Мифы близкого будущего

Джеймс Баллард
Мифы близкого будущего

Третий том полного собрания рассказов Джеймса Балларда включает произведения, написанные в поздний период – период творческой зрелости автора. Это истории, которые значительно отходят от ранней апокалиптической научной фантастики и фокусируются на сюрреалистичных психологических пейзажах, корпоративной жестокости и зарождении виртуальной реальности. Рассказы, в которых Баллард с удивительной точностью предвидит многие черты XXI века. В сборник включены поэма «Во что я верю» и – в качестве эпилога – самая первая публикация автора.

J. G. Ballard

THE COMPLETE SHORT STORIES

Volume 3

Интервью с Дж. Г. Баллардом

(беседует Тревис Элборо)

– В нескольких ваших романах небольшое замкнутое сообщество – элитный жилой комплекс, высотная башня – выступает в качестве своеобразного микромира, на примере которого вы рассматриваете хрупкость гражданского общества. Вот эта озабоченность упадком, даже, можно сказать, вырождением современного общества, уходит ли она корнями в ваше детство, как вы считаете? Ведь тогда, в лагере для интернированных, вы своими глазами видели, как легко человек теряет налет цивилизованности.

– Да, думаю, так и есть. Почти каждый, кто своими глазами видел войну, знает: она переворачивает с ног на голову все представления о каждодневной жизни. Ты чувствуешь себя другим, и это необратимо. Как если выжил в авиакатастрофе: мир никогда уже не будет прежним. А три года в японском лагере – это очень сильный и запоминающийся опыт. Особенно для подростка, который живо интересуется поведением взрослых, в том числе собственных родителей. И видит их, впервые лишенных покровов солидности, что обычно помогают взрослым взаимодействовать с детьми. Лишенных всякой возможности защитить себя, порой впавших в отчаяние, униженных, живущих в постоянном страхе. Нам всем казалось, что эта война будет длиться вечно и один лишь Бог знает, что с нами будет, когда она все-таки подойдет к концу. Да, это был уникальный опыт, и он помог мне очень глубоко понять, что же определяет человеческие поступки.

– В «Затонувшем мире», вашем самом первом романе, действие происходит в двадцать первом веке: мы видим Лондон будущего, ушедший под воду. Но вы упоминали, что даже этот образ основан на воспоминаниях о Шанхае. Как же вышло, что вы, уже опосредованно проработав его в своей научной фантастике, вдруг решили так открыто рассказать о детских впечатлениях в «Империи Солнца»?

– Я всегда хотел написать о своих впечатлениях о Второй мировой войне, о японской оккупации Шанхая, о лагере для интернированных. И понимал, что война очень сильно повлияла на меня, как и на многих других. Но, вернувшись в 1946 году в Англию, столкнулся с огромной проблемой: я никак не мог приспособиться к здешней жизни. В то время Англия была местом очень и очень странным. Общество здесь подчинялось сложной классовой системе, какой в Шанхае не было и в помине. Англия оказалась ужасно жалкой и убогой. Полностью обессиленная войной, она как будто... застыла в прошлом, что ли. Войну мы выиграли сугубо с формальной точки зрения, а по факту во многом проиграли. В стране процветала нищета. И мне приходилось учиться во всем этом жить. К 1949 году к власти в Китае пришли коммунисты, и я понял, что туда больше уже не вернусь. А значит, не было смысла дальше жить воспоминаниями, настало время свыкнуться с жизнью в Англии. И вот я получил здесь образование, женился и приступил к писательству. Англия заинтересовала меня. В каком-то смысле она напоминала зону стихийного бедствия, была одновременно и жертвой, и причиной катастрофы. Интересовали меня и грандиозные перемены, на пороге которых стояли все сферы общественной жизни: появлялись супермаркеты и реактивные самолеты, наступала эпоха телевидения, развивалось общество потребления. Помню, я подумал: боже мой, это все изменит нашу страну, раскроет наконец непонятную психологию ее измученного народа. И я стал писать научную фантастику, хотя большинство ее любителей отнюдь не считали меня мастером этого жанра. Я был для них чужаком, эдаким опасным вирусом, что проник в клетку научной фантастики, поразил ее ядро и теперь медленно разрушает. Но все это время я чувствовал, как обрывки моего китайского прошлого всплывают откуда-то из подсознания. Чувствовал, что однажды оживлю их на страницах книги.

– Вы учились на медицинском и как-то сказали, что современный писатель обязан быть в некотором роде ученым. Не жалеете, что так и не стали врачом?

– Медициной я очень увлекался. Два года подряд препарировал трупы, и этот опыт оказался во всех смыслах очень полезным. Да, я действительно верю, что писатель должен быть подобен патологоанатому в прозекторской. И сам очень хотел стать врачом, но стремление писать оказалось сильнее. От друзей-старшекурсников я слышал, что в Лондоне, стоит только прийти на постоянную работу или хотя бы стажировку в больницу – и все, работа поглотит тебя с головой, времени писать не останется. А не писать я не мог.

– Как вам кажется, есть ли в ваших произведениях мораль?

– Не уверен. Я себя считаю не морализатором, а скорее исследователем. Разведчиком, высланным вперед, чтобы проверить, можно ли пить воду из реки.

– Как исследователь – или разведчик – вы обнаружили жутковатый провидческий дар, сделав в «Выставке жестокости» знаменитое пророчество о том, что Рейган станет президентом. И я помню, как один обозреватель, говоря о последствиях урагана в Новом Орлеане, упомянул ваш «Затонувший мир». Вас никогда не пугала такая способность к предвидению?

– Это предвидение исследователя – или, скажем так, первая система оповещения. Один из важных уроков, усвоенных мною за время войны, состоит в том, что наша жизнь – всего лишь театральная декорация. Да, привычные будни, школа и дом, знакомая улица и все такое прочее, походы в бассейн и в кино – словом, все вокруг, что кажется вечным и незыблемым, на самом деле просто декорация. Которую за одну ночь могут разломать и выбросить. Именно так и случилось, когда японцы заняли Шанхай и перевернули нашу жизнь вверх дном. Наверное, это выработало во мне такой стойкий скептицизм, что он меня не покидает даже здесь, в благоустроенной английской глубинке. Все, что нас окружает, не столь безопасно и долговечно, как мы привыкли считать. Просто не надо слишком много думать об урагане «Катрина» и Новом Орлеане – это, кстати, касается и всего прочего. Мои книги по большей части – попытка понять, что же происходит вокруг нас. И насколько мы отличаемся от высокодуховных представителей рода человеческого, которыми себя мним. И это, наверное, относится ко всему, что я написал. Да, думаю, тяга к исследованию – вот истинная основа всех моих романов.

Величайшее телешоу планеты

Открытие в 2001 году эффективного способа перемещений во времени имело ряд важных последствий – главным образом для телевидения. Последняя четверть двадцатого столетия стала свидетелем впечатляющего роста телевещания на всех континентах планеты – трансляцией программ занимались американские, европейские и австралийские компании, причем аудитория каждой, согласно их утверждениям, насчитывала по миллиарду зрителей.

Как ни парадоксально, несмотря на колоссальные финансовые ресурсы, телекомпании столкнулись с хронической нехваткой новостей и развлекательных передач. Вьетнам, эта первая «телевизионная» война, подарила зрителям всю радость прямых трансляций с поля боя, однако войны в целом вскоре прекратились – не говоря о любых других серьезных вещах, стоило населению планеты повсеместно посвятить себя просмотру передач.

И вдруг было сделано удачное открытие – путешествия во времени.

Как только урегулировали первые иски об авторских правах – одному ушлому японцу почти удалось запатентовать историю, однако затем Время было объявлено открытой территорией, – стало ясно: величайшее препятствие для путешествий во времени вовсе не законы материальной вселенной, а непомерные суммы, необходимые для создания и эксплуатации соответствующих установок. Одна минута путешествия в прошлое обходилась примерено в миллион долларов. После нескольких коротких экспедиций для подтверждения факта распятия Христа и открытия Америки Колумбом, финансируемый правительством Мемориальный центр времени имени Эйнштейна в Принстоне был вынужден приостановить свою деятельность.

Короче говоря, всего одна группа была способна финансировать дальнейшие исследования прошлого – транснациональные телевизионные корпорации. Их яростные заверения в том, что никакой дешевой сенсационности они не допустят, убедили главы правительств, что образовательные выгоды фильмов о путешествиях во времени перевесят любые возможные издержки.

Телекомпании со своей стороны видели в прошлом неиссякаемый источник первоклассных новостей и развлекательного контента, и, что самое главное – совершенно бесплатный. Они незамедлительно взялись за работу, вложив миллиарды долларов, рупий, рублей и йен в создание нового огромного хронотрона в Принстонском центре времени. Команды физиков и математиков были задействованы в качестве младших продюсеров. В ключевые точки планеты – Лондон, Вашингтон и Пекин – были отправлены съемочные группы. Вскоре жаждущие зрители по всему миру уже смотрели первые пилотные программы.

Эти похожие на выцветшую кинохронику нечеткие кадры, запечатлевшие коронацию Елизаветы II, инаугурацию Франклина Делано Рузвельта и похороны Мао Цзэдуна, триумфально продемонстрировали осуществимость хроновидения. После торжественного открытия – жест в сторону правительственных контрольных комиссий – телекомпании начали всерьез планировать сетку вещания. Зимние программы на 2002 год предлагали зрителям убийство президента Кеннеди, «живьем», как бестактно выразилась Североамериканская вещательная компания, высадку в Нормандии и Сталинградскую битву. Телезрителям в Азии предлагался Перл-Харбор и падение Коррехидора.

Акцент на смерти и разрушениях определил дальнейшее развитие событий. Успех программ превзошел даже самые смелые надежды и ожидания телевизионщиков. Кадры затянутых дымом полей сражений с их разбитыми и сожженными танками и бронетранспортерами пробудили непомерные аппетиты. Требовалось все больше и больше съемочных групп. Пришлось задействовать целую армию военных историков, чтобы установить точное время освобождения Бастони или момент, когда над горой Сурибати и берлинским Рейхстагом взвились знамена победы.

В течение года около десятка программ еженедельно показывали трем миллиардам зрителей самые яркие эпизоды Второй мировой войны и события последующих десятилетий, причем исключительно в режиме реального времени. Вечер за вечером в техасском Далласе на Дили-Плаза убивали Джона Кеннеди, над Хиросимой и Нагасаки взрывались атомные бомбы, а в берлинском бункере кончал жизнь самоубийством Гитлер.

После первого успеха телевизионщики переместились дальше вглубь, в события 1914–1918 годов, готовые пожинать куда более богатый урожай зрительских рейтингов на кровавых полях сражений при Пашендейле и Вердене. К их удивлению, кадры заполненных кровью и грязью окопов оставили телезрителей равнодушными – в отличие от великих технологических битв Второй мировой войны, которые одновременно транслировались в прямом эфире на соперничающих телеканалах с палуб авианосцев в Филиппинском море и во время массированных авианалетов на Эссен и Дюссельдорф.

Лишь один эпизод Первой мировой войны оживил пресыщенный зрительский вкус – атака уланов германской императорской армии, преодолевавших на полном скаку заграждения из колючей проволоки. Их белые плюмажи развевались над грязью, а сами эти всадники с пиками наперевес возвращали миллиарду «перекормленных» войной телеэкранов магию галантности и красивых мундиров. В опасный для хроновидения момент его спасли эполеты и кирасы.

Съемочные группы незамедлительно отправились в девятнадцатый век; события же обеих мировых войн исчезли с экранов. В течение нескольких месяцев зрители увидели коронацию королевы Виктории, убийство Линкольна и осаду Аламо. Кульминацией сезона мгновенной истории должна была стать совместная трансляция корпорациями хроновидения Европы и Северной Америки такого потрясающего зрелища, как разгром Наполеона Бонапарта в битве при Ватерлоо.

Занимаясь приготовлениями, две компании сделали открытие, имевшее далекоидущие последствия для всей истории хроновидения. При посещении знаменитой битвы продюсеры, надежно защищенные от возможных травм и даже смерти незримыми стенами хронокапсул, обнаружили, что участников сражения было гораздо меньше, чем описано историками того времени. Сколь огромными ни были последствия разгрома наполеоновской Франции, сама битва вызывала разочарование: несколько тысяч измученных долгим маршем солдат время от времени обменивались ружейными и артиллерийскими залпами.

Провал Ватерлоо стал предметом обсуждения на срочно созванном совещании руководства хроновидения. Старшие продюсеры снова побывали на поле боя, где, покинув хронокапсулы, прошлись переодетыми среди усталых солдат. Перспектива заполучить самые низкие в истории хроновидения рейтинги с каждым часом становилась все более неотвратимой.

В этот кризисный момент некий неизвестный помощник продюсера подсказал выдающуюся идею: вместо того чтобы беспомощно сидеть за видеокамерами, компании хроновидения должны вмешаться в ход события, дабы придать сражению дополнительный драматизм, – тем более что они располагают необходимым для этого опытом и ресурсами. Можно задействовать побольше статистов, вернее, наемников из числа местных крестьян, доставить запасы пороха и дроби, раздать оружие и поручить военным консультантам из редакторских отделов разработать ход самого сражения. «История, – подвел он итог, – это всего лишь черновик сценария».

Это предложение по переделке истории для привлечения зрителей было принято на ура. Захватив с собой щедрый запас золотых монет, агенты телекомпаний рыскали по равнинам Бельгии и Северной Германии, набирая тысячи наемников по стандартной таксе: пятьдесят долларов в день натурных съемок независимо от ранга и семьдесят пять за эпизодическую роль со словами.

Войско прусского генерала Блюхера, по мнению историков насчитывавшее несколько тысяч человек и сыгравшее решающую роль в разгроме Наполеона, на самом деле оказалось небольшим отрядом вояк численностью не больше бригады. В считаные дни под знамена пруссаков встали тысячи страстно желавших подзаработать рекрутов. Чтобы излечить кавалерийский эскадрон, страдавший от сибирской язвы, в воду пришлось тайно добавить антибиотики. Угрожавший целой артиллерийской бригаде тиф был побежден внушительной дозой левомицетина.

Битва при Ватерлоо, когда ее наконец показали одному миллиарду зрителей, являла собой захватывающее дух зрелище, затмевающее своими масштабами всю сделанную ей за последние двести лет рекламу. Тысячи наемников сражались с дикарской яростью, воздух сотрясали бесконечные раскаты артиллерийских орудий, кавалерийские атаки следовали одна за другой. Сам Наполеон был потрясен таким размахом событий.

После успеха Ватерлоо компании хроновидения поняли важность предварительной разведки. С этого момента почти все важные исторические события получали новые сценарии, сделанные силами редакторских отделов.

Переход Ганнибала через Альпы не впечатлял – подумаешь, всего полдесятка слонов. Было решено добавить еще две сотни, давить ошеломленных римлян. Убийц Цезаря было всего двое – пришлось нанять еще пятерых заговорщиков. Знаменитые исторические речи, вроде Геттисбергского обращения, сократили и отредактировали с целью сделать более яркими и впечатляющими. Не забыли и про битву при Ватерлоо: чтобы оправдать затраты, битву передали в субаренду контрактникам, которые, в свою очередь, довели ее до масштабов Армагеддона. Впрочем, эти зрелища в манере Де Милля^[1], когда на одном и том же поле боя появлялись конкурирующие компании, вливая статистов массовки, оружие и животных, вызывали у искушенных зрителей презрительную усмешку.

К вящей досаде телевизионщиков, самое волнующее событие мировой истории оставалось для них под запретом. По суровому настоянию Церкви по телевидению не разрешалось показывать события, связанные с жизнью Христа. Какую бы духовную пользу ни сулила возможность услышать в прямом эфире Нагорную проповедь, последняя наверняка растеряла бы свою силу, будучи зажатой между откровенно бездуховными рекламными блоками.

Наткнувшись на это препятствие, авторы программ были вынуждены двинуться еще дальше в прошлое. К пятилетнему юбилею хроновидения начались приготовления к грандиозному совместному шоу – бегству евреев из Египта и переходу через Красное море. Сотня съемочных групп и несколько тысяч продюсеров и техников заранее заняли места на Синайском полуострове. За два месяца до трансляции стало понятно, что в этой классической конфронтации между полчищами Египта и чадами Господними будет более двух сторон.

Мало того что количество участников съемочных групп превышало число обеих сторон, египетские наемники, дополнительное оборудование для создания волн на море, а также специальные плотины, на которые были установлены телекамеры, могли вообще помешать евреям совершить легендарный Исход. И тогда сам Всевышний будет посрамлен в Его первой же схватке с рейтингами.

Свои опасения выражали и старомодные клерикалы. Их статьи выходили в прессе под ироничными заголовками вроде «Война с Отцом Небесным?», «Синайский Завет отвергнут Гильдией телепродюсеров». В букмекерских конторах в Европе и США делались все новые и новые ставки. В день трансляции, 1 января 2006 года, телерейтинги показали, что перед телеэкранами собрались девяносто восемь процентов взрослых зрителей западного мира.

* * *

Вскоре начались первые кадры. Под грозовым небом показались бредущие по пескам евреи, приближаясь к незримым, установленным над водой телекамерам. Первоначально жалкие три сотни, сыны Израилевы теперь являли собой огромную толпу, которая растянулась по пустыне со своими обозами на несколько миль. Ошеломленные непомерным количеством примазавшихся к ним попутчиков, вожди евреев остановились на берегу, не зная, как им преодолеть подвижную водную массу. Между тем на горизонте уже появились летевшие на них колесницы фараоновой армии, оснащенные лезвиями на ободах колес.

Зрители, как завороженные, наблюдали за происходящим. Многие при этом задавались вопросом: не зашли ли телекомпании слишком далеко?

Затем, безо всякого объяснения, миллиард экранов неожиданно погас.

Началось сущее светопреставление. Телефонные станции заклинило. Срочные звонки на межправительственном уровне привели к перебоям в работе спутников связи. Студии хроновидения в Европе и Америке в буквальном смысле подверглись осаде.

Увы, связи не было. Все контакты со съемочными группами прервались. Наконец, два часа спустя, на экранах ненадолго появилась картинка – волны, бушующие над обломками телевизионной аппаратуры. На ближнем берегу полчища египтян повернули обратно, в сторону дома. На дальнем – горстка евреев брела в сторону Синайского полуострова.

Но больше всего зрителей поразил зловещий свет, как будто для передачи изображения использовался некий древний, но удивительный вид энергии.

Все последующие попытки восстановить связь результатов не дали. Практически все оборудование глобального хроновидения было уничтожено, ведущие продюсеры и техники бесследно исчезли. Возможно, они бродят по каменистым пустыням Синая, как второе потерянное племя. Вскоре после столь сокрушительного фиаско сафари в прошлое исчезли из программ вещания всего мира. Как сказал, обращаясь к своей наказанной телепастве один склонный к иронии священник: «Большой канал на небесах тоже имеет свои рейтинги».

1966

The Greatest Television Show on Earth. Первая публикация в журнале Ambit, осень-зима 1972–1973 годов.

Моя мечта о полете на остров Уэйк

Мечта Мелвилла о полете на остров Уэйк – безнадежная амбиция, учитывая состояние его здоровья, – вновь ожила, когда он обнаружил в дюнах выше пляжного домика обломки разбившегося самолета. До этого, в первые три месяца жизни среди заброшенного курортного городка, построенного среди песчаных холмов, его мечта побывать на атолле в Тихом океане подпитывалась лишь коллекцией старых фотографий с разлохмаченными краями, смутными воспоминаниями о бесконечных взлетно-посадочных полосах и несостоявшимся образом себя самого за штурвалом легкого самолета, уверенно держащего курс на запад над океанскими просторами.

Но обломки разбившегося бомбардировщика в дюнах тотчас все изменили. Вместо того чтобы понапрасну тратить время на бесцельные шатания по пляжу или разглядывать с балкона во время отлива бесконечные наносы песка, простирающиеся покуда хватало глаз, Мелвилл взялся откапывать самолет. Можно сказать, он всецело посвятил себя этому занятию. Он даже отменил вечерние шахматы с доктором Лэнгом, соседом по пустому курорту, и отправился спать до начала телепередач. Встав в пять утра, он потащил к месту раскопок лопаты и кабель.

Бурная деятельность устраивала Мелвилла, помогая забыть о жутких мигренях, которые вновь давали о себе знать. Воспоминания о длительном лечении электрошоком тревожили его дольше, чем он ожидал. Они служили напоминанием о том, что на границах его сознания обитали элементы куда менее приятного мира, которые только и ждали, чтобы вновь восстановить себя в правах. Мечта улететь на остров Уэйк была своего рода компасом. А потом находка самолета дала ему шанс направить всю свою энергию в нужное русло и, если повезет, обуздать приступы мигрени.

Рядом с заброшенным курортом были похоронены несколько военных самолетов. Бродя во время отлива по плотному песку отмелей – доктор Лэнг пребывал в наивной уверенности, что его сосед охотится за образцами морской фауны, – Мелвилл часто натыкался на обломки сбитых над Ла-Маншем самолетов, как своих, так и вражеских. Ржавые коробки двигателей и секции фюзеляжей выглядывали из песка, вынесенные на поверхность движением моря, чтобы затем вновь бесследно исчезнуть в наносах.

Во время летних уик-эндов в песке ковырялись редкие любители сувениров времен Второй мировой войны. Время от времени им везло – попадался целый мотор или лонжерон крыла. Слишком тяжелые, чтобы сдвинуть их с места, эти находки оставались лежать, где и лежали. Кстати, одной такой группе воскресных копателей, возглавляемой бывшим рекламщиком по имени Теннант, повезло обнаружить под слоем песка в полумиле чуть дальше по берегу целый «Мессершмитт Bf 109». Члены группы припарковали свои спортивные машины в начале дороги, ниже пляжного домика Мелвилла, а весь свой инвентарь – насосы и подъемники – повезли к месту находки на специально приспособленном вездеходе.

Что удивительно, Теннант, который обычно с подозрением, даже грубо, разговаривал с любым, кто осмеливался приблизиться к «мессершмитту», сделал для Мелвилла исключение. Бывший рекламщик был явно заинтригован одиноким обитателем заброшенного курорта, который все свободное время бродил среди морского мусора. Он предложил Мелвиллу взглянуть на самолет. Они выехали по мокрому песку туда, где под толстым слоем наносов бывший истребитель лежал, словно крылатый ящер внутри своего металлического корпуса. Теннант помог Мелвиллу пролезть в почерневшую кабину, и это тотчас же пробудило в последнем воспоминания.

Позднее, когда Теннант и его рабочие вернули Мелвилла в его пляжный домик, он еще долго сидел, массируя руки и кисти, будто некие сложные умения, которые ему хотелось бы забыть, возвращались самым невероятным образом. Солярий Лэнга, с его датчиками и шторками, его похожий на капсулу интерьер внушали куда большую тревогу, нежели кабина немецкого истребителя.

Находка, безусловно, впечатляла. Однако ржавый корпус времен Второй мировой войны тускнел на фоне того, что обнаружил Мелвилл. В течение некоторого времени он догадывался о бомбардировщике или, по крайней мере, о крупном инженерном сооружении. Поначалу, бродя теплыми днями среди дюн выше своего пляжного домика, он был слишком занят мыслями о том, как сделать заброшенный курорт своим, а по правде, просто предавался безделью. Несмотря на бесконечные часы, проведенные в спортзале госпиталя в течение длительного периода выздоровления после авиакатастрофы, прогулки по мокрому песку изрядно отнимали силы.

К тому же мысли Мелвилла были заняты другим. Прибыв на заброшенный курорт, он первым делом, как ему было велено после выписки из госпиталя, связался с доктором Лэнгом, ожидая, что тот последует за ним куда угодно. Лэнг же, нарочно или нет, не проявил особого интереса к бывшему летчику, прибывшему сюда в дорогом авто, который теперь метался по солярию, будто пытался поймать хромированную крысу.

Лэнг работал в лаборатории Научно-исследовательского совета, располагавшейся в пяти милях отсюда. Превыше всего он ценил тишину и уединенность – их сполна дарил сборный солярий, возведенный Лэнгом на песчаной дюне на южном краю курорта. Он никак не отреагировал на прибытие Мелвилла, лишь молча протянул ему ключи от пляжного домика и оставил одного.

Это безразличие было Мелвиллу даже на руку, но вместе с тем обрекало его на одиночество. Он прибыл сюда с двумя чемоданами. Первый был битком набит новой, еще не ношенной одеждой. Во втором были рентгеновские снимки его головы и фотографии острова Уэйк. Рентгеновские снимки он отдал доктору Лэнгу. Тот поднес их к свету и долго, пристально рассматривал негативы, как будто надеялся найти в черепной коробке Мелвилла какой-то конструктивный изъян. Фотографии острова Уэйк он вернул безо всяких комментариев.

Изображения тихоокеанского атолла с длинными взлетно-посадочными полосами Мелвилл собирал в течение нескольких месяцев. Пока выздоравливал в госпитале, он записался в группу защитников окружающей среды, официально – в поддержку кампании по сохранению исчезающей местной популяции альбатросов. Там, в конце взлетно-посадочных полос, десятки тысяч глупых птиц устроили себе гнездовье. Во время взлетов крылатых машин ввысь также устремлялись огромные стаи птиц. Но реальный интерес Мелвилла был к самому острову, на котором во время Второй мировой размещалась авиабаза, а сейчас – пункт дозаправки трансокеанских пассажирских лайнеров. Эта комбинация песка и бетона, металлических ангаров, ржавеющих рядом со взлетно-посадочными полосами, полная психологическая редукция этого рукотворного пейзажа целиком и полностью захватили его воображение, правда, слегка двусмысленным образом. Несмотря на всю свою безводность и заброшенность посреди океана, остров Уэйк в сознании Мелвилла вскоре стал зоной повышенных возможностей. Он дни напролет грезил о том, как полетит туда в легком самолете, как будет кузнечиком скакать с острова на остров через весь Тихий океан, пока не приземлится на Уэйке. В этот миг мигрени тотчас же навсегда его оставят. Из ВВС его комиссовали при довольно странных обстоятельствах. После аварии, когда Мелвилл выздоравливал в госпитале, военные психологи были только рады играть в плохо отрепетированный заговор молчания. Когда он сообщил им, что арендовал у одного врача летний домик на заброшенном курорте и собирался пожить там целый год на остатки своего военного жалованья, они с облегчением вздохнули и проводили до дверей. Покидая госпиталь, Мелвилл унес с собой рентгеновские снимки головы и фотографии острова Уэйк.

– Но почему именно Уэйк? – спросил его доктор Лэнг в их третий вечер за шахматами и указал на картинки, которые Мелвилл повесил над камином. Кстати, помимо картинок, там еще были пространные куски текста, посвященные геологии, осадкам, сейсмическому статусу острова, его флоре и фауне. – Почему не Гуам? Или Мидуэй? Или, скажем, Гавайи?

– Мидуэй тоже неплох, но теперь там военно-морская база. Сомневаюсь, что там мне дадут разрешение на посадку. Да и вообще, атмосфера совсем не та.

Обсуждение достоинств и недостатков тихоокеанских островов неизменно приводило Мелвилла в возбуждение, он как будто заново мифологизировал самого себя.

– Гуам в длину сорок миль, покрыт горами и зарос джунглями. Этакая Новая Гвинея в миниатюре. Гавайские острова, по сути, пригород Штатов. Нет, Уэйк, и только Уэйк!

– Вы выросли на Дальнем Востоке?

– В Маниле. У моего отца там была текстильная фабрика.

– И поэтому бассейн Тихого океана для вас так притягателен?

– До некоторой степени. Но Уэйк лежит довольно далеко от Филиппин.

Лэнг ни разу не поинтересовался, доводилось ли ему там бывать. Мечта полететь на далекий тихоокеанский остров если и осуществится когда-нибудь, то явно только в голове самого Мелвилла.

А затем Мелвиллу повезло найти среди дюн занесенный песком самолет.

Во время прилива, когда песчаное дно было залито водой, он был вынужден совершать прогулки в дюнах выше своего летнего домика. Созданные и гонимые ветром, они каждый день меняли очертания. Однажды во время такой прогулки Мелвилл заметил, что участок ниже гребня сохранил прямоугольные контуры. Это однозначно указывало на то, что под песком прячется творение человеческих рук, возможно крыша металлического сарая или лодочного домика.

Раздраженный знакомым гулом одномоторного самолета, взлетевшего со спортивного аэродрома рядом с курортом, Мелвилл с трудом вскарабкался на песчаный гребень. Там он сел на горизонтальный карниз, который протянулся среди пучков дикой травы. Самолет, чья-то личная «сессна», направлялся с моря прямо на него и, подлетев, закружил над головой. Летчица лет тридцати, она же зубной врач и большая любительница авиации, уже давно заинтересовалась Мелвиллом. Бархатистый рокот ее крылатой машины постоянно прорезáл небо над ним. Часто, когда он шагал по мокрому песку обнаженного дна в четырехстах ярдах от берега, она проносилась буквально над его головой, едва не касаясь крылом исходящего паром песка. При этом мотор самолета ревел так, будто пытался что-то до него донести. Наверное, это она проверяла разные типы вспомогательных топливных баков. Время от времени Мелвилл видел ее за рулем американского седана, когда она катила на аэродром пустыми улочками заброшенного курорта. По какой-то причине жужжанье одномоторного самолетика начало раздражать – как будто за темным занавесом его сознания кто-то передвигал мебель.

«Сессна» кружила над его головой, словно упрямая, не знающая усталости птица. Делая вид, что с интересом изучает местную экологию, Мелвилл пошаркал ногами, убирая песок, и, сам того не подозревая, обнажил кусок серого проклепанного металла, железную шкуру так хорошо ему знакомой аэродинамической конструкции. Тогда он выпрямился и принялся работать руками. Вскоре его взору предстали обтекаемые контуры аэродинамической поверхности. Такие ни с чем не спутаешь.

«Сессна» тем временем улетела – зубной врач вернулась на аэродром. Разгребая тяжелый песок, сталкивая его в ложбину между двумя дюнами, Мелвилл совершенно позабыл о ней. И хотя силы были на исходе, он продолжал откапывать правое крыло, которое уже выглядывало из дюны. Он сбросил куртку, чтобы стряхнуть твердые белые песчинки, тем самым обнажив миру боевые нашивки, звезды и полосы рондели ВВС США.

Уже через пару минут он понял, что обнаружил целехонький B‐17 «Летающая крепость» времен войны. Через два дня он нечеловеческим усилием убрал несколько тонн песка, освободил из-под него почти все правое крыло, хвост и заднюю башню. Бомбардировщик практически не был поврежден, из чего Мелвилл сделал вывод, что во время перелета через Ла-Манш у летчика просто закончилось горючее и он во время отлива совершил вынужденную посадку. Правда, не рассчитал и промахнулся: пролетев над твердым влажным песком обнаженного дна, зарылся носом прямо в сухой песок дюн. «Летающую крепость» пришлось бросить, и вскоре ее занесло пребывающим в вечном движении песком. Затем здесь построили небольшой курортный городок, который, однако, вскоре пришел в запустение. И все это время никто даже не подозревал, что на гребне песка, всего в сотне ярдов за городом, лежат останки самолета времен Второй мировой войны.

Мелвилл с завидным упорством и терпением взялся за раскопки старого бомбардировщика, чтобы затем привести его в рабочее состояние. По его прикидкам, работая в одиночку, он за три месяца освободит его от песка, после чего понадобится еще пара лет, чтобы разобрать самолет на части и собрать заново. Конкретные подробности того, как он выпрямит погнутые лопасти пропеллера или чем заменит старые двигатели «Циклон», пока мало интересовали Мелвилла, хотя в его сознании уже возникла укрепленная земляная насыпь, которую можно будет построить с помощью бульдозера, если ковшом сдвигать песок вниз, к берегу. Когда море в конце долгого летнего дня отступало, песок вдоль линии отлива был твердым и гладким. Его действия мало кого интересовали. Теннант, бывший рекламщик, а теперь глава группы, откапывающей «мессершмитт», как-то раз подошел к нему и равнодушным взглядом окинул выглядывающие из песка крылья и фюзеляж «крепости». С Мелвиллом он не обменялся ни единым словом – у каждого, Мелвилл знал точно, на уме было только свое.

Вечером, когда Мелвилл все еще трудился над самолетом, доктор Лэнг прошел из солярия прогуляться по берегу. Взобравшись на дюны, он принялся наблюдать за тем, как Мелвилл счищает песок с носовой подфюзеляжной турели.

– А вдруг на нем есть бомбы? – спросил он. – Не хотелось бы, чтобы весь город сровняло с землей.

– Это официально брошенные останки. – Мелвилл указал на турель, с которой был снят пулемет. – С них все снято, в том числе пулеметы и бомбы. Думаю, доктор, нам ничего не грозит.

– Сто лет назад вы бы выкапывали из меловых утесов диплодока, – заметил Лэнг. «Cессна» кружила над дюнами в южной части курортного городка, возвращаясь после своего обычного полета над морем. – Если вам так хочется полетать, то почему бы не попроситься к Хелен Уинтроп вторым пилотом? Она тут на днях спрашивала меня про вас. Хелен планирует побить рекорд, долетев на одномоторном самолете до Кейптауна.

Эта новость заинтриговала Мелвилла. На следующий день, трудясь на раскопках, он прислушался, пытаясь уловить гул мотора «сессны». Образ этой решительной женщины, готовящейся к одиночному полету через всю Африку, для чего она тестирует свой самолет на заброшенном аэродроме рядом с дюнами, удивительным образом совпал с его мечтой улететь на остров Уэйк. Он прекрасно знал, что допотопная «крепость», которую он с таким трудом откапывал из песка, никогда не сдвинется с этого гребня, не говоря уже о том, чтобы взмыть в воздух. Иное дело – самолет этой женщины. Мелвилл уже составил в голове карту маршрута, рассчитал вместимость ее запасных баков и точки дозаправки на Азорах и Ньюфаундленде.

Опасаясь, что она может улететь без него, Мелвилл решил поговорить лично. Проехав на своей машине по улочкам заброшенного городка, он свернул на узкую дорогу, что вела к аэродрому, и припарковался рядом с ее американским седаном. На взлетно-посадочной полосе стояла «сессна». Кожухи двигателей были сняты.

Летчицу он застал в ангаре, где она трудилась за верстаком, сваривая секции топливного бака. Заметив Мелвилла, она выключила горелку и сняла с лица маску. На какой-то миг руки скрыли от него ее умное, проницательное лицо.

– Вижу, мы с вами участвуем в гонке, кто первым улетит отсюда! – дружелюбно крикнула она ему вслед, когда он замешкался в дверях ангара. – Доктор Лэнг сказал мне, что вы знаете, как укрепить топливные баки.

Для Мелвилла ее нервная улыбка таила в себе сложную сексуальную метафору.

Он с самого начала не сомневался, что она оставит свой план полета в Кейптаун, предпочтя ему кругосветный полет, в котором он будет ее вторым пилотом. Он кратко изложил ей свои планы полета на запад, рассчитал снижение запасов топлива, а их придется снизить в компенсацию его собственного веса. Он показал ей придуманную им конструкцию лонжеронов и креплений, которые будут поддерживать дополнительные баки.

– Мелвилл, я лечу в Кейптаун, – устало сказала она. – У меня на подготовку этого полета ушли годы. Что-то другое однозначно исключается. Вы просто помешались на этом своем абсурдном острове.

– Вы сами все поймете, когда мы прилетим туда, – заверил ее Мелвилл. – За самолет можете не переживать. После Уэйка – вы сами себе хозяйка. Я лишь сниму баки и отрежу их крепления.

– Вы намерены остаться на Уэйке?

Похоже, Хелен Уинтроп засомневалась в серьезности его намерений. Как будто перед ней был наивный пациент, который восторженно излагал ей подробности изощренного способа лечения зубов, разработанного, как ему казалось, специально для него.

– Остаться там? Ну конечно! – Мелвилл двинулся вдоль каминной полки пляжного домика, шлепая ладонью по фотографиям. – Вы только взгляните на эти взлетно-посадочные полосы, здесь есть все! Большое летное поле, такое, каким располагает Уэйк, – это же новые, потрясающие возможности, это место начала всех начал, а не конца!

Хелен Уинтроп оставила его слова без комментария, лишь молча наблюдала за Мелвиллом. Она больше не спала в ангаре при аэродроме и во время своих приездов проводила уик-энды в пляжном домике Мелвилла. Ей требовалась его помощь, чтобы довести «сессну» до ума и таким образом сократить число остановок на дозаправку, которые всегда связаны с потерей времени. Ради этого она была готова мириться с его поистине детской восторженностью. Тревожило другое – его все возрастающая зависимость от нее. Пока он трудился над «сессной», она часами выслушивала его восторги по поводу взлетно-посадочных полос далекого острова. Тем не менее Хелен старалась не оставлять его одного с ключами зажигания.

Пока она лечила зубы пациентам, Мелвилл возвращался на дюны, где продолжал откапывать занесенный песком бомбардировщик. Правые крылья и порт уже были свободны от песка, вскоре их примеру последует верхняя часть фюзеляжа. Уик-энды Мелвилл посвящал «сессне» – готовил ее к долгому перелету в западном направлении. Несмотря на всю его восторженность, на постоянное состояние эйфории по поводу того, что его заветная мечта слетать на остров Уэйк вскоре осуществится, его навигационные планы и структурные модификации корпуса «сессны» были выполнены им самым тщательным образом и на высоком профессиональном уровне.

Даже сильные мигрени, не дававшие спать по ночам, были не в силах испортить ему настроение. Мелвилл решил, что это просто фрагменты прошлого, что они вынесены на поверхность сознания его чересчур тесными отношениями с этой серьезной летчицей. Впрочем, позднее он понял: это элементы пережитого им когда-то кошмара, и своим возвращением они обязаны самолетам, окружавшим его теперь со всех сторон, – это и «сессна» Хелен Уинтроп, и его собственная «крепость», которую он откапывал из песка, и почерневший «мессершмитт», который бывший рекламщик Теннант пытался поднять с морского дна.

Однажды, после того как шторм взбаламутил морской песок, Мелвилл стоял на балконе пляжного домика. Вдыхая щекочущий ноздри воздух, он пытался стряхнуть с себя гнетущие сны, какими была наполнена прошлая ночь, этот клубок безумных метафор. Обнажившееся морское дно перед ним было усеяно обломками ржавого металла. Это были части бывшего самолета, вырванные штормом из песка. Не обращая внимания на Хелен, наблюдавшую за ним из окна спальни, Мелвилл вышел на пляж и зашагал по волнистому песку, считая фрагменты карбюратора, выхлопного коллектора, триммера и хвостового колеса, которые валялись вокруг него, будто нарочно брошенные отливом его снов.

Вокруг него уже сгущались другие воспоминания, фрагменты, – он в этом не сомневался, – принадлежавшие жизни другого человека, подробности истории воображаемого пациента, чью роль он был вынужден играть. Откапывая из дюны свою «крепость», сметая щеткой песок с цилиндрического стабилизатора многорядных двигателей, он вспоминал другие самолеты, с которыми приходилось иметь дело, бескрылые машины.

Наконец бомбардировщик был полностью освобожден из-под песка. Понимая, что его труды фактически завершились, Мелвилл открыл нижний люк позади носовой турели. С той самой минуты, когда он откопал из песка кабину пилота, его не отпускало желание пролезть в разбитое ветровое стекло и занять место за штурвалом. От дерзкого поступка удерживало лишь воспоминание о «мессершмиттах». Впрочем, теперь, когда с ним рядом Хелен Уинтроп, ничего не страшно.

Швырнув на землю лопату, он тяжело зашагал по песку к пляжному домику.

– Хелен! Иди сюда! – Он с гордостью указал на видневшийся на гребне самолет, теперь полностью свободный от песка. Крылатая машина лежала на брюхе, как будто на краю взлетного пандуса. Хелен Уинтроп пыталась остудить восторг Мелвилла, однако тот упорно вел ее вверх по коварному склону, придерживаясь для устойчивости за веревку.

Когда они пролезли в люк, он в последний раз обернулся на обнаженное морское дно, усеянное ржавыми останками самолетов. Внутри фюзеляжа они осторожно обошли барбет верхней турели, переступая через куски старой экипировки, спасательные жилеты и коробки с боеприпасами. После всех его трудов внутренности фюзеляжа казались Мелвиллу волшебной беседкой, гротом или пещерой внутри некой древней машины.

Сидя рядом с Хелен в кабине пилота, счастливый, что она рядом с ним – как будет рядом с ним и во время их перелета через Тихий океан, – он продемонстрировал ей приборную доску, подвигал дроссели, покрутил штурвалы управления триммером.

– Итак, баки заправлены, оборудование работает исправно, машина готова к взлету!

Хелен обняла его за плечи, пытаясь оттащить от приборной доски. Мелвилл явственно услышал, как в его голове заурчали двигатели «Летающей крепости».

Он как будто смотрел кино. Ему вспомнились годы, когда он был летчиком-испытателем, и его первая, неудачная миссия в качестве астронавта. По какой-то злой иронии судьбы он стал первым астронавтом, с кем в космосе произошел нервный срыв. Его бессвязное бормотанье напугало миллионы телезрителей по всему миру. Казалось, кошмарный образ человека, сходящего с ума на орбите, включил некий давно забытый внутренний механизм высвобождения эмоций.

Позднее тем же вечером Мелвилл лежал у окна своей спальни, глядя, как спокойное море медленно накатывает на песчаное дно. Он вспомнил, как Хелен Уинтроп оставила его в кабине, как бросилась на поиски доктора Лэнга. Хотя тот и был осторожен, в своем общении с Мелвиллом он добился не бóльших успехов, нежели доктора из института авиационной медицины, пытавшиеся излечить своего пациента от навязчивых идей, будто он видел кого-то четвертого на борту трехместного судна. Эту загадочную фигуру, не то человека, не то птицу, он якобы убил. Получается, он также стал первым космическим убийцей? После выписки из госпиталя Мелвилл дал себе слово, что совершит свое большое путешествие, первое, внешнее, на остров Уэйк, и второе, внутреннее, по планетам своего сознания.

Между тем лето закончилось, близилось время их отлета. Мелвилл был вынужден возобновить усилия по выкапыванию разбившейся «крепости». В прохладную погоду ночные ветра перемещали песок через весь гребень, вновь и вновь хороня фюзеляж самолета.

Теперь доктор Лэнг навещал Мелвилла чаще. Обеспокоенный его ухудшающимся состоянием, он с тревогой наблюдал за тем, как тот упрямо ведет борьбу с тоннами зыбучего песка.

– Мелвилл, вы гробите себя. – Взяв у него из рук лопату, Лэнг принялся откидывать песок. Мелвилл присел на крыло. Теперь он вел себя осторожно и не пытался пролезть в кабину.

Тем временем Теннант и его копатели завершили раскопки среди мокрого песка и теперь готовились к отъезду. Обломки «Мессершмитта‐109» погрузили на два грузовика и куда-то увезли.

Мелвилл же приберегал силы в ожидании того дня, когда они с Хелен оставят заброшенный курорт и, взяв курс на запад, поднимутся в небо.

– Все радиооборудование готово, – сообщил он ей в субботу, предшествующую неделе их отлета. – Теперь нам остается только утвердить план твоего перелета.

Хелен Уинтроп сочувственно посмотрела на стоящего рядом с каминной полкой Мелвилла. Не в силах больше выносить его приступы нервной рвоты, она снова переселилась в свой ангар. Несмотря на их короткий роман, – а может, благодаря ему, – их отношения теперь были почти нейтральными. Тем не менее она попыталась успокоить его.

– Сколько у тебя с собой багажа? Ты ведь ничего не упаковал.

– Мне нечего паковать. Я беру только фотографии.

– Но на острове Уэйк они тебе не понадобятся.

– Возможно. Но сейчас они для меня более реальны, чем сам остров.

Когда Хелен Уинтроп улетела без него, Мелвилл удивился, но не расстроился. Тяжело груженная «сессна», с ее дополнительными баками, которые он установил собственноручно, взлетела с аэродрома, когда Мелвилл, как обычно, трудился на дюнах. По гулу моторов он тотчас определил, что это не тренировочный полет. Сидя на верхней турели своей «крепости», он проводил «сессну» взглядом, пока она набирала высоту над обнажившимся дном и, описав правый поворот к морю, устремилась через пролив.

Мелвилл забыл о ней еще до того, как она исчезла из вида. До заветного острова в Тихом океане он доберется сам. В течение последующих недель он проводил бóльшую часть времени, сидя под самолетом, наблюдая за тем, как ветер гонит песок назад через фюзеляж. С отлетом Хелен и отъездом Теннанта, который увез с собой откопанный «мессершмитт», Мелвилл поймал себя на том, что его сны стали спокойнее, они как будто отключали любое воспоминание о космических полетах. Порой ему казалось, что все его воспоминания о периоде жизни, когда он готовился стать астронавтом, не более чем фантазия; что это часть некой сложной иллюзии, своего рода метафора его истинных устремлений. Эта убежденность способствовала значительному улучшению его здоровья и уверенности в себе.

Даже когда доктор Лэнг вскарабкался на дюны, чтобы сообщить ему, что Хелен Уинтроп погибла две недели назад, разбившись на своей «сессне» в аэропорту Найроби, Мелвилл поправился настолько, что мог позволить себе несколько дней искреннего горя. Он съездил на аэродром и побродил по пустому ангару. Повсюду были следы ее поспешного отлета – запасной набор ракетниц и чемоданы с одеждой, разбросанные среди пустых канистр.

Вернувшись на дюны, он продолжил откапывать из песка разбившийся бомбардировщик, стараясь, однако, при этом не слишком его обнажать. Хотя в сыром осеннем воздухе Мелвилл часто испытывал усталость, с каждым днем им все сильнее овладевало спокойствие. Его дарили огромный фюзеляж «Летающей крепости», в чью кабину он больше не осмеливался войти, и мечта о полете на остров Уэйк.

1974

My Dream of Flying to Wake Island. Первая публикация в журнале Ambit, осень 1974 года.

Воздушная катастрофа

Известие о том, что самый крупный в мире авиалайнер с тысячей пассажиров на борту рухнул в море рядом с Акапулько, достигло меня, когда я был на ежегодном кинофестивале в этом курортном городе. Когда первые радиосообщения о катастрофе прозвучали из громкоговорителей конференц-зала, мои коллеги-журналисты покинули свои места и устремились на улицу. Молча мы вместе смотрели на залитый солнцем океан, почти ожидая увидеть, как к берегу в любую минуту устремится каскад из гигантских волн.

Как и все остальные, я понимал: это самая крупная катастрофа в истории авиации, трагедия, равная по своим масштабам уничтожению города приличных размеров. Я утратил всякий интерес к кинофестивалю и был даже рад, когда глава моей телекомпании в Мехико велел мне отправиться к месту катастрофы милях в тридцати южнее Акапулько.

Садясь за руль машины, я вспомнил, когда эти гигантские авиалайнеры начали свои полеты. Хотя они не демонстрировали особый прорыв в области авиастроения – по большому счету это была двухэтажная версия ранних моделей, – саму цифру, тысячу, отличало нечто такое, что завладело моим воображением. Меня буквально преследовали дурные предчувствия, какие была бессильна развеять любая реклама.

Тысяча пассажиров – я мысленно принялся их считать, – бизнесмены, пожилые монахини, дети, возвращающиеся к родителям, сбежавшие парочки, дипломаты и даже возможный угонщик самолетов. Это был почти идеальный срез человечества, своего рода образец опроса общественного мнения, что делало катастрофу еще более реальной. Я поймал себя на том, что то и дело смотрю на море, ожидая увидеть, как на пустынные пляжи будут выброшены первые сумочки и спасательные жилеты.

Чем раньше я сфотографирую выброшенную на берег вещь и вернусь в Акапулько – пусть даже на эту пустышку, кинофестиваль, – тем легче мне будет. К сожалению, дорога в южном направлении была забита транспортом. Вполне понятно, что все другие журналисты, освещавшие кинофестиваль, как мексиканские, так и зарубежные, получили от начальства задание отправиться к месту катастрофы. Фургоны телевизионщиков, полицейские автомобили и машины обычных зевак стояли бампер к бамперу. Раздраженный этим людоедским интересом к трагедии, я поймал себя на страстном желании, чтобы к нашему приезду к месту катастрофы, когда мы выйдем на берег, от авиалайнера не осталось и следа.

На самом же деле, когда я слушал сводки новостей, о самой катастрофе практически не было никакой информации. Комментаторы уже прибыли на место и теперь нарезали круги по океанским волнам во взятых напрокат моторках. По их словам, в месте падения самолета не наблюдалось никаких следов топлива и никаких обломков.

Увы, не было почти ни тени сомнений, что лайнер рухнул в воду. Экипаж другого пассажирского лайнера видел, как гигантский самолет взорвался прямо в воздухе, возможно, вследствие диверсии на его борту. Один фрагмент достоверной информации крутили по радио раз за разом – последнее сообщение пилота гигантского авиалайнера о пожаре в грузовом отсеке.

Да, похоже, самолет рухнул в океан – но где именно? Несмотря на всю скудость информации, машины продолжали ползти на юг. Позади меня нетерпеливые американские телерепортеры попытались обогнать медленно ползущую ленту машин, выехав на обочину. Тотчас же вспыхнули первые препирательства. На пересечениях крупных дорог дежурила полиция и, как обычно, умудрилась еще больше замедлить продвижение. Спустя примерно час этой пытки мой мотор начал закипать, и я был вынужден свернуть с дороги в автомастерскую.

Сидя перед входом в гараж, я прекрасно осознавал, что попаду к месту крушения не раньше чем вечером. Отвернувшись от практически застывшей на месте колонны машин, я посмотрел на горы в нескольких милях отсюда. Предгорья прибрежного хребта вздымались в равнодушное, без единого облачка, небо, и их острые пики пламенели на солнце. Мне подумалось: а ведь никто не видел самого падения авиалайнера в море. Он взорвался где-то над горами, и вероятная траектория забросила обреченную крылатую машину в океанскую пучину. С другой стороны, экипаж второго самолета, видевший момент взрыва, мог ошибиться в своих расчетах на несколько секунд, а значит, самолет вполне мог упасть в нескольких милях от берега.

По совпадению, два журналиста в соседней машине также обсуждали эту возможность с работником гаража, пока тот заправлял им бензобак. Парень жестами указывал на горы, туда, где по долине с отвесными стенами вилась грунтовая дорога. Он даже громко хлопнул в ладоши, имитируя звук взрыва.

Журналисты скептически посмотрели на него. Похоже, его аргументы их не убедили. Неопрятная внешность парня и его местный диалект, который было невозможно разобрать, скорее отталкивали. Расплатившись, журналисты свернули на дорогу и вновь влились в колонну машин, черепашьим шагом ползущую на юг.

Проводив их взглядом, мексиканец вернулся к своим занятиям.

– Ты видел взрыв над горами? – спросил я у него.

– Возможно, трудно сказать. Кто знает, вдруг это была молния или снежная лавина.

– Так ты не видел самолет?

– Нет, этого не могу сказать.

Он пожал плечами. Ему явно хотелось поскорее улизнуть с работы. Я подождал, пока он передал дела напарнику, забрался на заднее сиденье мотоцикла какого-то своего приятеля и укатил вдоль побережья в том же направлении, что и все.

