда ведь тоже ругались меж собой – просто так, без злобы, не матом. Раньше у нас матом не ругались, стыдились. Слова колкие были, но смеху больше, чем обиды.
Проходили через лощинку. И впереди, и сзади много наших ребят и девчат. Я оглянулась, и сердце будто в пятки ушло: вижу, за нами бежит большой волк. Серый, низкий, тенью по снегу стелется.
Вот я и закричала:
– Держитесь! Волк бежит!
Только хотела побежать, как уцепились за меня сразу несколько человек. Их же много, никак не отцеплюсь. Все кричат, дрожат, в пальто вцепились, будто я их спасти могу. Страх – он ведь сразу всех одной веревкой связывает.
Я тогда схитрила и говорю им:
– Да брешу я, брешу! Нету никакого волка!
Это чтобы они от меня отстали. Думаю: отпустят – я и убегу. А они окружили, сбились кучкой и не отходят. Лица белые, глаза круглые. Тут я приметила: странный какой-то волк. Мы пойдем быстрее – и он быстрее. Мы шаг сбавим – и он тише. Ни рыка, ни воя, только бежит следом, будто провожает. Тогда и другие это заметили. Шепотом передают друг другу, громко говорить страшно.
Так и шел он за нами до самого села. От страха мы примолкли, сбились кучкой, слышно было только, как хрустит снег да кто-то всхлипывает. А когда к первым избам подошли, огоньки в окнах увидели, тут и отдышались немного. Помню, я молитву читать стала, слова путались, но шептала.
Оглянулась, а волка уже нет. Будто и не было. Только дорога пустая да следы наши. Через несколько минут видим: по той же дороге взрослые девки идут, смеются, платки на плечах. Мы к ним:
– Видали вы, девки, волка? Огромный такой, за нами до самого села бежал!
А они смеются:
– Не брешите, девчонки, никакого волка не было. Мы бы видели.
А мы-то знаем правду. Все его видели. Недалеко от нас бежал, совсем близко. И не один раз мы его потом встречали – того самого. Так что точно он был, точно.
Вот только что это за волк был – настоящий или призрак какой, тень послевоенных страхов, – я до сих пор не уверена. Но стоит вспомнить тот вечер, морозный воздух, темную лощинку и опять будто чувствую за спиной тихий бег.
Бывальщина о вампире
Существует поверье, что если в семье рождаются одни мальчики, то пятый или седьмой обязательно станет вампиром. Та же судьба ожидает детей, родившихся в «сорочке» или зачатых в субботу или на Святки.
Земля не принимает покойника, если он при жизни был проклят родителями или поднял руку на мать. Среди вампиров много бывших развратников, убийц, пьяниц. Но чаще всего ими становятся самоубийцы.
Вполне «благополучный» покойник может стать вампиром по недосмотру родственников: если через его тело перескочило животное. Особые приметы вампира: очень красное лицо, большие зубы, у некоторых – хвост. Тело его не гниет.
В гости ходит по ночам, но вернуться ему надо до первых петухов. Часто мужчины-вампиры при жизни очень красивы, но, как правило, бесплодны. Если вампир надоел домогательствами, следует разрыть могилу, отсечь у трупа голову, положить ее между ногами и перезахоронить на новом месте. Можно вбить в тело и могилу осиновый или терновый кол.
Что о проклятых говорят
Бывальщина о проклятом ребенке
Жил в одной богатой деревне мельник. Мельница у него стояла верстах в трех от деревни, на плотине, у воды. И вот однажды посылает он сына на мельницу – молотье принять да за порядком присмотреть. А сыну девятнадцать лет было, удалой, веселый, и взял он балалайку.
Пришел на мельницу, засыпал зерна, чтобы мололось, а сам в избушку пошел. Сел на лавочку, балалайку в руки взял и заиграл – звонко, разудало, так что и стены будто подхватывали.
И вдруг является к нему барышня – невесть откуда. Легкая, белолицая, волосы распущены. И давай плясать под его игру, прямо по избе кружится. Ноги будто пола не касаются, а глаза смеются.
Парень дивится да думает: «Что за чудо?» Хотел ее схватить – только руку протянул, а она и вспорхнула, как тень, и нет ее. Вернулся он домой и говорит:
– Пойду-ка я на мельницу еще на две ночи, хлеба возьму с собой.
Отец и спрашивает:
– Что ж ты, милый сын, не женишься?
– Да невесту выбираю, папенька.
– А где ж ты ее выбирать будешь?
– Схожу на мельницу на две ночи – тогда и скажу.
На вторую ночь пришел он опять, засыпал молотья столько, чтоб до полуночи хватило. Сам в избушке сел, заиграл. И снова приходит та же барышня, снова пляшет – все легче, все быстрее.
Только стал он балалайку откладывать, чтобы схватить ее, а ее уж и след простыл.
Сказал он тогда сам себе: «Нет, на третью ночь не таков буду. Как только ступит в избу, сразу схвачу, думать не стану».
И вот на третью ночь сел играть. Видит – является та же барышня. Только на середину избы ступила, он балалайку бросил да и схватил ее. Она не вырывается, только говорит:
– Ну, умел схватить – умей и замуж взять.
– Ладно, возьму. Только скажи, где ты живешь и как за тобой приезжать?
– Живу я в вашей плотине, – отвечает. – Была я унесена полуторагодовалая. Придешь домой – скажи отцу, что нашел невесту. Он спросит: «Где?» – скажешь: «В нашей плотине». Не поверит, а ты стой на своем. Да смотри: на свадьбу многие проситься будут, да поедете вы только втроем – отец крестный да кучер. Остальные разойдутся. И еще вели попу встретить вас с крестом на полдороге. А себе купи трех вороных жеребцов, чтоб могли во весь дух нестись.
Вернулся сын домой, и стали они с отцом к свадьбе готовиться. Созвали соседей. Напились гости, каждый кричит:
– Я к тебе на свадьбу поеду!
Спрашивают:
– Где ж твоя невеста, Иван?
– В своей плотине.
Тут одному спать захотелось, другому – воздухом подышать. Так понемногу все и разошлись. Остались только крестный отец да кучер. Сели они в тарантас и поехали к мельнице. Подъехали к плотине, остановились. Тихо. Вода шумит.
И вот выходит невеста – красавица писаная – и выносит три сундука с приданым. Сели и помчались к венцу на вороных, что пыль столбом.
А дальше люди старые сказывали вот что. Когда девочка была еще полутора лет, услышал про ее красоту банник – дух банный. Подкараулил и унес. Воспитывал в бане до восемнадцати лет, невидимой держал. А вместо нее в колыбель положил полено – и мороком обернул, будто дитя живое. Мать качала его, растила, а то и не ребенок был – чурка обманная.
Когда девушке исполнилось восемнадцать, банник сделал ее видимой и сказал:
– Если придет молодой парень и согласится жениться, будешь жить счастливо и богато. А если откажется, останешься невидимой, одна-одинешенька.
Парень не отказался – слово свое сдержал. А что до матери, то не поверила она сперва:
– Врешь! Не моя это дочь!
Подошла к люльке, взяла ребенка – да к окошку. И тут морок рассеялся: в руках у нее полено оказалось. В страхе она выбросила его в окно. Упало оно на землю, треснуло – и стало обугленным, черным, как головня. Так правда и открылась.
А мельников сын с той самой девкой из плотины обвенчался. И жили они, говорят, богато. Только к бане по ночам он никогда не подходил – и балалайку там больше не играл.
Бывальщина о проклятой дочери купца
Вот что еще слыхала...
Ночью девки кружили перед утесом, где тень от скалы ложилась черной полосой. Стали замечать: на той лужайке будто поют, музыка играет, будто невидимая свадьба идет. Храбрецы нашлись и пошли на звук. Пошли, поглядели, посидели в темноте. И вдруг услышали: идут, поют, музыку играют, все ближе, все явственней. Убежали – напугались! Не стали дожидаться, чтобы лицом к лицу встретиться с неизведанным.
А один вызвался – дескать, я пойду, высижу, не дрогну. Стали примечать: действительно высидел. Вот пришли откуда-то из утесу, поют, музыка... Столы наставили, угощение наставили, музыка играет, огни будто мерцают. Он на них глядел, глядел, сердце замирало, а все же не испужался, не убежал. И говорит, будто в шутку, а может, и всерьез:
– Вот эта девушка красива, я бы на ней женился.