Я посмотрел на дорогу, которая вела в горы. На мое счастье, в четырехстах ярдах за гаражом, на дальнем краю поля, в нее вливался сельский проселок.

Через десять минут я уже катил вверх по долине, удаляясь от прибрежной равнины. Что заставило меня прислушаться к внутреннему голосу, шептавшему, что самолет упал в горах? Корыстный интерес, надежда утереть нос коллегам и произвести впечатление на редактора. Впереди показалась крошечная деревушка, скопление обшарпанных домиков с двух сторон покатой площади. Перед таверной сидели с полдюжины местных крестьян. Сама таверна походила на окошко в каменной стене. Прибрежное шоссе осталось далеко внизу, являя собой часть совершенно иного мира. С этой высоты кто-то наверняка заметил взрыв, если самолет упал именно здесь. Мне нужно лишь расспросить местных жителей. Если никто ничего не видел, я просто развернусь и, как и все, поеду дальше на юг.

Въехав в деревню, я вспомнил, какая бедность царит в этой части Мексики. Здесь почти ничего не изменилось с начала девятнадцатого века. Большинство скромных каменных лачуг до сих пор не имели электричества. Я заметил одну-единственную телевизионную антенну и несколько древних автомобилей, по сути развалюх на колесах, стоявших на обочине среди ржавеющей сельхозтехники. Вверх уходили изъеденные эрозией склоны. Бедная почва уже давно утратила свое скудное плодородие.

Тем не менее оставался шанс, что местные жители что-то видели – может, яркую вспышку, а может, то, как обреченный самолет пронесся над их головами в сторону океана.

Остановив машину на мощенной булыжником площади, я зашагал к сидящим у таверны крестьянам.

– Я ищу разбившийся самолет, – сказал я. – Возможно, он упал где-то рядом. Вы что-нибудь видели?

Они разглядывали мою машину – им она была куда интереснее, нежели что-то упавшее с неба. Они качали головами и как-то странно, я бы сказал таинственно, махали руками. Я понял, что зря потратил время, отправившись в эту индивидуальную экспедицию. Горы обступали меня со всех сторон, долины казались входами в некий огромный лабиринт.

Я уже собрался вернуться к машине, когда один из крестьян, тот, что постарше, дотронулся до моей руки и как будто невзначай указал на узкую долину, что пролегла между двумя соседними пиками высоко над нашими головами.

– Самолет? – повторил я.

– Он там, наверху.

– Что? Ты уверен? – Я попытался сдержать волнение, опасаясь выдать себя с головой.

Старик кивнул, было видно, что я ему более не интересен.

– Да, в конце той долины. Путь неблизкий.

В считаные секунды я снова отправился в дорогу, с трудом сдерживая себя, чтобы в очередной раз не посадить мотор. Пара расплывчатых фраз старика убедили меня, что я на верном пути и скоро сенсацией сделаю себе имя, о чем мечтал с самого начала моей журналистской карьеры. Сколь равнодушно ни говорил старик, он говорил серьезно.

Я ехал вверх по узкой дороге, то и дело лавируя между колдобинами и вымоинами. На каждом повороте я почти ожидал увидеть хвостовое оперение самолета, лежащего на каком-нибудь далеком выступе, и сотни тел, разбросанных по горному склону, словно некая поверженная армия. Я принялся мысленно перебирать варианты начального абзаца моего репортажа, который продиктую моему испуганному редактору, пока мои соперники в пятидесяти милях от меня будут таращиться на пустой океан. Требовалось достичь идеального сочетания сенсации и сострадания, жестокого реализма и меланхоличных вздохов, которому зритель не в состоянии противостоять. Начать можно с жуткой картинки: одинокое самолетное кресло на горном склоне, раскиданные повсюду порванные чемоданы, мягкая детская игрушка, а потом... дно долины, сплошь усеянное трупами.

Я почти час катил вверх по горной дороге, время от времени делая вынужденные остановки, чтобы убрать перегородившие мне путь камни. Эта удаленная бесплодная местность была практически безлюдна. Кое-где к склону лепилась жалкая хижина; примерно с полумилю над моей головой тянулся телеграфный провод, который внезапно обрывался, как будто телеграфная компания вскоре поняла всю бессмысленность этой затеи.

Вскоре меня вновь посетили сомнения. Что, если тот старик в деревне сыграл со мной злую шутку? Ведь если он видел падение самолета, то наверняка проявил бы большую озабоченность.

Прибрежная равнина и море были в десятке миль за моей спиной, представая взору лишь на несколько мгновений, пока дорога вилась по долине, поднимаясь все выше и выше. Оглянувшись на залитый солнцем берег в зеркало заднего вида, я ненароком наехал на кучу каких-то камней. Я тотчас же ощутил толчок и по изменившейся ноте выхлопа понял, что повредил выхлопную трубу.

Проклиная себя за то, что ввязался в эту безумную авантюру, я осознал, что мне светит надолго застрять в этих чертовых горах. Между тем время давно перевалило за полдень. На мое счастье, у меня был полный бак горючего, однако на узкой горной дороге я никак не мог развернуться, чтобы поехать назад. Мне ничего не оставалось, как двигаться дальше.

Вскоре передо мной замаячила вторая деревня – горстка лачуг, построенная в прошлом веке вокруг ныне заброшенной церквушки. Единственная ровная площадка, на которой я мог развернуться, сейчас была занята двумя крестьянами, грузившими на телегу дрова. Дожидаясь, пока они закончат свое занятие, я обратил внимание на то, насколько беднее они были даже по сравнению с жителями первой деревни. Их одежда была сшита наполовину из кожи, наполовину из шкур животных. Кроме того, все как один были вооружены. По их хмурым взглядам я понял: они не колеблясь пустили бы в ход свои ружья, останься я здесь после наступления темноты.

Пока я осторожно разворачивал машину, они пристально смотрели за мной, буквально пожирая глазами дорогой спортивный салон автомобиля, видеокамеру на сиденье рядом со мной и даже мою одежду – в их понятии все это наверняка было верхом шика и экзотики.

Дабы объяснить мое присутствие в их деревне и придать себе некий официальный статус, который бы не позволил им выпустить пулю мне в спину, когда я буду отъезжать, я сказал:

– Я получил приказ найти самолет – он упал где-то поблизости.

Я уже взялся за ручку коробки передач, когда один из них кивнул мне в ответ. Положив одну руку мне на ветровое стекло, он другой указал на узкую долину, лежащую между двумя горными пиками примерно в тысяче футов выше.

Я вновь повел машину вверх по горной дороге. Мои сомнения оставили меня. Теперь я раз и навсегда докажу скептику-редактору мою ценность как репортера. Два разных свидетеля подтвердили падение самолета. Стараясь окончательно не загубить машину на каменистой дороге, я покатил в долину, что притаилась высоко в горах.

В течение двух последующих часов я медленно, но верно поднимался все выше и выше среди голых, унылых гор. К этому времени прибрежная равнина и море окончательно скрылись из вида. Лишь раз где-то далеко внизу промелькнула, словно крошечное пятнышко на ковре, первая деревушка. На мое счастье, дорога продолжала вести меня все дальше вверх, к моей цели. Это был узкий каменистый проселок – его ширины едва хватило для колес, когда я был вынужден вписываться в очередной поворот.

Еще дважды я делал остановку, чтобы расспросить местных жителей, которые наблюдали за мной из дверей своих убогих лачуг. Пусть нехотя, но они подтвердили, что останки самолета лежат высоко в горах.

В четыре часа пополудни я, наконец, достиг безлюдной долины, зажатой между двумя горными пиками, и последней деревушки на моем долгом пути. Здесь дорога заканчивалась каменной площадью, окруженной со всех сторон жилищами местных жителей. Построенные лет двести назад, дома эти все последующее время только и делали, что погружались назад, в землю.

Деревушка по большей части была пуста, однако, к моему великому удивлению, несколько человек вышли ко мне из своих жилищ, в немом благоговении глядя на мой пыльный автомобиль. Меня тотчас же поразила их бедность. У них не было ничего. Это были нищие – лишенные не только материальных вещей, но и религии, надежды, любого знания об остальном человечестве. Выйдя из машины, я закурил. Интересно, что будет дальше? Между тем они собрались вокруг меня, правда, на уважительном расстоянии. Внезапно меня посетила странная мысль: подумать только, огромный авиалайнер, кульминация инженерной мысли в области авиастроения за последние сто лет, встретил свой конец среди этих полудиких оборванцев!

Глядя на их тупые, непроницаемые лица, я чувствовал, что окружен редкой группой умственно неполноценных. Это была деревня недоумков, правда довольно мирных, при условии, что их никто не трогал в их заброшенной горной долине. Возможно, в ее почве содержались какие-то минералы, наносившие ущерб нервной системе, в результате чего по своему умственному развитию они мало отличались от животных.

– Самолет... вы видели авиалайнер? – крикнул я им. Вокруг меня собралось около десятка мужчин и женщин. Все как один завороженными взглядами рассматривали мою машину, мою зажигалку, мои солнечные очки в золотой оправе, даже мое пухлое тело. – Самолет? Здесь, – нарочно упростив мою речь, я указал на каменистый склон и ущелья выше их деревни. Однако, похоже, ни один из них меня не понял. Может, они глухонемые? На вид вроде бы вполне мирные. Внезапно мне подумалось, что они могут нарочно скрывать факт авиакатастрофы. С тысячи трупов они могут снять столько добра, какого им хватит, чтобы ни в чем не нуждаться еще в течение целого века. Я бы не удивился, увидев на этой крошечной площади горы чемоданов, самолетных кресел и сложенные штабелями, словно дрова, трупы.

– Самолет... – неуверенно повторил их старший, невысокий человечек с желтым лицом размером не более моего кулака. До меня тотчас дошло: ни один из них не понимает моих слов. Их диалект представлял собой примитивный волапюк, нечто на грани разумной речи.

Пока я ломал голову, как же им объяснить цель моего приезда, мой взгляд упал на сумку с видеокамерой, на которой все еще болтался ярлык авиакомпании. На мое счастье, ярлык украшала яркая картинка огромного авиалайнера. Оторвав ярлык от сумки, я показал картинку местным жителям. Они тотчас дружно закивали.

Они что-то бормотали друг другу, указывая на узкое ущелье, являвшее собой небольшое продолжение долины на другом краю деревни. К ущелью вела узкая дорога, вскоре исчезавшая среди каменистой почвы.

– Лайнер? Он там? Отлично! – На радостях я вынул бумажник и достал из него толстую пачку банкнот, щедрые командировочные, выданные мне для освещения кинофестиваля. Помахав перед ними деньгами, я повернулся к их старшему.

– Ты укажешь путь. Мы поедем туда прямо сейчас. Там много тел? Повсюду трупы?

Местные жители дружно закивали, не сводя с пачки банкнот жадных глаз.

* * *

Через деревню мы проехали в машине, следуя вдоль тропы на склоне горы. Отъехав от деревни примерно полмили, мы были вынуждены остановиться, так как склон стал слишком крутым. Мой проводник указал на вход в ущелье. Мы вышли из машины и отправились дальше пешком. Я тотчас поймал себя на том, как неудобно двигаться по горам в костюме. Дно ущелья было усеяно острыми камнями, которые вонзались в подошвы моих ботинок. Я отстал от моего проводника, который перескакивал с камня на камень, словно горный козел.

Странно, но пока я не увидел никаких признаков падения гигантского авиалайнера – ни обломков, ни сотен тел. Наконец мы достигли конца ущелья. Последние триста футов горы взмывали вверх, к пику, отделенному от своего близнеца долиной и расположенной в ней деревней. Мой проводник остановился и указал на каменную стену. На его крошечном личике читалась нескрываемая гордость.

– Где? – Затаив дыхание, я снял с камеры чехол. – Здесь ничего нет.

И тогда я увидел, куда он меня привел, поняв, что описывали мне все местные жители, начиная с самой первой деревни. Рядом со стеной ущелья лежали останки трехмоторного военного самолета, когда-то носом врезавшегося в местные скалы. Ткань давно была сорвана ветром, отчего самолет являл собой груду ржавеющих обломков крыльев и фюзеляжа. Он пролежал здесь никак не менее тридцати лет, этакое побитое временем божество, властвующее над голыми горами. Каким-то образом факт его нахождения здесь передавался от одной деревни к другой.

Мой проводник указал на скелет самолета и улыбнулся. Правда, взгляд его был прикован к моей груди, вернее, к бумажнику в моем нагрудном кармане. Он уже почти протянул к нему руку. Несмотря на малый рост, он был не менее опасен, чем дикий пес.

Я взял из кармана бумажник и протянул ему одну-единственную банкноту. Ее сумму он вряд ли мог заработать даже за месяц. Но поскольку цифры, похоже, ничего для него не значили, он довольно агрессивно указал на остальные деньги.

Я оттолкнул его руку.

– Послушай, этот самолет меня не интересует. Он не тот, что мне нужен, ты, болван! – Когда же он посмотрел на меня непонимающим взглядом, я достал из кармана ярлык авиалинии и показал ему картинку пассажирского лайнера. – Вот этот. Очень большой! Сотни тел.

Самообладание начало мне изменять. Я должен был дать выход злости и разочарованию.

– Это не тот самолет, понимаешь? Не тот! – орал я на него. – Здесь повсюду должны быть трупы, сотни трупов!

Он развернулся и ушел. Я же остался стоять, где стоял, осыпая проклятьями каменные стены пустого ущелья высоко в горах и ржавый остов десятки лет назад разбившегося здесь военного самолета.

Спустя десять минут, когда я вернулся к моей машине, я обнаружил, что прокол, который я заподозрил еще днем в одной из передних шин, сделал свое дело: воздух из нее вышел. Валясь с ног от усталости, в грязной одежде, разбитых о камни ботинках, понимая всю бесполезность этой абсурдной экспедиции, я тяжело опустился за руль. Мне крупно повезет, если к вечеру я доберусь до побережья. К тому времени все до последнего журналисты уже сообщат о находке рухнувшего в Тихий океан авиалайнера. Мой редактор, сгорая от нетерпения, будет ждать от меня репортаж, чтобы успеть вставить его в вечерний выпуск новостей.

Увы, вместо этого я застрял среди голых скал, машина моя повреждена, а моя жизнь, возможно, в опасности – кто поручится, чего можно ждать от этих деревенских идиотов. Немного отдохнув, я собрал нервы в кулак.

Чтобы заменить колесо, ушло полчаса. Когда я заводил мотор, чтобы отправиться в долгий обратный путь к прибрежной равнине, даже здесь, высоко в горах, уже начало смеркаться. Деревня лежала в трехстах ярдах ниже. Вскоре я увидел внизу, на повороте дороги, первые лачуги. Один из местных жителей стоял рядом с низкой стеной, держа в одной руке нечто похожее на оружие. Я тотчас притормозил, зная, что если они решили напасть на меня, то надежды вырваться от них у меня нет. Вспомнив про бумажник, я вынул его и разложил на сиденье банкноты. Возможно, я сумею купить у них проезд через их деревню.

Когда я подъехал ближе, человек вышел на дорогу. Оружие в его руках оказалось грубо сделанной лопатой. Я не заметил в нем никакой угрозы. Невысокого роста, как и все остальные, он, скорее, просил меня о чем-то, даже умолял.

Рядом со стеной на обочине лежал ворох старой одежды. Он надеялся, что я ее у него куплю? Я уже притормозил и приготовился протянуть ему банкноту, когда понял, что передо мной женщина. Похожая на замотанную в шаль обезьянку, она смотрела на меня незрячим взглядом. Тогда я увидел, что ее похожее на череп лицо – это на самом деле череп, а ее выпачканная в земле одежда – саван.

– Труп, – нервно проговорил мужчина, трогая пальцем лопату. Я протянул ему деньги и поехал дальше. Вскоре я уже катил по дороге, что вела в деревню.

Ярдах в пятидесяти впереди на обочине стоял другой парень, тоже с лопатой. Рядом с крышкой открытого гроба сидел маленький ребенок, тоже недавно вынутый из могилы.

– Труп...

На всем моем пути через деревню в дверях домов стояли люди: кто-то поодиночке – те, кому было нечего мне предложить, другие – с лопатами. Выкопанные из своих могил, трупы сидели перед лачугами, прислонившись к каменным стенам, словно бедные родственники, которых выставили из дома зарабатывать себе на пропитание.

Раздав последние деньги, я проехал мимо. По пути вниз я еще долго слышал у себя за спиной приглушенные голоса, провожавшие меня всю дорогу.

1974

The Air Disaster. Первая публикация в журнале Bananas, январь – февраль 1975 года.

Низколетящие самолеты

– Этот человек играет в безумную игру с самим собой.

С балкона на одиннадцатом этаже пустого отеля Форрестер и его жена наблюдали за тем, как со взлетно-посадочной полосы в Эмпуриабрава^[2], протянувшейся в полумиле от них, приготовился подняться в воздух легкий самолет. Переделанный биплан сельскохозяйственной авиации с серебристым фюзеляжем и открытой пилотской кабиной застыл в конце бетонной полосы. Его мотор рокотал над заброшенным курортом, словно обезумевший вентилятор.

– Когда-нибудь у него не получится... уверен, что именно этого он и ждет...

Форрестер решительно встал с шезлонга и мимо столика-тележки шагнул к балконным перилам. Теперь самолет стремительно двигался по взлетной полосе, касаясь хвостовым колесом разметочной линии. По земле ему оставалось преодолеть всего двести футов.

Взлетная полоса была построена тридцать лет назад для обеспеченных швейцарцев и немцев, прилетавших на личных самолетах отдыхать в курортном комплексе на Коста-Браве. Теперь, когда за его состоянием никто не следил, вдававшийся в море бетонный волнолом был обрублен сильными морскими течениями на треть первоначальной длины.

Однако у пилота это, похоже, не вызывало никакого беспокойства. Над летными очками выступал выпуклый лоб, длинные волосы на разбойничий манер были собраны в конский хвост. Вцепившись в перила, Форрестер со смешанными чувствами ждал, что будет дальше, – с одной стороны, ему не терпелось увидеть, как этот нелюдимый и надменный доктор врежется в скалы, с другой – сложное и запутанное соперничество с Гулдом вынудило Форрестера выкрикнуть предостережение.

В последний момент, когда взлетной полосы оставалось не более двадцати футов, Гулд резко откинулся на сиденье назад, практически оторвав самолет от земли. Тот круто взмыл ввысь над разбитой бетонной дамбой, заложил вираж и, описав круг низко над морем, взял курс в сторону суши.

Когда он пролетел над их головами, Форрестер посмотрел вверх. Иногда ему казалось, что Гулд намеренно пытается спровоцировать его или, что вероятнее всего, Джудит. Между ними существовала некая молчаливая связь.

– Ты видела этот взлет? – спросил он. – Их больше не будет.

Джудит откинулась на шезлонг, отсутствующим взором глядя на опустевшую взлетную полосу. Когда-то Форрестер пытался подчеркнуть опасность этих взлетов, надеясь тем самым отвлечь ее в эти последние, тягостные месяцы беременности. Впрочем, нужды в этом спектакле больше не было, даже сегодня, когда они ждали медбрата, который должен привезти из Фигераса^[3] результаты амниотического сканирования. Как только следующий летний шторм сделает с разваливающейся взлетной полосой свое черное дело, Гулд непременно разобьется. Кстати, он мог бы давно этого избежать, если бы расчистил участок любой из сотни заброшенных дорог.

– Сейчас здесь слишком тихо, – заметила Джудит. – Ты видел медбрата? Он должен был приехать еще утром.

– Приедет, никуда не денется. Клиника работает лишь один день в неделю. – Форрестер взял жену за маленькую пятку и подержал ее в ладонях, искренне, без какой-либо лжи или расчета, восхищаясь ее белыми ногами. – Не переживай, на этот раз это будут хорошие новости.

– Я знаю. Странно, но я тоже в этом абсолютно уверена. За все эти месяцы у меня ни разу не возникло сомнений.

Форрестер прислушивался к гулу легкого самолета, пока тот не исчез за холмами позади курорта. Внизу, на улице, ветром с берега намело песка, и теперь там образовалась цепочка дюн, неумолимо надвигавшихся на город. Брошенные машины уже были засыпаны по самые окна. Неудивительно, что редкие следы автомобильных шин, которые вели ко входу в отель, принадлежали «хонде» медбрата. Пощелкивание ее мотора распространялось по всему городу, словно меланхолический токсин. Медбрат с серьезным лицом наблюдал Джудит начиная с первого дня их приезда сюда два месяца назад, неизменно проявляя необычайную заботу, но при этом не выказывая абсолютно никаких эмоций, как будто уже был уверен в исходе беременности.

Тем не менее Форрестер ловил себя на том, что по-прежнему цепляется за надежду. Когда-то он страшился этих бесплодных беременностей жены, этих вынужденных поездок из Женевы и бесконечной вереницы пустых средиземноморских курортов, пока они ждали появления на свет очередного уродливого младенца. Но этой, последней беременности Джудит он ждал с нетерпением, видя в ней едва ли не вызов, неравную игру с судьбой за величайший из возможных призов. Когда шесть месяцев назад Джудит сказала ему, что снова забеременела, он тут же начал готовиться к переезду в Испанию. Джудит беременела легко. Горький парадокс: эта буйная, неутолимая сексуальность, эта повышенная фертильность, пусть даже и сомнительного рода, посреди почти полностью обезлюдевшего мира.

– Ричард, прекрати. У тебя измученный вид. Давай выпьем за меня. – Джудит подтащила столик к своему шезлонгу и привстала, словно ожившая игрушка. Посмотрев на ее отражение в зеркале спальни, Форрестер поймал себя на мысли о том, как похожи они на другую пару, Скотта Фицджеральда и его жену, два таких же красивых, прекрасных тела, таящих в себе свой постыдный секрет.

– Ты хотя бы понимаешь, что уже вечером мы будем знать результаты сканирования? Ричард, это нужно отпраздновать! Наверное, нам следовало выбрать Бенидорм.

– Бенидорм слишком велик, – возразил Форрестер. – Летом там может быть человек пятнадцать, если не все двадцать.

– Вот именно. Нам нужно общаться с другими людьми, поделиться с ними хорошими новостями.

– Вообще-то... – Они приехали в этот тихий уголок в северной части Коста-Бравы специально для того, чтобы пожить подальше от людей. Если честно, Форрестер был недоволен, обнаружив здесь Гулда, этого хиппаря-врача, жившего в одном из заброшенных приморских отелей, который после недельного отсутствия неожиданно вновь объявился здесь на своем самолете.

Форрестер окинул взглядом ряды заброшенных отелей и вилл, давно закрытых ресторанов и супермаркетов. В этой пустоте было нечто умиротворяющее. Здесь он чувствовал себя гораздо спокойнее, едва ли не единственным обитателем этого забытого городка.

Встав рядом возле балконных перил, они потягивали из бокалов напитки и глядели на безмолвную бухту. Форрестер обнял жену за округлившуюся талию. Последние недели он не мог заставить себя не прикасаться к ней. Как только Гулд уедет, здесь все станет прекрасно. Они будут до конца лета валяться в постели, заниматься любовью и играть с малышом – в наши дни это редкость, средний показатель нормальных родов – одни на тысячу, и даже меньше. Он уже представлял себе, как с гор спускаются несколько пожилых крестьян и проводят на берегу некий примитивный праздник урожая.

Вскоре у них за спиной над городом вновь появился самолет. На какой-то миг взгляд выхватил серебристый шлем Гулда: у доктора имелась привычка, неизменно раздражавшая Форрестера, наносить на шлем, летную куртку и даже крылья его старого «мерседеса» полосы – этакое тщеславие второкурсника, которое ему совсем не к лицу. Форрестер находил следы краски в разных местах по всему городу: на пешеходном мостике над каналом, отделявшим марину и взлетно-посадочную площадку в Эмпуриабрава от прибрежных отелей в Росасе, на углах улиц, ведущих к отелю Гулда.

Эти отметины, сделанные, по всей видимости, наугад, были элементами некоего секретного личного языка. Форрестер уже был почти уверен, что Гулд занимается в горах какими-то темными делишками. Скорее всего, он грабит брошенные монастыри, ворует иконы и золотую церковную утварь. Форрестер легко представлял себе, как, кружа на своем самолетике над средиземноморским побережьем, одинокий доктор ведет нескончаемые поиски, как копит груды сокровищ и произведений искусства на случай, если дела в мире бизнеса вновь пойдут на лад.

Последняя встреча Форрестера с Гулдом, состоявшаяся в музее Сальвадора Дали в Фигерасе, похоже, подтвердила его подозрения. Он высадил Джудит в клинике, где, как они надеялись, амниотическое сканирование подтвердит отсутствие патологии плода, и по ошибке забрел в музей, который город посвятил своему самому знаменитому уроженцу.

Быстро проходя по пустым галереям, Форрестер заметил Гулда. Тот сидел, развалившись на центральном диване, и с завидным хладнокровием рассматривал дряблых зародышей и анатомические уродства, созданные фантазией художника-сюрреалиста. В усыпанной серебристыми блестками куртке и с забранными в хвост волосами, Гулд скорее походил на «ангела ада» средних лет, нежели на врача. Рядом с ним на диване лежали три живописных полотна, которые он снял со стен и которыми позднее украсил свой номер в отеле.

– На мой вкус, они чересчур откровенны, – прокомментировал Форрестер. – Подборка кадров кинохроники, снятой в аду.

– Смелая догадка о будущем, – согласился Гулд. – Главная антиутопия – то, что у нас в голове.

Когда они выходили из музея, Форрестер сказал:

– Джудит через три недели рожать. Мы тут подумали, не согласитесь ли вы уделить ей внимание?

Гулд ничего не ответил. Переложив холсты из руки в руку, он нервно посмотрел на деревья на безлюдной аллее, как будто ожидая там что-то увидеть. Форрестер же в очередной раз подумал о том, что этот человек устал. Нервозность еще больше подчеркивала худобу его костлявого лица.

– А как же медбрат? Думаю, он более квалифицирован, чем я.

– Я думал не столько о рождении, сколько о...

– Сколько о смерти?

– Вообще-то... – Обескураженный воинственным тоном Гулда, Форрестер был вынужден покопаться в своем арсенале эвфемизмов. – Мы, конечно, полны надежды, хотя уже давно научились быть реалистами.

– Весьма похвально с вашей стороны.

– Учитывая возможный исход, я думаю, Джудит предпочла бы иметь дела с человеком вроде вас.

Гулд понимающе покивал в ответ, после чего пытливо посмотрел на Форрестера.

– Почему бы вам не оставить ребенка? Каким бы ни был исход.

Его слова потрясли Форрестера. Ошарашенный докторской агрессией, он пару минут смотрел Гулду вслед, когда тот, взяв под мышку жуткие картины, показал ему неприличный жест, развернулся и зашагал назад к самолету.

Джудит лежала в спальне. Форрестер взял из ее ладони таблетки валиума, которые она по причине крайней усталости так и не приняла. Положив их назад в пузырек, он присел на край кровати. Последний час он пил, сидя один под солнцем на балконе, отчасти из-за скуки, потому как решил, что продолжительность человеческой беременности была главной ошибкой эволюции, отчасти из-за страхов, смешанных с надеждой.

Где же, черт побери, медбрат? Форрестер снова вышел на балкон и окинул взглядом ведущую на Фигерас дорогу, вдоль которой тянулись заброшенные ночные клубы и агентства по прокату моторных лодок. Самолет улетел, исчез где-то в горах. Бросив взгляд на взлетную полосу, Форрестер заметил в дверях ангара женскую фигуру в темной одежде. Он уже несколько раз видел ее раньше, когда она бродила по пляжу голышом, и честно признавался себе, что завидует возможной сексуальной связи между этой женщиной и Гулдом.

Было в их отношениях нечто загадочное, что интриговало его. Стараясь не двигаться, он ждал, когда молодая женщина выйдет на солнце. Благодаря алкоголю и своей излишне строгой моногамии он тотчас ощутил эрекцию. Несмотря на потребность в одиночестве, мысль о том, что всего в полумиле от него есть и другая молодая женщина, едва не свела его с ума.

Через пять минут он увидел девушку снова. Она спиной к морю стояла на смотровой площадке, на крыше клуба «Наутико», глядя куда-то за город, как будто ожидая возвращения докторского самолета.

Когда Форрестер выскользнул из номера, жена все еще спала. Сейчас на одиннадцатом этаже функционировали лишь два номера. Остальные были заперты, их окна закрыты. Капсулы времени, они хранили меланхолический груз: аэрозоли, спринцовки, шпильки для волос, тюбики с маслом для загара, оставленные тысячами исчезнувших туристов.

Лифт для официантов, приводимый в действие стоявшим в подвале небольшим бензиновым двигателем, спустил его в фойе. Электричества в отеле не было, и система кондиционирования воздуха не работала, однако в здании стояла приятная прохлада. Возле лестницы в двух плетеных креслах, под стойкой с выцветшими открытками, рекламирующими пейзажи Росаса в пик его туристической популярности, сидели пожилой управляющий отеля и его жена. В те годы, когда сокращение населения впервые дало о себе знать, сеньор Сервера работал линотипистом в типографии одной из барселонских газет. Он и теперь был сущим кладезем информации о всемирном упадке населения.

– Миссис Форрестер спит. Если появится медбрат, отправьте его к ней.

– Надеюсь, новости будут хорошими. Вы ждали долго.

– Если все так, мы непременно отпразднуем это сегодня вечером. Джудит хочет открыть все эти ночные клубы.

Выйдя на солнце, Форрестер преодолел первую из цепочек дюн, что наползли на улицы. Встав на крышу почти ушедшего в песок автомобиля, он бросил взгляд на вереницу опустевших отелей. Когда-то, ребенком, он был здесь. Тогда курорт был все еще наполовину заполнен туристами.

Правда, уже тогда многие отели закрывались, но родители сказали ему, что тридцать лет назад город был так переполнен людьми, что на пляже было невозможно увидеть песок под ногами. Форрестер помнил клуб «Наутико», высившийся, словно авианосец, над барами и ночными клубами Эмпуриабравы. Те были битком забиты людьми, предававшимися безумным радостям конца века. Тогда уже строились первые из сети так называемых «отелей Венеры». Безумные парочки в массовом количестве прибывали сюда на автобусах из аэропорта в Жироне.

Соскочив с крыши автомобиля, Форрестер побрел по променаду в сторону Эмпуриабравы. Девственно-чистый песок тянулся прямо к воде, в нем наконец не стало ни сигаретных окурков, ни крышечек от бутылок, он был чист и мягок, как костная мука. Шагая мимо пустых отелей, Форрестер поймал себя на том, что при мысли об исчезнувших людях не испытывает никакой паники.

Подобно Джудит и всем, кого он знал, подобно старому линотиписту и его жене, сидевшим в одиночестве в фойе своего отеля, он совершенно спокойно воспринимал пугающую логику этого безлюдного кошмара, как если бы это было абсолютно естественным и мирным событием.

Сорока годами ранее, наоборот, мир охватила неконтролируемая эпидемия страха. Внезапно все осознали резкое сокращение населения, очевидное падение рождаемости и, что еще страшнее, громадное увеличение числа появляющихся на свет деформированных уродов. Что бы ни положило начало этому процессу, в результате которого в данный момент Форрестер одиноко стоял на некогда заполненном людьми пляже на побережье Коста-Бравы, последствия были трагическими и необратимыми. Если спад рождаемости продолжится теми же темпами, то сократившемуся до двухсот тысяч человек населению Европы и до ста пятидесяти тысяч в США уже в следующем поколении уготовано полное исчезновение.

В то же время, как это ни парадоксально, снижения фертильности не наблюдалось ни у людей, ни у видов животных, которых постигла та же участь. Фактически рождаемость даже увеличилась, но почти все потомство появлялось на свет с врожденными уродствами. Форрестер вспомнил первых детей Джудит с их жуткими глазами, в которых были обнажены оптические нервы. Но еще кошмарнее были их деформированные половые органы – отвратительная пародия на человеческие гениталии, вселяющая ужас и отвращение.

Форрестер остановился в конце пляжа. Здесь вереница отелей поворачивала под прямым углом к каналу марины. Оглянувшись на город, он понял, что почти наверняка он – его последний посетитель. Продолжающийся коллапс европейской дорожной системы скоро сделает поездки в Испанию невозможными. Последние пять лет они с Джудит жили в Женеве. Работая в одном из агентств ООН, он переезжал из одного европейского города в другой. Под его началом была команда специалистов, проводивших инвентаризацию огромных запасов продовольствия, лекарств, товаров длительного пользования и промышленного сырья, скопившихся на складах и железнодорожных терминалах, в пустых супермаркетах и на остановившихся производственных линиях. Причем в таком количестве, что резко сократившееся население планеты могло просуществовать еще одно тысячелетие.

Хотя население Женевы составляло около двух тысяч человек, большинство европейских городов, включая, к немалому удивлению Форрестера, города со знаменитыми соборами – Шартр, Кельн и Кентербери, совершенно обезлюдели. По какой-то причине религия перестала приносить утешение. С другой стороны, несмотря на первоначальную панику, настоящего отчаяния не наблюдалось. Вот уже тридцать лет люди буднично уничтожали своих детей-мутантов, свертывая Западное полушарие подобно тому, как рабочие цирка разбирают шатры и убивают в конце сезона ненужных животных.

С берега канала Форрестер посмотрел на белый силуэт клуба «Наутико». Молодой женщины нигде не было видно. Позади него, лицом к взлетной полосе, находился придорожный ресторан, заброшенный несколько лет назад. Сквозь покрытые соляными разводами стекла были видны ряды бутылок на фоне зеркальной стены бара и столы с поставленными на них вверх ножками стульями.

Форрестер толкнул дверь внутрь. Интерьер ресторана напоминал музей. Здесь уже много лет ни одна вещь не сдвигалась с места. Несмотря на незапертые двери, никаких следов вандализма не было. Судя по следам на мелком песке, который нанесло на пол, за многие годы сюда заходили лишь несколько путешественников. Промочив горло в баре, все они ушли отсюда, не причинив помещению никакого ущерба. Так было везде, где побывал Форрестер. Люди оставили сотни городов и аэропортов в исправном состоянии, как будто в расчете на тех, кто придет сюда после них.

Воздух в ресторане был затхлым, но прохладным. Форрестер сел за стойку и угостился бутылкой хересного бренди «Фундадор». Неторопливо потягивая напиток, он ждал, когда снова появится та молодая женщина. Посмотрев на другую сторону канала, он увидел на металлических перекладинах и проволочных перилах пешеходного мостика две непрерывные серебристые флюоресцирующие линии, явно оставленные Гулдом. В открытую дверь были видны точно такие же полосы – пересекая дорогу, они карабкались вверх по ступенькам к отелю Гулда, где исчезали в фойе.

Стоя, пошатываясь, на дороге, Форрестер бросил хмурый взгляд на безвкусный фасад отеля, построенного в вульгарно-эротическом греческом стиле. Голые кариатиды ростом с трехэтажный дом поддерживали ложный портик, украшенный изображениями сатиров и нимф. Почему Гулд решил поселиться в этом отеле, выбрав именно его из массы прочих пустующих отелей Росаса? Здесь, в части города, служившей аналогом квартала красных фонарей, этот отель был из числа заведений, которые во всем мире стыдливо именовались «отелями Венеры», но которые Джудит называла не иначе как «секс-отели».

От Вайкики до Глифады, от Рио до Ресифи в Бразилии эти отельные комплексы в первые годы глобального сокращения населения росли как грибы. Вскоре туда хлынул поток субсидируемых правительствами туристов, дабы принять участие в последнем безумном празднике эротомании. В ложно понятой попытке подстегнуть рождаемость поощрялись любые, даже самые шокирующие сексуальные извращения.

Порнографический интерьер отелей, фойе, забитые разнообразными эротическими приспособлениями, бесконечные секс-фильмы, которые крутили по кабельному телевидению, – все это отражало всеобщее горестное осознание того, что секс больше ничего не значил. Чувство долга, пусть даже остаточное – перед будущим поколением, окончательно исчезло. Наоборот, «нормальное» стало восприниматься как непристойность. В фойе одного из этих отелей Форрестер и Джудит наткнулись на самое жуткое изображение из всех когда-либо виденных – отретушированную фотографию здорового ребенка.

Джудит и ее муж были слишком молоды, чтобы участвовать в этих отчаянных оргиях; к тому же в то время, когда они поженились, бытовало всеобщее отвращение к извращенному сексу любого рода. Целомудрие и романтическая любовь, добрачное воздержание от секса и все ограничения, свойственные моногамии, вернулись. Население планеты продолжало сокращаться, последние супружеские пары чопорно сидели рядом, подобно персонажам с картины Вермеера.

Между тем половое влечение не ослабевало. Чувствуя в теле воздействие алкоголя, Форрестер, покачиваясь, вышел на жаркий солнечный свет. Где-то за ангаром, рядом со взлетной полосой, его ждала молодая женщина. Не исключено, что в данный момент она наблюдает за ним из темной глубины ангара. По всей видимости, ей известно, о чем он думает, и, как ему казалось, она поощряет его, игриво расхаживая туда-сюда.

Форрестер шагнул на мост. За спиной тянулась вереница вульгарных отелей – декорация, как будто нарочно созданная именно для этой авантюры. Металлические планки моста легонько позвякивали у него под ногами. Ударяя по ним, как по клавишам ксилофона, он пошатнулся и налетел на перила, испачкав руки еще не высохшей серебристой краской.

Не отдавая себе отчета в своих действиях, он вытер ладони о рубашку. Полосы флюоресцирующей краски тянулись по всему мосту, извиваясь далее по стоянке рядом со взлетной полосой, на которой ржавели брошенные автомашины. Следуя за оставленной Гулдом светящейся линией, Форрестер пересек канал. Дойдя до топливного склада, он увидел молодую женщину. Она вышла из ангара и теперь стояла в дверном проеме. На ноги ей падал прямоугольник солнечного света.

Ее умное лицо с легкими монголоидными чертами, как обычно, было спрятано за массивными темными очками – широкий подбородок и высокий лоб, а между ними панцирь темного стекла. Несмотря на эту маскировку, Форрестер был уверен, что она ожидала его, и даже более того – надеялась, что он здесь появится. Под черной шалью ее руки двигались словно руки школьницы – ей, вне всяких сомнений, известно, что, кроме Гулда, вечно отсутствующего в бесконечных одиночных полетах, он единственный мужчина на этом курорте, ну и еще старый линотипист из Барселоны.

На коже Форрестера выступил пот; горячие капли обожгли ему лоб. Стоя рядом с пожарным гидрантом, Форрестер вытер пот руками. Молодая женщина как будто ответила на его жесты. Ее руки выскользнули из-под шали и, двигаясь в каком-то сложном ритме, словно семафор, просигнализировали Форрестеру. Отвечая ей, он снова прикоснулся к своему лицу, не обращая внимания на серебристую краску у себя на руках. Более того, словно пытаясь втереться к ней в доверие, он размазал остатки краски по щекам и носу. Растер по губам липкие пятна.

Когда же он приблизился к молодой женщине и прикоснулся к ее плечу, та посмотрела на эти светящиеся контуры с внезапной тревогой, как будто поняла, что создавала из этих окрашенных фрагментов – рук, груди и черт лица – элементы не того человека.

Слишком поздно: она позволила, чтобы ее снова затолкали в сумрак ангара. Солнечные очки выскользнули из ее руки и упали на пол. Светящееся лицо Форрестера отразилось в их стеклах подобно хромированной маске в витрине авиационной компании. Он посмотрел на незрячую молодую женщину, шарившую одной рукой в поисках очков, а второй старавшуюся прикрыть от него глаза. В следующий миг до него донеслось жужжание легкого самолета, пролетавшего над городом.

Самолет Гулда описал круг над клубом «Наутико». Панели его серебристого фюзеляжа отражали солнце подобно фацетному зеркалу. Форрестер отвернулся от молодой женщины, лежавшей возле задней стены ангара. Очки с разбитыми темными стеклами снова закрывали ей лицо. Шагнув на дневной свет, он, хотя самолет уже шел на посадку, перебежал взлетную полосу.

Когда через два часа, пройдя через пустынный город, Форрестер вернулся к отелю, он обнаружил на дюне ниже крыльца сеньора Серверу. Тот стоял, словно в бинокль глядя в свернутые трубочкой ладони. Он с явным облегчением помахал Форрестеру, подзывая его подойти ближе. Форрестер нарочно задержался на какое-то время в одном из отелей в центре Росаса, где, переходя из одной ванной комнаты в другую, пытался смыть краску с лица и рук. Затем примерно полчаса вздремнул в какой-то спальне.

– Миссис Форрестер... – Старик сделал беспомощный жест.

– Где она? – Форрестер последовал за Серверой ко входу в отель и поднялся на крыльцо. Жена бывшего линотиписта смущенно склонилась над конторкой красного дерева. – Что случилось?

– Приезжал медбрат... сразу после того, как вы ушли. – Старик умолк, глядя на следы серебристой краски, все еще поблескивавшие на лице Форрестера, но затем, махнув рукой, как будто отмахивался от них как от очередной несущественной мелочи этого странного дня, добавил: – Он принес результаты миссис Форрестер...

– С ней все в порядке? Что происходит?

Форрестер шагнул в сторону лифта, однако жена старика жестом поманила его обратно.

– Она ушла... Я пытался остановить ее. Она вырядилась.

– Вырядилась? Как?

– Э-э-э... весьма экстравагантно. Она была очень расстроена.

– О боже... – У Форрестера перехватило дыхание. – Бедная Джудит... Куда она пошла?

– К отелям. – Сервера поднял руку и неохотно указал на «отели Венеры».

Форрестер нашел ее примерно через полчаса в номере для новобрачных на четвертом этаже одного из отелей. Пока он бежал вдоль канала, выкрикивая имя Джудит, Гулд медленно прохаживался по мосту, держа в руке летный шлем. Как только доктор зашагал по раскрашенному коридору, из дверей ангара выскользнула темная фигура молодой женщины, чьи разбитые стекла солнечных очков были похожи на черные солнца, и незряче последовала за ним.

Наконец, услышав плач Джудит, Форрестер вошел в отель. Он обнаружил ее в номере люкс на четвертом этаже. Она лежала, вытянувшись на постели для новобрачных, в окружении непристойных фресок и барельефов. Лежала на пыльном парчовом покрывале, одетая в крикливый наряд проститутки, который составила из предметов собственного гардероба. Похожая на пьяную куртизанку в последние часы беременности, она остекленевшим взглядом смотрела на Форрестера, как будто отказываясь узнавать его. Когда же он подошел ближе, Джудит схватила лежавший рядом с ней ошейник и попыталась ударить его.

Форрестер вырвал его у нее из рук. Затем схватил ее за плечи, пытаясь успокоить, но поскользнулся на разбросанных по всей кровати вибраторах и видеокассетах. Когда он восстановил равновесие, Джудит была уже у дверей. Пиная стойки с порнографическими журналами, расставленные возле каждой спальни, он бросился вслед за ней по коридору. Джудит устремилась вниз по лестнице, один за другим на бегу сбрасывая с себя предметы одежды. Затем Форрестер, к счастью, увидел Гулда. Тот стоял на лестничной площадке внизу, раскинув руки, чтобы ее поймать.

На закате, вернув отчаявшуюся женщину обратно в отель, Гулд и Форрестер в гаснущем свете дня стояли у входа. Неожиданно Гулд сочувственным жестом прикоснулся к плечу Форрестера. Правда, лицо его, как всегда, осталось бесстрастным.

– Она проспит до утра. Попросите у медбрата дать вам для нее талидомид. Следующие три недели вам придется давать ей успокоительное.

Он указал на серебристые пятна на лице Форрестера.

– В наши дни все мы носим боевую раскраску. Вы были в ангаре до того, как я приземлился. Кармен рассказала мне, что вы случайно наступили на ее очки.

Обрадованный тем, что молодая женщина по какой-то причине не выдала его, Форрестер сказал:

– Я пытался успокоить ее... она, похоже, тревожилась, что вас слишком долго нет.

– Теперь мне приходится летать все дальше и дальше. Она нервничает, когда меня нет рядом.

– Я не знал, что она... слепая, – сказал Форрестер, когда они зашагали по улице в сторону канала. – Хорошо, что вы заботитесь о ней. Испанцы не раздумывая убили бы ее, если бы нашли здесь. Что будет, когда вы уедете отсюда?

– К тому времени с ней все будет в порядке. – Гулд остановился и в тусклом свете посмотрел на бетонную ленту взлетной полосы. Было похоже, что очередной кусок пористого бетона упал в море. Гулд задумчиво кивнул, словно размышлял о том, сколько еще дней оставляет ему этот неумолимо рушащийся причал. – Ну, так что с ребенком?

– Ничего нового, опять те же уродства. Скажу медбрату, чтобы он занялся этим.

– Зачем? – Прежде чем Форрестер успел ответить, Гулд взял его за руку. – Форрестер, ответьте на мой вопрос. Кто из нас способен определить, чья в этом вина?

– Матери, похоже, знают.

– Но правы ли они? Я начинаю думать, что нынешнее убийство младенцев затмевает собой избиение младенцев библейским царем Иродом. Послушайте, давайте завтра полетим вместе. Супруги Сервера присмотрят за вашей женой, она будет спать весь день. Обещаю, полет будет интересным.

Они вылетели в десять часов следующего утра. Сидя в передней кабине, ощущая, как поток разгоняемого пропеллером воздуха бьет ему прямо в лицо, Форрестер был убежден, что они разобьются. На полной скорости они промчались по взлетной полосе, где уже были отчетливо видны недавно отколовшиеся бетонные глыбы. Форрестер оглянулся через плечо, надеясь, что Гулд каким-то чудом сумеет остановить самолет прежде, чем они разобьются насмерть, но лицо доктора была скрыто за массивными очками, как будто он не понимал грозящей опасности. В последний момент, когда под колесами уже почти возникла груда бетонных блоков, Гулд потянул штурвал на себя. Как будто подброшенный вверх исполинской рукой, его крошечный самолет резко взмыл в воздух. Через тридцать секунд Форрестер вновь обрел возможность дышать.

Они выровнялись и заложили над безлюдным курортом левый вираж. Затянутой в перчатку рукой Гулд указал на пятна флюоресцирующей краски в горах над Росасом. До взлета, когда Форрестер сидел в тесной кабине, думая о том, почему он принял этот вызов, молодая женщина подкатила к самолету бочку с какой-то жидкостью. Гулд закачал ее содержимое в бак, который Форрестер мог видеть у себя под ногами. Пока он ждал, молодая женщина подошла к кабине и, подняв голову, посмотрела на Форрестера, как будто надеялась увидеть что-то на его лице. Было нечто гротескное, почти комичное в этой монголоидного вида девушке, невидящими глазами разглядывавшей мир через разбитые очки. Возможно, она была расстроена тем, что он утратил к ней интерес. Форрестер отвернулся от ее незрячего взгляда и подумал о Джудит, спящей в затемненном номере отеля, и крошечном и нежеланном жильце в ее утробе.

В восьмистах футах под ними простиралась широкая долина, уходя вглубь материка, к предгорьям Пиренеев. Цепочка холмов служила северной стеной равнины Ампурдан, богатого сельскохозяйственного района, где даже теперь оставались небольшие островки культивируемых земель. Скота, правда, здесь уже не осталось, его забили много лет назад.

Они взяли курс на долину. С высоты Форрестеру были видны тропы и проселочные дороги. Они поднимались в горы и были обрызганы флюоресцирующей краской. Склоны гор также поблескивали серебряными полосами, нанесенными крест-накрест. Так вот, значит, чем занимался Гулд во время своих полетов! Раскрашивал участки горных склонов в духе картин поп-арта.

Доктор махнул рукой, указывая на ложе долины. Там, на одиноком выступе, словно в растерянности застыл маленький косматый вол, похожий на миниатюрного бизона. Сбросив скорость, Гулд накренил самолет и пролетел над долиной совсем низко, не более чем в двадцати футах над животным. Форрестер задумался над тем, как этому слепому существу, явному мутанту, удалось выжить, когда вдруг почувствовал под ногами толчок. Головка подбрюшного разбрызгивателя опустилась. В следующий миг из нее вырвалось внушительных размеров облако серебристой краски и широким шлейфом повисло в воздухе позади них.

Повисев какое-то время над землей, оно затем медленно опустилось, образовав на склоне горы как будто узкий мазок кистью. Втянув обратно головку распылителя, Гулд заложил над долиной очередной вираж. Заглушив двигатель, он нырнул вниз, пролетев над самой головой вола, и согнал его с выступа вниз. Вол незряче метнулся сначала влево, затем вправо, не в состоянии сориентироваться, и пересек серебристую тропу. Здесь он моментально выпрямился и рысцой затрусил по горной тропе.

Следующий час они летали над долиной. Вскоре Форрестер понял: эти линии распыленной с воздуха краски были частью сложной системы дорог, ведущих в безлюдье гор. Когда они, облетев удаленное ущелье над крошечным озером, наконец развернулись, Форрестер не удивился, заметив, что стадо в несколько сотен голов сделало это место своим домом. Подняв рогатые головы, они как будто следили за Гулдом, когда тот пролетал над ними. Он неутомимо оставлял новые линии там, где это было нужно, загоняя заблудившихся животных обратно, на размеченные светящейся краской тропы.

Когда они приземлились в Эмпуриабрава, Форрестер подождал на взлетной полосе, пока Гулд заглушит двигатель. Молодая женщина вышла из темного ангара наружу и стояла, пряча руки под шалью. Форрестер отметил, что бока фюзеляжа и хвостовое оперение сверкают серебром, оставшимся после бесконечных кругов опыления гор металлической краской. Шлем и летный костюм Гулда, как, впрочем, и его лицо и плечи, сверкали, словно зеркала, поймавшие лучи солнца. И только защищенные очками глаза не были припудрены краской. Именно в их темные колодцы устремила взгляд молодая женщина, как будто в надежде найти кого-то себе подобного.

Гулд поздоровался с ней и протянул ей свой шлем. Затем снял летный костюм и отвел ее в ангар. Вернувшись, он указал на другую сторону канала.

– Мы выпьем в вашем баре. – Игнорируя размеченные краской дорожки, он повел Форрестера за собой по диагонали через автостоянку. – Думаю, на нас достаточно отметин, чтобы Кармен знала, где мы. Это дает ей чувство защищенности.

– Как давно вы пасете скот? – спросил Форрестер, когда они сели за стойку бара.

– С зимы. Одному стаду каким-то чудом удалось сбежать от мачете фермеров. Пролетая из Перпиньяна над перевалом Пертюс, я заметил, что они следуют за самолетом. В некотором смысле они видели меня, используя другую часть электромагнитного спектра. Потом я понял, что распылил на самолет небольшое количество старой отражающей краски, сильно флюоресцирующей.

– Но зачем спасать их? Они ведь все равно не выживут.

– Неправда. На самом деле они чрезвычайно выносливы. Следующей зимой они смогут обогнать и обхитрить все, что есть в округе. Вроде Кармен – она очень умная девушка. Она сумела прожить здесь много лет, не имея возможности видеть. Когда я начал опылять себя краской, то, наверное, стал первым, кого она увидела.

– Мне она кажется похожей на монголку, у нее такой огромный лоб, – вновь подумав о ребенке Джудит, покачал головой Форрестер.

– Вы ошибаетесь. Я многое узнал о ней. У нее есть большая коллекция часов со светящимися циферблатами, которые она много лет подряд воровала из магазинов. Она их все завела, но поставила на разное время, своего рода гигантский компьютер. Одному Богу известно, какой залитый светом мир готовит ей природа, но, полагаю, что нас здесь не будет и мы этого не увидим.

Форрестер неприязненно посмотрел в свой бокал с бренди. В кои-то веки «Фундадор» вызывал у него неприятное ощущение.

– Гулд, вы хотите сказать, что ребенок, которого носит под сердцем Джудит, не имеет уродств?

Гулд ободряюще кивнул.

– Он никакой не урод, не больше, чем Кармен. Это вроде так называемого сокращения численности населения, которое мы все восприняли как очевидную истину. В действительности никакого сокращения не было, разве только в том смысле, что мы сами убиваем собственное потомство. За последние пятьдесят лет рождаемость не снизилась – наоборот, увеличилась. – Прежде чем Форрестер успел возразить, Гулд заговорил дальше. – Попытайтесь на мгновение увидеть вещи такими, какие они есть: мы имеем повышенную сексуальность и беспрецедентную фертильность. Даже у вашей жены было, если не ошибаюсь, семеро детей. Но зачем? Разве не очевидно, что мы должны были развернуть гигантскую программу по замещению населения? Прискорбно другое: люди, которых мы замещаем, – это мы сами. Наша работа сводится к одному: заново заселить мир нашим потомством. Что касается нашей потребности в одиночестве, нашей склонности наслаждаться обществом самих себя, отсутствия любого рода отчаяния, как мне представляется, таким образом природа прощается с нами.

– А взлетная полоса? – спросил Форрестер. – Это ваш способ прощания?

* * *

Спустя месяц, как только Джудит поправилась после рождения сына, они с Форрестером покинули Росас, чтобы вернуться в Женеву. Они попрощались с четой Сервера, и Форрестер повел машину по прибрежной дороге. Было одиннадцать часов утра, но самолет Гулда все еще стоял на взлетной полосе. По какой-то причине доктор опаздывал.

– Нам предстоит долгий путь. Ты себя хорошо чувствуешь? – спросил он у Джудит.

– Конечно. Никогда не чувствовала себя лучше.

Она поудобнее устроилась на сиденье. Форрестеру казалось, будто ее разум частично отгородился от мира, пряча за этим занавесом воспоминания последних месяцев. Она снова выглядела спокойной и расслабленной, однако на лице ее застыла полуулыбка манекена, выставленного в витрине магазина.

– Ты расплатился с медбратом? – спросила она. – Они обычно ожидают чего-то дополнительного за...

Форрестер смотрел на фасады «отелей Венеры». Ему вспомнился вечер, когда родился ребенок, и то, как медбрат уносил младенца от сеньоры Серверы. Медбрат был уверен, что ему скажут, чтобы он умертвил ребенка. Остановив испанца возле лифта, Форрестер задался мысленным вопросом, где бы этот человек лишил жизни младенца: в каком-нибудь переулке позади дешевого отеля на окраине города или в одной из тысячи пустых ванных комнат? Когда же Форрестер, стараясь не смотреть ему в глаза, забрал у него ребенка, медбрат не стал возражать, лишь предложил свою хирургическую сумку.

Форрестер отказался. После того как медбрат ушел и прежде чем в фойе вернулась сеньора Сервера, он темными улицами отправился в сторону канала. Он вновь надел серебристую куртку, в которой был в тот день, когда Гулд взял его в полет над горами. Когда он перешел мост, из ангара появилась молодая женщина, почти невидимая в своей темной шали. Прислушиваясь к слабым звукам, доносившимся из свертка, Форрестер подошел к ней и сунул ей в руки ребенка. Затем повернулся и, сняв с себя куртку, бегом бросился к каналу.

Они ехали вдоль линии отелей к дороге, ведущей на Фигерас, когда Форрестер услышал рокот самолетного мотора. Гулд забирался в пилотскую кабину, намереваясь прогреть перед взлетом двигатель.

– Я никогда его толком не понимала, – заметила Джудит. – Что он делает там, над горами?

– Не знаю, у него какая-то навязчивая идея.

Во время непродолжительного шторма позавчерашней ночью еще один участок взлетной полосы рухнул в море. Но Форрестер знал: Гулд будет летать до самого конца, уводя свое стадо все выше и выше в горы, пока они не перестанут нуждаться в нем и не настанет день, когда он поднимется в небо в последний раз.

1975

Low-Flying Aircraft. Первая публикация в журнале Bananas, лето 1975 года.

Жизнь и смерть Бога

Весной и летом 1980 года по всему миру прокатился необычный слух. Ограниченный вначале научными и правительственными кругами Вашингтона, Лондона и Москвы, он вскоре распространился по Африке, Южной Америке и по Ближнему Востоку среди людей самого разного общественного положения – от австралийских фермеров-овцеводов до гейш токийских ночных клубов и брокеров парижской биржи. Не проходило и дня, чтобы слух этот не выплеснулся на первые полосы по меньшей мере десятка газет во всем мире.

В нескольких странах, в частности в Канаде и Бразилии, неискоренимость этого слуха привела к опасному падению цен на предметы потребления. В результате правительства были вынуждены сделать решительные опровержения. В Нью-Йорке в штаб-квартире Организации Объединенных Наций генеральный секретарь назначил комитет из именитых ученых, церковников и крупных бизнесменов с единственной целью – сдержать возбуждение, которое этот слух начал порождать к концу весны. Разумеется, такая мера лишь сильнее убедила всех в том, что вскоре будет обнародовано нечто, имеющее мировое значение.

В кои-то веки правительства Запада удостоились сочувственного отношения со стороны Советского Союза, Кубы, Ливии и Северной Кореи. А ведь в прошлом они ухватились бы за любую, малейшую возможность, которую нес с собой этот слух! Увы, даже это оказалось бессильно предотвратить вспышки забастовочного движения и панические продажи – миллионы фунтов стерлингов были выметены из Лондонской фондовой биржи, как только стало известно, что епископ Кентерберийский посетит Святую землю.

Вслед за появлением слуха весь мир захлестнула эпидемия абсентеизма^[4]. В столь далеко расположенных друг от друга местах, как автомобильные заводы Детройта и сталелитейные заводы Рура, огромные массы рабочих утратили интерес к труду и покидали территории предприятий, радостно глядя в открытое небо.

К счастью, последствия слуха в целом были мирными и не вели к насилию. На Ближнем Востоке и в Азии, где он лишь подтверждал бытовавшие многие века верования, вообще не наблюдалось даже малейшего всплеска интереса. Легкое волнение наблюдалось лишь в самых образованных правительственных и научных кругах. Вне всякого сомнения, самое мощное воздействие слух оказал на Западную Европу и Северную Америку. Что любопытно, наибольшее распространение он получил в двух странах, Соединенных Штатах Америки и Британии, где выраженные в нем идеалы в течение многих столетий претендовали на роль краеугольного камня общественного устройства.

В течение этого периода лишь одна часть общества демонстративно держалась в стороне, отказываясь делать любые предположения, – всемирные церкви и религиозные конфессии. Не то чтобы они проявляли враждебность или равнодушие, однако их отношение указывало на определенную осторожность, а может, даже неуверенность. С одной стороны, они едва ли могли отрицать слух, с другой – священники и прочие служители культа повсеместно рекомендовали пастве проявлять должную осмотрительность и не спешить с выводами.

Впрочем, вскоре неожиданно для всех произошло одно удивительное событие. На встречах, происходивших одновременно в Риме, Иерусалиме и Мекке, представители главных религий мира сделали важное заявление: мол, они, наконец, решили отказаться от соперничества и различий. Они дружно соединят руки в новой великой церкви, которая получит название Ассамблея Единой Веры. Международная и межконфессиональная по своему характеру, она включит в себя важнейшие элементы всех верований в единой объединенной вере.

Известие об этом выдающемся событии наконец вынудило мировые правительства принять важное решение. 28 августа состоялось пленарное заседание ООН, сопровождаемое беспрецедентной информационной поддержкой. Под громкие фанфары на нем собрались представители всех наций, чего раньше никогда не бывало. Комментаторы сотен телевизионных каналов взахлеб рассказывали зрителям о происходящем в зале заседаний. Тем временем в здание ООН вошла и заняла места огромная делегация ученых и государственных деятелей во главе с представителями Ассамблеи Единой Веры.

Заседание объявили открытым. Генеральный секретарь ООН представил присутствующим плеяду выдающихся ученых, после чего слово было передано директору британской обсерватории «Джодрелл-Бэнк». После короткой преамбулы, в которой он отдал дань научным поискам некоего объединяющего принципа, лежащего в основе очевидной неопределенности и изменчивости природы, оратор описал удивительные исследования, которые в последние годы проводились в «Джодрелл-Бэнк» и «Аресибо» в Пуэрто-Рико. Точно так же, как открытие радиоактивности стало возможным благодаря пониманию того, что не видимый глазу атом состоит из меньших частиц, два этих гигантских телескопа обнаружили, что все электромагнитное излучение состоит из бесконечно малых вибраций. Эти «ультра-микроволны», как их стали называть, пронизывают всю материю и пространство.

Однако, продолжил выступающий, второе, гораздо более важное открытие было сделано, когда структуру этих микроволн проанализировали при помощи компьютера. Эта практически нематериальная электромагнитная система демонстрировала сложную, изменчивую математическую структуру со всеми признаками разума. Вот лишь один пример: структура эта реагировала на поведение человека-наблюдателя, более того, проявляла чувствительность к его непроизнесенным мыслям. Всесторонние исследования данного феномена, вне всяких сомнений, подтвердили, что это разумное существо – ведь как иначе его называть? – пронизывает собой всю вселенную. Или, выражаясь точнее, оно представляет собой базовый субстрат, из которого состоит вселенная. Воздух, которым в этот момент дышали присутствующие в зале ассамблеи, их разум и тела состояли из разумного существа бесконечных размеров.

Как только этот вывод был озвучен, в зале Генеральной Ассамблеи воцарилась мертвая тишина, которая вскоре повисла и над остальным миром. Повсюду, в больших и малых городах опустели улицы, замерло уличное движение. Притихшие люди молча ждали перед экранами телевизоров. Затем Генеральный секретарь ООН встал и зачитал декларацию, подписанную тремя сотнями ученых и богословов. После двух лет самых строгих проверок существование верховного божества было доказано официально, не оставив и тени сомнений. Многовековая вера людей в божественный принцип наконец получила научное подтверждение. Человечество вступало в новую историческую эпоху.

На следующий день газеты всего мира пестрели сотнями вариантов одного и того же заголовка:

БОГ ЕСТЬВерховное Божество Вездесуще

В последующие недели события обычной земной жизни были забыты. По всему миру состоялись благодарственные службы; улицы городов заполнили нескончаемые религиозные шествия. Огромные толпы кающихся грешников заполонили священные города и храмы всего мира. Москва, Нью-Йорк, Токио и Лондон как будто перенеслись в Средневековье, в день чествования какого-нибудь святого, предрекавшего апокалипсис.

Устремив взоры к небу, миллионы людей преклоняли колени прямо на улицах или же двигались в медленных процессиях, держа перед собой кресты или мандалы. Соборы Святого Петра, Парижской Богоматери и Святого Патрика были вынуждены проводить нескончаемые службы – столь огромны были толпы верующих, устремлявшиеся в их двери. Вражда вероучений была забыта. Священники Ассамблеи Единой Веры обменялись одеяниями и совершали религиозные обряды на службах друг у друга. Буддисты приняли крещение, христиане крутили молитвенный барабан, а иудеи опускались на колени перед изваяниями Кришны и Заратустры.

Не заставила себя ждать и практическая польза. Врачи повсеместно отмечали сокращение числа пациентов. Неврозы и прочие психические заболевания исчезли в одночасье – факт существования божества имел мгновенный терапевтический эффект. По всему миру была распущена полиция, служащих вооруженных сил отправили в бессрочный отпуск в ожидании демобилизации. Открылись давно закрытые границы. Берлинскую стену разобрали. Повсюду люди вели себя так, будто была одержана великая победа над неким несокрушимым врагом.

Кое-где между бывшими непримиримыми соперниками, такими как США и Куба, Египет и Израиль, были подписаны долгосрочные договоры о мире и дружбе. Военные самолеты и корабли были отправлены на металлолом, горы оружия – уничтожены. Правда, когда дух всеобщего братства привел к первой жертве – шведский инженер попытался обнять бенгальского тигра, – незначительное количество спортивных винтовок было решено оставить. Были сделаны официальные предупреждения о том, что знание о существовании Бога еще не дошло до представителей царства животных, где борьба за выживание остается такой же безжалостной, как и всегда.

Впрочем, на фоне всеобщей эйфории эти отдельные эпизоды остались почти незамеченными. В обсерваториях «Джодрелл-Бэнк» и «Аресибо», – помимо немалого количества антенн коммерческого телевещания и прочих конструкций, смутно напоминавших радиоантенны, – возле огромных телескопов сидели тысячи зрителей и терпеливо ждали посланий Всемогущего.

В конце концов люди постепенно вернулись к работе, или, если быть более точным, вернулись те, кто считали свою работу морально выгодной. Производство товаров на заводах и фабриках продолжалось, а вот посредники, отвечавшие за сбыт их продукции, столкнулись с дилеммой. Элементы обмана покупателей и преувеличений, лежащие в основе торговли, будь то на уровне общенациональных рекламных кампаний или торговли «от двери до двери», в новом мире стали считаться грехом, однако какой-либо альтернативный механизм распределения благ отсутствовал.

В первые недели неизбежный спад торговли и промышленности не вызвал особой озабоченности. Большинство жителей Европы и Соединенных Штатов все так же ликовали по поводу начала первого истинного тысячелетия человеческого бытия. Сама основа личной жизни в корне изменилась, а вместе с ней – отношение к сексу, морали и прочим человеческим делам. Газеты и телевидение стало не узнать: еще недавно кормившие свою аудиторию похлебкой из криминальной хроники, политических сплетен, вестернов и «мыльных опер», они предлагали серьезные статьи и программы, посвященные подробностям открытия верховного божества.

Этот растущий интерес к природе Всевышнего привел к тщательному рассмотрению его предполагаемой моральной сущности. Несмотря на обобщения ученых и богословов, вскоре стало ясно: масштабы высшего существа слишком велики, а значит, любое предложенное толкование неспособно охватить Его целиком.

Хотя в целом общая моральная цель божества могла быть постигнута через гармонию, чистоту и формальную симметрию, раскрываемую посредством математического анализа, качества, более четко выраженные в продуманных и творческих действиях, нежели в случайных или деструктивных, – в том, что касалось человека и его повседневного поведения, эти характеристики были не более точны, чем принципы, лежащие в основе музыки. Вне сомнения, высший разум существовал. Он пронизывал всю ткань вселенной, подобно бесконечному моральному эфиру струясь мириадами волн сквозь человеческий разум и плоть, но похоже, что, в отличие от своих прошлых воплощений, божество это не торопилось стать более точным и однозначным в предъявляемых к человеку требованиях.

К счастью, оно не было, ни ревнивым, ни мстительным. Никакого грома среди ясного неба. Первые страхи Судного дня, всепоглощающей тьмы, зловещих пейзажей с виселицами постепенно стали ослабевать. Кошмары, которые живописали Босх и Брейгель, так и не материализовались. Человечеству для праведного поведения впервые стали не нужны понукания. Супружеские измены, промискуитет и разводы практически исчезли. Любопытно отметить, что одновременно резко сократилось и число заключаемых браков, возможно, по причине всеобщего ощущения того, что тысячелетнее царство не за горами.

Эта популярная идея проявляла себя самым разным образом. Огромное количество индустриальных рабочих в Европе и Северной Америке утратили интерес к работе и проводили дни, сидя на крыльце вместе с соседями, глядя на небо и слушая радио. В конце лета фермеры собрали урожай, но проявили существенно меньший энтузиазм при подготовке к следующему сезону. Поток заявлений и первые спорные трактовки от богословских и научных комитетов, все еще изучавших феномен божества, свидетельствовали о том, что слишком тщательно планировать неопределенное будущее просто неразумно.

Не прошло и двух месяцев с момента подтверждения слуха о существовании Бога, как появились первые признаки озабоченности правительств возможными последствиями. Это событие уже отразилось на промышленности и сельском хозяйстве, хотя и в меньшей степени, нежели на торговле, политике и рекламе. Результаты воздействия новой морали, добродетели истины и милосердия становились очевидны повсюду. Ненужной стала армия надзирателей, учетчиков времени и всевозможных инспекторов. Даже солидные рекламные агентства обанкротились. В ответ на требование абсолютной честности, а также опасаясь навлечь на себя гнев самого главного «клиента» на небесах, большинство телереклам теперь заканчивалось призывом не покупать рекламируемые товары.

Что касается мира политики, то смысл ее существования – привычка «качать права», подковерные игры и непотизм – себя изжил. Десятки парламентов, от Конгресса США до Верховного Совета СССР и британской Палаты общин, лишились главного: механизма своего функционирования.

Ассамблея Единой Веры столкнулась с теми же проблемами. Хотя люди по-прежнему в массовом порядке посещали храмы, даже в большем количестве, чем раньше, теперь они делали это иначе, нежели на формальных богослужениях, общаясь со Всемогущим напрямую, а не в подчиненной роли мирян в ритуале, где связующим звеном было священство.

Как и следовало ожидать, бывшие христиане, члены Ассамблеи Единой Веры, помнившие о Реформации и бунте Мартина Лютера против клириков, претендовавших на исключительное право доступа к верховному божеству, были далеко не в восторге от подобных новшеств. Они не спешили принимать математическую формулу божества, предложенную учеными, однако, будучи не в состоянии предложить что-то взамен, временно заняли оборону. В ответ на это физики незамедлительно напомнили духовенству, что их давние священные символы – крест, троица и мандала – основаны скорее на домыслах, нежели на научной реальности, которую они, физики, сделали доступной для всех. Застарелый страх всех церквей, что познание Бога возможно через знание, а не через веру, похоже, наконец находил свое подтверждение.

Непрекращающиеся перемены в образе жизни людей по обе стороны Атлантики начали беспокоить ведущих представителей политики и бизнеса. Соединенные Штаты и страны Северной Европы начали напоминать Индию и Ближний Восток, где по улицам бродили толпы улыбающихся нищих, совершенно не думающих о завтрашнем дне. Царство Божие было рядом, до него, можно сказать, рукой подать, но рука эта была пуста.

Октябрь на первый взгляд был беден на события, однако в конце месяца в Иерусалиме состоялось второе заседание Ассамблеи Единой Веры. Здесь один известный архиепископ публично бросил вызов научной теории божества как огромного нейтрального разума. Вне всякого сомнения, заявил архиепископ, это наивная и предельно упрощенная идея, основанная на грубых методах исследования. Было ли божество абсолютно пассивным или же оно, как море, проявляет себя в разных формах и настроениях? Заметив, что он не стыдится ссылаться на манихейскую ересь, архиепископ сделал акцент на дуализме добра и зла, которые всегда существовали в прошлом, как в самом человеке, так и в природе, и всегда будут существовать в будущем. Это отнюдь не значит, что зло является неотъемлемой частью человеческой натуры или что человек неспособен на искупление, однако нельзя допускать, чтобы это пассивное созерцание незримого Бога мешало людям увидеть неизбежный антагонизм внутри самих себя, свои собственные слабости и недостатки. Величайшие достижения человечества – торговля, искусство, промышленность – зиждились на здоровом понимании двойственной природы человека и его мотивов. Нынешний упадок цивилизованной жизни свидетельствовал об отказе людей видеть самих себя такими, как есть, – своего рода предостережение о том, какую опасность таит слишком близкая идентификация себя со Всемогущим. Склонность к греху была необходимым условием искупления.

Вскоре, как будто по сигналу архиепископа, по всему миру прокатилась серия громких преступлений. На Среднем Западе США произошло несколько ограблений банков, сравнимых по масштабам и дерзости с ограблениями тридцатых годов. В Лондоне вооруженные преступники похитили хранящиеся в Тауэре королевские регалии. За этим последовал ряд более мелких краж. Впрочем, не все преступления совершались ради выгоды. В парижском Лувре какой-то обезумевший маньяк исполосовал ножом «Мону Лизу», а в Германии кучка вандалов осквернила алтарь знаменитого Кельнского собора, по всей видимости, выразив тем самым протест против самого существования божества.

Отношение Ассамблеи Единой Веры к этим преступлениям явилось полной неожиданностью. Духовники всех мастей отнеслись к ним со снисходительной терпимостью, как будто были рады вновь узреть привычные проявления человеческой слабости. После ареста в Эльзасе жены-отравительницы местный священник заявил, что вина человека – не что иное, как свидетельство его внутренней невинности, признак способности к искуплению.

Этот мучительный парадокс широко освещался средствами массовой информации. Вскоре ряд менее порядочных политиков начал высказывать схожие идеи. В особенно тяжело пострадавшем районе Калифорнии, где ранее производились военные самолеты, один кандидат в Конгресс США предложил считать понятие вездесущего божества оскорблением идеи свободы выбора и многообразия человеческой деятельности. По его словам, ощущение закрытости мира губило инициативу, подрывало уверенность людей в собственных силах – иными словами, негативно сказывалось именно на тех качествах, благодаря которым страны свободного предпринимательства и создали свое богатство.

За этим заявлением вскоре последовала речь знаменитого метафизика на научном конгрессе в Цюрихе. Сей философ сослался на многообразие вселенной, на ее бесконечную феноменологию. Дабы нести в себе все вероятности, божество должно вмещать в себя и вероятность собственного небытия. Иными словами, оно принадлежало к тому классу бесконечных структур, чья форма, масштабы и идентичность не поддаются определению. Что делало понятие «божества» с любой точки зрения бессмысленным.

Ученым из обсерваторий «Джодрелл-Бэнк» и «Аресибо», которые первыми обнаружили присутствие Всемогущего, было предложено пересмотреть сделанные ими открытия. Телевизионные трансляции слушания в Вашингтоне, во время которого астрофизики с усталыми глазами подвергались беспощадному перекрестному допросу со стороны юристов и богословов, больше походили на современный вариант инквизиции. В обсерватории «Джодрелл-Бэнк» и «Аресибо» были направлены войска для защиты телескопов от толп рьяных неофитов.

За яростными дебатами, которые за этим последовали, пристально следили огромные массы людей. Теперь, в начале декабря, до праздника Рождества оставалось совсем немного, однако прежнего воодушевления заметно не было. Во-первых, большинству магазинов было нечем торговать. Во-вторых, у людей не осталось лишних денег. Было введено нормирование некоторых предметов первой необходимости. Жизнь во многих отношениях сделалась невыносимой. Отели и рестораны пустовали. Автомобили без конца ломались и приходили в негодность.

Повсеместно, пока продолжались дебаты, люди обращались за утешением к Ассамблее Единой Веры. Увы, самым загадочным образом почти все церкви были закрыты, двери мечетей и синагог, соборов и молельных домов не спешили распахнуться, чтобы впустить в себя толпы страждущих. Прихожан теперь отбирали столь же строго, как некогда будущих членов элитарных клубов. Кандидатов принимали лишь при условии их безоговорочного согласия признать верховенство церкви по всем духовным и религиозным вопросам. Вскоре поползли слухи о том, что в ближайшее время будет сделано заявление крайней важности, но на сей раз его доведут лишь до сведения истинно верующих.

Нарастающая атмосфера беспокойства и неуверенности слегка ослабла на несколько дней после сообщений о серии природных катаклизмов. На севере Перу произошел оползень, в результате которого погибла тысяча жителей сельской местности. В Югославии землетрясение разрушило столицу одной из республик. В Атлантическом океане айсберги потопили супертанкер. Вопрос, робко заданный одной из нью-йоркских газет:

А ЕСТЬ ЛИ БОГ? Ассамблея Единой Веры сомневается

– был, во избежание скандала, задвинут на последнюю полосу.

За три недели до Рождества разразилась война между Израилем и Египтом. Китайцы вторглись в Непал, отвоевав территории, которые они совсем недавно оставили, находясь под очарованием того, что теперь называли махинацией «неоколониализма». Через неделю произошла революция в Италии – поддержанная церковью и военными, она сместила предыдущий либеральный режим. В Соединенных Штатах и Европе наметился рост объемов промышленного производства. В Северной Атлантике были замечены маневры советских ракетных подводных лодок.

В сочельник сейсмографы всего мира зафиксировали в пустыне Гоби мощный взрыв. Вскоре пекинское радио заявило об успешном испытании водородной бомбы мощностью в сто мегатонн. На улицах наконец появились рождественские украшения, тысячи универмагов украсились привычными фигурами Санта-Клауса и его оленей. В тысячах храмов, теперь открытых для прихожан, состоялись концерты рождественских песнопений.

В этой праздничной атмосфере практически незамеченной осталась публикация документа, названного официальным представителем Ассамблеи Единой Веры «одним из самых революционных, имеющих далекоидущие последствия религиозных заявлений за всю историю человечества», – рождественской энциклики, озаглавленной «Бог умер»...

1966

The Life and Death of God (альтернативное название The Rumour). Рассказ был продан в 1966 году в журнал Playboy, но был изъят из подготовленного к тиражу номера. Первая публикация в журнале Ambit, лето 1976 года.

60 минут крупным планом

14:15

Льорет-де-Мар^[5], апартаменты «Калифорния»

Я смотрю на безмолвный мир. В видоискатель кинокамеры, установленный на максимальную дальность, мне виден отель «Корал Плайя» в трехстах ярдах отсюда дальше по пляжу, залитому светом пустыни, таким густым и липким, что им можно бальзамировать фараона. Даже не верится, что море всего в нескольких футах от рамки видоискателя, – этот плотный, мучнистый свет как будто переносит меня в Карнак, в туристический отель недалеко от некрополя, где Хелен познакомилась со своим дантистом из Штутгарта и где началась эпопея с этой любительской кинокамерой. Настоящее домашнее кино. Впрочем, пока что все идет гладко – благодаря камере «Nikon Zoomatic», моему верному «никону» за две с половиной тысячи долларов, и услужливому продавцу в Барселоне.

Единственным трудным моментом было снять этот номер. Заметил ли подозрительный менеджер-швед, когда принес мне второй ключ от двери, хитроумные треноги и зажимы, которые я собирал у окна спальни? Как будто я готовил некое зловещее орудие убийства, что, впрочем, так и было. Но этот второразрядный апарт-отель – единственный, откуда есть хороший обзор. Шестнадцатиэтажный фасад отеля «Корал Плайя» должен точно вписаться в начальные кадры – через час автоматическая настройка крупного плана перенесет меня вдоль шоссе, мимо сотен припаркованных автомобилей и вытащенных на берег катеров на расстояние трехсот футов от моей цели – спальни гостиничного номера на одиннадцатом этаже.

Спасибо чуду японской оптики. Мысль о полных напряжения кадрах, достойных кинолент Бергмана и Полански, которые станут кульминацией этого фильма, почти сводит меня с ума. Я вслушиваюсь в слабое жужжание моторчика объектива, такой же звук издают воспитанные замужние дамы из Осаки на курсах икебаны. Несмотря ни на что, даже на унизительные, но восхитительные месяцы злобы и подозрительности, я испытываю первый намек на эрекцию.

14:19

Я уже ближе к отелю «Корал Плайя», на расстоянии примерно двухсот ярдов. Впервые мне виден мой номер; черные водные лыжи Хелен криво стоят на балконе, напоминая руны. Время от времени в дневном свете что-то мелькает – крышечка от бутылки или сигаретная пачка, вылетевшая из окна какого-нибудь не попавшего в кадр жилого дома слева. Лежа здесь, на высоком диване в затемненной комнате, я с трудом могу поверить в то, что «Корал Плайя» вообще существует. Для меня он – лишь размытая картинка в видоискателе.

Но вот прямоугольник гостиничного фасада обретает резкость. Пятнадцать этажей, и каждый имеет свое лицо. Есть различия в оттенке, легкие отклонения балконной геометрии, намекающие на личности находящихся за ними людей. Жалюзи, закрытые под разным углом, пляжные зонтики и бикини, болтающиеся на импровизированных веревках, являют собой замысловатые тайные коды, сложные шифры, которые погрузили бы в транс любого специалиста по семиотике. Вокруг отеля не видно почти никакого неба, а половина кричащей неоновой вывески на крыше срезана.

Картинка фасада отеля и его полутора сотен балконов – вещь довольно абстрактная. Пока что я не заметил ни одного движения. Хелен, похоже, все еще в кровати, где я оставил ее, якобы отправившись в Барселону, – обмотав голову полотенцем, читает намокший в душе номер американского «Вог». В ресторане отеля постояльцы продолжают поглощать гаспачо и паэлью. На первом этаже, в проеме главного входа, я узнаю нескольких моих соседей – сидя в креслах в фойе, они разговаривают со служащими отеля.

Они напоминают усталых марионеток, не способных играть свои роли в драме, в которой я их задействовал. Но больше всего меня заботят два балкона нашего номера и нескольких смежных номеров. Внутри темно, но постепенно становится светлее; я уже могу различить внутренние двери, которые ведут в ванные и коридоры. Погодите... Пока мое внимание сосредоточено на спальне, пока я с нетерпением ожидаю, когда оттуда появится Хелен, главная звезда этого фильма, я едва не проглядел мужчину в красном банном халате, стоящего на балконе пятью этажами выше.

Американский журналист по фамилии Андерсон смотрит вниз на подъездную дорогу, где на размеченной диагональными полосами стоянке припарковался черный «мустанг». Перегретый корпус вот-вот потечет как гудрон; я на мгновение отвлекаюсь и не сразу замечаю молодого мужчину, достающего с заднего сиденья ласты и маску для ныряния. Радемекерс! Я с ужасом понимаю, что молодой датчанин, кардиохирург, вернулся на полчаса раньше, чем я ожидал. Вот это незадача! От злости я едва не опрокидываю камеру.

14:24

Я успокоился, выпрямил поврежденную шторку и поправил треногу. За последние несколько минут картинка передо мной изменилась до неузнаваемости. Радемекерс ушел прямо в номер к американцу, где расхаживает, размахивая ластами, которые не выпускает из рук – вернее, руки. Поскольку в другой руке у него бокал, то в течение следующего часа он вряд ли пойдет к Хелен. «Никон» нежно мурлычет, перенося меня еще ближе к отелю «Корал Плайя». Теперь, на расстоянии ста ярдов от меня, он становится похожим на улей: из ресторана начинают возвращаться постояльцы и готовиться к сиесте.

Я уже узнаю десятки моих соседей в их спальнях. Мужчины снимают обувь, женщины проверяют, высохли ли висящие на балконах полотенца, разглядывают в зеркало на туалетном столике зубы, выискивая в них частички пищи. Как ни странно, эти обыденные, но почти бессмысленные поступки завораживают, я долгие годы наблюдал их в сотне разных отелей. Но теперь я рад тому, что Хелен так и не появилась.

С ее трезвым умом и прагматичным подходом к жизни в целом и сексуальным потребностям в частности, ей трудно постичь истинное значение моей одержимости приватным поведением моих соседей. Она не в состоянии понять, что вся эта бессмысленная и ничтожная возня с собственным телом, будь то втирание масла для загара или нанесение ароматов на ту или иную кожную складку, есть не что иное, как бесконечное опознание своего физического «я», беззвучный треп о своих подмышках и половых органах, который ни один кинестетический язык, кроме тех, которым пишут инструкции о применении дезодоранта или дамских бритв, пока что не способен выразить.

Пятьдесят ячеек интенсивной приватной жизни все ближе ко мне. На третьем этаже молодая жена марсельского адвоката раздевается, открывая посторонним взглядам безгрудое шоколадное тело андрогина. Она сидит на кровати, набросив на колени простыню, похожую на белую пирамиду, чьи очертания исполнены поразительной непорочности. Я отрываю от нее глаза, лишь когда замечаю, что на центральном балконе наконец появилась моя жена.

14:28

Жаль, что звуковой дорожки к фильму нет. Увы, вместо того чтобы стать Феллини или Полански в жанре домашнего кино, я вынужден стать Дэвидом Гриффитом^[6]. С его одержимостью архитектурой, он наверняка оценил бы особые достоинства моего фильма. Сейчас я смотрю на фасад «Корал Плайя» с расстояния пятидесяти ярдов. Мне видны с полдесятка этажей и несколько балконов; на центральном из них стоит моя жена. Капризная, эротичная, вероломная супруга, но превосходная спутница в путешествиях, она неким странным образом смотрит прямо в объектив моей кинокамеры.

Мучнистый свет прояснился, и каждая деталь отеля теперь видна с отчетливостью галлюцинации – ржавые потеки с балконных перил, сохнущие купальники, книжки в бумажных обложках, брошенные на балконных столиках, неизвестные мне марки полотенец, купленных в каком-нибудь провинциальном супермаркете «Монопри». Не обращая внимания на массу окружающих ее деталей, Хелен уверенной рукой расчесывает волосы, демонстрируя сильные мышцы шеи и красуясь в профиль перед теми, кто наблюдает за ней с верхних и нижних балконов.

Несмотря на внимание окружающих, она скромно одета в мой белый банный халат – это явно какой-то сигнал, предназначенный кому-то в мое отсутствие. Оторвав от нее взгляд, я замечаю, что на соседних балконах выстроился полный комплект ее обожателей, целая труппа «со-пляжников», один из которых в этом фильме сыграет роль второго плана. Пенелопа со своими «женихами» и я со своим «никоном» в роли лука. Даже преданный Аргус и тот присутствует в спальне позади нее – дряблый, но все еще надутый воздухом резиновый морской лев. Хелен купила его для меня в качестве жестокой шутки два года назад в Венеции, на Лидо^[7]. С тех пор я, отказываясь признать себя побежденным, преданно о нем забочусь, к ее немалому раздражению...

14:32

Хелен ослабила на халате пояс, обнажив верхнее полушарие правой груди. К ней мгновенно устремляются десятки глаз. Я испытываю хорошо знакомое возбуждение, а заодно произвожу заключительную «инвентаризацию» моих соперников. Радемекерс, педантичный хирург-датчанин, который вчера брал ее маску для ныряния, вернулся в свой номер тремя этажами выше и чуть по диагонали от нашего. Даже роясь в шкафу в поисках чистой рубашки, он по-прежнему не выпускает из рук один ласт, словно некое морское создание, которое настойчиво цепляется за ставший бесполезным орган.

Я вычеркиваю датчанина и перехожу к его соседу, тридцатилетнему торговцу антиквариатом из Брайтона, чей катер в первую неделю нашего пребывания здесь застрял на мелководье в десяти ярдах от берега, где мы с Хелен лежали в тени пляжных зонтиков. Симпатичный, но неразборчивый в средствах, он тоже разглядывает своих соперников, главным образом Фрадье, парижского издателя комиксов, живущего двумя этажами выше. Облокотившись на балконные перила, тот стоит рядом со своей смазливой женушкой и при этом не стесняясь таращится на Хелен.

Но Фрадье выскальзывает из кадра и по логике фильма может быть вычеркнут из списка действующих лиц. По мере того как камера движется ближе, я тоже приближаюсь к главной сцене этой вертикальной драмы – пятнадцати балконам, распределенным между пятью этажами. Хелен – в самом центре. Двумя этажами ниже нее на палящем солнце с голой грудью стоит третьестепенный итальянский актеришка. Этот прибыл лишь вчера, привезя с собой антологию сомнительных сексуальных техник, которые он уже опробовал на Хелен в баре отеля после ужина. Его профессия сделала бы его моим главным подозреваемым, но и он тоже скоро покинет кадр вслед за остальными.

Хелен изучает свои глаза в ручном зеркальце. Затем выдергивает лишний волосок из брови. Она делает это с той же безжалостностью, с какой всегда относится к собственному телу. Даже с расстояния тридцати футов, паря в воздухе, словно незримый ангел, я нахожу эту жестокость чрезмерной. Я понимаю, что чувствую себя с моей женой уверенно и спокойно лишь тогда, когда наблюдаю за ней через видоискатель «никона» – даже находясь в разных с ней гостиничных номерах, я предпочитаю видеть ее именно в объектив, где она скорее олицетворяет мои потребности и фантазии, нежели существует на самом деле.

Когда-то это вполне справедливо приводило ее в ярость, но в последнее время она начала подыгрывать моей одержимости. Я могу часами наблюдать за ней, когда она ковыряет в носу и о чем-то спорит со мной, пока я, поднеся к лицу камеру, лежу в постели, зачарованный подвижной геометрией ее бедер и плеч, сменяющими друг друга чертежами ее лица.

Хелен ушла с балкона. Она бросает зеркало на кровать и, задумчиво насупив брови, смотрит на поблекшую, но все еще жизнерадостную мордашку морского льва, после чего идет через весь номер к входной двери. Не успел я подавить крик, как она исчезает в коридоре. Я на миг застываю на месте, как парализованный. Под моим халатом на ней ничего нет.

14:36

Где же она? Камера наезжает на «Корал Плайя» с пугающей скоростью. Неужели инженеры «никона» наконец превзошли самих себя? Я как будто не более чем в десяти футах от фасада – почти могу дотянуться до балконов и потрогать их. Сейчас в кадре лишь три гостиничных номера. Наш, зажатый между номером Лоренсов, приветливой английской пары из Манчестера, над нами и номером снизу, занятым сорокалетним ирландским фармакологом, с которым мы не общаемся.

Эти трое вторглись в мой фильм невольно. Тем временем Хелен может находиться где угодно – с Радемекерсом, или торговцем антиквариатом, или даже с издателем комиксов, если мадам Фрадье отправилась на пляж. Я вожусь с треногой, собираясь поточнее навести объектив, как вдруг Хелен появляется снова – стоит в центре гостиной англичан. Босиком, сунув руки в карманы моего белого халата, она разговаривает с Лоренсом, красивым белокурым бухгалтером, на котором ничего нет, кроме крошечных плавок, обтягивающих его внушительное мужское достоинство.

Но где же его жена? Может, в бассейне отеля или спряталась от меня за опущенными жалюзи спальни и поддерживает их разговор через открытую дверь? Сбитый с толку этим странным свиданием, я готов остановить камеру, как вдруг Лоренс и Хелен обнимаются. У меня перехватывает дыхание, но их поцелуй – лишь невинное чмоканье в щечку. Хелен взмахом руки выхватывает у него журнал и шагает в коридор. Через тридцать секунд, пока Лоренс расхаживает по гостиной, поглаживая пах, Хелен вновь появляется в нашем номере. После секундной паузы она оставляет дверь приоткрытой. Ее действия спокойны и неторопливы, однако похожи на конспирацию. С болезненным облегчением я ощущаю могучую эрекцию еще до того, как в гостиную почтительно входит крепко сложенный ирландский фармаколог и запирает за собой дверь.

14:42

Мечтательное забытье – смесь боли, похоти и, прежде всего, детской ненависти, – в котором обиды и унижения целой жизни стали частью этой неразрешимой конфронтации страха и страсти, потребности и нежелания посмотреть в глаза василиску – сексуальности Хелен... все это смягчено логикой крупного плана, геометрией балконов и матовым блеском журнала мод на белой простыне, пугающей способностью объектива свести все к одному кадру.

Теперь в окошке видоискателя гостиничный номер. Кажется, будто я не далее чем в трех футах от ближнего из двух балконов наблюдаю за Хелен и ее любовником, словно театрал в первом ряду партера. Они так близко, что я даже готов к тому, что они вот-вот вовлекут меня в свой диалог. Все еще одетая в мой махровый халат, Хелен, как ни в чем не бывало болтая, расхаживает по гостиной, как будто демонстрирует покупателю некий новый предмет бытовой техники. Фармаколог сидит на белой пластмассовой кушетке и с видимым удовольствием ее слушает.

Я наблюдаю такую естественную небрежность, едва ли не безразличие, что с трудом верится, что эти двое вот-вот начнут совокупляться на моей кровати. У «съеденной» объективом комнаты отсутствует глубина, а две фигуры с каждым мгновением имеют все более абстрактное отношение друг к другу, а также к прямоугольным формам кушетки, стен и потолка. В этом контексте возможно практически все что угодно. Их движения – это серия уравнений поз, которые наверняка имеют некое иное значение, нежели кажется на первый взгляд. Мужчина откидывается на спинку кушетки, Хелен же скидывает с себя мой халат и, стоя перед ним голышом, показывает на оставленные бретельками потертости.

14:46

В первый раз, скользнув по балкону, объектив камеры вступил в пределы нашего гостиничного номера. Я не далее чем в паре шагов от ирландца – тот в данный момент раздевается возле кровати. Моему взору предстает мускулистое тело того типа, который раньше никогда не привлекал Хелен. Она, голая, сидит на биде в ванной комнате, – ее хорошо видно в открытую дверь, – ковыряет ноготь на ноге и задумчиво таращится на резиновый напольный коврик.

Белый фаянс биде, хромированные краны и ультрамаринового цвета плитка пола составляют удивительно строгую композицию, как будто воскрес сам Вермеер, дабы воссоздать в отеле «Хилтон» в Делфте свои неспешные домашние интерьеры. Я чувствую, как мой гнев начинает ослабевать. Увы, вместе с ним увядает и моя эрекция. Путь этой камеры за последние сорок минут, который должен был привести меня на истинную голгофу последнего унижения, на самом деле привел к ослабеванию накала эмоций, смягчил во мне гнев и сожаление. В некотором роде я чувствую к Хелен нечто вроде любви.

14:52

Они вместе лежат на кровати, участвуя в половом акте столь неторопливом и расслабленном, что, по идее, камера должна снимать их в режиме замедленной съемки. Сейчас я так близко, что мог бы сидеть в кресле рядом с кроватью. Увеличенные объективом, движения их тел напоминают спаривание облаков. Они неуклонно увеличиваются в размерах, будто наполняясь воздухом, отверстия их ртов беззвучно работают, как у снулых рыб, – планета анатомических абстракций, на которую я скоро высажусь. Когда они кончают, наши оргазмы как будто происходят в воздухе над постелью, подобно воздушному совокуплению экзотических и нежных птиц. Примерно в трех футах от объектива камеры над этой интерлюдией супружеского блаженства застыла размытая улыбка морского льва.

14:56

Сейчас Хелен одна. Ее лицо где-то вне кадра. В видоискатель я вижу лишь фрагмент подушки, край смятой простыни и верхнюю часть ее груди и плеч. Объектив заполняет почти полная белизна, нарушаемая голубоватой впадиной ее подмышки и влажной складкой правой груди, в которую попали несколько волосков фармаколога. Придвинув камеру ближе, я наблюдаю, как мерно поднимается и опускается ее грудная клетка. Но вот Хелен села в постели и оперлась на локоть, нарушив это затянувшееся спокойствие.

От ее резкого движения камера вздрагивает. До меня доходит: она вовсе не спала, а лежала, бодрствуя, и о чем-то думала. Ее лицо заполняет видоискатель в единственном по-настоящему крупном плане этого фильма. Она смотрит мне прямо в глаза, дерзко нарушая нашу молчаливую договоренность. В кляксе света мне видно, как ее рука притягивает к себе морского льва и вонзает в его потертые глаза ногти. Воздух струйкой выходит через дырки в пластике. Игрушка дергается и сдувается.

В этот момент меня пронзает догадка: она с самого начала знала про этот фильм, как знала и про все другие, которые я снимал сначала с помощью бесшумного «хассельблада», когда она флиртовала с молодым официантом возле лыжного подъемника в Понтрезине^[8], а позднее – дешевой кинокамерой, установленной на заднем сиденье машины, когда я следил за капельмейстером из Байрейта. Те фильмы были началом. Постепенно размах и амбиции увеличивались и в конечном итоге привели к этому фильму, самому сложному и тщательно продуманному из всех.

Но даже сейчас я мечтаю о поистине вуайеристском фильме с применением мощного объектива, который достанет до самого дальнего балкона на самом невероятном расстоянии, через весь Неаполитанский залив до острова Капри или от Дувра до пляжного отеля в Кале. Момент оргазма будет снят предельно крупным планом, отчего подробности ее неверности полностью абстрагируются от самих себя, превратившись в размытые световые пятна, которые погасят любой гнев.

15:05

Через несколько секунд объектив достигнет границ крупного плана. Хелен спит на боку, отвернув от меня лицо. Камера уверенно надвигается вперед, убирая все больше и больше деталей за кадр – случайные волоски ее любовника, влажные отпечатки пота, оставленные на простыне ее лопатками. И все же я вижу, что в белое пространство комнаты внезапно кто-то вторгся. Возле кровати беззвучно появляются фрагменты типично мужской обуви и брюк и задерживаются на миг возле сдувшейся пляжной игрушки.

Хелен по-прежнему спит, – ее злость забыта, – не ведая о вспышке иррадиирующего света, которым залит экран. Я, как зачарованный, – мне ведь нет причин тревожиться, – наблюдаю за перемещениями загадочного гостя, пожирая глазами четкие объемы почти не связанных между собой форм.

Теперь видно только белое поле, отделенное от всех нужд и уступок, загрунтованный холст, ожидающий первого мазка кисти. Я аплодирую. Но кадр неожиданно заливает что-то красное.

15:15

Мужчина опускается возле кровати на колени, глядя на причудливые узоры, образуемые ручейками крови, что медленно стекают по простыне под сотней самых разных углов. Затем он поворачивается лицом к камере, и я узнаю самого себя. Морской лев, мой верный Аргус, испускает дух у моих ног. Всякий раз, когда я смотрю этот фильм и слушаю комментарий к нему, эту бесконечную мечту про шестьдесят минут крупного плана, я вспоминаю долгий путь через пыль и шум Льорета, мимо рокочущего моря в безмятежный мир этой спальни в гостиничном номере, к моей верной жене, заново открытой в брачном союзе белизны и крови.

1976

The 60 Minute Zoom. Первая публикация в журнале Bananas, лето 1976 года.

Улыбка

Сейчас, когда бытность моя окончательно подчинилась логике кошмарного толка, мне трудно понять, чем я – за компанию с моим окружением – думал, когда счел переезд Киры О’Каин в мой дом в Челси весьма невинным капризом. Меня всегда очаровывали женщины и загадки, а Кира была женщиной-загадкой – не в прямом, обыденном смысле этих слов, о нет. В наше первое лето вместе, три года назад, тихое и неким образом довершающее меня присутствие этой красивой женщины на званых обедах всячески обсуждалось и порой даже становилось поводом для беззлобных насмешек.

Всякий глядевший на нее восхищался ею, скромной красавицей в кресле у двери гостиной, купавшейся в волнах нежного синего шелка, из которого было сшито ее платье. Собиравшиеся на обед гости, занимая места, не могли не одарять нас недоуменно-озадаченными взглядами, ведь каждый раз я подхватывал ее на руки и относил к месту в дальнем конце стола. Ее потаенная улыбка, лишь слегка нарушавшая гармонию великолепной бархатистой кожи, казалось, освящала сие действо, одаряя особой умиротворенной благодатью. А когда последние гости уходили, кивая Кире на прощанье, – она неизменно смотрела, чуть склонив голову, как они удаляются из зала, – я, совершенно счастливый, нес ее на руках в спальню.

Кира никогда не принимала участия в наших беседах – такая у нее была характерная черта. Мои друзья принадлежали к тому поколению мужчин, что уже успели выработать слегка утомленный иммунитет к воинственному феминизму, и красота Киры вкупе с ее тихой пассивностью и пусть слегка старомодной, но все еще призванной радовать глаз косметикой подслащивала пилюлю нашей консервативной мужественности, выказывала ей молчаливое уважение. Словом, Кира была женщиной, которую следовало бы изобрести, не будь ее на свете.

Так мне казалось – до того момента, как я понял истинную природу ее характера и ту куда более неоднозначную роль, что она отныне играет в моей жизни. С момента прозрения я живу лишь отчаянной надеждой на избавление, но...

Впервые Киру я повстречал в чрезвычайно фешенебельном квартале в конце Ройал-Роуд. Три года назад там еще царствовали второразрядные антикварные лавки и непонятные магазинчики с отделкой под девятнадцатый век, а сейчас стоят высотки. Задержавшись там по дороге домой и зайдя в маленький сувенирный магазин, на дверях которого висело объявление об окончательной распродаже, я принялся бродить среди припорошенных пылью реликвий в отстраненном поиске хоть чего-то интересного. Такого не наблюдалось: рваные викторианские зонтики, сваленные в уголке этакими ведьмовскими метлами, всенепременные фарфоровые слоники... не такие уж, к слову, плохие – сюжет фигурок был из разряда классических, но в исполнении была некая острота, некое отличие от бесчисленных собратьев, исполненных веком ранее. Я даже попытался представить себе, сколь сильно – и сколь благотворно – повлияло бы на мою гостиную их достойное присутствие.

Юная продавщица сидела за столиком, глядя на меня исподлобья, чуть склонив голову, будто бы терпеливо оценивая, насколько серьезны мои покупательские намерения. Эта непрофессиональная поза – и то, что с ее стороны не прозвучало ни слова, когда я вошел в магазин, – чем-то заинтриговала меня, я повернулся к ней лицом и... пропал.

То, что я сначала, глядя лишь краем глаза, принял за часть внутреннего декора, оказалось великолепным парчовым платьем – даже в этом фешенебельном районе простая сотрудница антикварного магазина не смогла бы позволить себе ничего подобного. Ткань была цвета тихоокеанской лазури, золотой и серебряный узоры тянулись вверх от самого пола, столь роскошные, что мне показалось – еще чуть-чуть, и платье непременно оживет и поглотит ее. Иная девушка волновалась бы, нося все это, несомненно, дорогостоящее великолепие на себе, но в ее позе не было ни капли напряженности – с поистине величественным спокойствием дива принимала это великолепное тканое море; Афродита, победившая стихию Посейдона!

Ее волосы были не по возрасту уложены в нарочито устаревшую прическу, будто парикмахер был пожилым приверженцем красоты, какую являли в фильмах двадцатых годов. С той же заботой, с коей собирали эту корону власяного золота, выведены были линии ее бровей. Щеки покрывал аккуратный, ненавязчивый слой пудры. В образе этом не было ни чего-то фальшивого, вроде ложной ностальгии, ни чего-то неестественного – будто немного эксцентричная мать, все еще грезящая о Рудольфе Валентино, взялась наряжать дочку.

Ее маленькие руки покоились на сведенных вместе коленях – так, словно секунду назад их обладательница поймала маленькую птичку и сейчас держала ее в клетке из ловких и сильных переплетенных пальцев; быть может, имя той птичке было мгновение – постоянно ускользающее, как и последние сполохи той эры, в которой еще можно было повстречать таких вот необычных девушек и такие вот неспешно гибнущие сувенирные лавки. Но если что и очаровало меня окончательно, так это ее улыбка – еле заметная, тихая, задумчивая... и оттого особенно трогательная.

– Жаль, что вы закрываетесь, – наконец нашел я слова. – Тот набор слонов в витрине... есть в них что-то забавное.