Пришел домой – и она пришла. К нему ложится. Куда бы он ни лег – на лавку ли, на полати ли, – она все приходит, тихо ложится рядом. Он стал сохнуть, как трава без росы. Ему стало страшно: почто она ходит-то, из какого мира приходит? Родители говорить стали:
– Что ты такой? Что-то худаешь, что-то не ешь, глаза ввалились.
Он сознался. Они люди старые были, многое повидали. Крестик приготовили, говорят:
– Она к тебе придет, ляжет, а ты накинь на нее крестик.
Он так и сделал. Когда она пришла, набросил крестик. Та обмертвела сразу и осталась лежать как неживая, аж холодом повеяло. Рано утром встали, а она лежит еще. Что делать? Стали разговаривать, думать, как быть. У ней нашлись родители, отец – купец. Пришли:
– Действительно, наша дочь.
Стали ее отмаливать, молитвы читать, свечи ставить – ожила. Говорили, что она у них заклята была, нечистой силой повязана. Так, сказка... а может, и быль.
Бывальщина о прокляти матери
С проклятиями-то надо осторожнее. Они страшную силу имеют. Слово, сказанное в гневе, как камень, брошенный в тихую воду, – кругами по жизни расходится. От них потом за всю жизнь не отмолишься, не отплачешь. От них человек пропасть может – медленно, будто в трясину уходит.
Вот было дело. Не послушался сын матери: стал с девкой встречаться. А она не пара ему была – и бедная, и невидная, ни роду ни племени. Мать свое твердит, сын свое гнет. Слово за слово, укор за укором. Мать вконец осерчала, сердце ее почернело от обиды – и прокляла сына. Сгоряча, да разве от этого легче?
Вскоре стали примечать: сын будто не в себе, заговаривается, смотрит мимо людей, словно сквозь них. А дальше совсем зачаврел, поник, как трава под холодным дождем. Девка его бросила – не выдержала. А он тихоней стал, во всем мать слушает, слова поперек не скажет. Мать уж и не рада, что сынок переменился: не такого покорства она хотела, не такой тишины в доме.
К врачам его водила, к знахарям, а ничего. Ни травы, ни молитвы, ни порошки не помогли. Поняла, что сглупила, да назад-то пятками не пойдешь.
Женила его мать через время – думала, новая жизнь все исправит. Да что-то у них с женой не заладилось: ругались часто, все село смешили криками. Ко всем делам относился он спустя рукава, будто жизнь ему не в тягость, а в туман. Семья их вконец обеднела, еле концы с концами сводила. Дом покосился, хозяйство запустело.
А он потом совсем кавурый стал – угрюмый, потухший, будто огонь в нем погас. И люди шептались: все это из-за проклятья – точно. Потому как слово матери не ветер, его просто так не развеешь.
Бывальщина о проклятом сыне
У одной старухи сын был. Здоровый дылдина вымахал: плечи широкие, кулаки как молоты, а ума с гулькин нос. Все драться любил: ходит, бывало, по селу и задирается. Ни с того ни с сего слово скажет – и в драку. И отчего он таким злым уродился, никто не знал. Отец тихий был, мать смирная, а этот – будто с огнем внутри.
Много от него натерпелись. Соседи стороной обходили, ребятишки при виде его по дворам разбегались. А мать совсем извелась: и уговаривала, и стыдила, и стращала – ничего не помогает. Он только зубы скалит да плечами поводит.
Как-то раз приходят соседи – сердитые, взволнованные:
– Твой опять подрался. Нашего парнишку изуродовал. Да хоть бы повод был, а то просто дорогу не так перешел.
Грозились в милицию заявить. Мать плачет, руки ломает, а ему все нипочем. Стоит, ухмыляется, будто не про него речь.
Измучилась мать, сердце не выдержало. В сердцах и наложила на него проклятье. Слово сказала тяжелое, со слезами, от отчаяния.
И что ты думаешь? Вскоре сделалось с парнем что-то непонятное. Сначала речь у него спуталась – слова сказать не может, язык будто ватный. Потом и руки ослабли – поднять не в силах. Смотрит, а в глазах страх. Во каково родительское-то проклятье!
Недолго и прошло – хватил его кондрашка. Упал как подкошенный. Пролежал пластом месяца два, а то и больше. Люди думали, не встанет уж. Поднялся все-таки. Ходить понемногу стал, да только не как люди: бочком, с палочкой, ноги как чужие. И язык заплетался, слова через силу выходили. Так-то и жалко вроде бы парня – молодой еще, жить бы да жить. А только никто его не жалел.
Злющий он как был, так и остался. Орал на всех – и на мать тоже, матерился, палкой махал. Будто зла в нем не убавилось, а только глубже оно засело. Так и умер – молодым еще. Ни семьи, ни доброго слова за ним не осталось.
А старуха, мать его, долго жила. Согнулась вся, поседела, тихая стала. И только перед смертью сказала, из-за чего сын ее погиб. Плакала, каялась: не уберегла, сама словом погубила. Вот как дело-то обернулось. Скажешь в сердцах, а слово жить начинает. И не знаешь потом, кого оно раньше доконает – того, кого прокляли, или того, кто проклял.
Бывальщина о проклятой девушке
В стародавние времена жили в одной деревне два брата. Тогда еще водились домовые да лешие, и люди с нечистой силой рядом жили, хоть их и побаивались. Дни стояли светлые, веселые, работные. А ночи – теплые, темные, тревожные. В ночную пору и выходила на свет божий всякая нечисть.
Повелось у жителей по очереди стеречь снопы в поле, чтобы ни скотина, ни вор не повадились. Пришел черед одному из братьев идти в ночную. Взял он тулуп, кнут да фонарь и отправился ко ржи.
Тишина. Луна над полем висит, рожь серебром отливает. И вдруг слышит – шорох. Поднимает глаза и видит: вдоль снопов бежит девушка в длинном сарафане, волосы по ветру развеваются, лица не разглядеть. Бежит легко, будто земли не касается, и все приговаривает тонким голосом:
– Хи-хи... хи-хи...
Смех не веселый был – холодный, колючий. И вдруг она бросилась к нему, руки вытянула, будто схватить хочет. Парень оторопел на миг и кинулся к амбару. Едва успел ввалиться да дверь захлопнуть. Снаружи еще долго слышался ее шорох и тихий смех.
Наутро вернулся в деревню бледный, молчаливый. Стариков собрал и спрашивает:
– Что за видение я ночью видел? Девушка по ржи бегает, смеется, людей пугает.
Переглянулись старики и поведали историю. Жила-де когда-то в деревне девка. Ослушалась матери, да та в сердцах прокляла ее. С той поры не может она жить среди людей: по ночам по полям бегает, смехом пугает да покоя не знает. И сказали они:
– Есть способ избавить ее от проклятия. Надо в полночь накинуть на нее крест. Только смотри один не ходи, не совладает один человек с нечистой силой.
На следующую ночь пошел парень вместе с братом в рожь. Взяли крест, на себя – нательные, молитву прочли. Луна снова взошла, поле замерло.
В полночь появилась девушка. Бежит вдоль снопов, волосы развеваются, смех звенит в тишине. Братья не растерялись. Перекрестились, бросились к ней и, собрав силу, удержали. Она вырывалась, смеялась, словно ветер свистел в сухих стеблях. Но они накинули на нее крест. И в тот же миг смех оборвался.
Девушка обмякла, словно проснулась от долгого сна. Волосы опали, лицо стало человеческим, бледным и заплаканным. Привели ее братья в деревню. А что дальше было, старики по-разному сказывали: одни говорили, что осталась она жить тихо и смирно, замуж потом вышла. Другие – что недолго прожила, будто не выдержало сердце.
Но с тех пор по ночам в той ржи больше никто не смеялся.
Бывальщина о жадном барине
Случилось это давно, когда слово человека вес имело, а за гордыню кара приходила не сразу, да неотвратимо. Жил в одной деревне богатый барин с семьей. Дом у него был большой, каменный, с высокими окнами и резным крыльцом, – на зависть всем.
И вот однажды ночью разыгралась страшная непогода. Ветер выл в трубах, ставни хлопали, дождь хлестал так, будто небо разверзлось. В такую ночь и зверя жалко на улице оставить. В разгар бури постучался в барский дом старик – мокрый, с посохом, в изодранном кафтане. Попросил тихо:
– Пустите переночевать, люди добрые. Дайте корку хлеба да угол теплый.