Она не ответила. Ее руки оставались сжатыми, ее взгляд не покинул двери, в которую я недавно вошел. Она осталась сидеть на своем странном табурете – трехногом хитроумном изобретении из лакированного тиса, казавшемся своего рода приспособлением для калеки, и когда я подошел к ней еще на шаг с невысказанными словами на губах, в ее ногах я впервые заметил маленькую табличку, закрепленную на одной из ножек стула.

К. О’КАИН – было выбито на табличке.

А рядом наклеен пыльный ценник: £250.

Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что я смотрел не на живую красотку, а на предельно реалистичный манекен, шедевр кукольного искусства, вышедший из-под рук виртуоза. Теперь все обрело смысл – и ее эдвардианское платье, и старинный парик, и косметика, и выражение лица. Тем не менее ее реалистичность пугала. Слишком естественный наклон плеч, слишком правдоподобный цвет кожи, выбившиеся из сложной укладки парика волосы на затылке, линии ноздрей, ушей, губ – все вместе создавало настолько живое впечатление, что дух захватывало. Мне внезапно стала понятна по-черному остроумная подоплека такого вот создания; невольно я подумал и об эффекте, какой будет производить эта точная копия в натуральную величину на жен моих друзей, порой захаживающих вместе с благоверными в гости.

За моей спиной отодвинулась занавеска, и показался владелец магазина, молодой лощеный ловкач, явно педераст, с белым пушистым котом на руках. Видимо, из недр запасников магазина его привлек сюда мой восхищенный смех – ведь, ей-богу, я смеялся, запрокинув голову, над собственной шкодливой мыслью! Не колеблясь, я вынул чековую книжку и размашисто расписался – с лихачеством, приличествующим случаю.

И вот я вынес Киру на улицу... поймал такси... довез ее до дома... и мы стали жить вместе. Вспоминаю наше первое лето – время нескончаемого веселья и хорошего настроения; время, когда каждый аспект моей жизни был обогащен ее присутствием. Аура приличия и скромности, исходящая от нее, расцветила все вокруг дивными красками. Когда я читал, она сидела в кресле напротив меня – а между нами уютно выплясывали огоньки электрокамина. За обеденным столом она смотрелась уверенной хозяйкой – ее спокойная улыбка и безмятежно-пристальный взгляд освящали саму атмосферу дома.

Ни один из моих друзей не устоял перед ее иллюзией, и, поняв, как ловко я их одурачил, они неизменно смеялись и хлопали меня по спине. Их жены, конечно же, недолюбливали Киру – подозревая не то мое умопомешательство, не то завуалированную женоненавистническую издевку. Но я выслушивал их острые ремарки с непрошибаемым видом, и несколько месяцев спустя с Кирой все смирились. К ней привыкли, как к чему-то обыденному.

И правда, к осени она настолько крепко вошла в мою жизнь, что я едва замечал ее. Заселив Киру к себе, я подобрал взамен тяжелого тисового стенда маленький изящный стульчик, на котором ее удобно было носить из комнаты в комнату. Ее изобретатель – этот неизвестный гений кукольного искусства – явно что-то смыслил в человеческой анатомии. Система шарниров и удерживающих арматур была высчитана с математической точностью. Нигде на ней нельзя было сыскать год изготовления и имя мастера, но по ботиночкам, шаловливо шаркающим по полу в те моменты, когда парча не укрывала ее ноги целиком, я предположил, что ее собрали где-то лет двадцать назад – быть может, для массовки в какой-нибудь постмодернистской театральной постановке. Однажды я вновь забрел в район антикварной лавки, движимый желанием расспросить продавца. Мне не пришло это в голову сразу, но он ведь определенно мог что-то знать! Увы, я обнаружил, что ни самого магазинчика, ни здания, в котором он находился, больше нет: на месте района – стройплощадки, фундаменты высоток и неубранные груды щебня.

Однажды воскресным ноябрьским вечером я узнал чуть больше о Кире О’Каин. Заработавшись, я совсем забыл о ней, а подняв взгляд, обнаружил, что она сидит в углу спиной ко мне. Такой я оставил ее после завтрака – поза не была продиктована ничем, кроме как полным отсутствием мыслей в голове. Только вот теперь мне привиделось нечто весьма и весьма печальное в ее покатых плечах и склоненной голове. Будто Кира вдруг упала духом.

Бережно развернув ее лицом к себе, я приметил маленькое пятнышко на ее левом плече. Послюнив палец, я попробовал стереть его, но оно осталось.

Неужели синтетическая кожа, сделанная из какого-нибудь доведенного обработкой до ума промышленного каучука, начала портиться от времени? Включив настольную лампу, я исследовал плечи Киры более тщательно.

В полумраке кабинета мягкое сияние кожи Киры вновь заставило меня восхититься гением ее создателя. Прощупывавшиеся неровности, маленькие дефекты по типу пигментных пятен, смутно напоминавшие капилляры вставки, – сколь же изящная и сложная иллюзия! По какому-то странному внутреннему разумению я полагал, что шедевр искусственной плоти тянется не более чем на два дюйма вниз от линии плеч, за край платья; что ниже этой разделительной черты тело Киры состоит из неприкрытых дерева и папье-маше.

Глядя на углы ее лопаток, на скромные изгибы ее аккуратной груди под тканью, я вдруг оказался во власти внезапного, лишенного какой-либо похотливой окраски порыва. Встав за ее спиной, я сжал пальцами язычок серебряной застежки платья и одним движением опустил его до самой талии Киры.

Оглядывая слепящую белизну кожи – от шеи до полных бедер, до приятных округлостей ягодиц, – я признал свою ошибку: создатель Киры явно не скупился на труд, затратив усилия и мастерство на те анатомические особенности, какие простому манекену иметь, казалось бы, было ни к чему.

Молния застряла, не желая идти дальше, – зубцы заржавели. Было что-то весьма и весьма неприличное в том, как я сражался с взрыхленной парчой платья этой искусной подделки под женщину. Мои пальцы прошлись по коже на ее спине, убирая копившуюся годами пыль.

По диагонали от позвоночника до бедра Киры протянулся заметный шрам. Поначалу я принял его за дефект, неизбежный при изготовлении подобных моделей... но все же то было нечто иное – линия стоящих друг напротив друга давних стежков.

Встав, я несколько минут рассматривал ее незавершенную наготу. Голова Киры была все так же склонена набок. Взгляд все так же спокойно изучал сполохи искусственного огня.

С величайшей осторожностью, боясь навредить, я ослабил лиф платья Киры. Осмотрел ее грудь – в нежной коже пролегла розовая борозда от туго притянутого края. Чуть ниже левого соска чернела выпуклость крупной родинки.

Я застегнул платье, заботливо расправил ткань на ее фигуре. Сидя перед Кирой на коленях и глядя ей в лицо, я увидел маленький шрам на подбородке – полученный, должно быть, еще в детстве. На меня нашло любопытное, очень-очень противоречивое чувство – смесь отвращения и восхищения, как будто я принимал участие в званом ужине каннибалов, прикасался к запретному, но манящему.

Теперь я знал, что создание, восседавшее передо мной на стульчике, не было манекеном. Когда-то Кира жила, думала, дышала. Мастер, сотворивший ее, не был виртуозным кукольником – но гениальным таксидермистом.

В тот миг я без памяти влюбился в Киру О’Каин.

Весь следующий месяц мое увлечение Кирой пылало с той силой, на какую только способны чувства стареющего мужчины. Почти все свое время я посвящал ей – ухаживал и хлопотал, как послушный любовник. Мне пришлось изрядно потратиться на установку у себя сложной системы кондиционирования воздуха, подобной тем, что стоят в краеведческих музеях, – теперь, зная, что ее слагал не какой-нибудь там бесчувственный пластик, я тщательно регулировал температуру и влажность комнат, твердо намеренный сохранить ее красоту навсегда. Переставив мебель во всем доме, я избавил ее от опасности синяков – а ведь их она могла легко заработать, когда я носил ее из комнаты в комнату, с этажа на этаж! Первое, что видели мои глаза утром, – Кира, сидящая у подножия моей кровати или за моим столом. Весь день она пребывала в пределах моей досягаемости... и улыбалась мне столь тепло и ласково, что я почти поверил: она наконец ответила на мои чувства.

На званые обеды я и вовсе махнул рукой – круг моего общения сократился до пары-тройки друзей, да и этот скромный минимум служил единственно для смягчения подозрений общества. В течение наших кратких и бессмысленных бесед я неизменно бросал через всю гостиную взгляды на Киру – будто спрашивая, по нраву ли ей присутствие этих необязательных посторонних в доме.

Рождество мы праздновали одни. Учитывая юность Киры – время от времени, ловя ее пристальный взгляд, я отмечал, что она казалась немногим старше девушки-подростка, – я решил украсить для нее дом в традиционном стиле, с елью, блестками, гирляндами и омелой. Одну за другой я превратил комнаты в храмы для своей застывшей во времени юной Мадонны.

В полночь, в сочельник, я перенес ее в центр гостиной и возложил дары к ее ногам. Ее руки будто бы чуть приподнялись – поощряя мои усилия. Поднявшись, я приблизил свои, все еще живые губы к ее губам, застывшим навечно... и мы слились в поцелуе.

Всю мою заботу и преданность Кира оценила с непосредственностью юной невесты. Ее аристократичный лик, утратив первоначальную гримаску наивности, приобрел выражение довольствия; теперь улыбка выражала не только спокойствие, но и счастье. После Нового года я решил явить нас миру снова и устроил первый из нескольких маленьких званых обедов. Мои друзья были рады видеть нас в столь хорошем расположении духа и приняли Киру как равную себе. Я вернулся к своей работе с воодушевлением, невиданным прежде, ведь дома, я знал, меня всегда ждала моя ненаглядная, пусть гордая, но искренне преданная женщина.

Однажды, наряжаясь к очередному обеду, я вдруг понял, что Кира сама себя переодеть не сможет. К великому сожалению, быт уже немного сказался на ней: то тут, то там из сложной прически выбивались непослушные пряди, да и безупречная косметика на ее лице ныне демонстрировала первые признаки износа.

Подумав и тщательно все взвесив, я решил обратиться к услугам салона красоты неподалеку. Когда я телефонировал им и подробно объяснил, что именно от них требуется, меня заверили, что их выездной сотрудник непременно прибудет к сроку.

Тут-то и начались мои беды. Чувство, в предрасположенности к которому я себя ни разу не подозревал прежде – и которое не испытывал ни к одному из живых и живущих, – вонзило свои коварные когти в мое сердце.

Прибывший юноша-визажист с миниатюрным чемоданчиком поначалу не вызвал у меня никаких опасений. Да, он был молод, здоров и хорошо сложен, но было в его манере держаться что-то до ужаса женоподобное, и я, усмехнувшись про себя, с легкой душой оставил его наедине с Кирой. Самоуверенный и развязный, молодчик так и застыл с открытым ртом, едва я представил ему ее, – его только и хватило на то, чтобы пробормотать: «Доброе утро, госпожа...» – и мигом сникнуть. Да, такое впечатление ее красота оказывала на неподготовленных! Довольный, я ушел в свой кабинет работать.

Под звуки партий из «Севильского цирюльника» и «Моей прекрасной леди» трудился юноша, и позже, когда он позвал меня засвидетельствовать результат его усилий, я не смог сдержать возгласа одобрения. Юноша поработал на славу, восстановив первоначальное величие Киры. Домохозяйка исчезла – на ее месте была наивная Афродита, которую я имел счастье повстречать в сувенирной лавке шесть месяцев назад.

Столь доволен и счастлив был я, что счел необходимым обращаться к услугам молодого человека снова и снова, и его посещения стали еженедельными. Благодаря его мастерству и моей собственной чуткости в вопросах температуры и влажности среды цвет лица Киры вернулся к былому совершенству. Даже мои гости все как один отметили замечательное преображение ее внешности. С нетерпением ждал я весны, обещавшей праздник нашей с Кирой первой годовщины.

Шесть недель спустя, когда молодой парикмахер работал в гостиной на втором этаже, мне понадобилось прогуляться из кабинета до своей спальни, чтобы забрать некоторые нужные мне для работы книги. Мне вдруг ясно стал слышен его голос – он перешел на тон ниже, будто доверяя Кире какой-то личный секрет. Осторожно заглянув за приоткрытую дверь, я увидел его стоящим на коленях перед Кирой – спиной ко мне. В одной руке у него была косметическая палитра, в другой – пуфик, и, что-то воркуя, он воодушевленно работал над лицом Киры... но ее лицо! Это выражение обожания на нем – сосредоточенный, чуть отстраненный взгляд, приоткрытые влажные губы!..

Все смешалось в моей голове на несколько следующих дней. Как бы я ни пытался справиться с этой неожиданной вспышкой ревности – в голове засела простая и ужасная мысль: как бы там ни было, а визажист был ровесником Киры, и с ним у нее всегда будет больше общего, чем со мной.

Формально наша жизнь протекала в прежнем русле – мы сидели вместе в кабинете, я носил ее в гостиную и усаживал рядом с собой на званых обедах... но злая нотка инерции отравила наши отношения. Мои подозрения крепли, а визажист продолжал ходить к нам. Хоть нашей идиллии и грозила гибель, я пообещал себе не сдаваться. Весь тот час, что уходил на его работу, я ерзал на месте, беспокойными шагами мерил комнату и ловил каждый звук – но всякий раз сдерживал себя от того, чтоб, взбежав по лестнице, ворваться в ее комнату в самом разгаре... чего? Я и предположить боялся. Очевидно было лишь одно: доверительный полутон стал обыденным в общении визажиста с Кирой, и я буквально чувствовал то насмешливое презрение, что он вкладывал в каждый предназначенный мне взгляд. В моих кошмарах отношение Киры ко мне также преобразилось – ее лик покинула прежняя наивность, он стал зрелым, закрытым, ироничным. Но что доводило меня едва ли не до приступов гнева – несмотря на все эти изменения, то была моя прежняя суженая.

Дав слабину, я впутался в роман с другой женщиной, вдовой близкого друга. Кира, конечно же, ничего не узнала об этой интрижке, но ей все равно явилась другая моя неприглядная сторона: я начал пить. В пьяном угаре я разыгрывал из себя мужа-диктатора, запирая ее вечерами в комнате; по утрам я все реже говорил с ней, и атмосфера этого демонстративного молчания сделала завтраки делом труднопереносимым. Застывшим взглядом я наблюдал, как визажист, юный наглец, приходит снова и снова, снова и снова поднимается к ней по лестнице, насвистывая, – и не находил в себе ни мужества, ни сил как-то изменить эту ситуацию, разорвать порочный круг.

И вот пришел день мучительной развязки. Первую его половину я провел в полупустом ресторане, употребляя в одиночку под насмешливыми взглядами официантов. Позже в такси я вдруг, смутившись до глубины души, осознал, как глупо себя вел. Вина за грянувший кризис лежала целиком на мне: моя ревность раздула из невинного флирта невесть что.

Расплатившись с таксистом, я, сгорая от стыда, ворвался в прохладную темень дома и помчался в комнату Киры, выдумывая на ходу сотни извинений и слов примирения. Застав ее на своем месте, я шагнул навстречу, готовый заключить ее в объятия... и застыл.

Ее экстравагантная прическа растрепалась, румяна и помада смазались. Один край парчового платья висел свободно, оголяя правую грудь. На безупречной коже отчетливо виднелись следы – отпечатки, синяки, оставшиеся от чужих пальцев. Но эта улыбка на ее губах! Чуть ироничная, зрелая улыбка, взывавшая ко мне наиспокойнейшим образом... призывавшая все понять, повзрослеть, попросту смириться!

Рванувшись навстречу, я ударил ее по лицу.

Сколько раз я потом жалел об этом срыве.

У меня было достаточно времени все обдумать – и, поверьте, если бы я знал, чем это все обернется, я бы сдержал рвущийся наружу гнев.

Но теперь уж жалеть о чем-то поздно, и я просто смотрю в ее трансформирующееся лицо, с опухшими губами, куда пришелся мой удар, желчно изогнувшимися и в такой форме застывшими навеки. Такой ее теперь видят мои друзья, покачивающие головами и переглядывающиеся меж собой, на званых обедах. Такой ее теперь всегда вижу я. В отсутствие молодого визажиста – спустя десять минут после той пощечины я позвонил-таки в салон красоты и отказался от их услуг – преображение Киры будто бы даже ускорилось. Сложной прическе, которую молодой человек вновь и вновь собирал и поправлял для нее, пришел конец. Волосы растрепались по ее плечам, тусклые и безжизненные.

К концу второго года нашей совместной жизни Кира О’Каин постарела на добрых десять лет. Порой, созерцая ее обряженную в нелепо-пышное блестящее платье из парчи сутулую фигуру на стульчике, я думаю, что такой она стала просто назло мне. Покатые плечи старухи, желчная ухмылка, утомленно обвисшие руки со все еще переплетенными в замок пальцами... все это было лишь местью мне за самоуправство и собственничество.

А потом появилось куда больше поводов для беспокойства. Спустя три года после нашей первой встречи Кира вступила в радикально новую стадию ухудшения. В результате врожденной болезни спины, возможно связанной с операцией, оставившей все эти бегущие через ее хребет шрамы, изменилась сама ее поза. Раньше она просто чуть-чуть наклонялась вперед, но три дня назад я обнаружил, что она почти сползла со своего кресла. Сейчас она сидит в нем в окостенелой, неестественной позе, взгляд ее потух и обрел какую-то неожиданную сварливость. Одно веко частично закрылось, это придает ее пепельному лицу едва ли не трупный вид.

Но пуще всего этого меня ужасает ее улыбка. Один ее вид ставит крест на всей моей жизни, но я понимаю, что не могу отвести взгляд. Лицо Киры расплылось, и улыбка теперь еще шире, в ней больше углов и изломов. И пусть потребуется еще долгих два года, чтобы достичь полного эффекта, уже сейчас понятно: передо мной гримаса укоризны. Есть и что-то очень остроумное в этой неумолимой трансформации: чем дольше я смотрю на новое выражение ее лица, тем больше мне кажется, что она, Кира, знает обо мне что-то такое, чего не знаю даже я сам. Что весь я – все особенности моего характера, все мои тайны, вся моя суть – очевиден ей как облупленный. Это ощущение теперь всегда со мной, никаким самовнушением не избавиться от него.

С каждым днем ее улыбка расползается все шире. Ее продвижение столь хаотично, что за ним не уследить, – и это еще один знак ее презрения ко мне. Я каменею. Я безмолвен пред ней. Я дрожу от холода – низкая температура хранит Киру в относительной целостности. Поставив здесь пару-тройку обогревателей, я бы, наверное, покончил с ней за неделю. Но так я никогда не поступлю. Ее улыбка обезоруживает меня. Да и потом, слишком уж многим я ей обязан.

К счастью, теперь Кира стареет быстрее, чем я. Беспомощно глядя на улыбку, я, набросив на плечи пальто, только и могу, что ждать, когда ее смерть освободит меня.

1976

The Smile. Первая публикация в журнале Bananas, осень-зима 1976 года.

Последний город

Работая всю зиму над планером, Холлоуэй так и не понял до конца, что именно подтолкнуло его построить этот опасный летательный аппарат с неуклюжими крыльями и горбатым фюзеляжем. Даже сейчас, скорчившись в кокпите за несколько секунд до первого полета, он вряд ли смог бы объяснить, зачем взгромоздился на отвесные скалы над Заливом, в залитые светом воды которого его вот-вот отправит катапульта. Скошенные крылья подрагивали на холодном ветру, словно аппарат пытался прорвать кабину и выбросить упрямца-пилота на берег внизу.

Целое утро, с самого рассвета, ушло у Холлоуэя и его помощников – толпы десятилетних мальчишек, составивших восторженную группу поддержки и бесплатной рабочей силы, – на то, чтобы вытащить планер из сарая за домом его деда и поставить на катапульту. К тому времени, когда они добрались до скал, другие участники чемпионата планеристов уже давно висели в воздухе. Сидя в кокпите, Холлоуэй видел с десяток ярко раскрашенных корабликов, застывших над его головой в спокойном, тихом небе.

На земле же, в отличие от неба, вихрящийся, словно вырвавшийся из торнадо воздух бился о грани скал. Вымотанные подъемом мальчишки бессильно повисли на крыльях, как подвешенные балластные мешки. В любой момент внезапный порыв ветра мог сорвать их и отправить в полет.

Перед Холлоуэем лежали миниатюрный железнодорожный путь протяженностью в тридцать футов и стальной кабель, соединяющий планер с заполненной песком тележкой на краю скалы, которой предстояло либо разорвать самоделку на куски, либо, если все сложится удачно, катапультировать его в небо. Помахав мальчишкам, чтобы отошли, он обеими руками взялся за отжимной рычаг и еще раз напомнил себе, что в первые полеты братья Райт – чуть более ста лет назад – тоже отправлялись с помощью катапульты.

– Всем спасибо – а теперь отойдите! – крикнул он, перекрывая шум ветра, но один из мальчишек, впав в задумчивую рассеянность, так и остался болтаться на конце левого крыла. – Джейми, отпусти! Ради бога, разожми руки!

Тележка подалась вперед, волоча за собой планер, словно застигнутую врасплох птаху. В какой-то момент Холлоуэй ощутил силу огромных крыльев и понял, что этот аппарат будет самым успешным из всех, которые спроектировал до своей смерти его отец. У самого края скалы тележка накренилась и рухнула вниз. Холлоуэй отпустил буксирный трос, и планер круто ушел вверх, поддерживаемый невидимой холодной рукой и почти заваливаясь на хвост в порыве ветра. Дюны и берег ушли к правому борту, отнимая у него мир. Крики зрителей утонули в пронзительном шуме воздушного потока.

Еще тридцать секунд Холлоуэй карабкался по турбулентной лестнице, вознесшей его по правосторонней спирали на высоту в тысячу футов. Внезапно все вокруг стихло. Лишь ветер с легким, чуть громче шепота, шорохом поглаживал ткань планера. Жаркое солнце кусало его бледную кожу, но Холлоуэй, не обращая внимания на боль, перевел свое суденышко в стабильное положение. Как всегда, конструируя планер, отец не допустил ни малейшей ошибки. Вращение прекратилось, и Холлоуэй направил планер через ширь неба, почти ощущая присутствие отца в его могучей бесконечности. Планер парил в восходящих потоках, словно кондор, доминируя над другими участниками, оставшимися далеко внизу. Довольный, Холлоуэй позволил себе расслабиться и откинулся на спинку сиденья – щедрый правитель обширных владений.

Строить планеры Холлоуэй начал два года назад. После смерти родителей он перебрался в дом деда и долго не хотел возвращаться в тот, который считал родным. Обугленные остатки сауны, где умерли мать и отец, лежали, нетронутые, под брошенным парусом установки солнечной энергии. Сотни зеркал, сплавленных жаром пожара, вознеслись печальным мемориалом на пятьдесят футов над обожженной кровельной черепицей.

Однажды вечером, во время обсуждения ежегодного состязания по планеризму – жители Гарден-Сити организовывали его, чтобы внести хоть немного духа соперничества в свое тихое сельское существование, – бабушка упомянула, что отец Холлоуэя был страстным пилотом-любителем в последние дни моторной авиации. Под впечатлением от разговора Холлоуэй взял ключи от дома и прошелся по выпотрошенным комнатам. Огня избежали только студия и мастерская, отделенные от дома небольшим каналом, обеспечивавшим водой огород родителей. На полках теснились реликвии неугомонного отцовского ума – старинные коробки передач и карбюраторы, сувениры ушедшего нефтяного века и наработки для серии все более усложнявшихся планеров. На козлах в мастерской еще лежал скелет наполовину законченного небольшого планера. Несколько месяцев Холлоуэй сидел за чертежами, заинтригованный небрежным, но четким и ясным почерком отца. Пометки на полях составляли текущий дневник богатой внутренней жизни бесконечно изобретательного человека, по горькой иронии погибшего вместе с женой в собственном доме от перегрузки в электрической цепи солнечного прибора, разработанного им самим. Подобно некоторым сельским Леонардо, работал он в студии, в центре тихого деревенского огорода. Пока каналы разносили воду между заполненными цветами и овощами теплицами, а сотни солнечных парусов неслышно втягивали солнечный свет, отец изобретал еще более изощренные приливные насосы и солнечные батареи, ветряные мельницы и аппараты для переработки бытового мусора.

Но подлинной его страстью, помимо занятного интереса к старинным двигателям внутреннего сгорания, были вот эти самые планеры.

Всю ту зиму Холлоуэй изучал чертежи и схемы, ощущая в дизайне грациозных фюзеляжей и крыльев контуры отцовского ума. Некоторые планеры отличались расширенными рулевыми поверхностями и укрепленными элементами конструкции фюзеляжа, увеличивающими нагрузку на крыло, как будто они предназначались для перевозки некоего секретного груза. Но Холлоуэй начал с самых базовых моделей. К счастью, искусство и практика плотничьего дела достигли в Гарден-Сити высокого уровня. Если мальчишка прежних поколений учился разбирать карбюратор или собирать распределитель, то юный житель Гарден-Сити уже к двенадцати годам становился знатоком соединений – стыковых, пазовых в виде ласточкиного хвоста. Не прошло и месяца, как группа энергичных помощников помогла построить первый скромный планер, готовый к летнему чемпионату.

Подгоняя их, глядя, как они режут и подшивают ткань, полируют стойки и стрингеры, Холлоуэй уже знал, что соревнования по планеризму – это только предлог. Им двигала другая потребность, связанная не столько с отцом, сколько с металлическими реликвиями: заделанными в оргстекло компрессорами, топливными насосами и спидометрами, лежащими в студии как части декора некоего храма, посвященного исчезнувшему духу Цикла Отто.

Еще не став умелым пилотом, Холлоуэй побеждал своих противников не столько за счет летного мастерства, сколько за счет агрессивности. Никто из других участников не стремился следовать за ним, не говоря уже о том, чтобы отвечать на брошенный вызов. Хотя чемпионаты и были кульминацией летного года, другие пилоты с радостью отдавали ему первое место. Когда он теперь, ныряя и закладывая виражи между дюнами, устремился в погоню за быстрейшими воздушными потоками, два соперничающих планера послушно расступались, давая ему пролететь. Их пилоты – тридцатипятилетний архитектор, которого Холлоуэй постоянно обыгрывал в теннис, и пожилой гидрограф с рыжей бородой, – побывав однажды в мастерской и ознакомившись с конструкцией огромного планера, предупредили его о том, что такой аппарат просто не в состоянии взлететь.

На обоих произвела сильное впечатление катапульта Холлоуэя. Гости так радовались его успеху, что даже не могли этого скрыть. Не будь они от природы столь простодушны и обделены лукавством, у них могли бы возникнуть вопросы относительно мотивов, которыми он руководствовался при строительстве такого сложного корабля, – ответить им он все равно бы не смог, – но блондинистые волосы Холлоуэя и невинные голубые глаза отводили всякие подозрения. Деятельный и нетерпеливый – вперед любой ценой, – но при том застенчивый и во многих отношениях мечтатель, Холлоуэй обладал прирожденным талантом привлекать к себе людей.

Вместе с тем ему нравилось провоцировать толпу. Глядя на зрителей, расположившихся среди дюн с накрытыми крышкой корзиночками для пикника, на официальных лиц, глазеющих на небо из брезентовых шезлонгов, он воображал себя асом Второй мировой войны, пикирующим из-под солнца и поливающим милейших соседей пулеметным огнем. Весь буколический пейзаж Гарден-Сити, весь этот элегантный, но уж слишком игрушечный мир – с солнечными парусами, цветущими садами, величественными ветряными мельницами и мягко покачивающимися редукторами приливных насосов – все это взывало к Перл-Харбору.

Удивленный присутствием в себе этой склонности к агрессии, Холлоуэй постарался умерить свой нрав. Большинство этих трехсот зрителей он знал с детства как людей разумных, цивилизованных и добрых, в меру сил заботившихся о нем после смерти родителей и получавших тайное удовольствие от его отчаянно смелых выходок.

Теперь они все наблюдали за ним из-под козырьков ладоней. Шайка мальчишек, рассевшихся на железнодорожных рельсах, явно ждала, чем удивит их Холлоуэй.

В миле от Гарден-Сити, по ту сторону Залива, из моря, словно корпус круизного лайнера, поднимались отвесные бетонные стены искусственного острова. Когда-то на острове размещалась военно-морская база, от которой осталась горстка ржавеющих металлических строений, разбросанных вокруг маяка. Хотя остров и находился практически рядом – до него даже можно было доплыть, – лишь немногие в Гарден-Сити знали о его существовании, как будто психологически причисляли его к башенным домам старого города на противоположном берегу Залива. Прошлым летом Холлоуэй ходил на остров на веслах, пробираясь по опасному лабиринту понтонов приливных насосов и балансиров, отделявших берег от моря. В насосной под маяком он нашел громадные дизельные двигатели, каждый размером с паровоз, которые некогда обеспечивали энергией предостерегающий маяк.

Но даже удивление, вызванное осознанием скрытой гигантской мощи этих металлических чудовищ, померкло, когда Холлоуэй впервые по-настоящему взглянул на город. Он стоял на ржавеющих мостках, вцепившись в поручни, чтобы не поддаться порыву, не прыгнуть в холодные воды Залива и не махнуть к другому берегу. Огромные офисные здания, многие из которых достигали ста и больше этажей, образовывали молчаливое собрание, более далекое и, однако, более близкое к нему, чем когда-либо раньше.

Воздушный поток подхватил планер и понес его вверх. Внизу первые зрители уже стояли между своими корзинками, а распорядители размахивали клетчатыми флажками. Они уже поняли, что планерист намерен сделать круг над маяком. Воспользовавшись сильными восходящими течениями, идущими от теплиц, солнечных рефлекторов, крыш, теплых каналов и глинистых теннисных кортов, Холлоуэй ушел в сторону и вверх. Теперь он видел внизу не только искусственный остров, но и далекие башни города.

Когда через полчаса Холлоуэй достиг острова, береговая линия Гарден-Сити осталась далеко позади, и линии солнечных отражателей складывались в полоски металлического блеска. Поначалу он планировал произвести впечатление на всех, облетев маяк несколько раз, а потом вернуться, но, паря высоко над водой, почувствовал, как ветер уносит его дальше и дальше, через Залив. Затянуть еще немного, промедлить, потерять момент – и повернуть будет уже поздно.

Холлоуэй ждал, пока планер накренится на правый или левый борт, но воздушное суденышко продолжало свой путь. Он уже видел каньоны, открывающиеся между офисными высотками города, забытой и ждущей повторного открытия мечты. Тень и свет чередовались между зданиями, словно передавали ему некое зашифрованное послание. Но Холлоуэй знал, что решение уже принято. Знал, зачем он всю зиму строил этот необычный аппарат.

Подхваченные фронтами теплого воздуха, Холлоуэй и его планер перелетели Залив. Противоположные береговые линии начали смыкаться, и теперь чуть более трех миль воды отделяли береговые поселения от покинутых причалов и шоссейных дорог пригородов. Испытывая небывалое воодушевление, Холлоуэй зажал между коленями рычаг управления и раскинул руки навстречу животворящему воздуху. В небе он был не один. Со всех сторон Залив пересекали стайки диких птиц – шилохвости, белолобые гуси, кряквы и утки-каменушки. Внизу летела колония серебристых чаек. Проходя под ним, они изменили курс, словно ведя его по безопасному маршруту. Нынешнее население Гарден-Сити, переключившись на вегетарианство, отказалось от охоты, и огромные сообщества водоплавающих птиц благоденствовали на необитаемых берегах Залива, в лагунах и трясинах между рыночными поселениями и старым городом.

Впереди, прямо по курсу, за ртутной поверхностью моря, лежал, словно утонувший у входа в Залив ящер, обрушившийся висячий мост. Последние огороды сменились заросшей кустами пустошью. Среди песчаных дюн высыхали каналы. В десяти милях от города, следуя некоему неписаному закону и словно зная, что физические чары столицы еще могут наводить страх, последние из жителей, оставлявших фабрики, офисы и дома, пометили ничейную землю, отделившую их от прошлого. Холлоуэй помнил страшный рассказ деда – старик с легкостью поддавался соблазну удариться в воспоминания – о том, как город, подобно тысячам других по всему свету, постепенно останавливался и потом затих навсегда. Когда мировые запасы ископаемого топлива наконец истощились, когда опустели последние угольные бункеры и последние нефтяные танкеры стали на якорь, электростанции и железнодорожные системы, производственные линии и сталелитейные заводы закрылись, вот тогда и началась посттехнологическая эра.

К тому времени, двадцать пять лет назад, людей в любом случае осталось немного. Подсознательно следуя тенденции к собственному вымиранию, население больших городов значительно сократилось в последние десятилетия Двадцатого века. Родители Холлоуэя уехали в числе последних, оставив квартиру – на тот момент единственную жилую – в одном из высотных домов, все еще поднимавшихся из туманной дымки за рухнувшим висячим мостом. Возможно, именно эта задержка с отъездом отделила его отца от других жителей Гарден-Сити. Небольшие, но решительно настроенные группы колонистов – врачи, химики, агрономы и инженеры – устремились на необжитые земли с одной целью: построить первое передовое в научном отношении аграрное общество. За годы жизни одного поколения они, как и многочисленные подобного рода сообщества вокруг других больших городов, успешно реализовали свою мечту, создав свой пасторальный рай, в котором Аркадия счастливо сочеталась с передовой технологией. Каждый дом был оборудован устройствами для переработки отходов и получения солнечной энергии и располагался на участке в пять акров интенсивно обрабатываемой земли. Связанные между собой сетью каналов и кабелепроводов, обеспеченные водой и энергией, обогреваемые и охлаждаемые, эти сообщества развивались благодаря технологиям намного более совершенным во всех отношениях, чем те, которые существовали в брошенных городах, но при этом применимым к водяному колесу, приливному насосу и велосипеду.

Он достиг западных пределов Залива. В тысяче футов под ним лежал сломанный хребет моста. Прежде чем лететь к городу, Холлоуэй покружил над большой фабрикой керамики на южном берегу, набирая высоту за счет отраженного черепичной крышей потока жаркого воздуха. До офисных зданий и жилых домов в центре оставалось почти десять миль, но впереди, сразу за мостом, раскинулась пригородная зона – с верфями, универсальными магазинами, автомобильными стоянками и дорожными развязками. У причалов вдоль набережной, пришвартованные ряд за рядом, ржавели морские грузовые суда и нефтяные танкеры, корпуса которых напоминали шелуху.

Направив планер через мост, Холлоуэй впервые увидел автомобили – сотни покрытых пылью машин, заполнивших пристани, оставленных на пустынных боковых улочках, осевших на спущенных колесах. Повсюду разбегались огромные дороги, эстакады из стали и бетона, по-змеиному изворачивавшиеся на сложных развязках. Следы этих широких сооружений – каждое не меньше шести полос – до сих пор можно было найти в Гарден-Сити, на сохранившемся в целости участке длиной в полмили за домом деда, там, где жители устраивали ежегодные состязания на велосипедах.

Никаких автомобилей в Гарден-Сити, разумеется, не было. В противном случае, часто и с горечью думал Холлоуэй, его мать и отец были бы живы. Несмотря на серьезные ожоги, их, возможно, спасли бы в отделении интенсивной терапии больницы, находящейся в трех милях от дома. Самым быстрым из доступных видов транспорта была деревенская пожарка. Блестяще спроектированная сухопутная яхта, снабженная в высшей степени эффективной системой металлических парусов и совершенной магнитной подвеской, изобретенной местным инженером-электриком, развивала скорость до шести миль в час. К тому моменту, когда пострадавших довезли до больницы, Холлоуэи впали в глубокий шок, а их сын рвал в отчаянии алюминиевые паруса. На следующий день они умерли.

Пролетая над лежащим в руинах мостом и теряя высоту в холодном воздухе над водой, Холлоуэй считал растянувшиеся вдоль набережной автомобили. Десятки их остались на идущих к мосту дорогах – дальше люди шли пешком. Соленый воздух разъел крыши и обшивку машин, обнажив двигатели и рулевые механизмы. Холлоуэй видел моторы раньше – в энциклопедиях промышленной археологии в деревенской школе. Однажды, десятилетним мальчишкой, он зашел в домашнюю мастерскую и увидел, что отец проверяет работу старого бензинового двигателя. Сильный, но контролируемый шум, вибрация, от которой сотрясались деревянные стены и верстак, и густой, как ламповая сажа, дым с дурманящим и одновременно будоражащим запахом – от всего этого Холлоуэй едва не лишился чувств. Больше всего ему запомнилась – прежде чем отец выключил двигатель и, в последний раз убрав его в ящик, отодвинул подальше – невероятная энергия машины, мощь и возбуждение, превосходящие все прочее в их утонченной Аркадии. А ведь это, как сказал ему отец, была всего лишь силовая установка небольшой газонокосилки.

Нет, никаких запретов на использование бензиновых двигателей не было. Как не было запретов, если уж на то пошло, и на использование масляных или паровых двигателей. Было лишь молчаливое понимание того факта, что за две сотни лет протоиндустриальное человечество исчерпало природные ресурсы планеты, и эти реликты служили нежеланными напоминаниями о печальной истории. Дальше были скука и безразличие – обитатели Гарден-Сити знали, что их технологии, их передовое огородничество, овладение энергией солнца, воды и приливов намного превосходят все достижения века нефти и каменного угля с жадным до протеинов населением, бесконечным загрязнением воздуха, почвы и моря.

Дальнего берега планер достиг на высоте всего лишь трехсот футов от отливающей металлическим блеском воды. Под ним проходил рваный край восьмиполосного шоссе с холмиками превратившихся в ржавчину машин, из которых кое-где уже выглядывали расцветшие анемоны. Притихший город захватили бесчисленные стаи голубей, и впечатление было такое, словно Холлоуэй вошел в громадный птичий заповедник. Тысячи скворцов порхали между сиденьями заброшенного стадиона. Поколения дроздов свили гнезда на подоконниках офисов и креслах оставленных открытыми автомобилей. Холлоуэю пришлось резко повернуть, чтобы избежать столкновения с парой лебедей, набиравших высоту над выстроившимися в ряд портовыми кранами.

Едва разминувшись с крышей склада, планер снова устремился ввысь, подхваченный теплыми воздушными течениями, шедшими от нагретых бетонных дорог и парковок. Через прибрежные улицы протянулись лабиринты телеграфных проводов. Холлоуэй пролетел над ржавеющими таможенными складами, пересек приливной бассейн занесенной илом верфи с сидящими на мелководье грузовыми судами. За молчащим железнодорожным вокзалом, где поезда стояли в высокой, по пояс, траве, начинались окраины городского центра, одного из десятка городов-спутников, расположенных по периметру Города. Тут и там виднелись магазины с бытовой техникой, мебелью, одеждой и кухонной посудой – изобилие товаров, какого Холлоуэй не мог даже представить. В Гарден-Сити магазинов было немного – все необходимое, будь то новая, работающая на солнечной энергии кухонная плита или гоночный велосипед, заказывалось напрямую у мастера, который исполнял заказ с учетом индивидуальных потребностей. Все, что изготавливалось, отличалось высоким качеством и служило вечно.

Следуя вдоль главной магистрали, которая вела к следующему городу-спутнику, Холлоуэй пролетел над районом типовой жилищной застройки и одноэтажных промышленных зданий. В открытом поле какой-то местный производитель оставил огромную партию стиральных машин. Белые и хромированные коробки стояли под солнцем, выстроившись аккуратными рядами. Теплый воздух, поднимавшийся от этого выстеленного металлом поля, уносил планер ввысь над бетонными набережными.

Впереди, прямо по курсу, в стеклянном фасаде пятнадцатиэтажного здания вспыхнул свет. Из вспышки вылетело нечто крылатое. Мощный планер, размах крыльев которого не уступал размаху крыльев его собственного планера, устремился навстречу. В панике Холлоуэй резко отвернул, обругав себя за то, что вошел в воздушное пространство города с его пустыми башнями, охраняемыми воздушными демонами. Накренившись, планер прошел перед фасадом здания – другой тоже повернул. Его крылья, построенные по тому же, что и у Холлоуэя, плану, были подняты в защитном жесте. Разделенные сотней футов, они вместе взмыли вдоль стены. Лицо у пилота было белое, и на Холлоуэя он смотрел с явной тревогой.

А потом этот робкий противник исчез. Пропал так же внезапно, как и появился. Холлоуэй повернул назад и покружил над улицами, прилегающими к офисному кварталу. Не обнаружив противника, он еще раз пролетел мимо зеркальной стены и внезапно понял, что испугался всего лишь собственного отражения.

Обрадованный этим открытием, Холлоуэй выполнил несколько фигур перед стеклянным фасадом, передразнивая самого себя и едва не задевая стену законцовкой крыла. Потом, зажав коленями рычаг управления, помахал отражению, чрезвычайно довольный своим мастерством и радуясь возможности показать себя. Взлетев над башней на сильном потоке, поднимающемся от металлических крыш автомобилей, он бросил планер в пике со скоростью 100 миль в час и взял в сторону в самый последний момент, зацепив крылом зеркальную секцию.

– О!..

Радостный возглас утонул в звоне расколовшегося стекла. На третьем нырке, когда он летел камнем вниз, порыв бокового ветра понес его через улицы в вихре кувыркающихся пачек сигарет. Потерявший управление планер бросило на фасад. Разбив с десяток окон и столкнувшись с собственным отражением, Холлоуэй вместе с разбитой машиной рухнул с высоты в сотню футов на автомобили внизу.

Часом позже Холлоуэй выбрался из поломанного планера, лежащего у основания громадного зеркала, и направился на юго-запад, к городским башням в пяти милях от места крушения.

Защищенный изогнутыми крыльями, кокпит упал среди автомобилей, припаркованных у входа в офисное здание. Вися на ремнях вниз головой, Холлоуэй прорезал треснувший фонарь, расстегнул ремни и вывалился на крышу зеленого седана.

Перебравшись через расколовшееся крыло и еще не опомнившись от случившегося, он тупо уставился на фасад повергшего его на землю здания. Потом огляделся и, выбрав наугад первую попавшуюся на глаза машину, забрался на заднее сиденье и вытянулся. Лежа в теплом, застоявшемся воздухе, почти не изменившемся за тридцать лет, Холлоуэй осторожно растирал ушибленные плечи и грудь. Куполообразная кабина с упругими сиденьями, старинными контурами и строгим металлическим функционализмом приняла его в свое лоно, смягчив переход из необъятных просторов неба в жесткий и неподвижный мир бетона, окружавший его теперь со всех сторон.

Тем не менее, выйдя из машины через час, Холлоуэй уже начал примиряться с масштабом и характером городского пейзажа, в который свалился с неба. Повсюду изобилие вывесок – ненасытной металлической флоры, неухоженной и бесконтрольной. Грубый асфальт и бетонные улицы, напоминавшие мощенные, обсаженные цветами дорожки Гарден-Сити, проложенные по элементарным технологиям силовые кабели и вентиляционные шахты – во всем ощущалась анархическая мощь протоиндустриального общества, более близкого к массивным консольным мостам и паровым машинам великой викторианской эпохи, чем к сложившемуся у Холлоуэя образу двадцатого столетия.

В миле к северо-востоку береговую линию Залива подчеркивали вытянувшиеся в ряд ржавеющие краны. Пройдя боковыми улочками, можно было всего за час добраться до рухнувшегося висячего моста, пересечь канал, переплывая от одной секции к другой, и уже к вечеру быть дома. Без лишних раздумий Холлоуэй повернулся спиной к берегу, кранам и ржавеющим грузовым судам. При всей очевидной угрозе сгрудившиеся вдалеке небоскребы предлагали бóльшую безопасность и защиту, чем пасторальный мир Гарден-Сити с его добрыми фермерами и инженерами. Где-то среди этих высоток – на самом верхнем этаже, в этом он не сомневался – находилась квартира, в которой жили мать и отец. Что касается возможных тревог дедушки и бабушки по поводу безопасности внука, то они – и в этом Холлоуэй тоже не сомневался – прекрасно знали, куда он отправился.

Холлоуэй перелез через надломившийся фюзеляж планера. Глядя на обломки, он думал о том времени, тех месяцах, что потратил на его постройку. Лежащий у основания зеркала планер напомнил ему тело отца, вытянувшееся под солнечным отражателем на пепелище дома.

– Ну же! Забудь! – воскликнул Холлоуэй и, перепрыгнув через хвостовой стабилизатор, побежал по улице. Запрыгивая и выпрыгивая из машин, вопя про себя, колотя по крышам кулаком. Он шел домой.

Солнце плыло над Заливом, и длинные улицы квартал за кварталом уводили его дальше и дальше, в сердце города. Офисные здания и жилые дома вырастали на глазах, однако центр города оставался все так же далеко. Но Холлоуэй не спешил – ему было интересно. Нервозность и беспокойство ушли. Любопытство поглотило все остальное. Он пробегал мимо осевших на спущенных колесах автомобилей, перескакивал с одной стороны улицы на другую, если что-то бросалось в глаза. Многие магазины, бары и офисы остались не запертыми. В парикмахерском салоне – настоящей пещере Аладдина с хромированными вещицами, зеркалами, тысячами ярких флаконов и бутылочек – Холлоуэй садился во вращающиеся кресла и нахлобучивал парики, гримасничая перед пыльными зеркалами. В пустынном универмаге он заблудился в лабиринте меблированных комнат, каждая из которых выглядела как сцена, обставленная в стиле почти полувековой давности. Синтетические шторы и ковровые материалы со сложными узорами не имели ничего общего с незатейливыми тканями и шерстяной одеждой Гарден-Сити домашней выработки.

Холлоуэй бродил между потемневшими декорациями, прохаживался по призрачным спальням и столовым. Полежал, поглаживая стопку покрывал, на большой кровати, украшенной резьбой. Больше всего забавляло ощущение исчезнувшего, ощущение не столько визуальное, сколько тактильное.

В отделе мужской моды, при тусклом освещении, он вытащил на прилавки вешалки с одеждой, открыл ящики в шкафах. Словно из рога изобилия, на пол хлынули костюмы и рубашки, обувь и шляпы. Будто униформу какого-нибудь невежественного средневекового крестьянина, Холлоуэй сбросил с себя шерстяные штаны и куртку и выбрал новый наряд – красно-бело-голубые кеды, желтые замшевые брюки и флисовую куртку с серебряной вышивкой и кожаными кистями в руку длиной.

В этом скромном одеянии он, довольный собой, и продолжил путь. Тысячи покрытых мхом машин самых диковинных конструкций растянулись вдоль тротуаров. Из радиаторных решеток выглядывали полевые цветы. У каждого десятого автомобиля Холлоуэй останавливался и пробовал завести мотор. Сидя перед потемневшими, давно умершими приборами, он вспомнил машину, которую нашел в дюнах неподалеку от Гарден-Сити. Крыша и дверцы у нее проржавели и рассыпались, но он часами просиживал за рулем утонувшей в песке развалины. Здесь же, как ни удивительно, автомобили воздействию погоды почти не подверглись. Подо мхом и грязью краска блестела почти как новая.

Огорчало, что ни одна из машин так и не завелась. Раскачивая черный лимузин, привлекший его внимание в автосалоне, Холлоуэй слышал, как плещется горючее в баке.

– Рано или поздно, – сказал он себе вслух, – ты найдешь машину, которая побежит. Решено – прибудешь на место при полном параде.

На закате, проходя через парк, заросший дичками, кустарником и всевозможными цветами, Холлоуэй почувствовал, что за ним кто-то идет. Мягкие шлепки шагов то замирали, то ускорялись, едва слышные в темном воздухе, как будто кто-то бежал в стороне, наискосок от него. Сердце пустилось вскачь. Холлоуэй притаился за машинами. Ничего. Никакого движения. Вдохнув поглубже, он выскочил из укрытия и помчался во всю прыть, лавируя между автомобилями. Потом влетел в открытую дверь припаркованного у входа в отель эвакуационного автобуса и спрятался на задних сиденьях, откуда и повел наблюдение.

Первый из робких преследователей появился минут через пять. Ступая осторожно и не спуская глаз с оставшегося в стороне, ярдах в пятидесяти, парка, отыскивая в сумерках беглеца, по тротуару ковылял большой олень. Через секунду-другую, цепляя рогами висящие через дорогу провода, появились два других.

Наблюдая за тем, как они внюхиваются в темноту, Холлоуэй вспомнил тихих, миролюбивых существ в зоопарке Гарден-Сити, которым так же, как и этим оленям, недоставало агрессивности. Коровы ангусской и герефордской породы в своей оградке, шайрские лошади и свиньи с седловидной спиной, овечки, куры и дворовые гуси служили напоминанием обо всех исчезнувших видах домашних животных. В Гарден-Сити все были вегетарианцами, но не из религиозных или моральных соображений: просто люди знали, что выпас на пастбищах и выращивание зерновых на корм скоту – это расточительно неэффективный способ получения протеина.

Дождавшись, пока олени уйдут, вернутся в лес между жилыми кварталами, Холлоуэй выбрался из автобуса. Зная, что должен провести ночь под крышей, он поднялся по ступенькам отеля. Комната, из которой были видны и Залив, и башни-небоскребы в центре города, нашлась на седьмом этаже. На дальнем берегу мерцали огоньки солнечных рефлекторов, втягивающих последнее свечение заката, маяки исчезнувшего мира. Он проспал всю ночь, и ему снились стеклянные аэропланы с зеркальными крыльями, которые кружили в темном воздухе, выжидая удобного момента, чтобы унести его в залитое солнцем гнездо за облаками.

С утра пораньше Холлоуэй отправился к городскому центру – отдохнувший, посвежевший, снова обретший уверенность, подкрепившийся экзотическим завтраком из грейпфрутового сока, бобов и персиков, взятых с полок ближайшего супермаркета. На то, чтобы поесть мяса, дерзости не хватило, и он не стал трогать банки со свининой и говядиной, а также с представленной в широком ассортименте рыбой – лососем, тунцом и сардинами.

Яркий солнечный свет заполнил улицы, освежив сочные краски полевых цветов, которые настойчиво лезли из каждой щели на тротуарах. Несмотря на эти украшательства, характер города начал меняться. Застегнув куртку, Холлоуэй двинулся дальше уже более осторожно. Справа, слева и даже сверху его окружили массивные строения конца Двадцатого века – шоссейные развязки и мостовые подъезды, шестидесятиэтажные отели и административные здания. Между ними, почти незаметный на нижнем уровне, лежал субстрат – бары и галереи игровых автоматов, ночные клубы и магазины готовой одежды. Дешевые фасады и неоновые вывески давно рухнули на дороги. Лабиринт узких боковых улочек разбегался во всех направлениях, но, держась только главных авеню, Холлоуэй скоро сбился с курса. Широкая, опирающаяся на прочные бетонные сваи дорога увела его вверх, а затем, попетляв, и в сторону. Протащившись по выгнувшемуся полукольцом виадуку в восемь полос шириной, Холлоуэй потратил почти час, чтобы вернуться к исходному пункту. Вот тогда-то, спустившись с развязки по аварийной лестнице, он и наткнулся на первый из необычных памятников, которые встречались потом по всему городу. Спустившись по пешеходному сходу, Холлоуэй заметил, что ближайшая парковочная площадка использовалась как муниципальная свалка. Старые покрышки, промышленный мусор и выброшенные домашние приборы сложились в своего рода ржавую морену. Из середины поднималась пирамида телевизоров высотой футов в шестьдесят, сооруженная с немалой осторожностью и тщательностью и демонстрирующая продвинутый уровень понимания геометрии. Около тысячи приемников стояли, тесно прижавшись друг к другу и повернувшись экранами вовне. Комбинации различных моделей образовывали декоративные конфигурации на ступенчатых сторонах. Вся эта конструкция, от основания до вершины, подверглась вторжению аралии, мха и пираканты; тучи ягод образовали грандиозный каскад.

Сложенная из телевизоров пирамида мертвых глаз в изъеденных жучками ящиках напоминала яйца прожорливой рептилии, вмурованные в матрицу гниющей органической материи. Пострадавшие от насекомых, многие приемники демонстрировали свои внутренности: зеленые и желтые электрические схемы, синие конденсаторы и модуляторы вперемешку с яркими ягодами пираканты, соперничающие порядки своенравной природы, слившиеся воедино после миллионов лет раздельной эволюции.

Примерно в полумиле от этого места, на площади между двумя административными зданиями, обнаружилась вторая пирамида. Издалека она напоминала погребальный костер металлического хлама, сложенный из сотен пишущих машинок, телексов и копировальных аппаратов, принесенных сюда из ближайших офисов, – памятник поколениям работавших там клерков и машинисток. Узкие террасы поднимались одна над другой, ярусы пишущих машинок образовывали искусные барочные колонны. Металлические столбы обвивали яркие вьюнки, цепкий, как лобстеры, клематис и жимолость с розовыми и желтыми цветками, украшавшими этот мемориал ржавчины.

По ступенькам из картотечных шкафчиков Холлоуэй поднялся к верхней террасе пирамиды. Повсюду, на всех ближайших улицах и пешеходных зонах над площадью, укоренилась необычная растительность. Георгины, бархатцы и космеи заполнили все трещины между камнями мостовой и обосновались в декоративных урнах у входов в административные здания. Вдоль участка авеню протяженностью ярдов в триста все автомобили были сдвинуты в сторону, и на месте разбитого асфальта появилось целое поле маков. Яркие похоронные цветы расстелились перед отелями кроваво-красной дорожкой, словно в ожидании некоего демонического визитера. Тут и там этот таинственный и расточительный садовник выбирал какую-нибудь машину, и в кабину через проломленные окна набивались цветы. Яркая картина напоминала взрыв в малярной мастерской. Голубые и карминовые бутоны, листья с желтой каймой теснились в открытых дверях вперемешку со склонившимися подсолнухами и лозами, обвившими крышу и радиаторную решетку.

Из переулка, в четверти мили от пирамиды, донесся звук обвалившейся кладки. Звон бьющегося стекла расколол воздух. Опираясь на колонну из пишущих машинок, Холлоуэй спрыгнул на землю и тут же ощутил, как вибрирует под ногами дорога. Обвал продолжался, сопровождаясь грохотом падающих кирпичей и треском стекла. Затем послышался тяжелый, глухой стук, вероятно, какого-то мощного двигателя, пульсирующего с тем же ритмом, что и мотор, за работой которого он наблюдал однажды, много лет назад, в мастерской отца. Потом звук стал удаляться, сопровождаемый хрустом попавших под колеса обломков кирпичей и стекла. В конце улицы завихрились клубы пыли, расцвеченной тысячами пестрых лепестков.

В ожидании, пока машина уйдет, Холлоуэй укрылся в ближайшем автомобиле. В опустевшем городе агрессивный грохот нес с собой недвусмысленную угрозу насилия, как будто какое-то громадное и ужасное существо вымещало злобу на оказавшихся на его пути зданиях, безжалостно и без разбора.

– Пора уходить... – Холлоуэй уже решил убраться из города и вернуться домой. Нужно только переправиться через реку, а там он будет в безопасности.

Улицы наконец снова притихли, облако раскрашенной лепестками пыли уплыло дальше по дороге, и Холлоуэй тронулся в путь, оставив за спиной монумент из пишущих машинок и телексов. Молча, стараясь не шуметь, он пробежал по маковому полю, на которое в еще не успокоившемся воздухе опускались последние лепестки.

Свернув в один из переулков, Холлоуэй увидел валяющиеся на проезжей части человеческие фигуры. Битый кирпич и стекло, секции витрин размером с крыло планера лежали среди раздавленных цветов. Большинство магазинов одежды, располагавшихся по обе стороны этой узкой улицы, явно подверглись нападению, их стеклянные фасады и витрины были разворочены каким-то громадным инструментом.

Лежавшие под солнцем, среди мусора и хлама, пластиковые манекены с раздавленными колесами руками и ногами смотрели в небо с вежливым выражением на лицах.

Впервые напуганный по-настоящему этим свидетельством насилия, Холлоуэй побежал к реке и, по счастливой случайности, наткнулся на открытый пролет большого автодорожного моста. Не оглядываясь, но лишь настроив слух на звук машины, он помчался от города во весь дух в своих разноцветных кедах. Облачко лепестков все еще дрейфовало на восток между административными зданиями. Оглядывая северный пригород, Холлоуэй искал ту зеркальную высотку, о которую разбился накануне. Как ни жаль, но планер пришлось оставить там, среди безымянных улиц, патрулируемых жестокой машиной.

Злясь на себя, он стащил обновку, куртку с флисовой подкладкой, и швырнул ее через перила. Куртка упала в мертвую, застывшую воду, словно яркая печальная птица. Ему не терпелось вернуться в Гарден-Сити, где жили цивилизованные, разумно ведущие себя люди. Оглядываясь назад, он уже со смущением и стеснением вспоминал собственную агрессивность на чемпионате по планеризму.

– ...вперед любой ценой, – упрекнул себя Холлоуэй. – В будущем сдерживай такие порывы.

Сойдя с моста, он взял курс на восток – мимо верфей и складов. Весь район занимали одноэтажные промышленные здания и дешевые жилые дома, резервуарные парки и электроподстанции. И повсюду, тут и там, пирамиды. Он как будто шел через пустыню, заставленную этими памятниками – из бытовых приборов и автомобильных покрышек, инструментов и офисной мебели, – воздвигнутыми, казалось, на каждом пустыре. Холлоуэй уже не обращал внимания ни на монументы, ни на облепившие их сомнительные цветы. Впереди виднелся висячий мост, обозначавший ворота к Заливу.

Незадолго до полудня, когда речная переправа осталась в трех милях за его спиной, Холлоуэй вышел к аэропорту. Подойдя к ограждению, он увидел диспетчерскую вышку и хвосты самолетов, поднимавшиеся на высоту трехэтажного дома. Все пространство аэропорта, бетонные взлетно-посадочные полосы и травяные ограждения, было занято тысячами автомобилей. Практически одинаковые, две-три модели, они растянулись в какую-то огромную металлизированную мечту.

С любопытством рассматривая самолеты, Холлоуэй шел к входу по периметру забора. Автомобили, скорее всего, были новенькими, только что сошедшими с производственной линии и оставленными здесь производителями, когда наверху перекрыли нефтяной кран. Если повезет, один из них еще мог завестись.

Теперь, выбравшись наконец из города, Холлоуэй немного расслабился. Близость аэропорта причудливо добавила уверенности и каким-то не вполне понятным образом компенсировала утрату планера. Он представлял, как отец взлетает и садится, пилотируя один из одномоторных самолетов, стоящих по другую сторону ограждения, растянутого вдоль периметра.

У входа в аэропорт, в центре островка безопасности, Холлоуэй обнаружил самую большую из всех встретившихся до сих пор пирамид. Высотой в сто с лишним футов, сооруженная из одних только радиаторных решеток, она была в некотором роде образцом иронического юмора. Ряд за рядом решетки поднимались к вершине; мастерски сваренные, они образовывали лестницы и внутренние галереи. На этот раз тропическая флора захватила лишь плацдарм у основания пирамиды, и все еще сияющий хром сплетался в искрящееся кружево.

Конструкция произвела впечатление. Обойдя ее, Холлоуэй прошел на территорию аэропорта. Подъездные дорожки вели во всех направлениях – к зданиям терминала и офисам грузоперевозок. Узкие полосы блокировали бензозаправщики и сломанные грузовики. Заплутав в этом лабиринте, Холлоуэй решил подняться на крышу автомобильной парковки, десять этажей которой спиралью устремлялись вверх за зданиями аэровокзала.

Проходя к лестнице мимо лифтов, Холлоуэй случайно коснулся кнопки вызова. К его удивлению, двери лифта тут же открылись, без малейшей задержки прокатившись на хорошо смазанных колесиках. В кабине было чисто, как будто ее недавно убирали, панель управления сияла свежей полировкой.

Слушая негромкое постукивание электрического генератора где-то вверху шахты, Холлоуэй собрался с духом. Было что-то манящее в этой безупречно чистой, аккуратной кабинке, и он уже злился на себя за трусость, за то, что, поджав хвост, сбежал из города при первой тревоге. Рано или поздно Холлоуэй намеревался договориться с неведомым существом, патрулирующим пустынные улицы, и многоуровневая парковка могла послужить хорошим наблюдательным пунктом.

Сделав шаг в кабину, он осмотрел контрольную панель и ткнул наугад в выбранную кнопку.

Менее чем за минуту лифт доставил его на седьмой этаж, где, как вскоре выяснилось, располагался музей автомобилей. На первый взгляд машины не отличались от тысяч других, мимо которых ему случилось проходить в этот день, но чем дальше шел Холлоуэй, разглядывая свое отражение в полированной целлюлозе и вощеной коже, тем яснее становилось, что он наткнулся на уникальный частный музей. Около шести десятков стоящих на этаже автомобилей были выставочными образцами, любовно восстановленными старинными моделями.

– «Пирс-Эрроу»... «Бугатти»... «Испано-Сюиза»... «Шевроле Импала»... – произносил он, считывая вслух названия производителей. Многим машинам было за сотню лет, а значит, они появились на заре автомобильного века – громадины из меди и стали, с высокими сиденьями и фонарями, размером превышающие тогдашние двигатели. Другие, седаны и лимузины, были едва ли старше моделей, оставленных на взлетно-посадочных полосах аэродрома.

«Корд». «Стуц». «Крайслер Империал». Холлоуэй поднялся на восьмой этаж. И снова автомобили, любовно отполированные, сияющие, глядящие друг на друга из сумрака.

Единственное исключение припарковалось в центре пандуса – чумазый шестиколесный грузовик с установленным на задней платформе тяжелым краном. Капот двигательного отсека еще не успел остыть. Холлоуэй открыл водительскую дверцу – на сиденье лежал набор инструментов и комплект карт города, разделенный на несколько зон. С приборной доски свисала связка ключей, в воздухе стоял сильный запах карбонизированного масла, бензина и охладительной жидкости.

Сидя за рулем, Холлоуэй потрогал кнопки и переключатели и попытался вспомнить что-то из тех разрозненных знаний, которыми так легко покорял десятилетних мальчишек, наблюдавших за его демонстрацией искусства вождения.

Внезапно мотор ожил, загрохотал между бетонными перекрытиями, словно пытаясь развалиться на части. Тяжелая машина завибрировала, задергалась, а незакрытая дверца ударила Холлоуэя по локтю. Приборная доска осветилась. Осторожно держа руль, он отпустил ручной тормоз, и грузовик покатился по бетонному скату со скоростью две мили в час.

Через тридцать минут Холлоуэй уже промчался вокруг аэропорта, с ревом пронесся по дорогам вдоль периметра и единственной свободной от растительности взлетно-посадочной полосе. Стайки потревоженных уток и гусей поднимались с водохранилищ к востоку от аэродрома и спешили прочь от грохочущего грузовика.

Вначале, едва выехав со стоянки, машина остановилась, и Холлоуэй не сразу понял, что все дело в рычаге переключения передач, установленном в нейтральное положение. Справившись с проблемой, он помчался дальше между припаркованными автомобилями. Кран раскачивался из стороны в сторону, болтающийся стальной крюк выбивал ржавчину из оказавшихся на пути машин. Для Холлоуэя, привыкшего к быстрому, но пассивному движению планера, мощь грузовика стала сюрпризом. Стоило лишь слегка придавить педаль газа, как машина будто прыгала вперед. Именно эта мощь энергии в чистом ее виде произвела на него самое сильное впечатление.

На волне новообретенной решимости, преисполненный уверенности в своем превосходстве над любым противником, Холлоуэй повернул к выезду из аэропорта. Из главных ворот он выезжал уже на скорости шестьдесят миль в час. Дорога уходила в сторону перед островком безопасности с пирамидой из радиаторных решеток, но вовремя отпустить педаль газа Холлоуэй не успел. Пытаясь замедлить ход, он проскочил через травяное ограждение и бетонный бордюр, едва не опрокинув грузовик набок. Крановый крюк и тяжелые цепи грохнули по кабине над головой водителя. Спрятав лицо, Холлоуэй вцепился в руль, и грузовик врезался в нижний ярус пирамиды. Сорвав с десяток решеток, которые повисли на погнутых брызговиках, словно завоеванные трофеи, машина вильнула в сторону, налетела на стальной пилон маршрутного указателя и остановилась на боку, зарывшись кабиной в мягкую землю.

Холлоуэй просыпался. Ему снился полет на настоящем, моторном, самолете.

Он летел по темному, тихому небу. Ровное биение двигателя ощущалось в дрожании оснастки и распорок фюзеляжа за спиной. Рядом с ним в кокпите сидел, склонившись над приборной панелью и словно пряча лицо, какой-то человек. Когда Холлоуэй попытался рассмотреть этого загадочного пилота получше, самолет резко накренился, и его бросило на фонарь кабины. Он огляделся в поисках выхода и обнаружил, что самолет стеклянный и через крылья и корпус видны звезды. Не в силах больше сдерживаться, Холлоуэй схватил пилота за плечо и попытался вырвать штурвал. Мотор взвыл, и самолет, оставленный без управления, устремился вниз.

Он очнулся в тускло освещенной комнате, на кровати, привинченной к панельной стене. Наклонившись над ним, стоял молодой, лет на пять старше его самого, мужчина – высокий, стройный афроамериканец с озабоченным выражением на застенчивом, но умном лице.

Отдыхайте – посадка прошла благополучно.

Ленточка алых букв в стилизованном компьютерном шрифте засияла перед глазами Холлоуэя, повиснув в воздухе в паре футов от него.

Слышите меня? Вы сейчас не летите.

Вглядываясь в послание, появившееся, казалось, из ладони незнакомца, Холлоуэй слабо кивнул. За окнами было темно, как будто комната находилась внутри другого здания. Вверху, футах в двадцати, в небе висел второй потолок.

– На планере стоял мотор, – объяснил Холлоуэй и, сев, указал на крышу. Где-то там, над ним, монотонно рокотал двигатель внутреннего сгорания. – Я слышу его.

На ладони афроамериканца замигали огоньки, и странные буквы снова сложились в сообщение. Он наблюдал за их перестановкой задумчиво, словно за анаграммами стигмата.

На крыше работает силовой генератор.

В подтверждение своих слов негр тронул переключатель на стене.

Электрическая лампочка – старинная, с вольфрамовой нитью накаливания – вспыхнула, дав Холлоуэю возможность оглядеться. Он лежал на койке в большом «лендкрузере», одном из тех, что стояли, должно быть, на верхнем этаже гаража. Впереди, за крохотной кухней, находилось отделение водителя, рулевое колесо и приборная панель под высоким ветровым стеклом.

Пробуждение Холлоуэя явно успокоило сидевшего рядом с ним владельца «лендкрузера». Левую сторону его лица покрывал узор из шрамиков, мелких порезов, явно полученных им в детстве. Сначала Холлоуэй посчитал их знаками принадлежности к какому-то племени, но позднее узнал, что это были следы серьезной автомобильной аварии.

Умное лицо и рассеянный взгляд, словно сосредоточенный на чем-то внутри собственной головы, делали его похожим на циркового клоуна без грима. Даже в собственном «лендкрузере» он сидел в той же меланхоличной позе, что и клоуны, которых Холлоуэй с приятелями навещал в их трейлерах, когда они бывали проездом в Гарден-Сити. Настороженное, но нейтральное выражение выдавало человека, слишком долго жившего одиночкой и не уверенного, как следует реагировать на физическое присутствие еще одного человеческого существа.

Словно убеждая себя, что гость не представляет угрозы, он коснулся плеча Холлоуэя.

Вы в порядке?

– Мне намного лучше. Похоже, я там ваш грузовик грохнул.

Его спаситель махнул рукой и вроде бы хотел сказать что-то, но сдержался. Держа в тонких, изящных пальцах карманный калькулятор, он с поразительной быстротой набрал сообщение, которое тут же загорелось на буквенно-цифровом дисплее.

Забудьте. Там и без него хватает.

Он посмотрел в окно, и у Холлоуэя сложилось впечатление, что этот немой одиночка – на самом деле пленник автомобильного музея в центре заброшенного аэропорта. Его пальцы летали по кнопкам калькулятора. Предложения появлялись, он просматривал их и моментально стирал, как будто читал шрифт Брайля, только наоборот. Судя по всему, вести долгие разговоры с самим собой ему было не в новинку.

– Извините, что так получилось с грузовиком. – Вспомнив пугающий утренний инцидент, Холлоуэй осторожно спросил: – Вы здесь живете? Как вас зовут?

Олдс.

– Олдс? Что, как в ...? – Холлоуэй невольно рассмеялся, но молодой человек кивнул, нисколько, похоже, не обидевшись, и, отзываясь на шутку, коснулся шрамов на лице. Пальцы снова пробежали по клавиатуре.

Да. Как «олдсмобиль». Я взял себе другое имя десять лет назад.

Он посмотрел на иллюминированное сообщение и снова ушел в какие-то свои мысли. Над блеклой улыбкой нависло облако сожаления.

– Почему бы и нет? – ободрил его Холлоуэй. – Мне нравится – хорошее имя. – Он посмотрел на часы – начало третьего. Ему нравился этот одинокий молодой афроамериканец, но пришло время двигаться дальше. – Олдс, мне надо идти.

Хорошо. Но сначала поешьте.

Они вышли из машины и спустились на десятый этаж автопарка. Четыре составленных вместе «лендкрузера» образовывали своего рода приватный уголок. Остановившись у парапета, Холлоуэй окинул взглядом тысячи заполнивших аэропорт автомобилей.

Сломанный грузовик лежал на боку у пирамиды из радиаторных решеток. Для себя Холлоуэй уже решил, что все эти монументы воздвиг Олдс. На раздвижных столах возле «лендкрузеров» лежали динамо и трансформаторы, переключатели и блоки предохранителей. По полу стелились силовые кабели, идущие от генератора на крыше к барбекю в центре того, что служило Олдсу обеденной зоной. На вертеле неторопливо вращалась туша небольшого оленя. Опаленная плоть блестела, как полированный дуб. Предложив гостю стул, Олдс взялся нарезать мясо.

Часом позже, завершив самую восхитительную за всю свою жизнь трапезу, Холлоуэй решил отложить возвращение в Гарден-Сити на неопределенный срок. После однообразно безвкусной вегетарианской кухни аромат свежей оленины и животного жира подействовал на него как адреналин. Окруженный костями и мясными обрезками, он чувствовал себя одним из тех пионеров, которые колонизировали когда-то эту землю и построили на ней города.

Олдс наблюдал за ним с нескрываемым удовольствием. В паузах, предлагая вторую или третью добавку, он правой рукой набирал короткое сообщение на калькуляторе, словно записывал комментарий к той, второй жизни, что разворачивалась у него в голове.

За обедом Олдс рассказал гостю о себе и о том, как во время последней эвакуации его, тогда пятилетнего мальчишку, сбила какая-то домохозяйка на «олдсмобиле», спешившая доставить машину на свалку. Так он стал последней в мире жертвой дорожного происшествия. Пятнадцать лет спустя, так и не оправившись полностью от последствий черепно-мозговой травмы, Олдс ушел из центра технического обучения при коммунальной больнице в пятидесяти милях от города и обосновался среди тысяч автомобилей, оставленных на территории брошенного аэропорта. Здесь, движимый неким неодолимым побуждением, он проводил время, собирая музей автомобилей, надеясь, может быть, найти потерянные блоки сознания. Цель его, как он объяснил Холлоуэю, состояла в том, чтобы собрать работающие модели всех когда-либо выпущенных автомобильных марок.

Только тогда я смирюсь с тем, что со мной случилось.

Он улыбнулся, словно оправдываясь, и добавил:

Потом можно научиться летать.

Холлоуэй сочувственно кивнул, но так и не решил, подшучивает над ним Олдс или говорит серьезно. На его взгляд, с головой у этого смышленого, немного застенчивого, но уверенного в себе парня все было в порядке. Когда они закончили, он попросил Олдса провести его по автомобильному музею.

– Ты и вправду отремонтировал все сам? Даже не верится. Самое главное – как с топливом?

Олдс небрежно махнул в сторону моря машин, раскинувшегося до самого горизонта во все стороны автопарка.

Только в одном этом городе их пять миллионов. И почти в каждом баке осталось хоть чуточку бензина.

Холлоуэй шел вдоль строя автомобилей, всматриваясь в свои отражения в любовно начищенных радиаторных решетках, колпаках и хромированной отделке. Олдс шагал впереди, указывая то на редкий «Мерседес 600», то на «Роллс-Ройс Сильвер клауд», то на «Фасель Вега». Он определенно гордился своей коллекцией, но Холлоуэй заметил, что машины немного его утомили, а взгляд то и дело уходит в сторону покрытых мхом самолетов, припаркованных у зданий терминала.

– Так ты уверен, что они побегут? – спросил Холлоуэй, кивая на сияющий лимузин. – Как насчет этого «Даймлер Маджестик»?

С поразительным проворством Олдс запрыгнул за руль автомобиля, и уже через несколько секунд мотор взревел. Требовательно и властно подал голос гудок.

– Невероятно! – восхитился Холлоуэй. – Давай попробуем еще один – вон тот «Понтиак Файрберд»!

Следующие тридцать минут они расхаживали по музею; Холлоуэй восклицал и указывал то на одну, то на другую машину, а Олдс, словно расшалившийся фавн, автомобильный Ариэль, прыгал с сиденья на сиденье, включал зажигание и оживлял молчащие моторы. Выключать двигатели и гасить фары молодой человек не спешил. Вот ожили десять автомобилей, вот тридцать, а вот и все стоявшие на восьмом и девятом уровнях. Грохот моторов, клубящиеся в свете фар дымки отработанных газов, дрожь полов и балюстрад, запах горящего топлива, гул, раскатывающийся над заброшенным аэропортом, – казалось, весь город очнулся ото сна, пробужденный юным затворником.

Наконец, движимый скорее любопытством, чем жестокостью, Холлоуэй выкрикнул последнее имя.

– Еще одну, Олдс! Как насчет... – Автомобиля не было, и он, ткнув пальцем наугад, выкрикнул: – «Олдсмобиль»!

Выкрикнул и тут же пожалел о своей выходке, с опозданием увидев, как исказилось в гримасе лицо Олдса. Сидя за рулем белого «Форд Гэлакси», он принялся стучать по приборной панели, злясь на машину, не пожелавшую завестись по своей воле. Когда Холлоуэй добрался до него, он уже отвалился на спинку сиденья в состоянии глубокой фуги – разинув рот, с потемневшим от прилива крови лицом, на котором выделялись синевато-багровые шрамы. На сиденье, словно маленький гиперактивный зверек, правая рука выбивала последнее сообщение на калькуляторе.

– Олдс... это ничего не значит!

Холлоуэй открыл дверцу и попытался успокоить немого. Между лучами фар вспыхнули странные сообщения. Олдс потерял сознание, а двигатели сотни машин продолжали пульсировать в густом от выхлопных газов воздухе.

Научи меня летать!

Примерно через час Олдс пришел в себя. Сидя на автомобильном сиденье рядом с барбекю, он трогал лицо, волосы, осторожно водил пальцем по шрамам, словно желая убедиться, что мозаика снова на месте. Холлоуэй дотащил его до лифта, доставил наверх, а потом, спустившись, обошел машины, выключая моторы и гася фары. Когда здание снова затихло, он прислонился к балюстраде и устремил взгляд на далекие башни города. Несмотря на замшелые лайнеры у зданий терминала, Холлоуэй поймал себя на том, что не думает больше о поиске родительской квартиры. В голове складывались детали куда более грандиозного плана.

В сумерках они сидели вместе, слушая ровный ритм генератора на крыше. Отсвет барбекю падал на их лица.

С тем же невинным коварством, которое он пускал в ход, когда хотел получить что-то от отца, Холлоуэй произнес:

– Олдс, в том, что касается машин, ты настоящий гений! Но ты ведь можешь взяться и за что-то еще?

Ни на секунду не поддавшись на уловку, Олдс с серьезным видом кивнул и принялся рассматривать свои изящные руки, покорно признавая таящиеся в его пальцах многочисленные таланты.

За что угодно. У меня может заработать все.

– Я тебе верю, Олдс. Мы найдем мой планер, и ты поставишь на него мотор и пропеллер. А потом я научу тебя летать.

На следующее утро Олдс и Холлоуэй вместе отправились в аэропорт. Явно наугад Олдс выбрал из своей «конюшни» грузовиков и пикапов на первом этаже еще одно поломанное авто. В заднюю секцию, где стоял привинченный к полу генератор, он принес кожаный ящик с инструментами и моток электрического кабеля. От случившегося накануне припадка немой оправился. Казалось, открывшаяся вдруг перспектива полета вернула ему прежнюю уверенность в себе. На выходе из аэропорта он, обходя пирамиду из радиаторных решеток, отщелкал несколько вопросов.

Каким должен быть размер двигателя? Сколько лошадиных сил?

– Не помню, – признался Холлоуэй. Ему уже пришлось притвориться, будто он летал на самолете. – Достаточно мощный, чтобы крутить пропеллер. Может, размером с этот грузовик?

Слишком тяжелый. Я найду авиационный двигатель.

Они перешли реку и направились через город в направлении на север. Время от времени Олдс проверял показания бензомера, останавливал грузовик на середине улицы и выскакивал с сифоном. Обходя припаркованные у тротуара машины, он качал их и прислушивался к плеску топлива в баках.

В одном месте, оставив Олдса заниматься шлангом, Холлоуэй направился через тротуар в небольшой бар. У входа стоял музыкальный автомат, причудливый пластиковый фасад которого был покрыт густым слоем пыли. Нажав наугад несколько кнопок, Холлоуэй прогулялся по улице, а когда минут через пять вернулся, Олдса на месте не было. Грузовик находился на прежнем месте, двигатель силового генератора ровно пощелкивал. Сумка с инструментами исчезла, а кабели от генератора бежали через тротуар.

– Олдс! Поехали!

А потом из бара донеслась музыка. Нестройное бряканье, торопливый ритм ударных и гитар и голос певца ревом выплеснулись на улицу. Холлоуэй накрыл ладонями уши, и Олдс остановился и подмигнул ему.

Это только начало.

Сказано – сделано. Они кружили по бесконечным улицам, заставленным административными зданиями, отелями и универмагами. Грузовик то и дело останавливался, и Олдс хватал сумку с инструментами, выходил и тянул кабели. За короткое время он подключил три бильярдных автомата в игровом зале, линию стиральных машин в прачечной, телекс и два ленточных аппарата в офисе на первом этаже торгового представительства и полный комплект бытовых приборов в магазине домашнего оборудования. Словно проводя репетицию для какой-то свихнувшейся домохозяйки, зашумели миксеры, задышали обогреватели, зарычали пылесосы, засвистели, застучали, загрохотали десяток других гаджетов.

Наблюдая за происходящим, Холлоуэй не мог не восхищаться той легкостью, с которой Олдс подключал все эти устройства.

Двигаясь на север, оживляя крохотные кусочки города, они оставляли за собой счастливые узелки жизни.

Оглушенный этим шумом и весельем, Холлоуэй пришел в себя, лишь когда они подъехали к зеркальному офисному зданию, в которое он врезался. Планер лежал среди машин, и его сломанные крылья подрагивали от легкого ветерка. Глядя, как Олдс ходит вокруг него, как осматривает, спокойно и внимательно, перевернутый кокпит, Холлоуэй в какой-то момент почти поверил, что вот сейчас он все приведет в порядок несколькими движениями отвертки.

Олдс указал на горбатый кокпит, где усиленный каркас фюзеляжа за сиденьем пилота образовывал платформу, назначения которой Холлоуэй никогда не понимал.

Это настоящий самолет. Спроектирован как моторный. Но ты построил его так, чтобы он походил на планер?

– Знаю, – соврал Холлоуэй. – Не нашел подходящего двигателя.

Олдс быстро осмотрел интерьер фюзеляжа.

Здесь должны быть линии управления. Отделение для топливного бака. Все продумано. Места хватит для нас двоих.

– Что? – Удивленный этой новостью, Холлоуэй заглянул в кокпит.

За переборкой, позади пилота, пространство для пассажира.

Холлоуэй проследил за жестом Олдса. Так и есть, его отец определенно проектировал заднее сиденье. Неужели родители и в самом деле намеревались улететь вдвоем, без него? Или отец собирался взять с собой только сына, чтобы вместе покинуть город? Озадаченный этими открытиями, он заметил, что Олдс смотрит на него – понимающе, но по-доброму. Верит ли он, что Холлоуэй сам спроектировал моторный планер? Или пытается использовать его в своих целях?

Впрочем, пока это не имело большого значения. Они уже разобрали планер и погрузили отдельные секции на машину. На обратном пути в аэропорт Холлоуэй сам сел за руль. Грохот и мощь двигателя стерли все сомнения. Грузовик мчался по улицам, и он, с трудом сдерживая волнение, пытался остудить свой энтузиазм.

– Олдс! Смотри!

Они пересекли маковое поле – зловещие красные цветы расстилались перед ними на целых триста ярдов. Бампер срубал их, словно косой, и в воздухе кружило густое облако лепестков, застилавшее небо подобием миниатюрного заката. Холлоуэй развернулся и проехал по полю еще раз. К тому моменту, когда они вырвались из цветочного вихря, он уже почти стоял за рулем.

Приближаясь к центру города, Холлоуэй старался выбирать боковые улицы, открыв настоящую охоту на цветочные посадки в битом асфальте, устроенные будто сбившимся с пути садовником. Вскоре в расцвеченном воздухе плавали уже миллионы листьев. На белых улицах им встречались маргаритки, желтые авеню накрывались туманом раздавленных лютиков, голубые бульвары плакали дождем из незабудок.

Вырвавшись наконец из урагана нарциссов, Холлоуэй едва не столкнулся с большим трактором-тягачом, двигавшимся по дороге прямо перед ним. Остановившись перед задним навесным узлом, он прижал Олдса к приборной панели и выключил мотор. Здоровенная машина неуклюже пробиралась сквозь бледно-желтый туман. Впереди у нее был гидравлический таран, снабженный громадной клешней, которая несла в своих зубьях автомобиль, держа его в пятнадцати футах от земли.

В кабине, за рычагами, сидел темноволосый мужчина в черной пластиковой куртке, расшитой серебристыми гвоздиками. Лицо его почти полностью скрывали кружащиеся лепестки. О том, что за ним следует грузовик, тракторист, похоже, не догадывался. Однако, когда Холлоуэй включил двигатель и попытался обогнать трактор, водитель заблокировал проезд, сдвинув клешню вправо. Глядя на его симпатичное лицо с жестким, словно кусок хряща, ртом, Холлоуэй решил, что именно они – этот мужчина и эта жуткая машина – уничтожили накануне манекены в магазине одежды.

Холлоуэй дал было задний ход, но Олдс удержал его от маневра, предупредительно взяв за руку.

Следуй за ним. Стиллману лучше уступить.

Холлоуэй покатил за трактором, а Олдс откинулся на спинку сиденья. Калькулятор он выключил и, казалось, уже забыл о восхитительной гонке по цветам, сосредоточившись на чем-то другом и со скукой готовясь к тому, что ждало их впереди.

Площадь, на которую они выехали, находилась в самом сердце одного из старейших районов города, где сосредоточились театры, бары и дешевые отели. В центре ее высился самый грандиозный из всех эксцентричных памятников технологиям Двадцатого века, которые попадались до сих пор Холлоуэю. На первый взгляд он напоминал готический собор, построенный целиком из ржавого железа, стекла и хрома. Пересекая площадь вслед за трактором, Холлоуэй понял, что мемориал сложен из корпусов автомобилей. Водруженные один на другой, они образовывали палисад башен, поднимавшийся на две сотни футов.

Несколько тяжелых кранов и строительные леса отмечали рабочую поверхность, над которой возвышалась наблюдательная платформа с обыкновенным подъемником. У поручней, дожидаясь прибытия трактора с очередным пополнением для возводимой башни, стоял невысокий, задиристого вида пожилой мужчина, явно за восемьдесят. Своим нарядом – чистеньким, без единого пятнышка, белым свитером и тщательно выглаженными брюками – он напоминал инструктора физкультуры. Окинув критическим взглядом планер на платформе грузовика, бодрый старичок взял электрический мегафон и стал отдавать указания водителю трактора.

Олдс, взирая на мемориал, лишь покачивал головой, словно с горечью отдавая себе отчет в том, что они, он и этот чудной старик, вовлечены в одно и то же предприятие. Потом он включил калькулятор.

Я подожду тебя здесь. Познакомься с мистером Бакмастером. Вице-королем, царем и смотрителем этого острова.

Холлоуэй подождал, пока из кабины выйдет водитель трактора. Нарочито небрежной походкой он подошел к Холлоуэю и окинул взглядом его наряд – красно-бело-голубые кеды, желтые штаны и обсыпанную лепестками рубашку.

– Радужный Парнишка – с неба свалился и повеселился...

Вдвое старше Холлоуэя, с зализанными назад волосами и бледной, как будто постоянно грязной кожей, он источал ленивую юношескую ауру, словно большая часть жизни прошла без него и он навечно задержался на отметке в двадцать с чем-то. Выбрав для общения язвительную манеру, Стиллман в то же время держался настороженно и был готов, если понадобится, в любую секунду рассыпаться в любезностях.

Рассчитаная агрессивность, самодовольство, показушность – все это было Холлоуэю в новинку. В Гарден-Сити такого рода типы не встречались, Стиллман же, согласно его представлениям, воплощал в себе классические черты столичного жителя.

– Ступай к подъемнику. Мистер Бакмастер тебя ждет. Хочет познакомиться и привлечь к своей работе.

– Эта башня... и другие? Он все построил?

– Построил я. Бакмастер только придумывает. Все это безумие – его идея. Дань уважения «Крайслер корпорэйшн», «Датсун» и «Дженерал моторс». Когда закончим, дух Карла Бенца упокоится под миллионом водительских прав и парковочных талонов.

Стиллман захлопнул решетку подъемника и нажал кнопку.

Старик в белом свитере уже ждал Холлоуэя, когда подъемник достиг наблюдательной платформы. На карточном столике лежали какие-то чертежи, и Холлоуэй успел заметить, что высота строения достигнет по завершении четырехсот футов.

Бакмастер поманил Холлоуэя к поручням. Все в нем – быстрые глаза и рот, не знающие покоя руки – как будто спешило куда-то. С Холлоуэем он разговаривал так, словно знал его давным-давно и теперь лишь продолжил беседу, прерванную несколькими секундами ранее.

– Непонятно, да? Просто куча автомобилей, которыми забиты миллион свалок. И что, по-твоему, я делаю? Подожди и увидишь. – Он вытянул руку, указывая на грузовик с планером, с которого Олдс уже обрывал поврежденную обшивку. – Это планер или самолет? Во время войны я построил для правительства тридцать тысяч истребителей. Мы клепали их так быстро, что ВВС пришлось затягивать боевые действия только для того, чтобы избавиться от них. А еще были сотня дирижаблей, грузовых субмарин и столько запасных частей, что каждый житель планеты мог получить арсенал для сборки домашнего робота. Потом я переориентировался и наводнил мир наручными часами с телевизором, домами из прессованной бумаги, миллионом всевозможных штучек. Технологии массового производства обрели полную силу. Помнишь мой протеиновый синтезатор? – Старик взглянул на Холлоуэя, который торопливо кивнул. – Нет, ты слишком юн. Размерами не больше чемодана – ставишь его на ночь под кровать, и он снимает пот и температуру тела. Дело почему-то не пошло, но я бы накормил голодный мир и поднял население планеты до пятидесяти миллиардов! Я готовился строить для них супергорода, первые конурбации и конгломераты, мегаметрополии, которые были бы больше любого отдельно взятого национального государства. Я спроектировал первый разборный город, взаимозаменяемые части которого двигались бы по гигантским рельсам! Вполне разумно – если театр не используется днем, отвези его в сторону и привези взамен административный блок. И вот вместо этого, – тут он красноречиво протянул старческие руки в направлении пустынных улиц, – они отказались от всего и просто слиняли. Прощай, Двадцатый век, здравствуй, Аркадия, скромный мир водяных колес и солнечных батарей. И будущее приливной энергии не так уж безгранично. Каждый раз, когда один из этих понтонов кивает головой, планета чуточку замедляет ход. Дни становятся длиннее...

Старик отвернулся и крепко взял Холлоуэя за плечо.

– Итак, ты пришел работать на меня? Слишком поздно. Последнее конструкторское бюро я закрыл десять лет назад. – Он подтолкнул Холлоуэя к подъемнику и, пока они спускались, несколько раз глубокомысленно кивнул в ответ на какие-то свои мысли.

– Жаль. Этими руками ты мог бы сделать много замечательного. В любом случае у Стиллмана работы более чем достаточно, и одному ему с ней не справиться.

– Ну... – Холлоуэй бросил взгляд на тракториста в черной куртке, стоявшего возле своего тягача и придерживающего рукой висящий над головой автомобиль. – Вообще-то я думал сделать кое-что свое.

– Молодец. Но с этим покончено. Делать тут нечего – осталось только все закончить. Устроим гуманные похороны, возведем памятники технологиям Двадцатого века, всему тому, что мы принимали как само собой разумеющееся, – покрышкам, моторам, телевизорам, кухонным принадлежностям, автомобилям...

Голос его впервые дрогнул. Бакмастер замолчал, печально глядя на собор из автомобилей. Ожидая, пока старый чудак заговорит снова, Холлоуэй вспомнил, где видел этот воинственно выдвинутый подбородок и глаза мечтателя – в учебниках по архитектуре в отцовской библиотеке. Бакмастер был последним из великих предпринимателей-индустриалистов, архитектором, инженером, мечтателем-провидцем, движимым старомодным чудачеством, безграничной оригинальностью и развитым талантом попадать в заголовки. Грандиозные проекты, начинавшиеся по всему миру, а потом забрасывавшиеся и переходившие к конкурентам и ученикам. Жены, сменявшие одна другую, причем третья умерла в ходе загадочного скандала. Судебные тяжбы с правительствами. Планы первого трансатлантического моста... Из всех этих элементов и складывалась бурная карьера, растянувшаяся почти на семьдесят лет. Хотя Бакмастеру определенно стоило бы жить столетием раньше, его неослабевающая энергия и твердая решимость отозвались в мыслях и сознании Холлоуэя. Неудержимое стремление к стали, энергии, бетону, сырью резко контрастировало с жертвенным, капитулянтским существованием инженеров и архитекторов Гарден-Сити. Среди последних слепилась даже группа ученых-фанатиков – так называемых «гелиофилов», – которые полагали нужным вернуть энергию Солнцу, выстрелив в него старыми ракетами с ядерными боеголовками, таким образом рассчитавшись со звездой за ее долгую щедрость в миллиарды лет.

Следуя за Бакмастером внутрь мемориала, Холлоуэй никак не мог избавиться от неприятного ощущения, что этот проржавевший собор вот-вот рухнет ему на голову. В дальнем конце нефа, в полукружье внутренних стен расположился роскошный ботанический сад. Терраса за террасой вьющиеся растения свисали с ходовых частей автомобилей, а в окнах и нишах шасси красовались яркие цветы. Золотые колокольчики форзиции тянулись на сотню футов из окон шикарных автомобилей, а над радиаторными решетками и выхлопными трубами покачивались белым туманом лозы микании.

Очевидно, не понимая, что этот цветочный каскад превращает его монумент в конструкцию куда более эксцентричную, чем представлялось изначально ему самому, Бакмастер принялся указывать гостю на те или иные детали сооружения. Холлоуэя же куда больше заинтересовал висячий сад. Работавшая с цветами молодая женщина заботливо брала из поддонов рассаду настурции и петунии и переносила на дверцы и окна. Наблюдая, как незнакомка поднимается и спускается по высоким лестницам, он попытался определить ее возраст – и не смог. В Гарден-Сити эмансипированные женщины носили скромные, непритязательные комбинезоны и куртки того же покроя, что мужчины. Они не пользовались макияжем, не придавали значения прическам, их сексуальные роли всегда выражались ясно, а желания – открыто.

В отличие от них незнакомка – немного позднее выяснилось, что зовут ее Миранда и она дочь Бакмастера, – была одета словно героиня костюмированного исторического мюзикла. Все в ней, от открашенных под медь, постриженных в духе прерафаэлитов и спускавшихся к длинной белой шее волос до расшитого в стиле ар-нуво платья, было рассчитано на утаивание и эффект, очарование и уловку. Впоследствии Холлоуэй узнал, что переодевается Миранда каждый день, для чего обходит заброшенные городские бутики и дома моды и подбирает наряды, имитирующие ушедшие в прошлое стили Двадцатого века. Вчера она появлялась в кремовой шляпке-клош и платье «Гэтсби», а сегодня – в блузке с люрексом, коротких белых носках и юбке клеш.

Бакмастер представил Холлоуэя дочери.

– Познакомься, Миранда, наш новобранец, мистер Холлоуэй, авиатор из Гарден-Сити. Еще немного таких, как он, и, может быть, придется подумывать об открытии конструкторского отдела.

Пока старик, одобрительно кивая, разглядывал цветочное изобилие, Холлоуэй пытался придумать, что бы такое сказать. В желтых штанах и разноцветных кедах он мог бы составить достойную пару дочери Бакмастера, но почему-то чувствовал себя неловким и нескладным рядом с ней. Хотя Миранда и была примерно одного с ним возраста, некоторая наивность уживалась в ней с умудренностью и искушенностью. Наверное, он был первым восемнадцатилетним парнем, с которым ей довелось встретиться, но к знакомству она явно подошла обдуманно и, при всей своей застенчивости, приготовилась иметь с ним дело на собственных условиях.

– Мы видели, как ты раскатывал по городу, – бесстрастно заметила она. – Должно быть, это забавно, давить вот так цветы.

– Ну... – Холлоуэй попытался извиниться, но получилось неуклюже. Он помог ей спуститься по лестнице и облегченно выдохнул, когда девушка оказалась на одном уровне с ним. Когда она, в окружении увитых лозами автомобилей, смотрела на него сверху, было в ее взгляде что-то такое, отчего ему становилось не по себе.

– Я же не знал, что они твои. Могу помочь с посадкой – вырастут быстро.

– Знаю. – Миранда обошла его, собирая лепестки с рубашки и словно стирая пятнышки крови. – Иногда я чувствую себя дочерью великого волшебника – там, где я коснусь чего-то, распускается цветок.

Холлоуэй смахнул последние лепестки. Трудность в общении с ней произрастала отчасти из ее двусмысленности, наивного сексуального флирта, но еще больше из его неопытности. В Гарден-Сити отношения между молодыми людьми подчинялись современным правилам, вытекавшим из учений таких антропологов, как Бронислав Малиновский, Маргарет Мид, и их последователей. Начиная с шестнадцати лет юноши и девушки, по примеру полинезийцев, жили вместе и совершенно открыто в выделенных для них общих спальнях «длинных домов», а позднее выбирали для себя брачных партнеров. По причинам, которые он так никогда и не понял, Холлоуэй уклонился от этого варианта, предпочтя ему компанию дедушки и бабушки с одной стороны и подростков помладше с другой. С тех пор он ни разу не пожалел о своем решении – в том, как держались за руки жильцы «длинных домов», было что-то чересчур упрощенное и глупое.

Теперь, глядя, как Миранда восхищается его разноцветными кедами, как вертит перед ним своим расшитым платьем, Холлоуэй уже не сомневался, что был прав. Демонстрируемая ею двусмысленность, легко меняющаяся комбинация дерзкого вызова и обаятельного флирта в полной мере выражали характер города.

– Видела вчера твой планер, – сказала Миранда. – Летел через Залив. Словно сон – вдалеке над водой. И вот теперь ты здесь, в этих волшебных башмаках.

– Мечтаю полетать на самолете, – с гордостью сказал Холлоуэй. – Мы с Олдсом собираемся восстановить планер. А когда он будет готов, поставим на него двигатель.

Миранда кивнула. Глядя на висячий сад, она как будто ждала возвращения джунглей. В некотором смысле то, чем занималась дочь, не сходилось с тем, что делал отец, словно она пыталась переделать его творения и использовать их в собственных целях.

– Послушай... – Миранда тронула его за руку. – Мой отец очень стар. Я хочу, чтобы он закончил это все, пока еще не поздно. Стиллман теряет интерес к делу. Ты не согласился бы поработать немного на нас?

На следующий день Холлоуэй присоединился к состоящей из одного человека строительной бригаде Стиллмана. Попрощавшись с Олдсом, который вернулся с планером в аэропорт, он переночевал в одном из небольших отелей, расположенных по периметру площади.

Устроившись перед кабиной на капоте трактора, Холлоуэй разъезжал по городу вместе со Стиллманом, отыскивавшим заказанные Бакмастером определенные модели автомобилей. Каждую машину доставляли к монументу, после чего Холлоуэй забирался по стене наверх и, направляя Стиллмана, который уже сидел за рычагами самого высокого крана, устанавливал ее на заранее определенное место. Старик контролировал ход работ с наблюдательной платформы, стоя за разложенными на столе чертежами. Тем временем его дочь, выбравшая для этого дня деловой костюм в стиле сороковых годов Двадцатого века – с широкими плечами, юбкой в мелкую коричневую полоску и туго завитыми волосами, молча расхаживала между цветами в центре мемориала, занимаясь вьюнками и растениями в темной, сырой беседке.

Холлоуэй и сам удивился тому, что спутался с этой странной троицей, но потом понял: каждый из них играет свою роль и реализует собственную манию. Из всех троих больше всего тревожил и стимулировал Стиллман, человек в черной куртке и с хулиганскими замашками, вынашивавший в отношении города какой-то свой, мрачный замысел, не столь уж отличный от планов самого Холлоуэя.

Уже в первый день патрулирования Холлоуэй стал свидетелем непредсказуемости и жестокости Стиллмана. Лязгая и звякая, трактор тащился по широкой авеню с желтым такси в «зубах» и в какой-то момент оказался рядом с универсальным магазином. Холлоуэй сидел на капоте перед кабиной и едва не свалился на дорогу, когда водитель без предупреждения рванул на себя левый рычаг и повернул тягач к тротуару, вдоль которого плотным строем стояли автомобили. Бросая добычу то влево, то вправо, Стиллман сметал их с пути, а зажатая в «клешнях» жертва осыпала улицу стеклом и ржавчиной. Работая рычагами и дросселем – его руки и плечи совершали при этом почти спазматические движения, – он упрямо вел тягач к магазину. Перемалывая с причмокиванием жевательную резинку, Стиллман сохранял бесстрастное выражение, игравшее свою роль в затянувшейся стилизации жеста и движения. Холлоуэй видел такое впервые – в этом эпизоде было что-то одновременно притягательное и пугающее.

В витрине магазина вокруг стола расположилась группа манекенов, изображавших званый обед, который начался двадцать пять лет назад и остановился на закусках. Изящные позы и чопорные, донельзя элегантные манеры определенно зацепили какой-то рычажок в голове Стиллмана. Витринное стекло обрушилось на тротуар, а потом туда же полетели и сбитые со стульев манекены – тракторист запустил в них своим трофеем.

Наблюдая за уничтожением модно одетых женских фигур, Холлоуэй думал о Миранде и ее навязчивой привычке к ежедневной перемене костюма. Зачем ей это? Пытается ли она таким образом укротить Стиллмана или, наоборот, провоцирует его? Стиллман неизменно смотрел на нее с недоброй иронией, как будто в голове у него рождались неприличные шуточки, и если не набрасывался на Миранду, то лишь из почтения перед стариком.

Снова захватив «зубьями» желтое такси, тягач покатил по улице, а изуродованные манекены в модных тряпках остались лежать на асфальте, словно богачи, ставшие жертвами террористической атаки на шикарный торговый центр. Холлоуэй дрожал от волнения и только что не спрыгивал с капота. При всем страхе перед Стиллманом, в глубине души он знал, что ждет и надеется на повторение этого приступа жестокости.

Холлоуэй уже представлял город заселенным людьми, жизнь которых освежает и наполняет новой силой такая вот грубая и стилизованная агрессия. Когда они через некоторое время проезжали мимо еще одного магазина одежды, также с группой манекенов в витрине, он постучал по ветровому стеклу и указал на них Стиллману.

Потом, когда Бакмастер с дочерью удалились в апартаменты на третьем этаже отеля, откуда открывался вид на автомобильный монумент, Холлоуэй и Стиллман отправились, уже в сумерках, в сторону ближайшего парка. По пути Стиллман завалил в ружейный магазин и взял со стенда за прилавком спортивное ружье и дробовик. Набив карманы патронами, они не спеша прошлись по парку и, пока еще не стемнело, подстрелили перепела и косулю. Грохот выстрелов, резкий запах кордита, жесткий толчок отдачи в плечо, пронесшийся по лесу шум тысяч вскинувшихся птиц и сорвавшихся зверей – все это заполнило голову Холлоуэя воображаемыми сценами насилия.

Стиллман занял апартаменты в пентхаусе на двадцатом этаже здания с видом на парк.

– Подниматься высоко, – предупредил он, – но мне нравится, проснувшись утром, смотреть на пасущийся внизу ужин.

На открытой террасе развели костер, собрав на дрова остатки мебели из других квартир. Вокруг поднимались в ночи стены города. Поджаривая перепела и поворачивая вертел с косулей, Холлоуэй видел огоньки, отражавшиеся в тысячах потемневших окон, как будто загорелась сама ночь. Потом они сидели в креслах у вспыхивающих под ветром огоньков и Стиллман говорил о городе, о том сохранившемся в его памяти времени, когда здесь жило больше миллиона человек, когда по улицам неслись потоки машин, а в небе летали вертолеты, когда все вокруг шумело и кипело в котле соперничества и преступлений. Именно здесь Стиллман, тогда еще молодой студент школы архитектуры, впервые встретился с Бакмастером. Здесь же через шесть месяцев в пылу любовной ссоры он убил третью жену Бакмастера. Суд над последним убийцей состоялся непосредственно перед началом масштабной эмиграции из городов – его приговорили к двадцати годам лишения свободы. По прошествии восемнадцати лет единственного томившегося за решеткой заключенного, за которым присматривал единственный, уже состарившийся охранник, освободил Бакмастер. Для столь странного жеста ему хватило одного лишь слова Стиллмана. Теперь он работал на старика – управлял тяжелым оборудованием и помогал строить памятники ушедшему веку техники. Притом Стиллман совладал с собой, увидев город, по которому тосковал долгие годы, пустым и заброшенным, как высохшая раковина.