Но барин, гордый и жестокий, велел слугам прогнать его.
– Ступай, – сказал, – ищи приют в другом доме. Не для нищих мой двор строен.
Старик постоял на крыльце под дождем, поднял глаза и сказал тихо, но так, что перекрыл вой ветра:
– Пожалеешь ты, барин. Останешься один и сойдешь с ума. Дом твой проклятый будет стоять пустой сто лет, пока молния его не спалит.
И ушел во тьму.
Как сказал, так и случилось. Вскоре при родах умерла молодая барыня. И дитя ее мертвым появилось на свет. Дом, еще недавно полный смеха, стал глухим и холодным.
Старшая дочь барина однажды пошла играть с соседскими детьми и пропала. Никто не мог вспомнить, когда она исчезла. Искали по лесам, по оврагам, звали, кричали. Через неделю нашли – мертвую, в чаще, под поваленной сосной.
Тогда-то и вспомнил барин слова старика. Оставался у него еще маленький сын. Барин берег его пуще глаза, не отпускал со двора. Да набросились на мальчишку дворовые собаки, покусали жестоко. Не вынес он ран – умер.
Рассказал барин людям о старике и его проклятии. Слух пошел по всей округе. Люди испугались и стали обходить барский дом стороной. Ни один путник не останавливался у его ворот, ни один огонек не светился в окнах по вечерам.
Так и остался барин один в огромном пустом доме. Ходил по комнатам, разговаривал сам с собой, все ждал, что дверь отворится и старик вновь появится на пороге.
Через год барин сошел с ума и умер. А дом стоял пустой: окна выбиты, двери скрипят, ветер по залам гуляет. Сто лет простоял он черной громадой на краю деревни. И люди помнили слова старика.
А потом разразилась страшная буря. Небо потемнело, гром разрывал воздух. И ударила молния прямо в крышу барского дома. Вспыхнул он в одну ночь – ярко, высоко. К утру остались только обугленные стены да дымящийся пепел. Так и сбылось стариково слово.
Бывальщина о проклятии за деяния прабабки-ведьмы
Слышала я такую историю от соседки. Была она как-то в Белгороде, в церкви одной, и увидела там девушку. На ней было лишь легкое платьице, на голове – темный платок. Рядом стояла ее мать.
Но вела себя девушка странно, будто все делала не по своей воле: кричала, выла, издавала звуки звериные. Особенно тяжело ей становилось, когда пел священник, – тогда ее будто выворачивало изнутри.
Люди отступали, смотрели испуганно. Священник пытался читать молитвы, помочь, но легче ей не становилось. Говорили, их видят в этой церкви не в первый раз. И в другие храмы они ездили. А потом по городу пошел слух, будто прабабка той девушки была ведьмой. Жила замкнуто, людям вредила, в Бога не верила и в церковь не ходила. И будто бы теперь ее душа не находит покоя из-за проклятия, а родные расплачиваются за грехи своего предка.
Правда это или людская молва, кто знает. Только те, кто видел девушку в церкви, долго потом не могли забыть ее крик.
Бывальщина о мифологическом любовнике
У моей тетки, вернее у ее мужа, была сестра. Мужа той сестры Яков звали, на войну забрали в сороковых. Так и осталась она одна с тремя детьми. Все плакала и плакала, исхудала совсем, кожа да кости.
Тогда ведь все вручную жали, серпами орудовали. С поля она поздно возвращалась и потому детей одних дома подолгу оставляла. И вот однажды возвращается домой, глянула в окно, а в избе Яков сидит, в простенке, и глядит на нее не моргая. Как же он там оказался? Все ведь заперто.
Вошла в дом, отперла дверь, а там уже никого. Исчез. А люди потом говорили, что это дух-змей к ней прилетал.
На другой день пошла корову доить. Доит и слышит, как по сеннику кто‐то ходит. Подоила, ведро на гвоздь повесила, фонарь взяла и полезла на сеновал посмотреть, кто же там мог прийти. Глядит, а там человек лежит в сене, только ноги в сапогах видны.
Деверь у нее был, Иваном звать, на том же дворе жил. Так она к нему побежала:
– Иван, Яков домой пришел!
– Ты что? Война же идет! – говорит. – Он что, на крыльях прилетел? Кто его отпустит?
– Да нет, Иван, он на сарае лежит, в сене, только сапоги видны!
Пошел Иван с ней, но, когда пришли, снова никого не оказалось. Только примятое место на сене осталось, будто правда кто лежал.
Вернулась она домой, молоко процедила, детям ужин приготовила. Поели и легли спать. Но к полуночи он опять является в дом и тихо ложится с ней рядом в постель. Прошла ночь, другая, потом неделя так прошла.
Однажды она рукой по его голове провела и говорит:
– Ой, Яша, у тебя вся голова в шишках!
А волосы у него какие‐то волнистые, раньше такого она не замечала у него. Он и отвечает:
– Нас как на войну взяли, всего раз в бане помылись. Завшивели мы там.
Она поверила сперва. Позже он еще и узелки с гостинцами приносить стал, но она их не разглядывала – времени не было. Брала да в сундук складывала.
Однажды решила схитрить и легла спать посередине между детьми. Так он ее с кровати начал стаскивать. Тут уж она убедилась, что дело неладное. С неделю он уже ходил к ней.
Позвала тогда она невестку, жену деверя:
– Лизавета Максимовна, приходи ко мне ночевать. Ко мне змей летать стал, но никому не говори! Он наказывал молчать.
Тогда решили они лечь вдвоем на печи. И вот слышат, как к дому будто что‐то подлетело, приземлилось и затопталось у двери. Вдруг изба осветилась искрами! Они перепугались, подумали уже, что дом развалился. А змей захохотал и говорит:
– Ладно, что догадалась! А то бы тебя сегодня не стало. Задушил бы!
И позже еще и уговаривал ее баню истопить.
– Истопи баню, я помоюсь.
– Да когда же мне? Я с поля поздно прихожу, дома дел полно.
– Вот придешь, все переделаешь и истопи.
Она уж поняла, к чему это, и отказалась. А потом проклятый стал мстить и однажды дрова, целую сажень, перетаскал к дверям и завалил ими все сени, чтобы выйти нельзя было. Утром встали, а дверь не открыть. Иван тогда окно выставил, вылез наружу и разобрал завал.
После этого недели две к ней по очереди родственники ночевать приходили. Уже позже, когда змей прекратил к ней наведываться, вспомнила она про «гостинцы», что он оставлял. Думает, может, золото там иль другое добро? Развязала узел, а там конский навоз. В каждом узелке – навоз. Вот тебе и подарочки...
Встреча с чёртом
Есть среди всех духов самый болтливый в сюжетах и самый осторожный в упоминании. Имя его знают все, да вслух стараются не произносить. Кликают его чёртом.
Образ его старый, еще с дохристианских времен идущий. А потом и церковное учение свое слово добавило – с тех пор чёрта представляют как низвергнутого с небес ангела. Сказывали, якобы были ангелы, что устали славить Бога, за что и сбросили их. Кто в болото упал, кто – в лесную чащу, кто – в колодец. Так они и стали духами разных мест. И оттого нечистая сила везде расселилась.
От других духов чёрт отличается тем, что не привязан к месту. Леший – в лесу, водяной – в воде, домовой – в избе, а чёрт – где захочет. В болоте сидит, на перекрестке поджидает, в пустом доме прячется и из колодца шепчет. В потустороннем мире, говорили, мучает души заложных покойников, а на земле путает, искушает, сбивает с дороги и насыщается людскими пороками и страданиями.
Самое опасное его умение – менять облик. Чёрт может обернуться кошкой, собакой, свиньей, а может – странником, кузнецом и мельником. А то и умершим человеком прикинется и явится к родным, заговорит знакомым голосом. Тут уж не каждый отличит.
Потому и не любили имя его поминать. Назовешь его – и будто зовешь. Вместо «чёрт» говорили: лукавый, окаянный, немытик, враг, ирод, шут. В быличках чёрт редко действует прямо. Он не всегда пугает, а чаще подталкивает: соблазняет, на ссору наводит, к греху склоняет. Девушек прельщает, чтобы те родили нечистое потомство. Пьяных пугает, людей на драку провоцирует. Особая его радость – довести человека до отчаяния, чтобы тот сам на себя руки наложил, ведь душа такая ему и достается.