Холлоуэй слушал его молча, а когда Стиллман закончил и откинулся на спинку кресла, глядя на огонь и разбросанные под ногами кости, подошел к балюстраде и окинул взглядом стоящие вокруг темные здания.

– Еще не поздно. Здесь все ждет, когда мы придем. Мы можем начать заново. Олдс в состоянии вернуть город к жизни – для нас.

В течение следующего месяца Холлоуэй, продолжая работать на старого промышленника, приступил к решению задачи, которую сам же возложил на себя: возвращению к жизни громадного города. Башня из автомобилей выросла до трехсот футов и представляла собой причудливое, но впечатляющее сооружение из стали, стекла и хрома. Чем ближе к завершению, тем медленнее работал Бакмастер, отдававший, наверное, себе отчет в том, что этот последний памятник станет венцом его карьеры и жизни.

Освободившись во второй половине дня, Холлоуэй возвращался в апартаменты Стиллмана, где неизменно натыкался на терпеливо стоящего у грузовика Олдса. Надежда научиться летать, мечта о побеге из аэропорта, где его окружали тысячи брошенных машин, воспоминания о несчастном случае – все это сделалось у парня навязчивой идеей. Однажды, когда спешить было некуда, Холлоуэй посетил аэропорт и обнаружил свой планер на крыше автопарка, привязанным к перекрытию, словно узник небес. Олдс починил крылья и фюзеляж и уже готовился установить двигатель мощностью в пятьдесят лошадиных сил и пропеллер над кокпитом.

Одобрительно покивав, он заметил в автомобильном музее первые признаки запущенности: легкий слой пыли на машинах, листья и клочки бумаги на ветровых стеклах. Олдс смотрел только на планер, беспрерывно отстукивая сообщения на калькуляторе.

Мы скоро улетим. Как только я соберу двигатель.

– Конечно, – заверил его Холлоуэй. – Отправимся вместе.

А учиться летать?

Буквы задрожали, словно поддавшись панике.

Я еще не умею летать!

– Успокойся, в этом нет ничего трудного. Посмотри, как ты управляешься с техникой. Ты – гений.

Но Олдса интересовал только самолет. В посвященном авиации отделении городского научного музея он отыскал кожаный летный костюм и шлем времен Первой мировой войны и теперь, облачившись в эту старинную форму, постоянно ее носил. До поры до времени Холлоуэй решил потакать ему. Олдс был жизненно необходим для реализации планов оживления города, который так и остался бы мертвой гробницей без его технических знаний и умений. В обмен на обещание курса обучения Олдс каждый день приезжал из аэропорта со своими генераторами, кабелями и инструментами.

Стиллман, скептически относившийся к честолюбивому проекту Холлоуэя, уходил с винтовкой в заросший, словно лес, парк – стрелять птиц. Пользуясь его отсутствием, Олдс устраивался в апартаментах с электрическим оборудованием, и вскоре в прихожей уже стучал бензиновый генератор. А потом источник электропитания подключали к сети, и дом сразу же оживал. Переходя из квартиры в квартиру, Холлоуэй щелкал выключателями, проверял, работают ли кухонные приборы. Вибрировали и пощелкивали миксеры, гудели тостеры и холодильники, мигали огоньки на контрольных панелях. Бóльшая часть оборудования, простоявшего без дела долгие двадцать пять лет после отключения электричества, до сих пор функционировала как надо. Включались телевизоры, радиоприемники издавали загадочное шипение, прерываемое то и дело статическими помехами от управляемых дистанционно переключателей приливных насосов, установленных в двадцати милях от города, вдоль Залива.

Тем не менее на магнитофонных записях, стереосистемах и телефонных автоответчиках Холлоуэй нашел то, без чего прервать молчание города было невозможно. Проигрывая записи разговоров между мужьями и женами в последние годы Двадцатого века, он слышал тревогу и отчаяние в вопросах и сообщениях, описывавших постепенный коллапс целого мира. Ощущение депрессии и психической энтропии, звучавшее в напоминаниях занять очередь за бензином и кулинарным маслом, никак не соответствовало ожидаемым им динамизму и энергии.

Но музыка была другая. Едва ли не каждая квартира походила на отдельную радиовещательную станцию. Врываясь с бесцеремонной уверенностью, музыка превращала эти заполненные призраками комнаты в батарею ночных клубов. Холлоуэй переходил с этажа на этаж, сдувал пыль с пластинок и кассет, подключал по очереди квартиру за квартирой. Рок-н-ролл, биг-бэнд, джаз и поп-музыка грохотом вылетали из открытых окон в сторону молчаливого парка. Даже Стиллман выглянул удивленно из высокой, по пояс, травы, неуверенно подняв винтовку, словно решая, не устроить ли и ему что-то подобное.

– Олдс, получается! – Холлоуэй нашел немого возле генератора в вестибюле. – Если сможем подключить этот дом, то сможем подключить и весь город! Снимай эту штуку, и начнем прямо сейчас.

Олдс нехотя стащил с головы шлем и охотно улыбнулся Холлоуэю, явно восхищаясь энергией и энтузиазмом взволнованного паренька, но в то же время, похоже, заново оценивая степень своего взаимодействия с ним. Даже сейчас, окруженный инструментами и кабелями, амперметрами и трансформаторами, мысленно он находился далеко отсюда, в кокпите планера на крыше автопарка. Вид у него был вымотанный, как у человека, уставшего от нынешней работы. В этом мире Холлоуэю требовался другой механик.

А еще Холлоуэй заметил, что Олдс нашел себе второй калькулятор. Оба лежали рядышком на полу, и фрагменты затянувшегося частного диалога вспыхивали, прыгая туда-сюда под пальцами молодого негра. Впервые за все время Холлоуэй почувствовал раздражение.

– Ты хочешь научиться летать или нет? Не можешь помочь мне – я найду кого-нибудь другого. – Вдохновленный своей агрессивной манерой, он добавил: – Старик Бакмастер наверняка кого-то знает.

Я тебе помогу. За один урок.

Вот так Олдс присоединился к Холлоуэю в его грандиозном замысле. Пока Холлоуэй ездил в аэропорт – забрать генераторы, хранившиеся в подвале автопарка, – Олдс работал в доме, чинил лифт и кондиционер. По зданию он передвигался с легкостью волшебника – открывал щитки с предохранителями, тянул провода от второго генератора к моторам в лифте. Вернувшись, Холлоуэй увидел, что Олдс невозмутимо поднимает кабину, как какой-нибудь угрюмый, но элегантный воздушный гимнаст.

– Олдс... это невероятно... – поздравил он и осторожно добавил: – Тебе бы еще починить самолеты в аэропорту.

Задумчиво наблюдая за Холлоуэем, тот покачал головой – комплимент не сработал.

Это слишком... Даже для меня.

– Ничего не слишком... А теперь давай поможем мистеру Бакмастеру.

Оставив с десяток стереосистем поливать музыкой пустые улицы, Холлоуэй и Олдс отправились к мавзолею. Бакмастер отдыхал в спальне. Польщенный вниманием Холлоуэя, старик с удовольствием наблюдал с балкона за тем, как Олдс устанавливает генератор в вестибюле и тянет провода в его апартаменты.

С грузовичка техпомощи Холлоуэй снял батарею из шести дуговых ламп, демонтированных с фасада терминала аэропорта.

– Установим вокруг площади, сэр, – объяснил он. – Так вы сможете любоваться мемориалом и ночью.

Бакмастер прошелся по площади, с любопытством наблюдая за Холлоуэем, который бодро суетился вокруг автомобильного собора. В глубине нефа, на террасах висячего сада работала Миранда. Сегодня на ней были голубые джинсы, куртка в стиле хиппи и бусинки-браслеты на запястьях. Стоя на высоте тридцать футов, она рассаживала петунию и настурцию между радиаторных решеток. В последние дни Холлоуэй из-за занятости почти не общался с дочерью старика. К тому же его смущали ее чудаковатые манеры. В этой странной одержимости цветами и лозами было что-то декадентское, некое бессознательное, но оттого еще более зловещее стремление вернуть ту пылкую и зловещую природу, «чьи клыки в крови»^[9].

Холлоуэй уже ненавидел эти ковры цветов, эти вьюнки и лозы, угрожавшие задушить город раньше, чем его удастся освободить. Он даже начал присматриваться к дефолиантам в магазине химических товаров.

– Весьма признателен, – сказал Бакмастер, когда они вернулись в отель. – Мне нравится, что у тебя есть чувство стиля, очень редкое в наши дни. Ты принадлежишь к исчезнувшему виду – Брюнель, Эйфель, Ллойд Райт, Кайзер, Бакмастер. Однако не увлекайся. Что будет, когда закончится бензин? Ты получишь второй энергетический кризис.

Холлоуэй решительно покачал головой.

– Сэр, здесь миллионы автомобилей. В аэропорту стоят автоцистерны с авиационным керосином. Только одного этого достаточно, чтобы продержаться целый год. А потом... – тут Холлоуэй изобразил неясный жест, – найдем что-нибудь еще.

Положив руку на плечо Холлоуэю, Бакмастер прислушался к заработавшему в вестибюле генератору. Дуговые лампы коротко запульсировали, а потом вспыхнули так, что затмили солнце. Холлоуэй знал, сколь осторожен и сдержан старый индустриалист, но сейчас явственно ощутил его волнение. И обрадовался. Сам не зная почему, он хотел произвести впечатление на Бакмастера. Образ отца, который и подтолкнул его к городу, начал понемногу стираться, застряв в планере, привязанном к крыше автопарка, как плененная птица.

Холлоуэй махнул рукой в сторону пустынных улиц.

– Представьте, что могло случиться здесь за двадцать пять лет, но так и не случилось. Я хочу снова принести сюда жизнь, вернуть городу все утраченное за эти годы.

Следующие несколько недель Холлоуэй посвятил воплощению в жизнь грандиозного замысла по реанимации города. С самого начала он понимал, что поставленная задача – вернуть к жизни громадный мегаполис – непосильна даже сотне таких, как Олдс. Однако он мог достичь цели в определенном символическом смысле, на более скромном уровне.

К северной стороне площади примыкали несколько боковых улиц, образовывавших вполне автономный район, отделенный от окружавших его пятидесятиэтажных высоток. По счастливой случайности этот анклав, размерами не больше обычного квартала, мог восприниматься как целый город в миниатюре. Здесь были театры и отели, бары и рестораны, даже полицейский участок и телевизионная студия. Прогуливаясь по узким улочкам в свободное послеполуденное время, Холлоуэй обратил внимание на то, что здешние магазины и банки, офисы и супермаркеты отличаются меньшими, чем в других частях города, размерами. К тому же строительство здесь велось во времена, предшествовавшие принятию постановлений о зонировании, которые не допустили бы существования легких производств на задних дворах и автомастерских в гаражах. На вторых этажах, над барами и магазинами, располагались мелкие бизнесы, мини-типографии, туристические бюро, швейные мастерские и ателье по ремонту телевизоров.

Сидя на стуле в пустом баре, Холлоуэй прикинул, что трудоспособное население этого мини-городка вряд ли превышало отметку 2000 человек в самую лучшую пору. И даже сейчас вернуть его к жизни могла бы сотня энтузиастов.

В последующие недели Холлоуэй и Олдс – Стиллман помогал, хотя и без особого желания, – приступили к решению поставленной задачи: реанимации квартала. Олдс притащил из аэропорта желтую автоцистерну с авиационным керосином, запаса которого хватило бы для обеспечения работы сотни генераторов в течение месяца. День за днем, без устали, он спускался в технические туннели под тротуаром, открывал электроподстанции и подключал их через новые кабели. Тем временем Холлоуэй разрубил паутину нависших над улицами проводов, после чего вместе с Олдсом приступил к более трудоемкому делу: перемонтажу дорожной проводки. Сначала вспыхивали фонари – и пустынные улицы заполнялись призрачным сиянием, – потом загорались указатели, контролирующие движение автотранспорта и регулирующие пешеходные переходы. Стиллман убрал с улиц сотни растянувшихся вдоль тротуаров машин, оставив около двадцати автомобилей, обновить которые планировал позже.

Контролируя всю эту работу, Холлоуэй разъезжал по городу в черно-белой полицейской машине, мотор которой привел в рабочее состояние молодой афроамериканец. Своей оперативной штаб-квартирой Холлоуэй сделал местный полицейский участок – с настенными картами, электросигнализацией, подведенной к магазинам и предприятиям, и даже скрытыми подслушивающими устройствами, установленными во многих барах и отелях.

Работая по двенадцать часов в день, Холлоуэй так уставал к вечеру, что сил хватало лишь на то, чтобы добраться до апартаментов, расположенных в том же доме, где обосновался Стиллман, но двумя этажами ниже, и упасть на кровать. Однако, несмотря на все их усилия, хаос скорее возрастал, чем уменьшался. На тротуарах возникали и росли кучи мусора, вход в бары и супермаркеты блокировали десятки генераторов и топливных баков, повсюду валялись части разобранных коммутаторов и электрических цепей.

Но все было не напрасно. Осознание этого пришло внезапно, когда Холлоуэй вернулся однажды из аэропорта с небольшим токарным станком для Олдса. В сотне метров от полицейского участка, подходя к пешеходному переходу через узкую улочку, он машинально остановился, когда зеленый свет сменился на красный. Остановился и громко рассмеялся – какая удивительная послушность для единственного дорожного полицейского в пустом городе с тысячами пешеходных переходов. Тем не менее Холлоуэй не стал торопиться и подождал, пока вместо красного снова загорится зеленый. На кону стоял важный принцип. Позднее, сидя в кабине трактора и сгребая щитом мусор и рухнувшие указатели, он подумал, что работает не только для себя. В трех супермаркетах в пределах восстановительной зоны Холлоуэй очистил холодильные камеры, подмел проходы и переложил пирамиды консервированных продуктов, как делает обычно прилежный отельер в ожидании нашествия армии туристов. Возле главного в районе отеля стояли полностью отремонтированные такси – в количестве трех штук. Мало-помалу, одна за другой, улицы были очищены от мусора и брошенных автомобилей, тротуары освободились от хлама, а стекла витрин засияли, как новенькие.

Под впечатлением от этих трансформаций Стиллман решил наконец принять в них участие. Поначалу Холлоуэй не хотел принимать в команду личность с девиантным поведением. Каждый день его разъезды по городу сопровождались грохотом бьющегося стекла и стали, когда он сносил очередную торговую галерею или давил гусеницами манекены. Вечерами, когда они сидели вместе на залитой светом террасе пентхауса, Стиллман устремлял хмурый взгляд поверх жарящейся косули, словно недовольный тем, что город темной мечты, столь долго обеспечивавший его существование, возвращается к жизни усилиями наивного мальчишки-идеалиста. Однажды вечером, когда Холлоуэй расхваливал ожившие аккуратные и чистые улицы, Стиллман грубо оборвал его, заявив, что намерен присоединиться к проекту.

– Это не мой стиль. Домоводство оставляю тебе. У меня опыт в других сферах.

* * *

Не теряя времени, Стиллман восстановил две игровые аркады, несколько баров и небольшой ночной клуб в подвале офисного здания. Как только Олдс провел туда электричество, он сразу же взялся за дело – с желанием и энергией, никак не вязавшимися с медлительностью, которую позволяла ему недавняя угрюмая апатичность. Первыми вспыхнули яркими, пестрыми огнями развлекательные аркады. Загремели, забряцали автоматы, побежали по экранам картинки и цифры. Сидя в связной полицейского участка, перед мониторами телевизионной системы дорожного контроля, Холлоуэй наблюдал за скачущими по тротуарам многоцветными огоньками.

Потрескавшиеся, разбитые неоновые знаки над барами и аркадами Стиллман снял, заменив их целыми массивными панелями электрографической архитектуры, привезенными на грузовике из найденного где-то склада. Гигантские буквы каплями стекали по ночному небу, каскады розового света падали на фасад ночного клуба, крылатые эмблемы давно исчезнувших авиалиний пульсировали в густом воздухе, под крышами баров и развлекательных клубов светящимися фризами пролегли флюоресцентные трубки.

С беспокойством глядя на телеэкран, Холлоуэй спрашивал себя, как остановить это бездумное, пылающее вторжение. С наступлением сумерек он вышел из участка, сел в полицейскую машину и покатил по улицам, прислушиваясь к доносящемуся из подвалов и закоулков ровному биению генераторов, неутомимых сердец, выкачивающих все это обилие света.

Теперь он знал, почему Стиллман столь пренебрежительно отнесся к его усилиям по восстановлению офисов и супермаркетов. Только теперь, в этом буйном свете и шуме, город стал самим собой, только в этом разливе дешевого неона он по-настоящему ожил.

Холлоуэй припарковался возле банка, восстановлением которого только что занялся. У дверей стояли оставленные Олдсом сумки и тележки с инструментами. Перед тем как отправиться в аэропорт, немой работал с электрической дверью в хранилище, и стопки старых банкнот открыто лежали в металлических подносах. Сейчас эти кипы бумажек не значили ничего, но тридцать лет назад они стоили целое состояние. В Гарден-Сити деньгами не пользовались, их заменила сложная система бартера и десятины, позволившая избавиться от злоупотреблений, связанных с кредитами, покупками в рассрочку и налогообложением.

Перебирая разложенные в порядке достоинства банкноты, это средство измерения ценности всего и вся, хранилище обещаний и обязательств, Холлоуэй видел пробегающие по пальцам пестрые отсветы уличных неоновых огней. Хорошо все-таки, что Стиллман изменил эту степенную, чисто подметенную улицу. Им требовались работники для магазинов и офисов, требовались гости для отелей и баров. И им потребуются также деньги – для смазки мотора конкуренции.

Убрав подносы с банкнотами, Холлоуэй запер дверцу и положил ключи в карман. Банков в городе были тысячи, но в типографии по соседству с полицейским участком Олдс пометит деньги специальным знаком. Выпуск собственных денег – несомненный признак близкого успеха, и сознавать это было приятно.

Вечер он закончил обходом площади. Освещенный дуговыми лампами, автомобильный мемориал Бакмастера, собор ржавчины, поднимался на триста футов. Карабкающиеся по его сторонам цветы и лозы выглядели неживыми в жестком, беспощадном свете, и Холлоуэя порадовало, что под этим слепящим сиянием они пожухли и поблекли. Десяток отражений в окружающих площадь темных зданиях придавали ей вид кладбища с освещенными гробницами.

Стоявший на ступеньках отеля Бакмастер с явным удовольствием наблюдал этот грандиозный спектакль. А вот Миранда, из окна этажом выше, смотрела на Холлоуэя со столь же очевидной враждебностью.

Во второй половине дня Холлоуэй убрал с улиц последние маки и незабудки. Держа в металлическом ковше кипу цветов, словно разноцветный стог, он катил на тракторе через площадь, а за ним, ловя белыми руками плывущие в воздухе лепестки, шла по улицам Миранда.

Сейчас она стояла на балконе – в эксцентричном, из стекла и серебристого металла, костюме Барбареллы, научно-фантастическая ведьма, несущая отмщение.

Не замечая гнева дочери, Бакмастер взял юношу за руку и указал на здание напротив, в котором размещались некогда офисы какой-то газеты. Фриз из электрических букв, в свое время складывавшихся в бесконечную новостную полосу, преобразился в руках Олдса в громадную копию информационных панелей его карманных калькуляторов. Буквы побежали справа налево.

– Мальчик мой, они должны вручить тебе мэрскую цепь и вознести твое имя – высок, широкоплеч, прекрасен!

Но первое сообщение уже побежало по ленте.

ОЛДС! ОЛДС! ОЛДС! ОЛДС!

Получив заряд приятных эмоций, Холлоуэй вместе с Бакмастером поднялся на подъемнике к наблюдательной платформе около мемориала. Едва сойдя, они увидели на дисплее новое сообщение.

ОПАСНОСТЬ! В ПЯТИ МИЛЯХ К СЕВЕРО-ВОСТОКУ. ПРИБЛИЖАЕТСЯ ГРУППА ВТОРЖЕНИЯ.

* * *

Спасательная экспедиция прибыла через два дня. К этому времени Холлоуэй уже приготовился встретить их по-свойски. В ту ночь, получив от Олдса первое предупреждение, он до утра оставался на верхних этажах газетной высотки. Десантный отряд высадился вскоре после рассвета, прибыв на трехмачтовом судне, белые алюминиевые паруса которого и белый стальной корпус выделялись на фоне темной воды, словно вырезанные из кости. Наблюдавший за высадкой в бинокль Холлоуэй идентифицировал корабль с первого взгляда – это была баркентина, построенная административным советом Гарден-Сити.

Он с самого начала полагал само собой разумеющимся, что рано или поздно на его поиски отправят спасательную экспедицию. По всей вероятности, они уже прошли по северному берегу Залива и теперь решили обследовать сам город, привлеченные, несомненно, появляющимся каждый вечер внезапным свечением, этим неоновым всплеском буйного веселья среди молчаливых башен.

Через час после рассвета Холлоуэй проехал через город в северном направлении на своей полицейской машине. Оставив автомобиль в полумиле от места высадки, он зашагал по пустынным улицам. Белые мачты и квадратный металлический парус баркентины высились над зданиями вблизи причала, где и пришвартовалось судно. Такелажа не было – на корабле все контролировалось бортовым компьютером, оценивавшим скорость течений, силу и направление ветра. Сам корабль был образцом последних достижений парусной технологии.

Поднявшись на крышу магазина бытовой техники, Холлоуэй некоторое время наблюдал за высадкой на берег экспедиционного отряда. В группе было десять человек, все члены клуба планеристов Гарден-Сити – Холлоуэй узнал архитектора и его двенадцатилетнего сына, а также специалиста по гидрографии, пожилого мужчину с рыжей бородой. С велосипедами и плетеными корзинами, они напоминали компанию горожан-викторианцев, приехавших на пикник в природный заповедник. Неужели он действительно провел жизнь с этими тихими, цивилизованными, анемичными людьми? С любопытством, но уже и скукой Холлоуэй наблюдал за этой совершенно абсурдной сценой – как они прилаживают педали и велосипедные насосы. Мягкие манеры, вежливость в общении, робость, с которой они поглядывали на пустынные улицы, – все это навело его на определенные мысли. Теперь он знал, как вести себя с ними.

Как и предполагал Холлоуэй, спасательной экспедиции понадобилось целых два дня, чтобы добраться до центра города. Утром они садились на велосипеды и неторопливо катили по улицам, осторожно пробираясь между брошенными автомобилями и спутанными гирляндами ржавеющих телефонных проводов. То и дело группа останавливалась – свериться с картами и подкрепиться. С собой спасатели привезли переносную регенерационную установку и никогда не забывали переработать пищевые и прочие отходы. Во второй половине дня они ставили палатки и разворачивали сложное полевое снаряжение.

Центральной площади отряд достиг ближе к сумеркам второго дня. Устроившись перед телевизионным монитором в полицейском участке, Холлоуэй видел, как они слезли с велосипедов и с изумлением уставились на устремленный ввысь монумент Бакмастера. Освещенный одним-единственным, размещенным на главном проходе прожектором, мемориал высился над погруженной в темноту площадью; сотни окон и радиаторных решеток сияли, словно грани огромного драгоценного камня.

Держась за велосипеды – наверное, для моральной поддержки, – спасатели осторожно двинулись вперед. Со всех сторон их окружали темные, притихшие улицы. Подождав, пока гости склонятся, чтобы снять зажимы с брюк, Холлоуэй подался к панели управления и взялся за переключатели.

Позднее он с удовольствием вспоминал эпизод с бегством экспедиционного отряда и жалел лишь о том, что не сделал запись на видеосистему контроля дорожного движения. На добрых тридцать минут центральная площадь и прилегающие улицы оказались во власти сил ада. Сотня генераторов ожила с ревом, направив в систему поток электрической энергии, по периметру площади вспыхнули дуговые лампы, и незадачливые спасатели застыли на месте. Фасады окружающих зданий взорвались фонтаном неона. Загорелись, мигая, дорожные знаки. Из развешенных Олдсом громкоговорителей грянула какофония звуков – вой полицейских сирен, грохот двигателей взлетающих реактивных самолетов, стук вагонов, проходящих через перекресток, блеянье автомобильных гудков. Все звуки города, какие только удалось найти в специализированном магазине, слились в едином торжествующем порыве.

Как только на участников экспедиции обрушился этот визуально-акустический кошмар, Холлоуэй выскочил из полицейского участка и побежал на улицу. Едва он сел в патрульную машину, с места сорвался Стиллман в белом гангстерском лимузине. Устремившись вслед за ним, Холлоуэй включил сирену, а вылетев на площадь, резко развернулся на двух колесах, чем наверняка заслужил бы похвалу тех водителей-каскадеров, что снимались в криминальных фильмах пятидесятых, просмотр которых специально для него устроил накануне в ночном клубе Стиллман.

Следующие пятнадцать минут Холлоуэй и Стиллман – под вой полицейских сирен, грохот самолетов и поездов и треск автоматов – носились друг за другом по площади, выскакивали из узких переулков, разворачивались на тротуарах, гоня перед собой насмерть перепуганных спасателей. Стиллман, как и следовало ожидать, зашел слишком далеко, выбил из их рук велосипеды и раздавил две машины, прижав к пожарному гидранту. Скорее всего, если бы спасатели не повернули и не дали стрекача, для кого-то из них дело закончилось бы плохо.

Побросав оборудование и рассевшись по оставшимся велосипедам, они менее чем за шесть часов домчались до баркентины и подняли парус. Через некоторое время Холлоуэй выключил записи и погасил неоновые огни, а Стиллман еще долго носился по площади на белом лимузине, проскакивал перекрестки на красный свет, нещадно гонял автомобиль по улицам и закоулкам, словно ставшая явью мечта о жестоком городе снесла ему крышу.

Следя из полицейского участка за выкрутасами партнера, Холлоуэй думал, что должен так или иначе остановить его, пока безумец еще не разрушил все, что они вместе построили. Устав от шума, он потянулся вперед, чтобы выключить монитор, и только тогда понял, что уже не является единственным зрителем опасного спектакля.

В тени, у входа в закрытый банк, почти скрытые двумя высокими колоннами, стояли двое подростков. Блестящие пластиковые чемоданы и броские ботинки и куртки – весьма вероятно, взятые в магазине на окраине города – его не обманули: парни определенно пришли из какого-то сельского поселения. На их лицах – лицах обитателей Гарден-Сити – застыло выражение детского ожидания, невинная, но твердая решимость ухватить городскую жизнь.

Холлоуэй включил акустическую систему и взял микрофон, чтобы поговорить с ними. Первые переселенцы пришли в его город.

Заканчивался еще один удачный день. Холлоуэй сидел пред телемонитором в полицейском участке, отслеживая уличную активность. Часы показывали пять пополудни, наступал час пик. На тротуары высыпало не меньше дюжины пешеходов, закончивших рабочий день в офисах и мастерских и теперь спешивших в местные бары и супермаркеты. В сотне ярдов от участка – перекресток, где вышел из строя светофор, образовалась пробка из шести автомобилей. Нетерпеливые гудки перекрывали уличный шум.

– Отправьте человека на Седьмую авеню. На перекрестке из-за проблемы с зеленым светом блокировано движение, – обратился Холлоуэй к дежурному сержанту.

– Уже отправил, мистер Холлоуэй.

– Хорошо. Если не проследить за этим немедленно, тут уже через час начнется хаос.

Такие мелкие поломки воспринимались им как приятный вызов. Даже сейчас, когда один из парней Стиллмана проигнорировал мигающий красный свет и вытянутую руку полицейского констебля, эпизод не вызвал раздражения. В некотором смысле эти проявления агрессии даже радовали его, подтверждая надежды, связанные с планом восстановления. В манерах прохожих на улице ощущалась решительность и целеустремленность, проходя мимо друг друга, люди едва кивали и обходились минимальной любезностью. Здесь не было и следа благодушия и сельской уступчивости.

В переулке напротив участка пыхтел, выпуская густые клубы копоти и дыма, дизельный генератор. Ремонтная бригада из трех человек, недавно обученная Олдсом, только что вылила на тротуар поддон масла, что прямо противоречило местным правилам. И опять-таки Холлоуэй даже не попытался упрекнуть их. Во всех своих решениях он в первую очередь противился любым попыткам ввести четкие и строгие порядки. Загрязнение было частью города, мерой его здоровья. Все так называемые «болезни», осаждавшие город в его лучшие годы, спешили нанести визит крохотному анклаву. Загрязнение окружающей среды, дорожные пробки, неповоротливые муниципальные службы, инфляция и дефицит финансов – все появилось, словно и не уходило.

Он обрадовался, когда произошло первое преступление. Прошлой ночью случилось несколько проникновений со взломом в магазины одежды, а кражи из супермаркетов как начались, так и продолжались. Холлоуэй уже разговаривал со Стиллманом о поведении его нечистой на руку свиты. Стиллман, сидевший на заднем сиденье гангстерского лимузина эпохи 1920-х в компании своих юнцов, лишь смахнул пылинку с безупречно выглаженного лацкана серого костюма и заметил, что мелкая преступность помогает поддерживать экономику на плаву.

– Расслабься, Холлоуэй, это все – часть проблемы городского обновления. Разве я жалуюсь, что кое-кто из твоих ребят берет на лапу? Тебе надо поднять товарооборот. Ты так гоняешь этих бедолаг, что им некогда тратить зарплату. Если, конечно, у них остается что-то к концу недели. И плату за жилье установил высокую. Жилищный кризис, социальные проблемы, городские волнения – все это ты можешь получить в любой момент. Запомни, меньше всего тебе надо, чтобы из города начался исход.

Дружескую колкость Холлоуэй снес легко, походя, хотя быстрый рост банды уже начал его беспокоить. Стиллману определенно нравилось повелевать свитой из простодушных тинейджеров и выросших на ферме парней, обеспечивать их гангстерскими костюмами и оружием. В этом он следовал примеру порочных режиссеров, игравших в ироничные игры с хором молодых актеров. Временами Холлоуэй и себя чувствовал участником хитроумной забавы этого насмешника.

Тем не менее, помимо воровства, шайка Стиллмана разоряла витрины универсальных магазинов в пригородах, в результате чего квартал Холлоуэя превратился в островок света и деловой активности в расширяющемся море опустошения.

К тому же приближенные Стиллмана столкнулись с Олдсом как раз тогда, когда Холлоуэй более чем когда-либо зависел от немого. Двое молодчиков попытались разгромить авторемонтную мастерскую Олдса, жалуясь, что заказанные ими модели до сих пор не поступили. Несколько дней Олдсу пришлось укрываться в укромном уголке над гаражом в аэропорту. Без него все очень быстро начало останавливаться.

Приехав в аэропорт, Холлоуэй нашел Олдса сидящим под крылом привязанного к крыше планера и разговаривающим с самим собой с помощью двух калькуляторов. Взгляд его провожал стайки птиц, взлетавших с ближайших озер, тысячи диких гусей, устремлявшихся через город на запад.

Машины в музее, как заметил с беспокойством Холлоуэй, покрылись пылью и выглядели забытыми и неухоженными. Одна из них, черный «дюзенберг», серьезно пострадала от нападения – стекла были разбиты, обивка порезана, приборная панель исковеркана до неузнаваемости тяжелым молотком.

Если бы не блестящий ход Холлоуэя, Олдса здесь уже давно бы не было. Двумя месяцами ранее он впервые выказал недовольство вторгающимися в зону восстановления толпами подростков, юношей и девушек. Многие из них, как и сам Холлоуэй, были идеалистами, задавленными пассивностью сельских сообществ и горевшими желанием помочь городу начать заново. Но столько же было и неприкаянных, бродяг, не желавших получать указания от Олдса и уже передразнивавших его, вставляя непристойности в бегущие строки информационных панелей с помощью карманных калькуляторов, прихваченных из магазина оргтехники.

Понимая, что Олдса нужно как-то удержать, Холлоуэй предложил ему открыть собственную авторемонтную мастерскую. Тому идея сразу же пришлась по душе. В подвальном гараже по соседству с полицейским участком немой и его команда запустили пока еще сырую, но функционирующую производственную линию, на которой, двигаясь по короткой железнодорожной ветке, переоборудовались и переоснащались десятки машин. Подобранные будущими владельцами на улице и поступившие в состоянии развалин, на выходе они представляли собой полностью функционирующие автомобили. Довольный успехом, Олдс согласился остаться в городе.

И вообще, идея сработала даже лучше, чем Холлоуэй надеялся. Автомобили были главным предметом потребления в городе, и спрос на них постоянно возрастал. Почти каждый из новых горожан владел тремя, а то и четырьмя машинами, и главным занятием стало катание по улицам восстановленного района в самых лучших нарядах. Обострилась и требовала решения проблема парковки. Особая группа под командой Олдса взялась за установку парковочных счетчиков. Не пользовавшуюся популярностью меру приняли скрепя сердце лишь ввиду особого статуса автомобиля и важности положения, занимаемого им в экономической и других сферах жизни новых горожан.

Несмотря на все эти проблемы, Холлоуэй был доволен своими достижениями. За четыре месяца, прошедших после появления первых новичков, в бывшем мегаполисе возник настоящий микрокосм. Численность населения достигла двух сотен человек. В большинстве своем это были девушки и парни чуть моложе и чуть старше двадцати, эмигранты из Гарден-Сити, Лорел-Хайтс и Гелиополиса, привлеченные из сонных сельских поселений ярким неоновым сиянием, каждый вечер, подобно маяку, освещающим вечернее небо.

Все новые эмигранты – некоторые из них почти дети – быстро включались в городскую жизнь. По прибытии Холлоуэй проводил с ними собеседование и предлагал список имеющихся рабочих вакансий: в мастерской у Олдса, в супермаркетах и магазинах одежды или в одной из рекламационных банд. Последние, рыская по городу в поисках автомобилей, топлива, продуктов, инструментов и электрического оборудования, фактически являли собой производительные возможности нового поселения. Холлоуэй надеялся, что со временем они займутся настоящим производством постоянно расширяющегося круга потребительских товаров.

Новоприбывшим предлагались кредиты наличными – банкноты, отмеченные именем Холлоуэя, – под первую недельную зарплату для покупки броской одежды, пластинок и сигарет, того, что требовалось молодежи в первую очередь. Большинство из двух сотен жителей были уже по уши в долгах, но вместо того, чтобы выселить их из квартир и закрыть дискотеки, бары и игровые клубы, где они проводили вечера, Холлоуэй поступил хитрее и увеличил рабочий день с восьми до десяти часов, соблазнив должников щедрыми, хотя и не обоснованными экономически, выплатами за сверхурочные. К этому моменту он уже понял, что фактически печатает собственные деньги и что через несколько месяцев инфляция пойдет вверх, но она, как и преступность, и загрязнение окружающей среды, была для него показателем успеха, свидетельством всего того, о чем он мечтал.

На мониторе замелькали помехи, указывающие на сбой в работе видеокамеры, установленной над полицейским участком. «Ничего больше не работает», – с притворной досадой пробормотал Холлоуэй, переключаясь на камеру на площади. Как обычно в такое время дня, она выглядела пустынной. Возвышавшийся в центре ее автомобильный мемориал остался незаконченным. Стиллман уже давно потерял интерес к стройке, а других желающих не появилось, поскольку оплата не предусматривалась. Кроме того, все эти сооружения из машин и радиаторных решеток, покрышек и кухонных приборов создавали атмосферу пораженчества и обреченности, возвышаясь погребальными кострами над городскими окраинами и встречая прибывающих на обетованную землю.

Предпринимались даже попытки разобрать пирамиды, но каждый раз Бакмастеру и его дочери удавалось ликвидировать причиненный ущерб. В постоянно меняющихся костюмах и непрекращающейся погоне за модой Двадцатого века, Миранда без устали перемещалась по городу, засеивая усыпанные стеклом улицы маками и маргаритками, растягивая лианы по упавшим на землю телефонным проводам. Холлоуэй дал двум своим помощникам задание: следовать за ней по городу и уничтожать все ее посадки. Многие цветы, которые Миранда высаживала теперь в ящички на подоконниках и декоративные урны, имели явно выраженный зловещий аспект. На прошлой неделе Холлоуэй поймал ее за странным и даже пугающим занятием в самой зоне восстановления: у входа в полицейский участок она сажала причудливые лилии с перламутровыми лепестками и напоминающие богомола цветы, очаровательные, но выглядевшие так, словно они в любой момент могут вцепиться в горло проходящего мимо.

Холлоуэй оттолкнул Миранду, опрокинул цветочную тележку и собственноручно вырвал все лилии. А потом, проявив неожиданную снисходительность, приказал своему сержанту отвезти Миранду в отель. В своих чувствах к ней он с первой их встречи так и не разобрался. С одной стороны, ему хотелось произвести на нее впечатление, заставить ее признать важность всего сделанного им, с другой стороны, в нем жила какая-то неясная робость перед этой юной и наивной Дианой, хозяйкой ботанических садов, словно готовящейся выйти на опасную охоту в густых, жарких зарослях.

На следующий после инцидента день с визитом к нему – первым визитом в восстановленную зону – пожаловал сам Бакмастер. Желание заслужить одобрение старого промышленника еще не охладело, и Холлоуэй провел его по всему району: с гордостью указал на автомастерскую Олдса и сверкающие машины, предназначенные для новых владельцев, поведал об изобретенной им кредитно-финансовой системе, продемонстрировал ожившие бары и супермаркеты, рассказал о новоприбывших, вселяющихся в отремонтированные апартаменты, и даже о первой местной двухчасовой телепрограмме, полностью состоящей из рекламных роликов и старых фильмов. Кстати, реклама, несмотря на тридцатилетний перерыв, все еще соответствовала ассортименту продуктов, представленных в открывшихся магазинах.

– Сэр, здесь есть все, о чем только можно мечтать, – сказал Холлоуэй старику. – И это настоящая, живая городская структура, а не декорации для фильма. У нас есть проблемы с дорожным движением, инфляция, загрязнение окружающей среды. И даже появилась серьезная преступность...

Индустриалист улыбнулся ему – по-доброму.

– Тебе есть чем похвалиться. Кое-что из перечисленного – прежде всего, две последние беды – я и сам успел заметить. Ты устроил мне свою экскурсию, а теперь позволь мне показать тебе кое-что.

Оставлять командный пункт в офисе комиссара не хотелось, но тем не менее Холлоуэй решил угодить старику. К тому же он понимал, что в некотором смысле Бакмастер взял на себя роль наставника. Отдыхая вечерами в своем номере с видом на парк, Холлоуэй частенько задавался вопросом: а смог бы его отец понять все, чего достиг сын, уйдя так далеко от древних двигателей и авиационных проектов? Увы, Бакмастер – он бы, конечно, все понял – выразил свое отношение весьма двусмысленно.

В машину сели вместе. Дорога к промышленной зоне на северо-западе города заняла больше часа. Здесь, среди электростанций и железнодорожных депо, литейных цехов и угольных складов, Бакмастер попытался объяснить своему юному другу, как довел себя до смерти Двадцатый век. Они постояли на берегах искусственных лагун, заполненных химическими отходами, проехали вдоль каналов с шапками серебристой металлической пены, по полям, заваленным сотнями тысяч тонн непереработанного мусора, по лугам с горками банок, битого стекла и выброшенных приборов.

Старик говорил, предупреждал о том, что рано или поздно он внесет свою лепту в эти отложения, но окружавшие сцены радовали и вдохновляли Холлоуэя. Они, эти забракованные продукты индустрии Двадцатого века, не уродовали пейзаж, но придавали ему агрессивную, своенравную красоту. Его завораживал тусклый металлический отблеск пенящихся каналов, странная, потусторонняя меланхолия утопленных автомобилей, таращившихся на него из позабытых озер, ослепительная расцветка мусорных холмов, сияние миллиона банок, вмурованных в матрицу пакетов из-под моющих средств и алюминиевой фольги, калейдоскоп всего, что можно было бы носить, есть и пить. Его завораживали зеленовато-синие облака, плывущие над водой, освободившейся наконец от всех растений и рыб, мягкие химические волны, сочащиеся из влажной почвы. Холлоуэй смотрел на завитки стальных стружек, листья, сорванные с металлического рождественского дерева, катушки ржавеющей проволоки, густые медные тона которых напоминали залитый солнцем полированный лес. Он с восторгом взирал на молочно-белые куски фарфора, яркие, как порошковый лед, заброшенное железнодорожное депо с покрытыми мхом локомотивами, незапятнанную красоту промышленных отходов, произведенных мастерством и воображением, намного превосходящими мастерство и воображение природы, более прекрасные, чем любая американская лужайка. В отличие от природы, здесь не было смерти.

Умиротворенный этим видением елисейских полей технологии, Холлоуэй задремал за письменным столом, в большом кресле с кожаной спинкой. Проснувшись, он увидел на телеэкране уже знакомую путаницу интерференционных полос. Постоянные поломки этих несовершенных в техническом отношении устройств и трудности, связанные с поиском телемастера, были одной из бодрящих сторон городской жизни. В Гарден-Сити каждый прибор, каждая стиральная машина и работающая от солнечной энергии кухонная плита функционировали вечно, с пугающим совершенством. В редких случаях малейшей неисправности конструктор появлялся на пороге с той быстротой, какую только мог обеспечить ему велосипед. Город же постоянно балансировал на волнующей грани полного коллапса.

Выйдя из участка, Холлоуэй козырнул двум восемнадцатилетним полицейским, сидевшим в патрульной машине. Всего под его командой состояло десять человек, непропорционально большая доля всего населения, но тщательное изучение документов показало, что значительные полицейские силы, наряду с загрязнением среды обитания и высоким уровнем преступности, есть неотъемлемая черта городской жизни.

Кроме того, они могли оказаться кстати даже раньше, чем ему представлялось. Он уже сел в машину, собираясь проехать пятьдесят ярдов до гаража Олдса – пешком Холлоуэй не ходил никогда, даже на короткие расстояния, и часто разворачивался на 180 градусов, чтобы попасть с одной стороны дороги на другую, – когда из ближайшего пассажа вывалила шумная толпа юнцов. Все в черных кожаных куртках, украшенных зловещими орнаментами – железными крестами, церемониальными кинжалами и черепами, – они сгрудились вокруг большого мотоцикла с широким рулем и хромированным двигателем.

Мотоциклист ударил по стартеру, машина злобно рыкнула, прыгнула вперед, на тротуар, зацепила край табачного киоска, развернулась и оказалась на пути Холлоуэя. Вместо извинения юнец грохнул кулаком по крыше над его головой и с ревом полетел по улице, виляя между проклинающими его пешеходами.

Как и ожидал Холлоуэй, большинство рабочих на производственной линии Олдса ушли пораньше. Тридцать установленных на подвижные тележки машин замерли на месте, а несколько задержавшихся механиков ставили батареи на ночную зарядку.

Олдс сидел в стеклянном офисе, с мрачным видом играя карманными калькуляторами, выстреливавшими фрагменты некоего загадочного диалога. По мере усложнения жизни, и без того обремененной проблемами управления автомастерской, калькуляторов становилось все больше. Разложив их на столе несколькими рядами, он, похоже, пытался выработать общее решение, которое отвечало бы на все вопросы, расположить элементы этого редуктивного разговора, как карты в солитере.

На посетителя Олдс посмотрел так, словно узнавание давалось ему с трудом. Придавленный работой над всеми проектами, которые безжалостно свалил на него Холлоуэй, он выглядел усталым и апатичным.

– Послушай, сейчас ведь только шесть. Почему мы сокращаем вечернюю смену?

Потому что не хватает людей.

– Они все должны быть здесь.

Собрав калькуляторы, как карты, в одну руку, Олдс откинулся на спинку стула.

– Им нужно работать! – сердито бросил Холлоуэй. – Нужно расплачиваться по кредитам!

Немой только пожал равнодушно плечами. Потом выдвинул ящик стола и достал свой старый летный шлем. Похоже, он хотел спросить Холлоуэя о чем-то, но передумал.

Им недостает твоего осознания ценности тяжелого труда.

– Ты что, не понимаешь? – Холлоуэю пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать нарастающее раздражение. Покружив по офису, он решил сменить тактику. – Послушай, хочу обсудить с тобой кое-что. Знаешь, ты ведь не платишь за аренду гаража. Все это предприятие вообще не приносит муниципальному бюджету никакой пользы. Я предоставил тебе льготы, учитывая всю ту помощь, что ты оказал вначале, но теперь нам стоит подумать о введении какой-то разумной арендной платы и, разумеется, налога.

Изящные пальцы Олдса забегали по калькуляторам, рассылая сообщения, прочесть которые Холлоуэй не мог. И это только добавило раздражения.

– И еще кое-что. Здесь многое зависит от времени – часы работы, тарифы оплаты и так далее. Я вот подумал, что если мы незаметно для всех удлиним час, то люди будут больше работать за ту же плату. Предположим, я распоряжусь сдать все часы – наручные и прочие – для бесплатной проверки, сможешь ли ты настроить их так, чтобы они шли чуточку медленнее?

Холлоуэй выжидающе посмотрел на Олдса: понимает ли он его гениальный план?

– Разумеется, все от этого только выиграют, – добавил он. – Удлиняя продолжительность часа, замедляя или ускоряя все часы, мы получаем сильнейший экономический регулятор, с помощью которого сможем снижать или повышать инфляцию, менять ставки заработной платы и контролировать производительность. Понимаю, что забегаю вперед, но я уже представляю, как центральный радиопередатчик подает сигнал времени на все часы, избавляя людей от необходимости подстраиваться самим.

Холлоуэй ждал ответа, но калькуляторы – такое случилось впервые – молчали, их дисплеи как будто уснули. Олдс же смотрел на него с выражением, которого Холлоуэй никогда прежде не видел. Смотрел так, словно, собрав весь свой интеллект и всю свою рассудительность, впервые оценивал этого юного блондина ясно и трезво.

Задетый таким почти пренебрежительным отношением, Холлоуэй поймал себя на том, что готов ударить молодого афроамериканца. Но в этот момент они оба явственно услышали за гулом генераторов пронзительный скрип тормозов, звон бьющегося стекла и детский крик.

На улице, когда они вышли, уже собралась небольшая толпа. Люди окружили белый лимузин, вылетевший на тротуар и въехавший в витрину супермаркета. Среди осколков битого стекла валялись банки и пакеты с моющими средствами – еще недавно Холлоуэй сам помогал составлять их в пирамиду. Шофер Стиллмана, юнец лет шестнадцати, в черной куртке, вышел из машины и, явно нервничая, выплюнул жевательную резинку. Все смотрели на двух лежащих на тротуаре едва живых мальчиков лет двенадцати и девушку, определенно мертвую, под задними колесами автомобиля.

Вой сирены предупредил о прибытии полиции. Протолкавшись через толпу, Олдс опустился на колени и прикоснулся к окровавленному запястью девушки. Потом, взяв ее на руки и проходя мимо Холлоуэя, слегка зацепил его. В одной руке немой держал калькулятор, и Холлоуэй успел прочитать на дисплее короткое, как крик, молчаливое проклятие.

Следующая неделя знаменовала период тревожного междуцарствия. Под предлогом более пристального наблюдения за всем происходящим на улицах Холлоуэй укрылся в офисе комиссара и часами просиживал перед телемониторами. Смерть девушки, ставшей первой в городе жертвой дорожного происшествия, была событием, объяснить которое с рациональной точки зрения не мог даже он.

Холлоуэй не пошел на похороны, привлекшие всех жителей района. На автомобильной свалке Олдс отыскал громадный катафалк, на ремонт и приведение которого в порядок потратил всю ночь. Погибшая девушка лежала в роскошном гробу с ручной резьбой, окруженная цветами. Катафалк медленно двигался во главе автомобильной процессии по пустынным улицам. Стиллман и его банда надели самые темные, какие только нашли, гангстерские костюмы. Миранда и старик Бакмастер, оба в черных плащах, ехали в открытой старинной машине, заполненной странными венками, сплетенными из цветов, уничтоженных людьми Холлоуэя.

К счастью для него, все скоро успокоилось и вернулось в обычное русло. Вот только – что выглядело странным и неприятным парадоксом – эта первая смерть пробудила еще большее латентное насилие. В последующие дни все больше и больше рабочих уходили со своих мест под знамена Стиллмана, свита которого разрослась до размеров небольшой частной армии. Многие из них носили черную полувоенную форму. С утра до ночи по улицам разносилось эхо выстрелов – охотники уничтожали в парке сотни косуль, разгоняя фазанов, перепелов и диких уток, от которых зависело поступление свежего мяса на прилавки супермаркетов. Вооруженные винтовками, они маршировали по площади в парадном строю, салютуя оружием у сваленных в кучи убитых косуль. Стиллман, предпочитавший теперь военный мундир и фуражку, сменил лимузин на открытый полугусеничный вездеход, стоя в котором отвечал на приветствия марширующих.

Холлоуэй попытался высмеять эти абсурдные игры как еще одно психологическое отклонение осужденного убийцы, но люди Стиллмана уже разрушали установившийся порядок городской жизни. Проходя группами по супермаркетам, они брали все, что хотели, и не обращали внимания на просьбы об оплате. Следуя их примеру, многие квартиранты не спешили платить за жилье. Вместо того чтобы покупать продукты в супермаркетах, поддерживая тем самым пошатнувшуюся экономику зоны, они очищали магазины в других районах города. С каждым днем ситуация все больше сползала к состоянию анархии, генераторы отказывали один за другим, на дорогах возникали пробки, правила парковки не соблюдались, а самое главное, росла и крепла уверенность, что город уже никем не управляется.

Столкнувшись с коллапсом своей мечты, достижение которой потребовало стольких усилий, Холлоуэй решил утвердить свою власть. Нужно было изыскать средства, чтобы поднять моральный дух новых горожан. Большинство их после долгой однообразной работы проводили свободное время в барах и игровых клубах или разъезжали бесцельно по улицам. Приток переселенцев начал снижаться, и некоторые из тех, что прибыли первыми, уже собирали вещи и перебирались в пригороды.

Пережив очередную беспокойную ночь с криками, сиренами и стрельбой, Холлоуэй пришел к выводу, что пришло время обратиться за помощью к Бакмастеру. Старик был единственным, на кого он мог положиться. Олдс с ним больше не разговаривал и в обещания научить его летать давно не верил. Бакмастер же оставался одним из пионеров, создававших Двадцатый век, и все еще мог зарядить людей энтузиазмом.

Остановившись у отеля старика, Холлоуэй не сразу вышел из машины. После безжалостной расправы с растительным королевством с использованием дефолиантов встреча с Мирандой вызывала некоторое беспокойство. Лучше всего не обращать на это внимания.

Поднимаясь по ступенькам к входу в отель, он заметил, что вращающаяся дверь превращена в миниатюрную оранжерею, заполненную незнакомыми растениями с пурпурными и пурпурно-черными ягодами. В порыве раздражения Холлоуэй уже протянул руку, чтобы сорвать их, но тут его отвлекло какое-то быстрое движение на балконе.