В этих рассказах чёрт – образ испытания. Проверка на твердость, веру, осторожность. Не гневи, не заигрывай, не думай худого – вот и вся наука.
И как ни меняется время, образ его не исчезает. Потому что чёрт в быличке – это тень человеческой слабости, искушение, которое всегда присутствует в жизни. И пока человек живет между страхом и надеждой, между добром и дурным помыслом, будет жить и рассказ о нем. А верить или нет, дело каждого.
Что о чёрте говорят
Бывальщина о том, как черти притворялись ребятами
Рассказывала одна женщина, дело было на Святки, когда девчата любили гадать. Решили они, значит, уехать подальше от деревни, в зимовье, чтобы парни не мешали ворожить.
Приехали, устроились уже, и откуда ни возьмись выскакивают парни. Вошли с гармонями в руках и принялись смеяться и шуметь.
– Никуда вы от нас не денетесь, – говорят, – везде вас найдем.
Стали все плясать, петь под гармонь. Веселье пошло, а потом сели ужинать.
У одной девушки с собой младшая сестренка была. Маленькая еще, дома ее одну боялись оставлять, вот и взяли. Сидят за столом, и у девочки ложка под стол упала. Полезла она, нагнулась – и видит, что у парней-то вместо ног копыта! Подняла глаза – а у них и рога на головах!
Села она тихонько и шепчет сестре:
– Сестра, сестра, у меня живот разболелся.
Парни сразу говорят:
– Выведи ее на улицу.
Как только вышли они, девочка-то все сестре и рассказала. А ведь говорят, что дети чистые и безгрешные, им истинный вид нечисти виден. Но сразу убежать из хаты не решились. Вернулись в избу, посидели немного. А девочка опять говорит:
– У меня снова живот болит.
Парни говорят:
– Выведи ее и побудь там подольше.
Вышли они из дома – и как побегут! Бежали, бежали и вскоре увидели, что впереди скирд [большая плотно сложенная масса сена, соломы или зерновых снопов] стоит. Добежали до него. Сестра молитву прочитала, вокруг себя круг начертила, как умела. А нечистые уже со свистом догоняют их. Мир вокруг тут же закружился да завертелся. А парни рогатые кричат им:
– А‐а, догадались! Убежать хотите!
Повезло им шибко. Светать начало, пропел первый петух. Все парни сразу и исчезли. Испарились в воздухе, словно их никогда и не было. Вот такая история.
Бывальщина о каре
Жил у нас в Падлесном один мужик. Совсем бедный был – ни кола ни двора. Изба старая, уже перекошенная, и стояла на самом отшибе, прямо у озера Ястребиново.
Случилась с ним однажды история: стали к нему якобы черти наведываться. Ночью заявятся – и давай хозяйничать. Его самого за ребра трясут, по избе носятся как угорелые и все крушат. Лавки перевернут, дверь с петель сорвут, все съестное собакам выбросят, а хмель весь выпьют.
Год терпел мужик, два терпел, три. А потом они и печь ему разворотили. Да так, что и восстановить уже не получится.
Позвал он попа из местной церквушки. А поп пришел пьяный и вместо молитвы что‐то невнятное бормочет. Тут чертенята его под мышки схватили и в Ястребиново озеро выкинули. Так попа и искупали.
Потом уж всем селом этих чертей выгнать пытались. И вениками избу выметали, и святой водой брызгали углы, и огонь разжигали, и «Отче наш» читали – все без толку. Совсем мужик отчаялся и измучился. И сказал ему кто‐то:
– Черти плохое место чуют. Значит, земля тут нечистая. Есть такие места, где молитва не берет и нечисть свою силу чувствует.
Тогда мужик вздохнул тяжело и ночью избу поджег. Пожар был страшный. Все сгорело дотла. А сам мужик совсем разумом тронулся. Ни жены у него, ни детей не было. Все имущество в огне пропало. Взял он узелок, перекинул через плечо и пошел по миру скитаться. Одному Богу известно, где его судьба носила, да только сгинул он потом в лесах.
А в хуторе люди поговаривали, что это ему за грехи наказание ниспослали. Мол, пришел он когда‐то один, уже взрослый, неизвестно откуда, а другие шептали, будто за убийство ему такая кара. Кто знает... Вот так и было.
Бывальщина о том, почему нельзя говорить «чёрт тебя забери»
Жила в нашем селе одна женщина. Сварливый был у нее характер, да злая на язык она. Был у нее сын, Алешкой звать, года три ему тогда было.
Как‐то летом собралась она к сестре в соседнее село. Чтобы путь сократить, решила пойти через лес, который у нас местные Чёртовым называют. Не зря его так зовут, хочу сказать, – часто там слышны стоны да крики, будто люди блуждают, страдают и просят о помощи. Говорят, кто в том лесу пропадет, того звери съедят, а душа не отпетая отойдет в лапы нечисти. Будет тогда человек до скончания времен скитаться.
Идет, значит, она через лес с Алешкой. А мальчишка-то шустрый, баловаться любит и потому то отстает, то вперед убегает. А мать в дурном настроении шла, не выдержала да и крикнула:
– Чтоб тебя чёрт забрал!
И в ту же минуту мальчик исчез. Она туда – нет его. Сюда – нет. Только плач слышится со всех сторон, будто рядом он совсем, а найти его не получается.
Так Алешка и не вернулся, не нашли его. А люди говорят, когда через Чёртов лес идешь, теперь слышен и детский плач. Будто Алешка все зовет мать из чащи в надежде на спасение.
Бывальщина о смекалке
Пошла как-то раз девушка в Святки гадать. Решила уединиться в избе, все подготовила. Сидит, поставила зеркало, в стакан с водой кольцо опустила и ждет. А ее ухажер знал, что она гадать-то собирается. Пришел в избу раньше нее, залез на печь и затаился, чтобы вовремя выскочить да судьбой ее и оказаться.
Вот девушка пришла, села перед зеркалом. Тихо вокруг, ни души. И вдруг люк в потолке приподнимается, и из него появляется чёрт – большой, тощий и волосатый. Она его не видит, а он спрашивает:
– Девка, что на свете три косы?
Она от страха оцепенела, пошевелиться не может и слова все будто позабыла. А парень не растерялся и с печи отвечает:
– У реки коса, у девушки коса да литовка – коса.
Чёрт снова спрашивает и подкрадывается к девке все ближе со спины:
– А что на свете три дуги?
Парень опять отвечает за нее:
– В печке дуга, в упряжи дуга и радуга – дуга.
Тогда чёрт спрашивает в третий раз:
– А что на свете три матери?
Парень и тут не замялся, проявил смекалку:
– Мать‐родительница, мать – сыра земля и Мать Пресвятая Богородица.
Только он это произнес, как чёрт задымился и исчез, а люк захлопнулся. А девушка сидит ни жива ни мертва, бледная, по щекам слезы катятся. Говорили потом, если бы не парень, погубил бы ее чёрт. Она от страха и слова сказать не могла.
Бывальщина о том, как мужика черти наняли работать
Шел как‐то один мужик от деревни к деревне в поисках работенки. Жил бедно, ни кола ни двора, поесть нечего. Просился то тут, то там хоть за кусок хлеба поработать. Прошел одну деревню – никто не взял. Пошел в другую, но и там он никому не сдался. Выходит из деревни и ворчит под нос:
– Черт их всех... Ни один не нанял. Хоть бы, – говорит, – сам чёрт взял, лишь бы за кусок хлеба поработать.
Идет один, ругается все, как вдруг догоняет его тройка лошадей. Останавливаются.
– Ты куда идешь?
– Да вот в работники нанимаюсь – никто не берет. Хоть бы чёрт какой взял.
А на повозке барин сидит и говорит ему:
– Мне работник нужен. Работа легкая, будешь воду мне возить.
Мужик сел к нему на повозку, и вдруг все переменилось. Словно другой мир открылся. Люди какие‐то ходят, работают, и все незнакомое. Дал ему хозяин старого большого белого коня.
– Запрягай в бочку. Будешь воду из одного колодца в другой возить. Наливай из этого и выливай в тот.
И дал ему чугунные сапоги. Возил он воду день, два... Подъезжает к колодцу, подгоняет коня:
– Ну, заходи, чёрт старый!
Потом спрашивает хозяина:
– Барин, а долго ли мне у вас работать?
– Пока сапоги не износятся.