Стоявшая там, тремя этажами выше, Миранда смотрела на гостя, держа в руках букетик лилий-богомолов. На ней было длинное белое платье и белая кружевная вуаль, которую он прежде не видел, но сразу узнал. Глядя на нее, прекрасную, как никогда, снизу-вверх, Холлоуэй вдруг понял, что это свадебное платье она надела для него. Миранда ждала его. Ждала, что избранник заберет ее из отеля и они пройдут через площадь к автомобильному собору, где их поженит ее отец.

Словно в подтверждение этой догадки, Миранда слегка наклонилась над перилами, улыбнулась и поманила его рукой в белой перчатке.

Подойдя к вращающейся двери, Холлоуэй оказался в объятиях пурпурных цветов и темных ягод. Он снова протянул руку, чтобы раздвинуть их, но вдруг вспомнил про букетик лилий в руке девушки. Вспомнил ее чересчур пристальный, ждущий взгляд. Вспомнил и понял, что растения, раздвинуть которые он собрался, растения, гниющие здесь, в этой стеклянной камере смерти, отделяющей его от невесты, на самом деле белладонна.

Вскоре после полудня Миранда и ее отец покинули город навсегда.

В ту ночь ему приснилось, что он стоит у открытого окна с видом на парк. Внизу трепетала и волновалась трава. Какое-то глубинное движение потревожило землю, вызвало дрожь, прошедшую через весь парк. Деревья и кусты, трава и полевые цветы зашелестели, затрепыхались, силясь вылезти из земли. Ветви качались под невидимым ветром, листья бились в бушующем потоке воздуха. В центре парка, у озера, миниатюрный дуб вырвался с корнями, размахивая ветвями, словно неловкая птица крыльями. Отряхнув землю с корней, он поднялся на сотню футов и устремился к Холлоуэю. За дубом, хватаясь за воздух ветвями, шурша миллионом листьев, последовали другие деревья. Вцепившись в подоконник, чтобы удержаться и не присоединиться к ним, Холлоуэй наблюдал за тем, как весь парк взмыл вдруг ввысь, и эта громадная армада из деревьев и кустов, цветов и травинок закружила над его головой и воспарила в солнечных лучах. Провожая их взглядом, он увидел, что за ними уходят цветы и лозы, рассаженные Мирандой по всему городу. Мимо окна пролетела стайка маков, за ней потянулась воздушная дорожка маргариток, лепестки которых трепетали, словно ресницы какого-то громадного, подобного кружеву существа. Холлоуэй оторвал взгляд от города с его голым камнем и задыхающимся воздухом. Небо заполнилось легионом летающих созданий, зеленой дымкой из лепестков и бутонов, вырвавшихся наконец на свободу и устремившихся к зовущему их солнцу.

Проснувшись на следующее утро, Холлоуэй вышел на балкон – убедиться, что растительность надежно закреплена в земле, а все прочее только иллюзия. Позже, когда он остановился ненадолго у полицейского участка, видение с летающими дубами и бархатцами, вязами и маргаритками все еще висело в воздухе, затмевая неоновые фасады баров и игровых аркад.

Никто не спешил выключить свет и отправиться на работу. Люди болтались у дверей баров и посматривали на Холлоуэя из-за бильярдных столов. Из полицейских на службу не явился никто, и в какой-то момент ему даже показалось, что и сам день не соизволил прибыть как положено.

Настроившись на серьезную разборку со Стиллманом, Холлоуэй направился к машине. Он уже убедил себя, что в крушении всего, ради чего он работал, виновен бывший заключенный. Стиллмана привлекли сюда безграничные возможности удовлетворения тяги к жестокости и разрушению. Ему был нужен город не живой, а умирающий, теплый труп, в котором он стал бы червем.

Заперев на ключ полицейский участок, Холлоуэй отправился в штаб-квартиру Стиллмана, цилиндрической формы художественный музей с единственным спиральным въездом, ведущим к приемной. Вдоль припаркованных снаружи лимузинов стояли вооруженные охранники в черной форме. Холлоуэю дали знак проезжать – его ждали. Направившись к лифту, он увидел на верхнем ярусе стоящего в театральной позе Стиллмана.

Встреча так и не состоялась. На середине подъема кабина резко дернулась и остановилась. Свет погас. Отовсюду донеслись крики, потом грянул выстрел, кто-то пробежал вниз по съезду.

К тому времени, когда он выбрался наконец из лифта, в темном здании никого уже не осталось. Стиллман и его банда ушли, прихватив с собой машину Холлоуэя.

К полицейскому участку он вернулся через полчаса. На улицах вовсю бушевал электрический шторм. На перекрестках, уткнувшись друг в друга бамперами, застыли автомобили. Стоявшие у машин водители вздрагивали, когда над барами и ресторанами взрывались каскадами расплавленного стекла неоновые вывески. Повсюду выгорали перегруженные электрические сети. Цветные лампочки разлетались осколками по потолкам развлекательных клубов. В супермаркетах пламя вырывалось из низкотемпературных шкафов, где поджаривались туши косуль и прочей дичи. Воздух дрожал от грохота сотни генераторов, включенных кем-то на полную мощность.

Восстановить порядок удалось лишь через несколько часов. Задолго до того, как был выключен последний перегревшийся генератор, заменены предохранители и потушены самые серьезные пожары, Холлоуэй понял, кто несет ответственность за случившееся. На улицах и в подвалах рядом с генераторами лежали десятки карманных калькуляторов, тускло посвечивая дисплеями. Чтобы совладать со своим психологическим кризисом, Олдс, должно быть, собрал все калькуляторы, сколько смог найти, и они валялись по всему пути следования как осколки гиперактивного мозга.

Крылья?

Насыщенная смесь... карбюратор горячий холодный...

Воробей, крапивник, малиновка, колибри...

Фрагментарные сообщения, адресованные самому себе бюллетени, отражавшие сомнения и тревоги... Холлоуэй смотрел на них, представляя, как найдет Олдса и призовет к покорности одним могущественным словом, как повергнет немого в последний приступ, от которого тот никогда уже не оправится.

Киви, пингвин?

Полный наклон... переключатель петух.

Скворец, ласточка, стриж...

Холлоуэй растоптал калькуляторы, обратив в пыль этот восходящий порядок пернатых, после чего, усталый, сел на пол в подвале супермаркета, среди банок с супом и мерцающих дисплеев.

Подъем.

Закрылки вниз, дроссель приоткрыть.

Элизабет, мертвое дитя. Боли нет.

Голубые глаза. Безумие.

Куропатка, перепел, гусь, иволга... орел, скопа, сокол.

Решив, что немой может быть в автомастерской, Холлоуэй сбежал по аппарели в подвал. Но Олдса там не было. Последним, спазматическим усилием конвейерная линия швырнула тридцать машин в бетонную стену, где они и лежали одна на другой – куча хрома и битого стекла. В офисе аккуратно разложенные на столе калькуляторы выдали последнее сообщение:

Олд

Олдс

Олдсм

Олдсмо

Олдсмоб

Олдсмоби

Олдсмобил

ОЛДСМОБИЛЬ!!!

В ящике стола, где лежал старинный летный шлем:

Я могу!

Глупыш, альбатрос, фламинго, фрегат, кондор...

ЗАЖИГАНИЕ!

Бросив машину, Холлоуэй шел пустынными улицами. Неоновые трубки дымились, словно на тротуар обрушилась сгоревшая радуга. Он уже видел, что все собрались на площади и стояли, повернувшись спиной к мемориалу Бакмастера и устремив взгляды на табло на здании газеты, туда, где Олдс оставил для них последнее сообщение – крик страха, гордости и решимости.

Я МОГУ ЛЕТАТЬ! Я МОГУ ЛЕТАТЬ! Я МОГУ ЛЕТАТЬ!

К тому времени, когда Холлоуэй добрался до аэропорта, осада уже началась. Люди Стиллмана окружили автопарк и теперь, прячась за машинами, палили наугад по верхним этажам. Самого Олдса заметно не было, но с вершины пирамиды радиаторных решеток Холлоуэй увидел, что планер с установленным мотором подготовлен для полета. Олдс приладил к фюзеляжу шасси и хвостовое колесо, убрал удерживавшие планер веревки и сдвинул его к верхнему краю наклонной крыши – двести ярдов бетонной стены под сияющим отполированным пропеллером.

Пользуясь огневым прикрытием, Стиллман и трое его людей ворвались в здание и вошли на первый этаж автопарка. Десятью этажами выше на крыше появился Олдс – в старинном летном костюме, кожаной куртке и крагах. Словно не замечая стрельбы, он обошел планер, проверил мотор, поправил какие-то мелочи.

Минут через двадцать из окон восьмого этажа автопарка вверх потянулись темные клубы густого дыма. Заметив дым, Олдс остановился и огляделся. А немного погодя к треску выстрелов и грохоту взрывающихся топливных баков добавился частый стук авиационного двигателя. Разгоняя плотный дым, бодро завертелся пропеллер.

Понимая, что попытка взлететь неизбежно закончится для Олдса гибелью, Холлоуэй сорвался с места, побежал к автопарку и, предупредив криком людей Стиллмана, промчался мимо них к пожарной лестнице.

На восьмом этаже его задержал молоденький охранник. В дальнем конце наклонной бетонной платформы Олдс построил надежную баррикаду, составив вместе четыре «лендкрузера». Не имея возможности перебраться через нее и учитывая, что выше проход блокировала груда генераторов и электрооборудования, атакующие вели огонь по машинам, целясь в двигатели и бензобаки этих некогда дорогих и желанных седанов и лимузинов.

– Стиллман! – крикнул Холлоуэй. – Не мешай ему! Пусть уходит! Если попытается взлететь – погибнет!

Но Стиллман только отмахнулся. Два автомобиля вспыхнули, и его люди, толкая их вверх, врезались тараном в «лендкрузеры». В считаные мгновения металлические кабины треснули от невыносимого жара. Пожар разгорался, и Стиллман отозвал своих солдат.

И тут по пазу под внутренней балюстрадой, обтекая старые автомобильные покрышки, кучки прелых листьев и птичьи гнезда, побежал тонкий ручеек какой-то жидкости. Сочтя этот ручеек жалкой попыткой Олдса погасить начатый Стиллманом пожар, Холлоуэй схватился с одним из парней, пытаясь вырвать у него дробовик. Борясь, он заметил, что поток растекся вширь, захватив перекрытие целиком, и катит все быстрее и быстрее, как приливная волна. Проходя под колесами горящих автомобилей, эта волна подхватила отсвет пламени и погналась за Стиллманом и его бандой, которые, повернувшись, бросились во всю прыть вниз. В последнюю секунду, перед тем как целый этаж вспыхнул огненным цветком, осветив бегущие фигуры в самом центре этого наклонного горна, Холлоуэй ринулся вниз по лестнице. Громыханье взрывов преследовало его до первого этажа.

Судя по всему, Олдс открыл баки и выпустил топливо из автомобилей на девятом и десятом этажах. Когда Холлоуэй выскочил на улицу, пламя охватило уже три этажа. Мощные взрывы рвали на куски лимузины и спорткары, которые так любовно собирал Олдс. В воздухе мелькали и падали на тротуар осколки оконных стекол и куски хрома. Холлоуэй, пригнувшись, укрылся за автофургоном. Футах в пятидесяти над землей пламя от горящего бензина взметнулось башней тягучего дыма в пару сотен ярдов диаметром.

Большинство людей Стиллмана уехали; юнцы в черной форме и на больших машинах испугались безудержной ярости взрывов. Трое остались и ждали чего-то, держа наготове оружие, но Холлоуэй не сомневался, что Олдс и Стиллман уже погибли.

В вышине, над ним, сквозь дым пробился вихрь пропеллера. Планер скользнул по крыше, занимая позицию для взлета. В кокпите виднелась съежившаяся фигура Олдса; лицо его скрывал старинный шлем. Двигатель глухо рыкнул, и планер, с длинными опущенными крыльями, покатился, набирая скорость, по наклонной крыше. В первые мгновения полета показалось, что вот сейчас он не удержится и рухнет на землю, но потом крылья вдруг поднялись на промчавшемся над аэропортом легком ветерке. Под трубный рев мотора планер пролетел над сбившимися на взлетно-посадочной полосе автомобилями и отряхнул цеплявшийся за крылья и фюзеляж маслянистый дым. Он шел ровно, а пройдя периметр аэропорта, начал постепенно набирать высоту. Держа курс на север, в сторону Залива, планер аккуратно повернул влево на высоте трехсот футов и, покачав крыльями – Олдс проверял штурвал, – полетел над рекой. Там ему встретилась стая круживших над городом диких уток, а потом он угодил в уносимый ветром поток лепестков в полмили длиной. Все вместе – дикие гуси, цветочные лепестки и Олдс на планере – они устремились на северо-запад и расстались, миновав рухнувший висячий мост. Провожаемое взглядом Холлоуэя, воздушное суденышко – крохотная точка отражаемого пропеллером света – забралось еще выше в небесную тишь и наконец исчезло за западным горизонтом.

Вернувшись в город, Холлоуэй вышел из машины на площади и, стоя у возведенного Бакмастером мемориала, обвел взглядом супермаркеты и магазины, бары и игровые клубы. Все закрылось. Почти все ушли. Молодежь возвращалась в сельские поселения.

Холлоуэй ждал до конца. Остановился, выработав топливо, последний генератор. Свет в полицейском участке погас. Он шел по улицам, обходя груды битого стекла и обугленные провода, минуя брошенные машины. Ветер гнал по дороге банкноты с его собственным именем.

За несколько месяцев он сумел достичь того, на что целому городу понадобилось полторы сотни лет. И все-таки оно того стоило. Теперь Холлоуэй точно знал, что никогда не вернется в Гарден-Сити с его пасторальной тишью и гладью. Утром, как следует отдохнув, он отправится пешком на поиски Олдса и планера. Идя на запад, он пересечет, если понадобится, континент, пока не найдет старика и не поможет ему построить пирамиду из стиральных машин, радиаторных решеток и пишущих машинок. Он помирится с Мирандой и поможет ей озеленять города. Может быть, тогда она снова наденет для него свадебное платье.

Уверив себя, что так оно и будет, Холлоуэй зашагал через площадь. Мысленно он уже планировал первую серию громадных металлических пирамид – из самолетов, грузовых поездов, шагающих экскаваторов и пусковых ракетных установок, – которые превзойдут все, о чем только могли мечтать Бакмастер и Двадцатый век. И, может быть, Олдс научит его летать.

1975

The Ultimate City. Первая публикация повести в авторском сборнике Low-Flying Aircraft в 1976 году.

Затишье

Без всякого предупреждения, будто в попытке сбить нас с толку, охраняющие лагерь японцы исчезли. Я стоял у распахнутых ворот с группой интернированных товарищей; мы все смотрели зачарованными глазами на пустынную дорогу, заброшенные каналы, рисовые плантации, простиравшиеся во всех направлениях до самой линии горизонта. Гауптвахта была оставлена. Двое японских часовых, прогонявшие меня всякий раз, когда я пробовал продать им сигареты, бросили свои посты и подались с остатками военной полиции к шанхайской ставке. Следы шин все еще ясно виднелись в пыли между столбами ворот.

Быть может, даже этого призрачного намека на присутствие тех, кто держал нас в плену на протяжении последних трех лет, хватало, чтобы удержать нас от пересечения Рубикона, отделявшего лагерный быт от умиротворенного внешнего мира. Мы стояли в воротах, пытаясь кое-как оправить нашу потертую одежду, слушая крики детей. Позади ближних к нам бараков женщины развешивали белье – для них это было просто еще одно привычное утро в лагере. И все же – теперь все было иначе!

Будучи самым молодым в группе – мне было тогда только двадцать, – я, повинуясь импульсу, ступил вперед и встал в центре дороги. Все остальные только смотрели. Я повернулся к ним и встретил лагерную громаду лицом к лицу. Конечно же, все они ждали, что откуда-нибудь грянет выстрел. Один из них, инженер, знавший моих родителей еще до войны, вытянул вперед руку, будто зазывая меня вернуться на безопасную позицию.

Слабый гул американского самолета заставил трепетать воздух над руслом пересохшей реки в полумиле от нас. Он летел навстречу уверенно, держа высоту где-то в сотню футов над плантациями. Из кабины сверху вниз на нас глядел молодой пилот. Качнув крыльями в приветственном жесте, он заложил вираж и взял обратный курс на Шанхай.

Вокруг меня вдруг сразу собралась толпа, смеющаяся, кричащая. Удивительно, как быстро порой спадает настороженность, – мы ведь все-таки были не первые из интернированных, кто предпринял попытку оставить лагерь. Неделей ранее, сразу после новостей о японской капитуляции, компания, состоящая в основном из бывших моряков торгового флота, перелезла через забор позади их блока и прошла восемь миль до Шанхая. Их поймала японская жандармерия, и через два дня они вернулись – не все, лишь некоторые, да и те избитые до полусмерти. Быть может, если мы пойдем на риск, нас ждет та же судьба.

Но ближайшая китайская деревня была всего в шести сотнях ярдов отсюда, частично скрытая за горбами холмов-могильников. Пока мы все шагали к ней, время от времени оглядываясь назад, на отдаляющиеся виды лагеря, я осматривал протянувшиеся с обеих сторон дороги каналы и насыпи. Несмотря на то, что объявляли по радио, я еще не был уверен на все сто процентов, что война закончилась. Весь прошлый год мы слушали – более-менее в открытую – передачи на транзисторных приемниках, ввезенных контрабандой в лагерь, следя за продвижением американских сил через Тихий океан. Узнали о бомбардировке Нагасаки и о призыве императора к капитуляции. Но в нашем лагере, который был в восьми милях на восток от Шанхая, вблизи Янцзы, все это воспринималось как-то иначе. Американские самолеты то и дело проносились по небу, не встречая сопротивления и будто бы не участвуя ни в каком наступательном действе, но вскоре мы заметили, что ни один из них не приземлился на военное летное поле, смежное с нашим лагерем. Редеющий, но все еще существенный контингент японских войск держал оборону, патрулируя периметр летного поля, железнодорожные линии и отступы к Шанхаю. Военная полиция продолжала охранять лагерь, будто бы лишь слегка отдалившись на обманчивую дистанцию – с целью подразнить две тысячи оставшихся в бараках интернированных. Как это ни парадоксально, единственным хорошим знаком было то, что с последнего радиовыступления императора поставки еды к нам прекратились.

Пожалуй, именно голод сейчас гнал меня из лагеря. В суматохе после Перл-Харбора японцы отделили меня от родителей и бросили в тюрьму для мужчин в центре Шанхая. Восемнадцать месяцев спустя, после американской бомбежки, тюрьму закрыли, а заключенных распределили случайным образом по группе больших лагерей для семей с детьми, отстроенных в сельской местности вокруг Шанхая. Родители и моя младшая сестра провели все это время в другом таком – где-то в двадцати милях на запад от города. Хотя их положение было, надо полагать, не лучше моего собственного, я был почему-то убежден, что, как только семья воссоединится, все будет хорошо.

– Похоже, ушли! – На подходе в деревню шедший рядом со мной мужчина, владелец автомастерской в Шанхае, указал на оставленные здания. – Что-то их заставило собрать все пожитки и буквально за одну ночь убежать.

После оживленной прогулки пешком мы встали отдышаться, оглядывая пустые переулки и заколоченные окна. Ни одного китайца не наблюдалось – хотя еще недавно они выгодно продали партию рисового пива группе интернированных. Валютой служили часы, ботинки и авторучки.

Пока другие совещались, я добрел до руин фабрики по производству керамики, которая была в предместьях деревни. Почему-то американцам показалось недостаточно одного захода – фабрику явно бомбили не раз, упорно. Пара-тройка зданий чудом устояла, но внутренние дворы представляли собой развалины – черные груды, усыпанные мириадами посудных осколков. Я шел по ковру из на диво целых столовых ложечек, и единственным живым звуком здесь был хруст моих шагов.

Столь внезапный уход из деревни жителей, державшихся здесь всю войну, мог означать только одно: они испугались чего-то, что, как они были уверены, произойдет вскоре в окрестностях. В прошлом году они породнились с нашим лагерем, продавая куриные яйца через колючую проволоку, и, когда грянул голод, пытались прорваться за ограждения и нарвать томатов и корнеплодов, выращиваемых интернированными на каждом свободном квадратном ярде земли. Против воришек иные заключенные пытались настроить японцев, но все равно в последние месяцы круг голодающих и больных жителей деревни, старых и молодых, все ширился с каждым днем возле лагерных ворот.

Но по каким-то причинам сейчас их не было. Когда я шел обратно вдоль кромки фабричных руин, наткнулся на товарищей из лагеря. Вместе они обсуждали лучший маршрут через рисовые поля в Шанхай. Они обыскали несколько домов и теперь сидели на грудах разбитой посуды с бутылками рисового пива. Мне почему-то вспомнились лагерные слухи – дескать, прежде чем сдаться, японцы непременно вырежут всех гражданских пленных.

Я оглянулся на дорогу до лагеря, извилистую и недружелюбную. Водонапорная башня и трехэтажные бараки будто росли прямо из земли. Лагерь когда-то был китайской средней школой. Нас привезли туда ночью, и я никогда прежде не видел его снаружи. Его унылые интерьеры стали неотъемлемой частью моей жизни, а теперь вот что-то поменялось.

Краем уха я слушал разговор других беженцев. Помимо инженера и владельца автомастерской, там были двое австралийских моряков и бармен из гостиницы. Я почему-то был уверен: они просто слепы к той опасности, что нас подстерегает, – оставаясь с ними, я никогда не найду своих родителей. Их целью было нажраться как можно больше – в десятке сел, пролегших между здешней местностью и Шанхаем.

И верно, едва минуло пять минут с той поры, как я оставил их и побрел обратно к лагерю, стал слышен рокот мотора японского военного грузовика, шедшего из деревни. Вооруженные солдаты жандармерии в кузове охраняли ту самую пятерку – инженер, механик, моряки, бармен, сидят рядком у стенки, лица пепельно-серые, взгляды затуманены, как у лунатиков. Моряк-австралиец поднял взгляд от связанных запястий и уставился на меня, будто не понимая, кого видит.

Я продолжил идти в сторону лагеря, но грузовик все равно остановился, поравнявшись со мной. Солдаты не сказали мне ни слова, не сделали даже знака подняться на борт, но я и так уже понял: вернуться в лагерь нам не дадут.

Внезапное предчувствие смерти захлестнуло меня – не собственной, нет, но всех этих других людей.

Три следующих дня мы провели в жандармских казармах, прикрепленных к военному аэродрому, где несколько сотен союзных экипажей, сбитых во время воздушных налетов на Шанхай, были выстроены в попытке отвратить американцев от бомбардировок ангаров и взлетной полосы. Жестоко с нами не обращались – японцы нами больше не интересовались, все их внимание меланхолично сконцентрировалось на небесах, рассекаемых американскими самолетами. В наш лагерь уже закинули помощь – цветные парашюты, как было видно из окна казармы, опускались где-то за водонапорной башней.

Война очевиднейшим образом закончилась, и, когда сержант жандармерии покинул камеру и приказал нам выйти на площадь, я решил, что нас выпустят через ворота аэродрома. Вместо этого нас посадили в тот же самый грузовик, что доставил нас сюда, и повезли под конвоем до ближайшей железнодорожной станции, которая служила военным депо на линии Шанхай – Нанкин.

Я первым спрыгнул из кузова на землю и оглядел разрушенные станционные постройки – прекрасно понимая, что последний поезд проходил здесь где-то месяца два назад. Если не считать самолетов над нами, пейзаж оставался пустынным – как в день нашего неудавшегося побега. По сторонам был раскидан военный сор: ржавеющие остовы грузовиков, автозаки, куда сваливали изношенные шины. Землю бороздили линии противотанковых рвов, бегущие по направлению к небольшому футбольному стадиону в стороне от дороги; тут же, у входа в станционное здание, был укрытый протекающими мешками с песком блокгауз. Китайцев нигде не было – исчезли, будто решив наконец оставить нас довольствоваться собственными ресурсами, которых хватило бы дотянуть до какого-нибудь довольно-таки бесславного конца.

– Дела к тому идут, я смотрю, – заметил моряк-австралиец, когда трое солдат повели нас к стадиону, – что мы мяч гонять тут будем.

– Да это какой-то трюк на показуху Красному Кресту, – прокомментировал ситуацию еще кто-то. – Позже, вот увидите, нас сведут обратно в лагерь.

Я первый увидел стадион – и сразу понял, что в футбол мы играть тут не будем при любом раскладе. Мы поднялись на бетонный постамент. В желтеющей траве в самом центре поля стояли еще два грузовика. Промежуток между ними использовался японцами в качестве свалки чего-то, что напоминало трофейную мебель; за свалкой, очевидно, посматривали хорошо вооруженные солдаты с болельщицких трибун высоко над нами. Здесь нас явно ждали – среди хорошо экипированных армейских крутился молодой переводчик-европеец в белой рубашке.

Пока нас вели навстречу этим людям, мы смотрели только себе под ноги. На траве ровными рядами были уложены трупы – в общей сложности около пятидесяти тел; ряды столь ровные, будто этим людям еще нужны были хоть крупицы уважения и заботы. Все были полностью одеты, лежали ногами к нам, с руками по швам, и по яркой бледности их лиц я понял, что, кем бы они ни были, эти люди, все они умерли не так давно. Я помедлил у тела молодой монахини, чьи уста только-только начали кривиться в гримасу смерти, – вокруг нее послушной паствой покоились трое деток, все головы повернуты в одну сторону. Будто смерть застала их всех во сне.

Под взглядами японских солдат, переводчика и часовых, с высоты трибун охраняющих груду мебели, мы медленно шли мимо трупов. Кроме двух лежащих рядом немолодых китайцев, которые могли быть мужем и женой, все были европейцами и американцами, и по изношенному состоянию их обуви и одежды я понял, что передо мной такие же лагерные, как и я сам. Мы миновали крупного румяного черноволосого мужчину в коричневых шортах, с огнестрельным ранением в груди. Пожилую женщину в ситцевом платье, у которой был большой синяк на нижней челюсти – и больше никаких видимых повреждений.

В двадцати футах впереди меня один из японских солдат у грузовика снял с плеча свою винтовку. Мои спутники невольно отступили назад. Хозяин автомастерской налетел на меня, ухватился за мое плечо. Я же вслушивался в звуки американского самолета над головой, в шум его двигателя, усиленный бетонной чашей стадиона. Сама мысль о том, что нас расстреляют здесь спустя десять дней после окончания войны, была абсурдной – нет, подумал я, совершенно очевидно то, что никто из нас не умрет. Но предчувствие всеобщей гибели – то самое, непостижимое, пришедшее перед самым нашим арестом, – тоже никуда не пропало.

Один из японских офицеров, под коротким дождевиком одетый полностью по уставу, что-то отрывисто произнес. Я заметил, что он стоял рядом с небольшим ломберным столиком, на котором высились две плетеные корзины с бутылками саке и лепешками из вареного риса, завернутыми в листья. По какой-то странной причине я предположил, что офицер собирался накормить нас.

Евразиец-белорубашечник подошел ко мне. На его лице лежала печать японской отстраненности. Несомненно, он уже жил с осознанием того, что, как только прибудут войска Гоминьдана, его бытию придет конец – точно так же как пришел конец жизням тех пяти десятков людей, чьи тела покоились сейчас на травке стадиона.

– С вами все в порядке? – спросил он. После паузы кивнул на японского офицера, потом спросил безжизненным, почти без вопросительной интонации, голосом: – А грузовик вести сможете?

– Да... – Присутствие вооруженных японских солдат делало любой другой ответ бессмысленным. На самом деле я не водил ни одно транспортное средство с самого начала войны, а до этого – только старый «плимут» моего отца.

– Конечно, сможем. – Хозяин автомастерской уже взял себя в руки. Оглядел нашу скромную компанию из четырех персон – четверо на дороге трупов. – Я опытный механик. Кто все эти люди? Что с ними случилось?

– Нам нужны два водителя, – бесстрастно молвил переводчик. – Вам знакомо кладбище в Сучжоу, протестантское?

– Нет, но, я думаю, мы сможем найти его.

– Превосходно. Оно всего лишь в шестидесяти милях отсюда. Четыре часа – и вы свободны. Отвезите все тела туда.

– По рукам. – Хозяин автомастерской снова ухватился за мое плечо, в этот раз – чтобы удержать меня от побега или отказа от решения, но я не собирался ни бежать куда-то, ни тем более отказываться. – Но кто они все?

Переводчик, казалось, потерял к нам интерес. Японские солдаты опустили задний откидной борт грузовика.

– Причины разные, – наконец соизволил ответить он. – Кто-то от болезней. Кто-то – из-за американских самолетов.

Через час мы уже нагрузили полусотней тел два грузовика и после испытательного круга по стадиону отправились в сторону Сучжоу.

Вспоминая те первые несколько часов свободы, проведенные в поездке по пустым ландшафтам в пятнадцати милях к юго-востоку от Шанхая, я поражаюсь: мы ведь даже не понимали, что уже фактически свободны, что мы – единственные люди в грузовике, которым еще можно и нужно хоть как-то помочь! Ясное дело, ни Хадсон (так звали хозяина автомастерской), ни я не имели ни малейшего желания катить в Сучжоу. Очевидно, единственным желанием Хадсона было повернуть направо на первой дороге в Шанхай и бросить грузовик и его содержимое на какой-нибудь улице – или, если уж им овладеет внезапное стремление проявить человечность к нагруженным в кузов трупам, у ворот посольства Швейцарии. Моим же главным страхом было опасение насчет того, что Хадсон бросит меня на милость японскому патрулю, прежде чем я приноровлюсь к тяжелому рулю грузовика и коробке передач.

К счастью, мы были так измотаны погрузкой тел, что японцы даже не заметили, каких усилий мне стоило завести грузовик и тронуться вперед, и в течение где-то получаса мне удавалось сохранять устойчивую дистанцию в пятьдесят ярдов позади Хадсона. У обоих грузовиков жестяные борта и лобовые стекла по краям пестрели зелеными наклейками – предположительно, удостоверяющими наше прохождение сквозь все японские заграждения и блокпосты, которые могли встретиться на пути. Дважды мы миновали целые взводы японских солдат с вещмешками и винтовками, застывшие у железнодорожной линии в ожидании поездов, которые никогда за ними не придут, но в остальном пейзаж был пустынным. Китайцев не было видно вообще. Наверное, из-за того, что Хадсон следовал маршруту, отмеченному на карте, врученной нам переводчиком-европейцем.

Сам же я был доволен заездом в Шанхай – у меня не было никакого желания вести грузовик, забитый мертвыми телами, до самого лагеря моих родителей. Как только я проеду западные пригороды – поверну на север от дороги к Сучжоу и передам свой груз первому союзническому командному пункту. Наша обретенная вновь свобода убедила меня, что этим днем война уже окончательно подойдет к концу и я смогу без опаски дойти до лагеря родителей пешком.

Перспектива встречи с ними, после всех этих лет, через буквально несколько часов заставила меня почувствовать легкое головокружение. За три дня, проведенных в казармах японской жандармерии, я практически ничего не ел – и теперь уплетал отварной рис из плетеной корзинки на сиденье рядом со мной. Даже вид трупов, чьи ноги и головы тряслись, плохо прикрытые брезентом, в кузове грузовика Хадсона, был не в силах испортить мне аппетит. Когда я загружал тела в машины, я сразу подметил, сколь хорошо они почти все выглядят – упитаннее и живее любого среднестатистического заключенного из моего лагеря. Наверное, они содержались в специальных лагерях для интернированных и просто по случайности пали жертвами американских воздушных атак.

Налегая на руль грузовика одной рукой и зачерпывая рис другой, я немного ослабил нажим ноги на тяжелую педаль, чуть увеличивая дистанцию между машиной Хадсона и моей. Ни скорби, ни волнений не было в моей душе. Слишком много бессмысленных смертей я повидал за время жизни в лагере – в нем самом и в его окрестностях. К телам, загруженным в кузов, я не питал никаких эмоций. Я хватал их за окоченелые руки и ноги словно автомат. Не пытался быть аккуратным или почтительным, не стеснялся и не страшился их. Меня ведь всего лишь вынудили их грузить. Наверное, где-то глубоко в душе я все-таки умер.

Через час после выезда со стадиона, когда мы проехали уже около десяти миль, Хадсон начал тормозить – его машина шла по ухабистой дороге чуть ли не на прогулочной скорости. Где-то в полумиле от реки мы попали в очередной безрадостный пейзаж. Неухоженные каналы и затопленные рисовые поля тянулись со всех сторон, и дорога превратилась в собственное жалкое подобие – не дорога больше, просто серия узких дамб.

Ушедшие крестьяне-китайцы оставили после себя лишь могильные холмы, насыпанные прямо на обочинах дороги. Концы дешевых гробов торчали из размытой дождем земли, как ящики для хранения овощей, – этакие шкафчики с запертым внутри наследием войны. Чуть поодаль, на реке, стоял завалившийся грузовой паром, перекрывший ход мутному водяному потоку. На выезде из деревни нас вместо знака встретил зеленый остов разведывательного самолета, сбитого американцами.

В десяти футах от меня грузовик Хадсона затормозил посреди проезжей части. Трупы в его кузове энергично закивали, словно члены политического собрания, дружно одобряющие вердикт лидера. Дверь кабины распахнулась, и Хадсон спрыгнул наземь.

Он разложил карту на капоте своего грузовика, провел пальцем по широкому каналу, вдоль которого мы двигались в течение последних десяти минут.

– Мы должны пересечь эту штуку, прежде чем доберемся до главной дороги. Тут впереди есть мост. Выглядит слишком мелким для бомбежки – надо полагать, цел.

Своими сильными руками он начал срывать наклейки с бортов и лобовухи грузовика. Он был изможден и явно страдал от недоедания, но выглядел в тот момент сильным и преисполненным решительной несокрушимости. Время, проведенное за баранкой грузовика, явно пошло ему на пользу – он, в отличие от меня, взбодрился и захмелел. У него была бутылка саке, к которой он то и дело прикладывался.

Нагнувшись под откидной борт грузовика, Хадсон пощупал шину на левом заднем колесе. Я заметил, что грузовик слегка заваливается, еще тогда, когда мы только-только доехали до канала.

– Даже завалящей запаски нет, – пожаловался он мне, встал и окинул взглядом кузов грузовика. Той рукой, что была почище, он отбросил брезент. Поглядел на сваленные туда трупы. Покивал самому себе.

– Ага, вот как. Отдохнем и поедим здесь, потом найдем этот мост. Но пока – облегчим себе чуть-чуть жизнь.

Прежде чем я проронил хоть слово, он залез в грузовик и ухватил одно из тел за плечи. Буквально выдернув его из общей кучи, он швырнул тело головой вперед в канал. То был мужчина лет тридцати, весь в веснушках. Приземлившись в грязную воду и подняв фонтан коричневых брызг, труп всплыл вместе со стайкой пузырей, подержался немного на воде, а потом течение подхватило его и понесло прочь, минуя тростниковые заросли.

– Отлично. Монашка – следующая. – Вытаскивая ее, он бросил мне через плечо: – А ты пока разгреби своих. Но несколько штук – непременно оставь. Так, на всякий пожарный.

Десять минут спустя, сидя с бутылками саке на берегу канала, мы смотрели, как где-то два десятка трупов уносит от нас вялый поток. Выгрузка забрала практически все мои силы, но первые глотки саке заставили кровь пульсировать в висках, и я ощутил подъем – почти как когда ел рис. Бесцеремонный способ, которым мы отделались от нашей скорбной ноши, не задел меня – хотя, вываливая тела из кузова на землю, я вдруг поймал себя на мысли, что каким-то образом выбираю. Я оставил в грузовике трех детей и женщину средних лет, возможно их мать, и выбросил супругов-китайцев и старуху с ушибленной челюстью.

Хотя все это было, конечно же, неважно. Куда важнее найти родителей. Мне вдруг стало совершенно очевидно, что японцы не очень-то и пеклись о судьбе тел, поручая нам вывезти их на протестантское кладбище, – тела двух монахинь-католичек указывали на это практически однозначно. Просто небольшая уловка, избавлявшая их от лишних вопросов со стороны высадившихся американских войск.

Хадсон спал рядом со своей машиной. Опустевшую бутылку саке он швырнул вслед за мертвецами в канал, но она застряла в тростниках, и я развлекался тем, что бросал в нее камешки. Так прошел где-то час; еще час я провел, глядя на конденсационные следы в небе, оставленные американскими самолетами. Мой оптимизм в отношении будущего – и в отношении сегодняшней встречи с родителями – продолжал расти. Воссоединившись снова, мы вернулись бы в наш дом во французской концессии. Мой отец повторно открыл бы свою посредническую контору и взял бы меня помощником. После долгих лет войны и лишений Шанхай бы снова расцвел... все вернулось бы в норму.

В такой вот приятной задумчивости я пробыл до самого пробуждения Хадсона. Мутным взглядом окинув меня, он махнул рукой, и мы вернулись в освещенные кабины наших грузовиков, заняв водительские места. Я проголодался снова и пожалел, что съел весь свой рис, – тем более что Хадсон выбросил свои объедки в воду, а я даже не остановил его. Я постарался отвлечься от урчащего живота, спрятавшись глубоко в ворохе бессвязных мыслей, заполнивших голову, но вскоре услышал, как Хадсон что-то кричит мне. Он указывал на шлюзовой мост впереди, в сотне ярдов перед нами.

Когда мы доехали до него, то поняли, что были не единственными, кто надеялся совершить переправу.

На подступах к мосту был припаркован японский патрульный автомобиль камуфляжной окраски с легким пулеметом, свисающим с борта. Когда мы притормозили, трое членов его экипажа поднялись на мост и навалились на ворота, переправившие бы нас по ту сторону границы, в безуспешной попытке закрыть – что-то явно мешало.

Увидев нас, дежурный сержант подошел к нам, оглядел те нашлепки, что Хадсон не сорвал с наших грузовиков. Мы вышли наружу и стали смотреть, как сержант молчаливо инспектирует наш груз. Бросив несколько слов по-японски Хадсону, он подозвал нас к мосту.

Едва взглянув на шлюзы, мы сразу поняли, отчего ворота заклинили. Более десятка тех трупов, что часом ранее мы на пару с Хадсоном выбросили в канал, набились туда. Они лежали вповалку, как тюфяки, их руки и ноги переплелись. Кто-то плавал лицом в воде, чьи-то мертвые глаза равнодушно таращились в небо.

К моему удивлению, я понял, что узнал каждого из них. Предчувствие смерти – хоть и не моей собственной и даже не этих утонувших существ, – которое я испытывал много и часто в последние дни, вернулось ко мне, и я оглянулся на Хадсона и трех японцев, уже внутренне будучи готовым к тому, что сейчас последуют щелчки автоматных затворов.

– Ну, и чего они от нас-то хотят? – Хадсон начал агрессивно спорить с японским сержантом, которому зачем-то вздумалось кричать на меня – неожиданно высоким голосом. Я посмотрел ему в лицо, окинул взглядом его угловатые плечи и птичьи запястья – не сильно толще веточек. Сержант тоже оголодал, это было очевидно. Мне вдруг стало стыдно за то, что мы с Хадсоном посмели ослушаться приказа японцев.

– Думаю, они хотят, чтобы мы их вытащили, – сказал я Хадсону. – Они знают, что это мы побросали их в воду.

– Бога ради! – Раздраженный донельзя, Хадсон прошел мимо японцев и спустился к берегу канала. Войдя по колено в мертвую воду, он начал поднимать мертвецов своими сильными руками – и швырять на сушу.

– Они помочь, кстати, не желают? – крикнул он. Японцы стояли смирно, не двигаясь.

Тут и говорить было нечего – нас с Хадсоном молчаливо обязали в одиночку выгрузить тела. Ряд тел на берегу, напоминавший гряду усталых купальщиков на пляже, странным образом посвежел, сплавившись вниз по каналу. Кровь была смыта с их ран, и я впервые углядел в них личности. Солнечный свет падал на влажные лица, оголенные руки и лодыжки.

– Ну все, готово. – Выжимая промокшие насквозь штанины, Хадсон наблюдал, как японцы закрывают шлюзовые затворы. – Давай покончим уже с этим всем. Оставим их здесь.

Я смотрел в лицо пожилой женщины, визуализируя, как она разговаривает со мной, возможно о своем детстве в Англии или о своей долгой миссионерской жизни в Тяньцзине. Прополосканное в реке платье лежавшей рядом монахини обрело почти призрачную черноту, которая придала ее белоснежным рукам и лицу необыкновенное свечение. Я уже собирался идти следом за Хадсоном, когда заметил, что японцы тоже смотрят на тела. Неутолимый голод и усталость делали их лица скорее лицами каннибалов, нежели солдат.

– Я думаю, мы должны сложить их обратно в грузовик, – сказал я Хадсону. К счастью, прежде чем мне пришлось уговаривать его, японский сержант подошел к нам и взмахнул пистолетом, недвусмысленно давая понять, что наша работа тут еще не закончена.

Хадсон помог мне загрузить первые десять тел в кузов. Затем, не в силах сдержать свой гнев, он схватил бутылку саке из кабины, протиснулся мимо японских солдат и полез в свой грузовик. Что-то крича мне, он проехал по мосту и покатил по противоположному берегу канала.

Следующие полчаса я продолжал загружать свой импровизированный катафалк, прерываясь лишь для того, чтобы отдохнуть в течение нескольких минут после тщательной укладки очередного трупа. Процесс почти истощил меня, и когда я закончил, сидел в оцепенении минут десять за рулем. Японцы молча проводили меня взглядом, когда я завел мотор и грузовик загрохотал по мосту, тяжело груженный скорбной ношей.

К счастью, гнев на Хадсона положительно сказался на мне, придав сил. Крепко сжав руль обеими руками и уткнувшись лбом в стекло, я повел неподъемную машину по ухабистой дороге вдоль канала. Моя бутылка саке не имела никакой ценности, но бросить меня с излишком трупов, без карты, в этом заболоченном лабиринте... Когда меня от японцев отделило где-то полмили, я едва поборол искушение остановиться и выбросить из кузова с десяток тел – у меня в уме было четкое представление о том, кто из них был из машины Хадсона, а кто из моей собственной, – обратно в воду. Только монахине и старухе я позволил бы остаться. Но я знал, что если остановлюсь, то потеряю всякую надежду догнать Хадсона.

Передо мной, над полями неподрезанного сахарного тростника, вдруг выросли телеграфные столбы, кое-как поддерживающие провисший провод. Столбы эти отмечали одну из главных дорог к Шанхаю. Я прибился к ним. Позади меня тела перекатывались и сталкивались в молчаливой потасовке, головы колотились о борта грузовика. Недавно перевалило за полдень, и мощное, но в целом терпимое зловоние заполонило кабину. Несмотря на его очевидный источник, казалось, что каким-то образом преломляются и усиливаются запахи моего тела, почти как если бы мои голод и усталость выступили в качестве катализаторов процесса гниения. Мухи окружили грузовик гудящим ореолом, облепили внешнюю поверхность смотрового оконца за моей головой, да так, что я не мог теперь видеть, следят ли за мной японцы из своей головной машины. Я все еще различал глубокое чувство потери, с которым они провожали меня глазами, и почти сожалел, что не взял их с собой. Я уже всяко не был их пленником, ну а они каким-то образом побратались с трупами, сваленными позади меня, – как-то утвердили свою принадлежность к одному с ними новому виду.

Прежде чем я смог добраться до главной шанхайской дороги, радиатор двигателя вскипел, и я потратил еще полчаса, выжидая, пока он остынет. Для того чтобы облегчить нагрузку на двигатель, я решил скинуть трупы Хадсона. Шансы догнать его окончательно сошли на нет, ведь сейчас он почти наверняка был уже где-то в пригороде Шанхая. Может быть, даже в собственной автомастерской. А мне все еще нужно было найти дорогу в лагерь родителей.

Я запрыгнул в кузов и начал карабкаться сквозь груду тел. Глядя на пожелтевшие лица под моими ногами, я вдруг понял, что узнаю почти всех – монахиню, супругов-китайцев, стройного юношу моего возраста с ампутированной левой рукой, беременную женщину лет двадцати с небольшим, отдаленно напоминающую мою сестру. Они все были из моей паствы, в то время как чужаки Хадсона отличались, как члены конкурирующего клана. Их лидером явно был невысокий обезьяноподобный мужчина с голым торсом, чьи острые глаза, казалось, следили за мной с тех самых пор, как я забросил его в кузов.

Я наклонился, чтобы схватить его за плечи, но почему-то мои руки не могли дотронуться до него. В очередной раз я испытал то предчувствие смерти, что ощущал уже столько раз. Смерть окружала меня со всех сторон, плескалась в канаве у дороги, гуляла по полям сахарного тростника, звенела в струнах телеграфных проводов, гудела в двигателях американского беспилотника, барражировавшего в вышине надо мной.

И только я да трупы в кузове грузовика были застрахованы от всей этой смерти.

Я попытался ухватиться за другое тело, но руки опять замерли, и я снова ощутил то предчувствие гибели, что окружала нас, как проволочный забор вокруг нашего лагеря. Я смотрел, как мухи роятся над моей головой, садятся на мертвых, переползают на меня, – и был втайне рад, что никогда больше мне не придется проводить различий между собой и этими людьми. Когда двигатель грузовика остыл и перестал трещать, я долил в радиатор воду из канала и отправился на запад. Но перед этим я бросил на дорогу брезент, чтобы ветер мог свободно овевать лица усопших.

Через час я наткнулся на пустой грузовик Хадсона – не особо, впрочем, удивившись. Появилась хорошая возможность избавиться от части мертвых пассажиров куда более приглядным путем, и в этот раз я не преминул ею воспользоваться – мои руки меня не подвели.

Куда делся сам Хадсон, я так и не узнал. Но в стороне от дороги можно было различить лежащие в грязи пустые патронташи и свежие пятна крови, и я решил, что вместе с сопровождавшими нас японцами Хадсон пал жертвой солдат Гоминьдана. Мне до этого, впрочем, не было никакого дела – я не испытывал ни жалости, ни элементарного сочувствия к хозяину автомастерской. Чуднó, но в этом пустынном мире лишь мертвые остались верны мне – и потому лишь к ним я питал что-то вроде если не симпатии, то хотя бы зачаточного уважения. Они были на моей стороне, могли спасти меня, если бы мне попался враждебный японский патруль. А живые в лице Хадсона покинули меня при первом же случае.

Днем солнце склонилось. Я проснулся в кабине грузовика и понял, что задремал, притормозив у широкого канала, чья коричневая поверхность обрела почти что карминный оттенок в сумерках. Я был на подступах к пустой деревне – одноэтажные лачуги скрывали темные листья дикого сахарного тростника. Весь день я блуждал, следуя за солнцем, молчаливо убегавшим от меня за утопающий в тростнике горизонт. Я был уверен, что преодолел около двадцати миль, – жилые дома французской концессии давно пропали из вида.

Моя последняя попытка сложить с себя бремя трупов произошла в ту ночь. В сумерках я вышел из кабины грузовика и побрел сквозь заросли сахарного тростника, ломая стебли и высасывая их сладкую сердцевину. Из кузова мертвые взирали на меня осуждающе, склонив головы навстречу друг другу, и я чуть ли не разозлился: какое право они имели так глазеть на меня, я ведь был так долго им верен! Прислонившись к решетке радиатора грузовика, я вдруг ощутил сильнейший соблазн отпустить стояночный тормоз и направить грузовик вперед, в кроваво-красный канал. Связав себя с этими останками, согласившись переправить их от футбольного стадиона к какому-то пункту назначения, о коем никто никогда не договаривался, я потерял шанс увидеть моих родителей в тот же день. В день освобождения.

Под покровом темноты – я не решился бы совершить этот акт при дневном свете – я вернулся к грузовику и стал убирать тела по одному, бросая их на дорогу. Тучи мух роились вокруг меня, будто пытаясь предупредить о неправомерности того, что я делаю. Обессиленный, я стаскивал трупы вниз, как влажные мешки с солью, безжалостно избегая лиц монахинь и детей, молодого инвалида и пожилой женщины.

В тот момент, когда я почти разрушил все, чего обстоятельства дозволили мне достигнуть, моя бессмертная душа была спасена явлением мародерской клики. Вооруженные американские моряки торгового флота, предатели Гоминьдана и отступившиеся от родины японцы прибыли на сампанах^[10] и быстро заняли деревню. Слишком усталый, чтобы бежать от них, я присел позади грузовика, наблюдая, как наступают эти вооруженные до зубов люди. По какой-то причине, хоть я и знал, что они убьют меня, я не ощущал привычной близости смерти.

В последний момент, когда они были всего в двадцати футах, я затаился в темноте, среди лежащих вповалку тел, пристроившись между монахиней и старухой. Мухи куда-то улетели, и я мог слышать тяжелые шаги мародеров и звуки их оружия. Пребывая во мраке, в кругу мертвых, я наблюдал, как они остановились у грузовика, заглянули в кузов, прикрыв носы руками. Простояв у нашей братской могилы еще несколько минут, они вернулись в деревню. Всю ночь, пока они бродили от дома к дому, вышибая двери и ломая мебель, я оставался среди трупов. К рассвету двое мародеров, китаец и американец, пришли и стали обшаривать карманы мертвых. Уставившись в небеса, я слушал их близкое тяжелое дыхание, чувствовал их руки на моих бедрах и ягодицах.

На рассвете, когда они отбыли на своих моторизованных сампанах, мухи вернулись. Я наблюдал восход солнца сквозь темные леса сахарного тростника. Когда золоченый диск коснулся меня своим теплом, я встал, полный сил, и с величайшим почтением стал возвращать тела в кузов.

Больше я не пытался отделаться от них. Более того, я полностью отождествил себя с ними, даже породнился. Осторожно проезжая через пейзажи войны и ее последствий, минуя бесконечные каналы и бесчисленные заброшенные деревни, разбитые дороги и сожженные рисовые поля, я старался не тревожить покоящихся за моими плечами пассажиров, не доставлять им лишних неудобств – ведь именно они спасли меня от мародеров. Следуя направлению западного течения реки, этому единственному уцелевшему в мертвом мире азимуту, я думал о том, что потерял ощущение времени, и о том, что в некотором смысле я был теперь представителем своих мертвецов, их делегатом-выдвиженцем, лидером нового порядка, который следовало принести в мир. Я знал, что ныне должен провозгласить миру о том, что мои спутники были не просто мертвыми, а последними из всех мертвых и что скоро всей планете будет дана новая, беспрерывная жизнь, которую они заработали своей жертвой для нас.

То, что чувство голода более не было властно надо мной, лишь укрепило мою веру. Я выглянул из кабины грузовика и оглядел широкие тростниковые поля, зная, что их урожай более никогда не потребуется, – земля могла быть отныне спокойно вверена требованиям моих мертвых товарищей.

Утром, после кратковременной грозы, убравшей американские самолеты с неба, я достиг берега реки. Некогда здесь, среди причалов и набережных маленькой японской военно-морской авиабазы, шли ожесточенные бои. В селе за базой обнаружились неглубокие колодцы со сваленными на дне винтовками, а из-под сводов уцелевшей пагоды все еще торчала нетронутая зенитка. Все жители бежали, но, к моему удивлению, я обнаружил, что был не одинок.