А сапоги-то чугунные, их и за сто лет не сносишь. Стал он их нарочно пробивать, железом ковырять да о камни колотить. Наконец проделал дырку.
– Барин, сапоги износились.
– Износились? – сказал тот и сразу расчет дал.
И оказался мужик снова на той самой дороге, где его барин когда-то подобрал. А старый конь перед тем человеческим голосом сказал ему:
– Может, ты раньше меня домой вернешься. Сходи к моим и скажи, что где был старый двор, там котел с золотом зарыт. Где был старый загон для скота, там тоже котел. И где была старая рига – еще один. Пусть достанут и двадцать лет меня поминают каждый день. Пусть никого не обижают, ни птицу, ни зверя. А кто идет мимо, пусть всех кормят и всем добро делают.
Мужик пошел в ту деревню. Жили там два брата, его потомки.
– Я у вашего деда был, – говорит.
– Как это был? Где же?
Он все рассказал как на духу. Ничего не утаил.
Братья пошли искать и правда нашли три котла с золотом в указанных местах. Стали деда поминать каждый день двадцать лет, как велено было. Никого не обижали, милостыню подавали и путникам всегда дверь открывали.
И вот ровно через двадцать лет приехал барин на тройке. Они знали, что приедет, все приготовили. Угостили его. А когда он собрался уезжать, попросили:
– Барин, отстегни нам коня с правой стороны.
Он молча отстегнул и уехал на двух. Коня завели во двор. Стоит конь – белый, старый, высокий. Стоит голову опустив. А у него уздечка серебряная блестит. Маленький мальчик, лет пяти, все вокруг ходил. Захотел снять уздечку, уж так она манила да блестела. Осмелился и сдернул, а конь обратился человеком. Стариком.
Мальчик вбежал в избу и закричал:
– Папа! У нас во дворе дедушка стоит!
Вышли – и правда старик. Говорит:
– Возьмите меня в дом. И позовите священника, пусть меня причастит и соборует. Я во всех грехах покаюсь.
Привели его в избу, помыли, уложили на лавку. Один за священником поехал. Тот приехал, дед исповедался, его причастили, и он умер.
Бывальщина о чёрте и охотнике
В одной деревне жил мужик, охотой промышлял всю жизнь. Раз зимой поехал за сеном. Набрал полный воз и ружье взял, мало ли что. Едет домой и видит – впереди ласка бежит. Он и выстрелил, убил ее, шкуру снял, на воз положил, а мясо бросил на дороге.
Едет дальше. Обернулся, а за ним бежит та же ласка, только без шкуры, и говорит:
– Отдай мою шкуру.
Три раза подбегала. На четвертый раз говорит:
– Отдай по‐хорошему, а не то сама возьму!
Он испугался, шкуру бросил и сказал:
– Вот диво!
А ласка отвечает:
– Это не диво. Вот диво: не доезжая трех станций до Москвы, у одного охотника случилось диво. Вот то диво! Сходи и узнаешь!
Дожил он до весны, пока дороги раскисли. И говорит жене:
– Суши, старуха, сухари. Пойду посмотрю, что за диво.
Собрался и пошел. Дошел до того охотника и попросился переночевать. За ужином разговорились. Гость стал рассказывать про ласку, а хозяин завелся и говорит:
– У меня три сына, все охотники. Раз пошли мы осенью на охоту. Неделю ходили – ничего не добыли. Шесть собак с собой брали. Я с досады и сказал: «Хоть бы чёрт навстречу попался – того бы убил!» И тут же чёрт передо мной явился. Я хотел выстрелить, а ружье потяжелело и из рук выпало. А чёрт говорит: «Ты меня убить хотел?»
– «Хотел».
– «Не стреляй. Домой без меня не попадешь».
– «Как не попаду? Разве далеко ушел?»
– «Далеко. Домой тебе идти – век не дойдешь, на дороге умрешь».
Я стал просить пощады, а он отвечает: «Неладно ты со мной поступил, да выведу. Садись ко мне на спину и держись крепче. Узнавай свое место. Узнаешь – будешь дома. Не удержишься – не увидишь родного дома».
Сел я ему на спину, держусь изо всех сил, чтобы не свалиться где. Понес он меня, и вдруг вижу – впереди мой сад. Узнал место, схватился за дерево и закричал во все горло: «Старуха, сними меня с дерева!»
А жена отвечает: «Что ты, батько, ты же за полати держишься!»
Я кричу: «Какие полати? Я за дерево в саду держусь!» – «Проснись!»
Проснулся – и правда, держусь за полати в избе. Перекрестился три раза. Смотрю, а сыновья-то мои дома, собаки мирно под лавкой лежат и сладко дремлют. Все живы и целы. С тех пор я на охоту больше не ходил.
Вот такое диво.
Бывальщина о чёртовом растении
Это было раньше, а правда ли, уже не узнать... Может, люди привирали.
Говорили, папоротник цветет раз в году и всего одну ночь. Если хочешь разбогатеть, то иди караулить, когда папоротник зацветет. Только нужно подготовиться: очертить вокруг себя круг и сесть внутрь. При этом читать Евангелие и молиться. Люди тогда очень верующие были, так старики рассказывали.
Цветет он всего несколько минут, и если успеешь сорвать цветок вовремя, станешь невидимым. В любой магазин зайдешь – тебя никто не увидит и не услышит!
Но не все так просто, как кажется на первый взгляд. Как только подойдет время цветения, нахлынет неописуемый страх. Будет казаться, что кто-то вокруг ходит постоянно и кричит:
– Уходи с нашего места! А не уйдешь – сожжем!
Начинают баграми [железными крюками на шесте] колоть, палками тыкать, со всех сторон окружат и запугивают. Нужно терпеть и ни в коем случае не выходить из круга. Но самое страшное наступает с рассветом... Кто сможет выдержать весь страх, тот и сорвет цветок. А не выдержит и попытается убежать – сразу сгинет. А вокруг все стихнет, будто ничего и не было.
Говорили, это до сих пор никому не удавалось. Никому и никогда. Это все старинные предания.
Бывальщина о том, как мать к чёрту дочь послала
Разругались мать с дочерью. И ведь не из‐за чего серьезного, а так, из-за пустяка. Мать вспыльчивая была, сгоряча острый язык не сдержала. В порыве гнева крикнула дочери:
– Да чтоб тебя чёрт забрал!
К вечеру спохватилась, а дочери нигде нет. Обежала всю округу, звала по имени, а так и не нашла. Будто сквозь землю та провалилась. Мать ревет, молится, волосы на себе рвет от волнения и вины, а девки нет и нет.
Одна бабка сказала:
– Это твое проклятие за злые слова. Надо отмаливать теперь.
Стала мать молиться и просить прощения. Вскоре дочь вернулась к матери. Только что-то в ней изменилось, какая‐то не такая она стала – тихая, будто в воду опущенная. Слово из нее не вытянешь.
Окропили ее святой водой, молитвы прочитали, стала тогда девка понемногу приходить в себя. Потом мать с ней в церковь ходила, исповедовалась, причащалась. И со временем вроде бы все прошло.
Только девка все равно сильно изменилась. Стала тихой, задумчивой, будто не от мира сего. И все это заметили. Вот что значит в сердцах проклинать. Это тебе не пустое слово. Слово сказано – назад не воротишь.
Бывальщина о подсказках чёрта
Вот у нас с одним мужиком случилась странная история. Никогда не верил он ни в чёрта, ни в какую другую нечистую силу. Смеялся над теми, кто верит. И вдруг однажды явился к нему настоящий чёрт. Не страшный он был, не рогатый, а будто обычный человек. И стал уговаривать мужика:
– Укради у соседа теленка. Не бойся, ничего тебе не будет. Зарежешь и зиму сыто проживешь.
Говорил ласково, будто друг или брат родной. Мужик уже почти решился на преступление, да в последний момент опомнился. А потом сидел и думал: было ли это или приснилось?
Прошло еще немного времени, чёрт снова явился к нему. Опять шепчет да смущает, на грех толкает. Мужик с тех пор ходит мрачный и места не находит. Идет как‐то по улице, навстречу ему старик, которого в селе знахарем считали. Рассказал мужик ему о своем горе, и старик ответил:
– Закрести окна и двери. Крестом осени.
Пришел мужик домой, перекрестил все окна и двери. С тех пор чёрт к нему больше не наведывался и не уговаривал на предательство. А то ведь совсем покоя не было уже, все «воруй да воруй». Так что знахарь тот дело знал. Правильно подсказал.
Бывальщина о лапте для чёрта
Мама давно рассказывала.
У нас во дворе когда-то липа росла, так из лыка лапти плели. Раньше ведь в лаптях все ходили, бедно мы жили. Сидел как‐то наш старик, плел лапоть. А к нему сосед зашел и спрашивает:
– Ты кому такой большой лапоть плетешь-то?
А тот в шутку и отвечает:
– Чёрту.
Засиделся он до полуночи. Время к двенадцати подходит, и вдруг старик слышит, как подъезжает кто‐то на серой лошади. Стук копыт разносится, пыль поднимается. Открывается дверь, входит высокий человек, ростом почти до верхнего стекла в окне. И вдруг на его месте стоит родной его отец – тот самый, что давно умер.
Посмотрел сын на отца и заплакал горько. Повел в избу. Старик три дня ни слова сказать не мог, будто язык отнялся. А потом все наладилось. С тех пор зажили они в достатке и мире. А старик и про пьянство свое забыл. До самой смерти ни капли вина не пил.
О предсказаниях судьбы и предзнаменованиях
Среди множества рассказов некоторые стоят особняком. В них не выйдет к тебе ни леший, ни домовой, ни покойник. Нет имени, нет лица, а все ж неспокойно. Будто никто не приходил, а сердце сжалось. Будто тишина стоит, а в ней – знак.
В таких быличках нечистая сила не называется прямо. Она спрятана в ощущении, в холодке по спине, во внезапной тревоге, в странном сне. То петух закричит не ко времени, то посуда звякнет, то тень мелькнет. И трудно сказать, кто здесь главный: человек, знак или судьба. Оттого и перекликаются эти рассказы с другими – то к проделкам покойников их припишут, то домовых, то лесной силы.
Такие истории особенно ясно показывают, как человек мир чувствует. Здесь важно состояние души рассказчика – столкновение с тем, что за пределами ему привычного. Народ верил, что мир подает знаки, предупреждает, шепчет и стучится. Главное – услышать.
Потому рассказы о предзнаменованиях и гаданиях, о странных состояниях, о том, что «само нашло», занимают особое место в народном слове. Это не всегда чудо, а внутренний толчок, тревожное предчувствие, сон, что сбылся, мысль, что оказалась не случайной. В этом разделе собраны именно такие сюжеты – о знаках, о шепоте судьбы, о тех минутах, когда человек вдруг понимает: мир шире, чем кажется. И хоть не всякому дано объяснить пережитое, память о нем остается и передается от слова к слову.
Как о судьбе узнавали?
«Сны – это предвещение. Однажды мне приснилось, что потолок над красным углом разверзся и я вижу синее-синее небо. Лежу в доме на кровати, смотрю в потолок, а вижу небо – будто вход на небо открылся. А через несколько дней муж мой умер».
«Жили муж и жена. Перед смертью мужа жене снится сон: он сидит за столом ужинает, а рядом – бабка-смерть (во всем черном). На следующий день супруги пошли прогуляться. Вдруг жена увидела эту бабку и сказала: „Это старушка из моего сна“. Муж обернулся посмотреть, а бабки уже не было. Через некоторое время муж погиб».
«Родные, собравшись, ожидали известий из родильного дома, куда накануне вечером отвезли их родственницу. Молодой муж и его родители не спали всю ночь, переживали, так как роды первые. Даже собака, предчувствуя что-то, беспокоилась, выла, скреблась. Под утро послышался стук в окно, и сразу же собака успокоилась. И только через несколько часов они узнали, что именно в это время родился ребенок у молодой мамы (событие произошло в 1979 году). Примета: птица стучит в окно – к вести; залетает в комнату – к смерти».
«Вот Купала. Через костры прыгали: кто выше. Весело было. А как затухнет, так золу брали. На ранку, бывало, посыпаешь, так и присохнет. Она лучше любого лекарства была. Теперь уж и не делает, кажись, никто. А еще золу и угольки от наговоров брали. Ведьмы, сказывают, очень даже не любят угли с Иванова костра. Для них это прям погибель. Теперь уж и не вспоминают».
«Говорят, когда сыч кричит, не к добру. Правда. Перед смертью моего первого мужа рано утром пошла дежурить на ферму. Было начало сентября. Вот иду по дороге, а перед глазами сыч летает и кричит. Шагов десять пройду – опять перед глазами и кричит. И так за дорогу три раза ко мне подлетал. Пришла на ферму. Сели коров доить. Сыч сел на базу и кричит. Мы уже его и гоняли, думали: кому это что будет. А на следующее утро мне сказали, что мой муж погиб».
«Девушки под Рождество гадали. И выпала у одной история пресмешная. Станет ее мужем тот, кого она грязью обольет. Посмеялись девушки и забыли. Вот купается однажды та самая девушка, на улице зима, мороз. И думает: „Не буду на улицу выходить, воду выносить, окошко приоткрою и выплесну“. Так и сделала. А в это время парень под окошком шел... Куда девушке деваться было – пригласила в дом, одежду просушить, согреться после бани. Так и познакомились. А там и свадьбу сыграли».
Бывальщина о гаданиях на Новый год
Тут я один раз ворожить вздумала. Говорили, что лучше в Новый год... по-старому он был четырнадцатого января. Тогда один его праздновали, а сейчас два Новых года: старый и новый, вот на старый-то и ворожат, как сказывали старухи наши.
Ну и я где-то услышала, что надо сор вымести в комнате и его в запоне [переднике, который надевали поверх платья крестьянки] на росстань вытащить, бросить и послушать, что где скажется, откуда судьба откликнется. Росстань – место непростое, там дороги сходятся, там всякое услышать можно, не только людское слово, но и потустороннее.
А у нас за рекой, на берегу-то, дедушка Степашка жил. Старенькой он, сухонький, у него бабушка Степашиха еще была жива. Я вымела все утром рано (до рассвета надо, пока первые петухи не прокричали), вымела скорее, чтоб никто не видал, а мама-то заметила, что я ворожу, глаз-то у нее был приметливый.
Вымела сор, сложила в запон и пошла к перекрестку. Вышла между дорогами на мысок, на самую серединку, сор бросила и стою, прислушиваюсь, да только сердце громко стучит. А дедушка Степашка стоит во дворе, кашляет, сухо так, протяжно. Коням сено бросал, вилы скрипят, сено шуршит.
Потом я пришла, а мама-то меня спрашивает:
– Чё, сворожила? Кого выворожила?
– Ой, ничего не выворожила. Дедушка Степашка кашляет во дворе, ничего не слышно из-за него.
А она надо мной смеется:
– Ну, бабушка Степашиха умрет – ты за дедушку замуж выйдешь, значит.
Как сейчас помню, как я невзлюбила его: ну чего же я, почто же за деда старого пойду?! А по итогу правда вышло, что имя жениха моего Степан оказалось.
Бывальщина про вещий сон
Сон видел. Пошли будто по бруснику. Высокий у нас там Сухой утес, каменный, крутой, ветер на нем свищет. Во сне все как наяву было – и мох под ногами, и красная ягода в траве. Я говорю:
– Я полезу наверх, там наверно ягода хорошая, крупная.
А жена говорит:
– Погоди, я сперва полезу. Упаду, дак ты меня схватишь, а полетишь – мне тебя не удержать будет!
Вот как сейчас вижу – слово в слово.
И она полезла, полезла, цепляется руками, камень крошится. А там щель – темная, узкая. Она в эту щель скрылась, будто в землю ушла. Я вроде как заглядывал, искал, звал ее, ревел, ревел – нету. Только холодом оттуда тянет да пустотой. И так остался один, на утесе над пропастью.
И вот осенью она померла. Видел сон-то летом, а осенью померла. Картошку копали. День был серый, тихий. Согнулась за грядкой, и все. Тут я и вспомнил тот утес, ту щель. Не просто сон, видно, был, а знак.
Бывальщина о гаданиях на Святки
У старухи в гостях это было, времени уж много прошло. Она посиделки устраивала. К ней девки приходили: пряли, вязали, еще чего делали, песни тянули, шутки шутили. Изба теплая, лучина потрескивает, веретена жужжат – дело спорится.
А на Святках гадать надумали. Сидят гадают, одна только свечка горела, тоненькая, огонек дрожит. Ночь святковая, темная, время-то такое – нечистое, говорят, всякая сила по земле ходит. Тут дверь тихенько открылась, без скрипа, и кто-то вошел. Девки-то думали, это, мол, старуха туда-сюда ходит, присматривает. Ну, они гаданьем-то и занимаются, шепчутся, смеются вполголоса.
А это, оказывается, к ним чёрт пришел: явился, как говорится, не запылился. Подошел он и из-за спины дунул. Свечка его враз и потухла, будто и не горела. Тьма стала такая, что хоть глаз выколи. Подсел чёрт к одной девке и зачал по спине гладить – холодной ладонью, липкой. Та, понятное дело, в визг и из хаты! Ну а за ней, конечно, и другие: кто платок схватил, кто валенки не надел – так и выскочили.
В общем, разбежались по домам. А уж россказней-то по селу тогда было! О-о-о!.. С утра только и разговору: кому что привиделось, кто что слыхал. Из-за этого страха девки потом несколько дней не собирались: боялись.
Бабка одна знающая сказала тогда:
– Все это из-за того, что на гаданье крест с себя сымают. Вот чёрт и радуется: ему-де все тогда дозволено. А перед гаданьем-то надо помолиться и к кресту приложиться, а иначе чёрт еще и не такие гадости натворит.
Вспомнили девки, что перед гаданьем все они, как назло, забыли помолиться. В этом все и дело, потому нечисть и пришла. Еще хорошо, я думаю, отделались! Только страхом да беготней, а могло бы и хуже быть – Святки-то шутить не любят.
Бывальщина о гадании
Вот, говорите, в гаданья не верите? Ладно, не верьте. А что, если они сбываются, то как? Что тогда скажете?
Вот у нас случай был. Нагадали бабе, что у нее близкий человек умрет. Так что?! Через месяц брат у нее и умер. Здоровый был, ничем не хворал – и вдруг слег. Это как?! Совпадение, скажете? А баба та с тех пор платок черный не снимала и все шептала: «Знала ведь... Предупреждали...»
Или другой. Не пришел у бабы мужик с войны. Уж и война как несколько лет кончилась. А она все ждет и ждет, на дорогу поглядывает, по вечерам к воротам выходит. Бабы говорят ей: бесполезно, мол, пропал. А она: нагадали-де, что вернется. И что? Вернулся, лет через пять после войны вернулся. Исхудалый, чужой будто, а все ж свой. Он в плену был, а потом в Сибири в лагере отбывал. Вот тебе и гаданья! Это как, а?!
Тут, конечно, – кто гадает? У одних одна ерунда получается: слова пустые, ветер. А у других – вот видишь как! Знать надо, понимать надо, а без этого точно ерунда. Тут ведь как: не умеешь, так и каши не сваришь. А тут дело тонкое, не шутка. Дар, видно, особый надо иметь. Не всякому он дается. И с таким даром, говорят, тоже несладко жить – многое видишь, да не все изменить можешь.
Бывальщина о гаданиях на свечах
Гаданье-то гаданью рознь. Иное – так себе, пустяк: посмеялись да разошлись. А я вот от своей бабки когда еще слыхала. Давнее это дело! Есть, она сказывала, одно гаданье, очень страшное, не для слабого сердца.
Его на Покров делали. Собирались девки в хате, приносили свечи – лучше, если церковные, освященные, чтоб из одного места и чтоб одинаковые были, без примет. Приметят их – где чья, чтоб не перепутать, зажгут и смотрят затаив дыхание: чья быстрее сгорит, та раньше и умрет. Ну а если случаем свечка затухнет, тогда в этом году и умрешь. Ни ветерка, ни сквозняка, а огонек – раз, и погас. Вот тогда и понимай.
Так приметили: сбывалось. Бабка говорила, не раз бывало. Так что хочешь верь, хочешь не верь, а так все и получалось. Жуткое это гаданье – узнать, что твоя жизнь раньше других кончится. Сидишь, глядишь на огонь, а он будто твою долю считает. Потому, видно, и перестали так гадать. И не надо. С судьбой шутки плохи.
Бывальщина о ночи на Пасху
В старину люди верили в бесов, ведьм и во всякую другую нечисть. Да и теперь некоторые верят: не перевелась, мол, сила темная, может людям зло приносить – скотину портить, детей пугать, в доме разлад чинить. Потому народ и хочет знать, как бороться с этой напастью, как себя уберечь и хозяйство сохранить.
Вот, к примеру, как найти ведьму и лишить злых чар? Лучше всего это делать на Пасху, в самую святую ночь. Ровно в полночь нужно быть возле кладбища и остановиться на перекрестке дорог – место это, говорят, пограничное, там миры сходятся. Надо взять икону Божьей Матери, крепко держать, к груди прижимать.
После полуночи обязательно покажется нечисть. Будет кружить, шептать, тянуться к тебе, стараться дотронуться, схватить, страхом обуять. Нельзя этого бояться, нельзя оглядываться, а надо успеть сказать три раза:
– Чур меня! Свят, свят, свят!
В тот же час черти исчезнут, будто их и не было, – только ветерок пройдет. Но по одной из дорог в это время будет идти женщина – тихо, не спеша. Это ведьма, которая ведьмует в вашем селе, зло людям чинит. Как только увидишь ее, надо три раза перекреститься и не сводить глаз. Ведьмины чары и исчезнут навсегда, сила ее уйдет, как туман поутру. Так сказывали старики. А уж кто решится проверить, тому и ответ держать. С нечистой силой шутить нельзя.
Бывальщина о примете
Эту историю мне рассказала бабушка. Дело было много лет назад, в селе Нижний Мамон Воронежской области. Время года – лучшее, лето. Тепло, солнце, трава стоит. А для колхозного народа это самая тяжелая пора: страда, с утра до ночи в поле.
Ехали как-то раз в тракторе через поле двое мужчин. Жара стояла такая, что воздух дрожал. Вдруг посреди дороги стоит человек, одет в черное, и просит подвезти. Причем у него две вытянутые руки сложены крестом, будто не просто машет, а знак какой подает.
Один мужчина говорит другому, что надо бы подвезти: жара да кругом поле – ни дерева, ни кустика, не скроешься от солнца. Да и одежда на нем непривычная для сельского народа – черная. Летом ведь все стараются одеться посветлей.
Другой мужчина решил от греха подальше не брать и проехал мимо. Очень уж странным показался ему путник: стоит неподвижно, лица не разглядеть и руки крестом. Проехали немного – оглянулись. А сзади никого нет. И спрятаться негде: поле чуть выше колен, все как на ладони. Оба перекрестились и поехали дальше, молча, каждый о своем думая.
И буквально на следующий день они попадают в аварию. Причем тот, который не остановился подвезти путника, насмерть, а другой, который просил помочь человеку в черном, лишь слегка поранился. Так бабушка и говорила: не просто так тот стоял. Наверное, это было предупреждение. А может, испытание – кто как к чужой беде отнесется.
Бывальщина о гадании на судьбу
Я вот боялась ворожить, не ворожила, а для любопытства ходила. Вот тут недалеко дом стоял, сейчас в нем живут люди. Моей сестры золовка была:
– Пойдемте ворожить.
И деверь к нам присоединился. Нас моя мать научила. Как раз в полночь мы пошли ворожить. Мама нам запоны надела – ну, передники вот эти – на всех, чтоб как положено.
– Ну, идите, – говорит, – вот наберете когда снег, тогда посейте и говорите: «Где моя судьба, там собачка зла». Падайте, слушайте.
Так и наставила. Вот мы пошли. Ночь тихая, морозная, снег скрипит. Сперва моя подруга начала ворожить. Мы все упали. Она это сказала и упала. Мы лежим, слушаем, дыхание затаили. И вот далеко-далеко, внизу, слышим, как щенок визжит: тив-тив – тив-тив-тив – лает. Тоненько так, жалобно. Она спрашивает:
– Слышите?
– Слышим.
Ну, она встала, платок поправила.
Другая начала ворожить. Опять набрала снегу, сказала все как надо, упала, и мы за ней легли и слушаем. У этой близко, вверху, тоже как щенок визжит – но не так далеко, будто рядом где-то, за горкой.
Вот теперь моей сестры деверь пошел ворожить. Это надо на росстани, а росстань-то недалеко была – три дороги сходятся. И мы вот между ими и ворожили. Он только упал – и вот тебе нате! – послышалось, как есть вот фуганком: дзю! дзю! – и вроде доски бросают, тешут, рубят, стук да треск, будто плотник в ночи работает. И еще как вроде кто плачет. Ой, прямо шкуру обдирают, мороз по спине.
Мы встали, ушли. Я не стала ворожить, так и не решилась. Пришли, матери рассказали. Мать говорит:
– Неужели ты, сват, уйдешь на службу, тебя война захватит да убьют тебя? Это не к добру-у эдак-то слышать... А у тебя будет вверху жених, а у той подруги будет суженый внизу жить.
Так и вышло. Одна ушла в Кангил замуж, далеко вниз. А эта – за Рязанцева, недалеко вверх ушла. А этот, значит... сгинул.
Они в Родионихе косили. Он уж большой был, мужиком стал, ему уж надо было на службу идти. Они, значит, в Родионовой косили. Накосили, надо зарод было огородить, поехали домой. Жерди наложили, колья нарубили, он сел на этот воз и поехал. Ехал, упал с воза – готово, умер. Скоропостижно помер... Вот тебе и фуганок ночной, вот тебе и стук досок. Не зря тогда слышалось.
Бывальщина о гадании на суженого
Была у нас когда-то девчонка с одним глазом, Катюшей звали. Мать ее на Рождество часто уезжала и оставляла без присмотра. Так она как-то зеркало взяла, две свечи церковные поставила, материно венчальное колечко в стакан бросила и против зеркала поставила. Сама рядом села и стала выжидать. Вести себя надо тихо-тихо, чтобы ни шороха, ни слова, – ночь Святок, время такое...
А мы все сидим на койке, притихли, только свечи потрескивают. В какой-то момент зеркало потемнело, будто дымком затянуло. А Катя нас тихонько подозвала, чтоб не спугнуть видение. В зеркале колосья появились, трава заколыхалась, словно ветер по полю прошел. И выходит из нее мужчина – в пиджаке, в шляпе, с тростью, чинный такой и красивый. А какие брови и ресницы у него черные, приметные.
Мы так и ахнули! А он будто глядит прямо на нее из зеркала, глаз не отводит. Свечи дрогнули и погасли, а ведение пропало.
Вскоре Катюшка с матерью уехала в Нерчинск и вышла там замуж. Я ее мужа-то увидала спустя много лет только, но хоть и без трости был, а по бровям, ресницам я его сразу признала! Точь-в-точь как в зеркале тогда отражение показалось. Вот и не верь после этого святочным гаданьям...
Бывальщина о гадании на цветах
Не помню уже, кто нас этому учил. Так от старших девок, видно, переняли. Но многие в наши дни гадали так: соберемся в поле с девушками, нарвем цветов двенадцати сортов, чтоб разных, с каждого края по чуть-чуть, и на ночь кладем под голову. Веночек не плели, а просто под подушку, чтоб сон вещий пришел. Слова говорили, приговаривали тихонько, но давно это было, не помню. Только помню: милый во сне явиться должен.
Я тоже гадала. Лето было, трава пахучая, цветы свежие, так и кружится голова. Легла, сердце стучит: вдруг покажется? И показался мне парень – до сих пор помню. Серые брюки, белая рубашка и рукава закатаны, будто с работы пришел. Лицо светлое, глядит прямо. Хорош парень. Прямо как живой стоял передо мной.
Но жалко, что не видела его больше. Ни в тот год, ни после. Наверно, ворожба такая не всегда правду говорит. А может, судьба стороной прошла – не встретились. Кто знает. Во сне-то все ясно, а наяву дороги по-разному сходятся.
Бывальщина о черных котах
Когда-то давно слухи ходили, что недалеко от Чердаклов в Самарской губернии стоит старый дуб. Под ним, как сказывают в народе, клад лежит. Вот раз собрались мужики его рыть, ружье на всякий случай взяли. Пришли. Глядят – около дуба, с самой полуночи, черные кошки кругом ходят, одна за другой, будто хоровод водят. Стали мужики смотреть, глаз отвести не могут. Вскоре закружилась у них голова, потемнело в глазах, и попадали они наземь.
Очнулись вскоре, хотели было за лопаты взяться, а кошки опять хороводиться пошли – то влево, то вправо, то теснее круг сведут, то шире разойдутся. Так и бросили свое дело: страх их взял.
Говорят, на этом самом дубе повесился тот, кто клад зарыл.
Бывальщина о предчувствии конца
Как-то раз мой дедушка маме говорит:
– Я усну, а вы меня не будите.
Постелили ему на топчане. Лег он и спал все лето как мертвый, ни дыху, ни вздоху не слыхать. А в который час уснул, в тот же час и пробудился. Проснулся да и рассказывает, что на том свете видел. Прошел, говорит, и ад, и рай. Видел он и самый Страшный суд. Хуже всего, сказывал, тем доставалось, кто молоко водой разводит. Их на том свете заставляют молоко от воды отцеживать. Что они только ни делают: и плачут, и кричат, и руки ломают – ничего не могут сделать. А все равно их заставляют, пока не отцедят. Еще ему сказано было, что умрет он через три года, четвертого сентября, ровно в четыре часа.
Никто не верил, посмеивались, а вот и подошел тот самый день. Встал он раным-ранехонько, тройняк[6] надел, сапоги обул, меня взял, и пошли мы всю родню обходить. Садят нас везде за стол, угощают, разговоры ведут. А он ни крошки в рот не берет, ни глотка не пьет и мне есть не велит. А я же есть хочу, только потянусь за чем-нибудь, а он:
– Ладно, пойдем дальше, внучка.
Я за ним рысью, едва поспеваю, а он все тащит меня, все ведет. Пришли на кладбище. Выбрал дед себе место, встал, поглядел кругом да и воткнул тут крест красный, длинный, высокий, чтобы издалека видать было.
– Вот здесь, – говорит, – меня похороните, чтобы все село видело.
Ходили потом опять по родне. Дедушка каждого приглашал прийти к четырем часам.
– Ладно, приду, – отвечали, а никто так и не пришел.
В четыре часа он сдвинул две лавки, положил потник. Ему говорят:
– Ложись на кровать.
А он:
– Да нет, я здесь хочу.
Лег, перекрестился да и говорит мне:
– Принеси воды.
Принесла я ему воды в ковше. Он воды заглотнул, вздохнул тихонько и умер.
Это не сказка, а быличка...
Вот и подошли мы к концу рассказов. Да только конец ли это? У былички конца не бывает – она как тропинка в поле: теряется из виду, а все равно продолжается.
Ведь сказывали старики: мир велик и не весь глазу открыт. Есть в нем лесные хозяева, и водяные владыки, и домовые соседи, и души умерших, что рядом ходят. А есть и такое, чему имени не дашь, – не леший, не чёрт, не покойник, а все ж сила. И человек испокон веков жил среди необъяснимого и неосязаемого.
Быличка не сказка. В сказке чудо положено, а здесь будто бы и правда. «Так было», – скажет рассказчик, и спорить с ним не станешь, потому что в этих историях важнее не доказательство, а пережитое и услышанное. Не столько кто явился, сколько что человек почувствовал и что для себя из истории вынес.
В бывальщинах слышен голос многих жизней: страх перед темным лесом, уважение к водяным урочищам, осторожность перед походом в баню, память о предках, тревога перед наступлением сумерек. В них заключается народное знание, когда лучше не шуметь без нужды, не гневить невидимого хозяина, не думать худого, не забывать помянуть предков.
Мир в этих рассказах не разделен наглухо. Живые и мертвые, видимое и невидимое, явь и сон – все соприкасается. Где остается тонка граница, там и рождается быличка. И пока люди помнят такие истории, пока передают от старших к младшим, жива и традиция. Потому что быличка – рассказ не только о нечистой силе, но и о человеке, который живет среди тайны и учится с ней сосуществовать.
А верить или не верить – дело каждого. Но если прислушаться, можно услышать, как тихо перекликаются лес, вода, дом и человеческое сердце.
Примечания
Овин – крестьянское строение для сушки снопов пшеницы или ржи перед молотьбой. – Здесь и далее – примечания редактора.
Свадебный поезд – шумная езда на санях или телегах с криками и песнями от дома невесты к дому жениха.
Зя́говенье – в традиции православных церквей название последнего дня перед длительным постом, когда еще можно употреблять скоромную пищу.