В рикше, что была оставлена на центральной площади села, сидели бок о бок пожилой китаец и ребенок – девочка лет десяти, которую я принял за его внучку. На первый взгляд они выглядели так, будто наняли рикшу за несколько часов до этого и приехали сюда, чтобы посмотреть на битву со стороны – как и я. Остановив грузовик, я вышел из кабины и подошел к ним, оглядываясь вокруг в поисках их вещмешков.

Когда я приблизился, девочка самостоятельно выбралась из рикши и пассивно застыла рядом с ней. Теперь я увидел, что ее дед не был простым зрителем – он был тяжело ранен в бою. Большой осколок, прошивший насквозь борт рикши, торчал у него из бедра.

Я обратился к нему на китайском:

– Я ищу дорогу на Сучжоу. Если хотите, можете поехать со мной вместе с внучкой.

Он не ответил, но по его глазам я понял: несмотря на рану, он сразу признал меня и понял: я был предвестником всего того, что вскоре будет предоставлено ему. Впервые я осознал, почему видел так мало китайцев за прошедшие дни. Они не ушли навсегда – просто ждали моего возвращения. Я один мог повторно населить их земли.

Вместе с девочкой я спустился по бетонному пандусу авиабазы. В глубокой воде чуть пониже пристани угадывались формы сотен автомобилей, отнятых у союзников в Шанхае и сваленных здесь японцами. Они покоились в русле реки на шестиметровой глубине – метки ушедшего мира, который никогда больше не возродится, коль скоро я, мои мертвые друзья, эта девочка и ее дед завладеем этой территорией.

Через два дня мы наконец вышли на подступы к лагерю моих родителей. Во время нашего путешествия девочка сидела рядом со мной в кабине грузовика, пока ее дед с комфортом ехал с моими спутниками. Хоть она и жаловалась на голод поначалу, я терпеливо учил ее, что еда нам больше не требуется. К счастью, мне удавалось отвлечь ее, указывая на разные марки американских самолетов, пересекавших небо.

После того как мы добрались до дороги на Сучжоу, пейзаж сменился. Недалеко от Янцзы мы въехали на старое поле боя. Тут и там китайцы покидали свои укрытия, приветствуя мой приход. Они лежали в полях и ничком – в лужах просочившейся с рисовых полей воды. Они взирали на меня из окопов, из прорех в могильных холмах, из окон и дверей своих разрушенных домов.

Девочка спала на сиденье рядом со мной тревожным сном. Не беспокоясь более за ее возможное смущение, я остановил машину и снял свою рваную одежду, оставив только грубую повязку на руке, прикрывавшую небольшую рану. Голый, я встал на колени перед грузовиком, воздев руки к моей общине, разбросанной по лежащим вокруг полям, – словно юный принц, принимающий титул короля.

Каждые пятьдесят ярдов, отнимаемые от расстояния между мной и далекой водонапорной башней лагеря моих родителей, я останавливал грузовик и, будучи нагим, склонялся перед его парящим радиатором. Не было никаких признаков движения от лагерных ворот, и теперь я был уверен в том, что обнаружу там.

Девочка безвольно лежала у меня на руках. Когда я опустился на колени с ней в центре дороги, гадая, не пришла ли ей пора присоединиться к моим кузовным товарищам, я заметил, что ее губы все еще двигались. Не думая, уступая, как тогда казалось, бессмысленному порыву, я оторвал маленький кусочек плоти от раны на моей руке и втолкнул его между ее губ.

Кормя ее таким странным образом, я прошел с ней несколько сотен ярдов до лагеря. Вскоре она зашевелилась в моих руках. Опустив взгляд, я увидел, что ее глаза немного приоткрылись. Глядя куда-то мимо меня, она, казалось, была в курсе наших с ней передвижений.

От ворот лагеря, с крыш спального корпуса, с выездов на рисовые поля, из-за натянутой колючей проволоки навстречу мне двинулись люди. Их фигуры шли, утопая по пояс в чахлом тростнике. Потрясенный, я прижал ребенка к груди, осознавая, что она касается губами моей кожи. Стоя голым в ста ярдах от грузовика, я насчитал сначала десяток, потом – все пять десятков интернированных и их детей. Они, некогда мертвые, оживали, вставали с полей, покидали дверные проемы – и шли ко мне с приветствием. Я увидел маму и отца у ворот лагеря – и понял, что моя собственная смерть вернула их в этот мир живыми и невредимыми. Они вернулись к жизни, а я так и остался мертвым – но за пределами досягаемости любой самой страшной смерти. И отныне я точно знал: война окончена.

1976

The Dead Time. Первая публикация в журнале Bananas, весна 1977 года.

Алфавитный указатель

Комментарий редактора

Вполне очевидно, что текст, приведенный ниже, является алфавитным указателем к неопубликованной, вполне вероятно даже запрещенной к изданию, автобиографии человека, являвшегося, возможно, одной из самых влиятельных фигур двадцатого столетия. В публичном доступе не имеется ни одного официального свидетельства его существования – несмотря на то, что его прижизненная деятельность оказала глубочайшее влияния на множество событий мирового уровня. Врач и философ, человек действия и покровитель искусств, некогда претендент на английский трон и основатель новой религии, Генри Роудс Гамильтон (далее – ГРГ) является человеком-загадкой международного масштаба и одним из наиболее влиятельных наших соотечественников во всем мире.

После Второй мировой войны он основал новое движение духовного возрождения, но семейный скандал и общественный интерес к его растущей мании величия, которая привела к провозглашению себя неким новым божеством, похоже, привели ГРГ к падению. В заключении в неустановленном государственном учреждении он и провел свои последние годы – за написанием автобиографии, из которой, судя по всему, сохранился лишь данный алфавитный указатель.

До сих пор личность и деятельность ГРГ вызывают множество вопросов. Мыслимо ли, что все следы его могли быть стерты из анналов истории? Является ли пресловутая автобиография своего рода зашифрованным историческим романом, посвященным влиятельным людям эпохи? Какова истинная роль самого составителя указателя, некоего Бронислава Ярлински, предложившего ГРГ заняться описанием своих похождений и, судя по всему, его близкого друга? Эта неоднозначная таинственная фигура заявила о себе крайне эксцентричным способом – внесением самого себя в собственноручно составленный указатель.

Быть может, представленный ниже текст является лишь плодом воображения неизвестного энциклопедиста с пошатнувшимся психическим здоровьем либо же мистификацией. Но всегда остается вероятность подлинности, и если алфавитный указатель сопровождал некогда настоящий и правдивый труд, то он – наше окно в тайный всемирный заговор, чьей жертвой и пал Генри Роудс Гамильтон, этот, вне всякого сомнения, великий человек.

Авиньон,

место рождения ГРГ, 9–13

детские праздники, 27

исследования в Институте Пастера, офтальмологические, 101

попытки восстановить антипапское движение, 420–435

Адриан IV, Папа Римский, 28, 57, 84, 119, 345–376, 411, 598

«Аист», клуб ^[11], 231

Акапулько, 143

Актон, Гарольд ^[12], 142–147, 213

Алькасар, осада, 221–225

Анаксагор, 35, 67, 69–78, 481

Апокалипсис,

прибытие ГРГ на Джуно-Бич в связи с, 223

празднование, 242

Аполлинер, 98

Арден, Элизабет ^[13], 189, 194, 376–84

Байрон, 28, 76, 98, 543

Баллиольский колледж, Оксфорд, 69–75, 231

Бал-мюзетт (Париж), 98

Бергман, Ингрид, 197, 234, 267

Беренсон, Бернард ^[14],

беседы с ГРГ, 134

предложение усыновления, 145

заем гравюры Дюрера, 146

судебный иск против ГРГ, 173–185

Биарриц ^[15], 123

Бич, Сильвия ^[16], 94–97

Бликсен, Карен фон (позже мисс Айзек Динесен),

переписка с ГРГ

– отклоняет предложение брака, 197

– соглашается, 331

арестована вместе с ГРГ

– полицией Майами, 341

– франкфуртской полицией, 359

развод с ГРГ, 371

под процедурой хабеас корпус^[17], 728

Версаль,

попытка выкупить территорию активистами «Прекрасного света», 621

Вестминстерское аббатство,

отказ ГРГ в послушничестве, 704

Виндзоры,

оспаривание ГРГ легитимности дома Виндзоров, 588

«Вог» (журнал), 356

Водородная бомба,

ГРГ призывает к всемирному мораторию на производство, 388

Гамильтон, Александр,

консул Британии в Марселе, 1, 3, 7

интерес к темпористике^[18], 2

неожиданная женитьба, 3

депрессия после рождения ГРГ, 6

неожиданное возвращение в Лондон, 12

первый нервный срыв, 16

перевод в Циндао, 43

Гамильтон, Алиса (позже леди Ундервуд),

образование на дому, 2

природная веселость, 3

расторжение первого брака, 4

приезд в Лондон, 5

победа над Георгом V в бильярде, 5, 7, 9, 23

второй брак с Александром Гамильтоном, 5

неприятие Марселя, 7

преждевременные роды ГРГ, 8

развод, 47

третий брак с сэром Ричардом Ундервудом, 48

Гамильтон, Генри Роудс,

недоразумение, 18

психологический возраст, 46

неприятие концепции хобби, 87

вера в телепатию, 99

воспоминания о детстве, 101

распознавание образов, 111

любовь к Северному полюсу, 188

способности,

– к языкам, 176

– к публичным выступлениям, 345

болезни,

– сотрясение мозга, 196

– гипертония, 346

– воспаление предстательной железы, 522

– импотенция, 577

– шизофрения, 589

положительные личностные качества, 201, 308

Гёте, возможное сходство, 222

самоанализ, 234–267

критика патриотизма, 276

Гамильтон, Индира,

встреча с ГРГ в Калькутте, 239

переводчица интервью с Ганди, 253

схвачена вместе с ГРГ британской разведкой, 276

выходит замуж за ГРГ, 287

неудачная экспедиция на Эверест, 299

развод с ГРГ, 301

Гамильтон, Марселина (ранее Марселина Рено),

развод с мужем-промышленником, 177

сопровождает ГРГ в Ангкор, 189

выходит замуж за ГРГ, 191

производит впечатление на Хо Ши Мина, 195

развод с ГРГ, 201

Гамильтон, Урсула (позже мисс Микки Руни), 302–307

развод с ГРГ, 308

Гамильтон, Зельда,

удочерение ГРГ, 325

визит на мыс Кеннеди с ГРГ, 327

критика космической программы, 328

погребение, 478

Ганди, Махатма,

визит ГРГ в тюрьму, 251

обсуждение Бхагавадгиты с ГРГ, 253

дарственное дхоти^[19], 254

осуждение методов ГРГ, 256

Гарбо, Грета, 381

«Гарри», бар (Венеция), 256

Гарриман, Аверелл, 432

Георг V,

тайные визиты в Чатсворте, 3, 4–6

подозреваемая связь с женой Александра Гамильтона, 7

Гитлер, Адольф,

приглашение ГРГ в Берхтесгаден, 166

планирование вторжения в СССР, 172

оказывает впечатление на ГРГ, 179

разочаровывает ГРГ, 181

Гштад ^[20], 359

Далай-лама,

интересуется учением ГРГ, 321

поддерживает инициативы ГРГ с Мао Цзэдуном, 325

отказывает ГРГ в личной встрече, 381

Дарвин, Чарльз,

оказывает влияние на ГРГ, 103

осмеян ГРГ, 478

Де Бовуар, Симона, 176

Де Голль, Шарль,

переписка с ГРГ, 319–47, 356–79, 401

Джодрелл-Бэнк, обсерватория ^[21], 501

Джойс, Джеймс, 256

Дили-Плаза (Даллас, Техас),

предположительное присутствие ГРГ в день убийства, 435

Дитрих, Марлен, 234, 371, 435

Екклезиаст, 87

Закон Манна ^[22],

суд над ГРГ, 345

Занук, Дэррил Фрэнсис ^[23], 388

Ивз, Бёрл ^[24], 328

Иерусалим,

размещение Главной церкви движения «Прекрасный свет», 453

осуждение мировым религиозным сообществом, 499

уголовное преследование, 544

расформирование, 566

повторная попытка открытия, 588

окончательное объявление ГРГ религиозного статуса, 604

первый крестовый поход, 618

интерес ЦРУ, инфильтрация, 622

попытка заступничества ГРГ в арабо-израильской войне, 444

инициатива Красного Креста, 477

Иисус Христос,

Андре Мальро отмечает сходство с ГРГ, 476

Имперсонация, 157, 198, 345, 439

Камбоджа,

запланированный ГРГ визит, 188

авиакатастрофа, 196

ГРГ пишет книгу о, 235

встречи с Мальро, 239

захват боевиками ГРГ, 253

побег ГРГ, 261

ГРГ пишет вторую книгу о, 283

Кеннеди (мыс),

демонстрация ГРГ и активистов «Прекрасного света», 411

Кеннеди, Джон Ф.,

отказ от встречи с ГРГ, 420

игнорирует предупреждения ГРГ, 425

присутствие ГРГ на похоронах, 444

Кихот, Дон,

Гарольд Макмиллан отмечает сходство с ГРГ, 421

Клиника Менингера,

госпитализация ГРГ, 477

лечение, 479–485

выписка, 491

повторная госпитализация, 495

Кокто, Жан, 187

Коран, 118

Кунард, Нэнси ^[25], 204

Кьеркегор, Сёрен ^[26], 231

«Лайф» (журнал), 199, 243, 331, 357, 432

Ланкастер, миссис Берт, 411

Леви-Стросс, Клод, 422

«Лимитированные издания» (клуб по интересам), 345

Лоуренс, Томас Эдвард ^[27],

опровергнутое портретное сходство с ГРГ, 334

Людовик XIV, 501

«Макколл» (журнал), 201, 234, 329, 333

Мальро, Андре ^[28], 239, 345, 399, 476

Международный конгресс психоаналитиков,

ГРГ организует протестную демонстрацию, 357

Менухин, Иегуди ^[29],

продает виллу в Палм-Спрингс ГРГ, 503

«Метро-Голдвин-Майер»,

предлагает ГРГ роль, 511

Миранда, Кармен ^[30], 377

НАТО, 331, 356, 571

Нибур, Рейнгольд ^[31],

общение с ГРГ, 270–275

одобрение методов ГРГ, 276

разочарование в методах ГРГ, 291

Ницца, 45

Ницше, Фридрих, 99

Нобелевская премия,

ГРГ номинирован на, 220, 267, 342, 375, 459, 611

Обераммергау ^[32], 117

Оксфордская антология религиозной поэзии, 98, 116

Олд-Бэйли,

первый судебный процесс над ГРГ, 531

– выдвинутые обвинения, 533–537

– присяжные не достигли согласия, 541

второй судебный процесс, 555

– неожиданное вмешательство Генерального прокурора, 561

– оправдательный приговор, 564

Организация Объединенных Наций,

обращение от имени движения «Прекрасный свет», 695–699

обращение от ГРГ лично, 696

призыв ГРГ к объявлению войны США и СССР, 698

Освальд, Ли Харви,

дружба с ГРГ, 350

инспирация от ГРГ, 354

обсуждение несостоятельности президента, 357–361

приглашение ГРГ в Даллас, 372

Павел IV, Папа Римский,

одобряет религиозное движение «Прекрасный свет», 462

встреча с ГРГ, 464

покушение ГРГ на Папу, 471

отрицает мессианские притязания ГРГ, 487

критикует авиньонское антипапское движение ГРГ, 498

отлучает ГРГ от католической церкви, 533

Пастернак, Борис,

переписка с ГРГ, 341–344

«Прекрасный Свет»,

концепция ГРГ, 398

начинает работу, 401

благотворительная деятельность, отмеченная Джавахарлалом Неру^[33], Линдоном Джонсоном и Пьером Трюдо, 423

медицинская миссия в республику Биафра, 456

Десятый созыв движения, 672

Провозглашение божественности ГРГ, 685

попытка выкрасть ГРГ из тюрьмы на острове Уайт, 712–769

Рапалло ^[34],

лечение ГРГ, 321

«Ридерз Дайджест» (журнал), 176

Рокфеллеровский фонд,

разрыв связей с ГРГ, 555

Рубинштейн, Хелена ^[35], 221, 234, 242

Стернотомия,

слухи об операции, сделанной ГРГ, 655

Стэнвик, Барбара, 248

«Тайм» (журнал),

статьи о ГРГ (с упоминаниями на обложке), 267, 359, 492, 578, 691

Тайнен, Кеннет ^[36], 451

Танжер,

тайный визит ГРГ, 653–655

Технологии (высокие),

отказ ГРГ от, 409

Телепатия,

интерес ГРГ к, 241

эксперименты в области, 242

Токлас, Алиса Б. ^[37],

автобиография, 112

Ферми, Энрико,

описывает первую контролируемую реакцию деления атома ГРГ, 299

ГРГ диагностирует Ферми рак в неизлечимой стадии, 388

ГРГ читает панегирик на похоронах Ферми, 401

Флеминг, сэр Александр,

упоминает о ГРГ, 211

Фолкнер, Уильям, 375

Форд, Генри, 198

«Форчун» (журнал), 349

Франция,

Министерство иностранных дел, 650

– выказывает опасения в связи с инициативами ГРГ в третьем мире, 651

– секретные соглашения с Англией, США и СССР, 665

Фрейд, Зигмунд,

встречается с ГРГ в Лондоне, 198

анализирует личность ГРГ, 205

начинает работу «Цивилизация и ее противоречия», 230

признает случай ГРГ неразрешимым, 279

Фэрбенкс, Дуглас, 281

Хейворт, Рита, 311

Хемингуэй, Эрнест,

первое совместное с ГРГ сафари в Африке, 234

битва у Эбро, 244

знакомит ГРГ с Джеймсом Джойсом, 256

описывает ГРГ в «Старике и море», 453

Хиросима,

ГРГ наблюдает за атомным облаком, 258

Чан Кайши ^[38],

общение с ГРГ, 153

обсуждение американского эмбарго на поставки оружия с ГРГ, 162

вылет в Чунцин совместно с ГРГ, 176

реализация земельной реформы, предложенной ГРГ, 178

опосредованное дальнейшее сотрудничество с ГРГ, 192

Чаринг-Кросс, 78–93

«Череп и кости» (клуб) ^[39], 234

Черчилль, Уинстон,

общение с ГРГ, 221

в Чекерсе с ГРГ, 235

спинномозговая пункция, взятая ГРГ, 247

в Ялте с ГРГ, 298

речь о «железном занавесе» (Фултон, Миссури), вдохновленная ГРГ, 312

критика ГРГ в дебатах палаты общин, 367

Швейцер, Альберт ^[40],

встреча с ГРГ, 199

сольный органный концерт для ГРГ, 201

обсуждение поисков исторического Иисуса Христа с ГРГ, 203 (илл.)

сравнен с ГРГ Леонардом Бернстайном^[41], 245

размолвка с ГРГ, 246

Эверест (гора), 521

Эдипов комплекс, 42–49, 87, 451

Эйзенхауэр, генерал Дуайт, 218, 227, 232

Эйнштейн, Альберт,

первая (принстонская) встреча с ГРГ, 203

заключение тайного союза с ГРГ и Р. Нибуром, 276

вторая и третья встречи с ГРГ, 284

предсмертная речь, 292

Экхарт, Майстер ^[42], 265

Элиот, Т. С.,

общение с ГРГ, 209

изъятое позже посвящение ГРГ из «Четырех квартетов», 213

Эллис, Хэвлок ^[43], 342

Юпитер (планета),

утверждение ГРГ о наличии иноземных наблюдателей, 331

призыв к переориентировке космических программ, 342

Янгхазбенд, лорд-канцлер,

отрицает факт тайной казни ГРГ, 722

отрицает знание местонахождения ГРГ, 724

отказывает Зельде Гамильтон в проведении процедуры хабеас корпус, 728

ссылается на невозможность установления подлинной личности ГРГ, 731

Ярлински, Бронислав,

предлагает ГРГ написать автобиографию, 742

составляет алфавитный указатель, 748

предупреждает об угрозе, 752

исчезновение, 761, 349–357

Я есмь,

Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний, 666

1977

The Index. Первая публикация в журнале Bananas, лето 1977 года.

Прекрасный наш союз

Еще несколько минут – и грядет очередная атака. Теперь, когда вокруг меня впервые собрались все члены семьи и происходящее пишется на камеру, я даже рад, что такое интересное событие станет историей. Вот я лежу здесь – едва способный дышать, с полным ртом крови и тремором рук, глядящий в собственное отражение в участливом объективе, помещенном в шести футах от меня, – и думаю о том, что многие на моем месте сочли бы такую точку зрения как минимум любопытной, но... во всех отношениях этот фильм должен стать эталоном любительской съемки, и я лишь надеюсь, что те, кто его увидят, уловят хотя бы слабый отклик моей огромной привязанности к этому миру, к моей жене, к моим сыну и дочке, ко всем тем, кто так или иначе привязан ко мне.

Всего полчаса прошло. Изящно обставленная гостиная пребывает в тишине. Я лежу на полу перед диваном и смотрю на камеру, установленную на потолке, над моей головой, в берегущей ее недосягаемости. Гнетущее беззвучие нарушают лишь слабое дыхание моей жены и звуки, порождаемые периодическими конвульсиями моего сына, распростершегося ничком поперек ковра. Ничто не мешает мне умозрительно констатировать простой и грустный факт: все то, что я любовно выстраивал несколько последних лет, лежит в руинах. Фарфоровый сервиз грудой осколков покоится в камине. Репродукции Хокусая испещрены проколами. Но, несмотря на все лишения и разрушения, передо мной – сцена семейного воссоединения, пусть и довольно специфического вида.

Мой сын, Дэвид, вдруг отрывает подбородок от загубленного кровавыми отпечатками ладоней персидского ворса. Он лежит в ногах у матери. Он делает так уже не первый раз, и я понимаю, что он все еще жив. Его взгляд остановился на мне. Оценивает расстояние, разделяющее нас, и время, которое уйдет на его преодоление. Его сестра, Карен, лежит на расстоянии вытянутой руки от него, рядом с опрокинутым торшером, между тумбочкой и камином, но она его не интересует. Несмотря на весь свой страх, я испытываю сильное чувство гордости за то, что он не тронул мать и сосредоточил все усилия только на мне. Ради собственного блага я, конечно же, предпочел бы, чтобы он лежал неподвижно там, где сейчас лежит, но он вкладывает в каждое движение столько рвения, сколько вообще можно ожидать от семилетнего ребенка.

Маргарет, моя жена, сидящая в кресле напротив, поднимает руку в каком-то смущенном предупреждении... затем позволяет ей безвольно упасть на подлокотник из дамасского дерева. Размазанная помада одарила ее улыбкой, которая могла бы показаться случайному зрителю циничной или даже угрожающей, но я, глядя на нее, просто в очередной раз поражался ее необыкновенной красоте. Дивясь ей – и радуясь, что она, вероятно, больше никогда не поднимется из своего кресла, – я думаю о нашей первой встрече десять лет назад, прошедшей, как сейчас, под благоволящим взглядом телевизионных камер.

Столь необычное, если не сказать противоестественное, желание увидеть жену и детей во плоти взбрело мне в голову тремя месяцами ранее, во время удлиненной трансляции завтрака. С самых первых дней нашей женитьбы ранние часы воскресенья почитались за маленький праздник. Завтраки в постели, утренние газеты, прочие маленькие радости за неделю – конечно же, были и они. Переключаясь на приватный канал, мы с Маргарет занимались любовью в своих умиротворенных супружеских спальнях, потом шли на детский канал и смотрели, как наши чада забавляются в своих комнатках, будоражили их маленькие умы обещаниями включить им цирк или «Сказочную страну», если они будут себя хорошо вести.

Все эти возможности – как и сама возможность нашей семейной жизни – были предоставлены телевидением. Поначалу ни я, ни кто-либо еще даже не думали о том, чтобы когда-нибудь встретиться в реальности. По факту все еще действовали старые законы, запрещающие личные встречи, – можно было даже получить реальный срок по какой-то статье, суть которой я так и не понял, что-то вроде «угрозы кровосмешения». Я был воспитан и обучен дистанционно и всем остальным – медицинской практикой, счастливым браком с Маргарет – был обязан щедрому прямоугольнику телеэкрана. Оплодотворение Маргарет, разумеется, было искусственным, а Карен и Дэвид, как и все нормальные дети, контактировали с ней только в утробе.

Человечество, думается мне, только благодаря телевидению наконец-то стало заботиться о себе. На собственном опыте могу сказать: ребенок, воспитанный без риска подвергнуться психологическому воздействию, связанному с интимной стороной жизни супругов – не говоря уже о всех противоречиях, опасностях и вульгарности совместной бытовой гигиены! – имеет весьма насыщенную жизнь. Я никогда не был одинок! Лица родителей улыбались мне с экранов, а мультфильмы, программы о дикой природе и семейные сериалы тем временем открывали для меня дивное изобилие мира.

Мои пять лет медицинского обучения пролетели без нужды в непосредственном контакте хоть с одним больным. Психологии и анатомии меня обучили компьютерные модули. Современные диагностические и хирургические технологии избавили врачей от необходимости соприкасаться с болезнью. Операционная камера, вооруженная инфракрасным и рентгеновским сканерами, опираясь на комплексные компьютерные программы, могла разглядеть в пациенте больше, чем любой, даже самый опытный, человеческий глаз.

Не буду утверждать, что в работе с хитроумными дистанционными манипуляторами и оперирующими системами я достиг бóльших успехов, чем другие, – или что мне была подвластна та самая хирургия-на-кончиках-пальцев, предмет горячих споров и исканий в додистанционную эру, – но к тридцати годам за мной все же прочно закрепилось звание специалиста. Освобожденные от необходимости являться на прием лично, мои пациенты общались через видеозвонки. Ориентироваться в море входящих вызовов, вылавливать из гущи менопаузных домохозяек больного дизентерией ребенка и успевать отослать видеосообщение его встревоженным родителям – поверьте, это все требует определенного мастерства. Как и работа с пациентами, впрочем. Попадались ведь всякие – те же невротики, вечно заявлявшие о себе бессвязными видеообращениями с агрессивными углами съемки, дрожащей камерой и сплит-кадрами, которым мог бы позавидовать иной режиссер экспериментального кино.

Так я и встретился с Маргарет впервые – ответил на ее утренний звонок, выловив его в череде других. Обычно я всегда откладывал пациентов, явившихся без предварительной записи, на следующий день, но тут мне бросились в глаза две вещи: ее молодость и почти что уникальная бледность. Серое, неприглядное лицо в обрамлении коротко остриженных светлых волос... Мне вдруг стало ясно, что она даже не включила фильтры на экране, чтобы казаться привлекательнее. Отсутствие телемакияжа о чем-то да говорило. Именно оно, вкупе с арктической белизной ее кожи, и столкнуло меня на долгую дорожку, чьи последние ярды сейчас запятнаны кровью и безумием. Заинтригованный ее нестандартной внешностью, я позабыл про всех остальных пациентов и начал прием с нее. Она сказала, что работает массажисткой. Что последние несколько месяцев ее беспокоит уплотнение в груди, которое может оказаться раковой опухолью.

Бросив пару обнадеживающих слов, я заявил, что хочу осмотреть ее. И безо всякого предупреждения она вдруг подалась вперед, расстегнула блузку и обнажила грудь.

Застигнутый врасплох, я уставился на этот добрый фунт плоти, заполнивший телеэкран. Отношения «врач – пациент» регламентировал по-викториански строгий кодекс визуальной этики... как, впрочем, и все остальные людские взаимодействия. Ни один терапевт не видел пациента без одежды, и, если болезнь затрагивала какие-то интимные части тела, пациент должен был подготовить разъяснительную презентацию, которая и служила основанием к постановке диагноза и назначению лечения. Даже среди семейных пар обнажение было редкостью, да и всегда существовали пикселизация и видеофильтры, закрывающие приватные видеофрагменты. Конечно же, существовали порнографические каналы – безнравственная индустрия продолжала жить за счет продажности обоих полов, – но даже самые дорогие из них оперировали не прямыми трансляциями, а заранее подготовленными записями. Не могу сказать, что такая ситуация, вполне соответствовавшая стандартам сберегающей социум безучастности, удовлетворяла всех. Оставались люди, которые в своем желании испытать полный спектр сексуальной свободы молились на тот день, когда взаимное соитие на грани с психопатологией вновь будет расцениваться как нечто приносящее удовольствие.

Глядя на крупную грудь и на бесстыдно-темные круги сосков, я решил, что лучше будет, если в общении с этой эксцентричной особой я сохраню невозмутимость и не отойду от стандартов профессионального подхода. После того как инфракрасный диагностический сканер подтвердил, что никакой опухоли нет – лишь небольшая и неопасная киста, – она застегнула блузку на все пуговицы и сказала:

– Вы меня успокоили, доктор, спасибо. Чем я могу отплатить вам? Обратитесь ко мне, если когда-нибудь захотите пройти курс массажа.

Все еще заинтригованный ее манерами, я уже приготовился разорвать видеосвязь, как вдруг осознал в полной мере, что именно мне предлагается. Ее слова застряли в моей голове... и я рискнул назначить ей встречу на следующей неделе.

Сам того не осознавая, я уже начал свои ухаживания за этой необычной женщиной. Пребывая в вечерних думах, я вдруг заподозрил, что она была своего рода начинающей проституткой. Однако, когда я лежал на диване в зале отдыха, а манипуляторы, подчиняясь указаниям Маргарет, колдовали над моим телом, в ситуации не было ни малейшего намека на пикантность. За весь вечер мы не выказали друг другу ни малейшего знака сексуального внимания, хотя за оставшийся массажный курс – от которого я в итоге не отказался – мы насмотрелись участков тел друг друга больше, чем многие супружеские пары. Маргарет, как я вскоре понял, была из того редкого типа людей, что не осознают степени воздействия собственной внешности и плохо осведомлены о том, на какие нездоровые переживания они могут спровоцировать других.

Наши отношения вошли в более формальную фазу. Мы начали проводить время вместе – то есть смотрели одни и те же фильмы по телевизору, включались в трансляции одних и тех же театров и концертных холлов, смотрели, как в ресторанах нам готовят одни и те же блюда – чтобы после доставить синхронно, минута в минуту, в комфорт наших домов. На самом деле все это время я понятия не имел, где жила Маргарет, была ли она в пяти милях от меня или в пяти сотнях миль. Смущаясь на первых порах, мы обменивались старыми видеозаписями о своем детстве и школьных годах, обсуждали наши любимые заграничные курорты.

Шесть месяцев спустя мы сошлись на пышной церемонии свадьбы в эксклюзивной студии часовни. С двух сотен экранов на нас взирали глаза двух сотен гостей, а в самом сердце действа огромный сверхчеткий монитор транслировал священника, заверяющего наш союз. Заранее отснятые записи меня и Маргарет в торжественных нарядах проецировались на выбеленные стены собора и, благодаря двигающимся на специальных кронштейнах проекторам, медленно совмещались под звуки «Свадебного марша» воедино.

Наш медовый месяц прошел в Венеции – мы, счастливые, пролистывали панорамные виды площади Святого Марка, любовались на каналы и гондолы. Наша брачная ночь была триумфом режиссерского искусства – пока мы лежали в своих кроватях, камеры работали за нас, соблазняя друг друга увеличениями кадров, затенениями и будоражащими углами съемки, сходясь в механистическом оргазме, содрогаясь от финального зумирования и сладостно сникая в мерцающие титры. Маргарет, как оказалось, была тогда в тридцати милях к югу от меня, в квартале, почти целиком состоящем из небоскребов.

* * *

С самого начала мы зарекомендовали себя прекрасной парой. У нас оказалось много общих интересов, и часы нашей видеосвязи длились и длились – друг с другом мы проводили гораздо больше времени, чем знакомые нам семейные пары. Вскоре, с помощью демографических служб доставки генетического материала, родилась Карен, а после того, как малышке исполнилось два года, к ней присоединился и Дэвид.

Семь последующих лет прошли в мире и любви. За это время я успел прослыть человеком эксцентричных взглядов, ведь на примере собственной семьи – прекрасного нашего союза, как я ее называл, – не уставал доказывать, что люди могут быть ближе друг к другу, чем принято. Я неоднократно призывал установить больше камер в наших домах и даже вызвал энергичную полемику в верхах, заявив, что муж и жена могут совмещать трансляции принятия душа, меньше стесняться обоюдной наготы, если съемка ведется в их спальне, а отцы обязаны смотреть роды собственных детей, пусть и не крупным планом.

Идея пришла ко мне за завтраком. Причуда, столь кардинально изменившая нашу жизнь, родилась, когда я любовался лицом Маргарет на экране. Оно, по обыкновению, несло на себе только легкий отпечаток косметических фильтров, и я, обдумывая ее откровенность, вдруг предельно ясно осознал: логическим продолжением нашего единения станет встреча лицом к лицу, в мире вещей и ощущений, в реальности. До меня вдруг дошло, что за всю свою жизнь я даже ни разу не касался другого человека. С кого же лучше начать, если не с собственных жены и детей?

Признаться, с Маргарет я поделился мыслью довольно-таки нерешительно – и каково же было мое облегчение, когда она воодушевилась перспективой!

– Какая странная идея... но какая замечательная! И почему мы раньше об этом не думали?

И мы сразу сошлись во мнении насчет архаичного запрета на контакт одного человека с другим: все это с легкой душой могло быть послано к черту.

К сожалению, по причинам, не вполне мне понятным тогда, наша первая встреча провалилась. Чтобы не смущать детей, мы сознательно сузили круг лиц для первого посещения до одних лишь самих себя. Помню, в каком приятном волнении пребывала Маргарет, готовясь к приезду. Не так-то уж это и просто – взять и приехать, особенно для человека, который вообще мало путешествовал, предпочитая преодолевать расстояния верхом на телевизионном сигнале.

За час до ее приезда я отключил сложную систему безопасности, отрезáвшую мой дом от внешнего мира, – снял электронную сигнализацию, поднял стальные решетки и отпер газонепроницаемые двери.

Наконец прозвенел звонок.

Стоя в прихожей, я снял с помощью пульта-дистанционника магнитные защелки со входной двери. Мгновение спустя маленькая узкоплечая женщина шмыгнула внутрь. И пусть она была не более чем в десяти-пятнадцати шагах от меня и я видел ее предельно ясно – я едва ли узнал ту, на ком вот уже десять лет как был женат.

Стало ясно, как сильно преображают ее лицо даже самые слабые фильтры экранной косметики – без них кожа Маргарет выглядела бледной, рыхлой и нездоровой. Каждый ее жест казался неуместным и нервозным. Меня поразили ее возраст и миниатюрность – столько лет я созерцал жену крупным планом на огромном экране, и даже при самом значительном отдалении камеры она все равно казалась больше, чем эта сутулая карлица у двери! Трудно было поверить в то, что ее грудь и бедра некогда возбуждали меня.

Смущаясь друг друга, мы застыли, не рискуя обмолвиться и словом, на своих позициях в противоположных концах прихожей. По выражению лица Маргарет я понял, что моей внешностью она поражена в той же степени. Кроме того, глядя ей в глаза, я вдруг приметил некий проблеск враждебности, прежде никогда не дававшей о себе знать.

Недолго думая, я поднял руку с пультом и положил палец на кнопку, опускающую решетки. Маргарет быстро отступила, будто испугавшись, что я замурую ее здесь навсегда. Прежде чем я окликнул ее, она развернулась и выбежала за дверь.

Удивительно, но с ее исчезновением с души будто камень свалился. Я тщательно проверил магнитные защелки на входной двери, возле которой витал слабый неприятный запах.

После первой неудачной встречи Маргарет и я возвратились в счастливый мирок нашего супружества. Столь счастлив был я видеть ее на экране, что мне с трудом верилось в реальность нашей недавней встречи. Ни один из нас не упомянул ни сам факт выхода за рамки запрета, ни неприятные эмоции, вызванные нашей краткой конфронтацией.

В течение следующих нескольких дней я мучительно обдумывал полученный опыт. Встреча лицом к лицу скорее развела нас по разные стороны баррикад, чем объединила. Истинная близость, как я теперь осознал, была телевизионной – близостью сквозь линзу, сквозь систему микрофонов, передающих голос, сквозь крупные и общие планы. На телевизионном экране не было никаких телесных запахов или сбившегося дыхания, никаких сузившихся зрачков и непроизвольных движений, никакой взаимной оценки эмоций, никакого превосходства одного человека над другим, никакого недоверия и ненадежности. Привязанность и сострадание потребовали от нас расстояния. Только находясь на расстоянии друг от друга, можно было понять, что есть та истинная близость к чужому человеку, – и преобразовать ее высочайшей милостью в любовь.

Но, думаю, это было неизбежно: мы решились на вторую встречу – почему, и сам до сих пор не знаю. Видимо, и меня, и ее влекли те любопытство и смущение, удивительные и отталкивающие. Мы обсудили этот вопрос заново – и, кажется, пришли к согласию. Мы с ней чувствовали одно и то же – абсурдную потребность единения, которую ничто не могло отвратить.

Мы решили привести на следующую встречу детей. Всем нам полагался макияж, подчеркивающий наши семейные экранные роли, отражающий их столь точно, сколь вообще возможно. И вот пролетели три месяца, и все мы – я, Маргарет, Карен и Дэвид – собрались в одном помещении, в моей гостиной, в надежде на то, что наш прекрасный союз наконец-то воплотится в реальность.

Но что-то снова пошло не так.

Не просидев спокойно и десяти минут, мы набросились друг на друга. Давящий груз неуютности ситуации, ее непредсказуемости и неестественности, общей взаимной напряженности вдруг разразился вспышкой необъяснимого, но весьма удовлетворительного насилия по отношению друг к другу. Не могу сказать, что угрызения совести донимали меня, когда я колотил Маргарет головой об пол, – эта невзрачность не могла быть моей избранницей. Со столь же легкой душой я наставил синяков моим сыну и дочери – эти пугливые зверьки, несущие на себе явную печать слабоумия, не могли быть мне родней.

...Сейчас Маргарет смотрит на дочь. Сидит, подавшись вперед, пристально глядя на Карен, и взгляд этот полон симпатии и неприятия, перемешавшихся в самых неожиданных пропорциях. Я ее не особо интересую – после экзекуции от нее мне перепал лишь краткий, но болезненный удар в пах. По каким-то причинам мать и дочь избрали друг друга приоритетными целями. А вот Дэвид почти всю свою враждебность выместил на мне. Когда я ударил его, я понятия не имел, что у него в руке – ножницы. Меня с ним теперь разделяют считаные шаги; он готовится к решающему выпаду. Почему-то его особенно оскорбило зрелище игрушечных мишек. А я ведь так тщательно их для него выбирал по видеокаталогу, заказывал доставку пневмопочтой, с таким старанием рассаживал. Все ради чего? Теперь клочки набивки этих лжезверушек усеяли весь пол.

К счастью, сейчас мне дышится чуть легче. Я приподнимаю голову – так, чтобы были видны и камера на потолке, и мои дорогие противники. Какое же гротескное зрелище мы все, должно быть, представляем! Нанесенный на наши лица экранный грим деградировал до уровня чудаковатых хеллоуинских масок.

Все равно – мы наконец-то вместе, и моя привязанность к ним отвергает эти маленькие проблемы взаимопривыкания. Они приближаются ко мне, и лишь ушиб на голове сына да кровь, стекающая по мочкам ушей жены, выдают тот факт, что еще недавно мы бились не на жизнь, а на смерть. Конечно, я понимал, что поначалу будет трудно. Но хорошо, что есть хоть какое-то начало. Первый шаг на нашем непростом пути к семейной жизни нового типа сделан.

Их дыхание учащается, и совершенно очевидно, что до следующей атаки – меньше минуты. Мне видны окровавленные ножницы в руке моего сына, и я вспоминаю, сколько боли было от того его наскока, самого первого. Я отползаю к дивану, готовый нанести ему удар ногой в лицо. Еще не вечер. Быть может, я даже переживу самую последнюю битву – с женой и дочерью. Гнев, сворачивающий кровь в моем горле в мерзкие комки, не портит предназначенную им нежную улыбку, ведь я знаю: как бы там ни было, моя любовь к ним велика и поныне.

1977

The Intensive Care Unit. Первая публикация в журнале Ambit, лето 1977 года.

Театр войны

Примечание автора

Возможно ли, что по прошествии трех сотен лет после гражданской войны подобный конфликт вспыхнет в Великобритании снова, разделив ее общество на враждующие фронты? Учитывая рост безработицы и стагнацию в промышленности, усиливающееся классовое разделение и слабую монархию, сложившую с себя все функции, кроме церемониальных, – можно ли представить, что огромные противоречия между «левыми» и «правыми» перерастут в открытый гражданский конфликт? Мне кажется, вмешательство Штатов – несмотря на их удручающий опыт в Юго-Восточной Азии – будет неизбежным и куда более решительным, чем во времена Вьетнама: слишком много военных и экономических инвестиций поставлено на карту. Да и с телевизионным освещением событий проблем не будет: нас ждет непрерывное, всеобъемлющее действо по типу «World in Action»^[44], чей примерный сценарий – перед вами.

Часть перваяЛОНДОН В ОСАДЕ

ПОЛЕ БОЯ

Центр Лондона. Глухая улочка Ламбета стала полем боя. Шум танкового двигателя служит беспрерывным фоном стрекоту пулеметного огня и шипению раций. Взвод из двадцати солдат – пятеро американцев, остальные британцы – движется от подъезда к подъезду, покрывая огнем другой конец улицы, где над убогими крышами нависает Биг-Бен. Вертолеты кружат в вышине. Танк останавливается у дома, выбегает солдат. Мгновение спустя оттуда появляются женщина, троица изможденного вида детишек и старик со скаткой. У всех на лицах – ошеломление. Повсюду лежат тела. Двое чернокожих оттаскивают труп вражеского солдата: волосы у того до плеч, а на камуфляжной куртке нашивка – британский флаг. Картинка замирает, и камера фокусируется на флаге, пока он не заполняет весь экран, перепачканный кровью.

ЗАСТАВКА «WORLD IN ACTION»

Титр поверх окровавленного британского флага: «Гражданская война».

Голос комментатора

Один уличный бой окончен, но гражданская война продолжается. За четыре года перемирие так и не достигнуто. Потери с американской стороны – тридцать тысяч погибших, сотни тысяч пропавших без вести и раненых. Жертвы среди мирного населения исчисляются миллионом. Несмотря на растущее недовольство на своей территории, Америка посылает все новые и новые войска в «европейский Вьетнам». Ситуация не стабилизируется. На этой неделе Освободительный фронт начал крупное наступление на десяток позиций в городах. Здесь, в Ламбете, бои идут в восьмистах ярдах от здания парламента. Долог ли еще век британского правительства? Настанет ли когда-нибудь мир? «World in Action» здесь, чтобы узнать.

ПОЛЕ БОЯ

Боевые действия закончились, правительственные войска ведут зачистку. Они выкуривают испуганных гражданских из подвалов и сгоняют их в стада, бредущие мимо нагромождений тел вражеских солдат. На перекрестке – рекламная растяжка «Британских авиалиний», изрешеченная пулями. Хмурую юную англичанку-подрывницу ведет конвой. Солдаты срывают с мертвых тел нашивки с флагом. Танк буксирует прочь ворох связанных друг с другом за запястья тел. Едет грузовик, набитый мародерским добром: фотокамеры, радио, проигрыватели. Из усилителя на его крыше разносится громкая поп-музыка.

СМЕНА КАДРА: НОЧЬ, СОХО

Фоном: яркие огни вывесок стрип-клубов и заведений с аркадными автоматами. Солдаты шеренгой направляются в бар.

Голос комментатора

Заслуженный отдых: два дня назад эти ребята отразили наступление Освободительного фронта в пригороде Манчестера. Пока в ООН обсуждают план урегулирования конфликта, а обе стороны гражданской войны грозят друг другу новыми атаками, как же простые рядовые оценивают перспективу мира?

Первый солдат США (за стойкой бара)

Ну, тут очень щекотливая ситуевина. Трудно что-то скумекать, трудно вообще полностью понять, что тут творится. Ну, с моего места, по крайней мере. Не знаю я, что всеми этими людьми движет. А до мира, по-моему, далеко.

Голос интервьюера за кадром

Ну и как, по-вашему, все это того стоит?

Второй солдат США

Трудно сказать. Как по мне, так мы тут просто дурака валяем. Вот и все. Но здесь мы нужны, да.

Голос интервьюера за кадром

Какова же альтернатива «дуракавалянию»?

Третий солдат США

Ну, они говорят – гражданская война. Раз война – значит, так тому и быть. Они стреляют в нас, мы стреляем в них, это такая патовая ситуация. Думаю, надо показать им всем, кто тут сила. Они ведь так и будут стрелять.

Второй солдат США

На войне как на войне, брат. А сила – за нами все равно. У нас здесь ВВС, сухопутные войска, поддержка с моря. Пара линкоров может выжечь это место до полного ничего.

Комментатор

Такая жесткая позиция – у военных Соединенных Штатов, и они ею охотно делятся, расслабляясь по вечерам в барах. Но при свете дня, когда Лондон оправляется после последнего наступления Освободительного фронта, вопрос встает все так же остро: в чем именно заключается настоящее военное положение? Может ли хоть одна из сторон победить в этой войне? Сегодня в Нью-Йорке президента Рейгана спросили, на какой исход надеется лично он. Президент ответил: «Не думаю, что говорить об урегулировании военного конфликта своевременно. Мы готовы вести переговоры с обеими сторонами». В своих нью-йоркских публичных выступлениях он отрицал, что «война не имеет оправдания», и такая точка зрения была решительно оспорена лидерами Конгресса от обеих партий. Все же насколько точно представляет себе американская общественность эту гражданскую войну?

КИНОХРОНИКА

Нарезка из видео: мирные жители скопом бегут от наступления американских и британских правительственных войск, с крыш по мощеному узкому двору стреляют снайперы; вертолеты кружат над стадионом «Уэмбли», превращенным в форт; на площади Пикадилли – уличная казнь трех солдат Освободительного фронта со связанными проволокой руками, на глазах у толпы; трупы детей в поле; перестрелка в Белвью; подвергшийся бомбежке луна-парк – под резвую вюрлитцеровскую музыку деревянная лошадка катает по кругу взваленное на нее мертвое тело; в Оксфорде военная полиция оттесняет от прилавков мирных жителей, а в Довере, на многоэтажной автостоянке, американские солдаты с несколько озадаченными лицами расхаживают по стариковской ночлежке; крупный план асфальта – рядом с обожженным флагом-нашивкой лежит фунтовая банкнота, поверх нее черным маркером намалеван знак доллара; государственные войска сносят бунтарский редут, облицованный аккуратными портретами Георга VI времен Второй мировой войны; кадры инспекций военных заводов и разбомбленного Ист-Энда.

Комментатор

С каждым днем жизнь в районах, контролируемых правительством, становится все менее и менее терпимой. Лондон – город в осаде. Манчестер, Ливерпуль и Бирмингем – последние оставшиеся оплоты государственной поддержки, защищаемые укрепленным американским военным контингентом. Пригород целиком на стороне Освободительного фронта. Пробыв пять лет в Эр-Рияде гостями Саудовского королевского дома, представители британской монархии потеряли всякое доверие, не желая склонить чашу симпатии к хоть какой-нибудь одной стороне гражданского конфликта. В Лондоне, обители королевы, тем временем процветает черный рынок. Миллионы долларов за американские товары вливаются в капитал, экономически подпирающий колосса пиратского ТВ, сонм баров и борделей. Во многих городах и населенных пунктах основной единицей валюты является незаконный свободный фунт стерлингов. Введенный правительством британский доллар жители не признают. Купить можно все что угодно – но ничто не имеет истинной ценности. Все больше молодежи встает на сторону Освободительного фронта. Врачи, инженеры и механики пополняют вражеские силы. Отток оставляет после себя лишь стареющий средний класс и обслуживающий персонал увеселительных заведений для армии США: бармены, крупье, официанты, проститутки. Лондон сегодня подобен новому Лас-Вегасу – крупнейший неоновый костер в мире, к чьим сполохам то и дело присоединяются искры пулеметного огня.

КОММЕНТАТОР НА ГРОСВЕНОР-СКВЕР

Фоном – американское посольство, окруженное танками; отряды американских войск и британские патрульные силы – на своих позициях. Поблизости слышны выстрелы, но попавших в кадр гражданских они не беспокоят.

Комментатор

Пока обе стороны конфликта готовятся к наступлению, я здесь, на Эйзенхауэр-плац^[45]. Как и во времена былой войны, здесь теперь – совместный штаб британских и американских военных. Но в этот раз по ту сторону баррикад не превосходно экипированный германский вермахт со своими танковыми дивизиями, а британское ополчение. Смогут ли правительственные войска выстоять? Закончится ли когда-нибудь война?

ИНТЕРВЬЮ С БРИТАНСКИМ ВЕРХОВНЫМ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИМ

Тридцатишестилетний хлесткий оппортунист с заткнутым за пояс черного летного костюма револьвером с инкрустированной перламутром рукоятью, с белым шелковым шарфом на шее. Кадры: вот он марширует в военной форме, вот – стреляет из автомата, вот жестикулирует перед подавленного вида взводом правительственных войск, на вертолете облетает поля сражений. Озлобленный, но все еще уверенный в себе: ненавидит Освободительный фронт, но и американцев не то чтобы любит. Его герой – Роммель, но стиль – Джеймс Бонд.

Главнокомандующий

Как глава британских лоялистов, свою задачу я вижу в том, чтобы выиграть войну и снова объединить страну! Нынче наш враг воюет по инерции, от безысходности. Разум подсказывает нам: у него все меньше боевых единиц, провизии, людей, храбрости и безрассудства. Он просто не имеет экономического потенциала для поддержания войны. Люди в Европе и США, критикующие войну, не знают, что здесь происходит. Вполне очевидно что жители этой страны не хотят иметь ничего общего с людьми с севера или с коммунистическим образом жизни.

Комментатор

Вы не считаете, генерал, что вы с американцами навязываете удобную вам форму правления народу этой страны?

Главнокомандующий

Нет, мы ничего не навязываем. Штаты чувствуют, что здесь, у нас, хорошее место, чтобы остановить коммунистическую агрессию. Если правительственные войска все-таки выиграют – а я знаю, что так и будет, – мы должны будем, во‐первых, стать хорошими союзниками, а во‐вторых – остановить коммунистическую агрессию и в Великобритании, и во Франции, и в конечном счете по всему миру.

(Показывает на карте затемненные области Британских островов.)

Наши войска продвигаются вперед серией крупных столкновений с противоборствующей стороной, и все мы с нетерпением ждем, когда эта карта снова обелится. Тогда, уверен, наши американские друзья спокойно и с чувством выполненного долга вернутся к себе на родину.

КОММЕНТАТОР НА ГРОСВЕНОР-СКВЕР

(С картой в руках, обращается к камере.)

Комментатор

Тем временем, однако, британское командование, как сообщается, просит у президента США дополнительной военной поддержки. Сколько солдат потребуется, чтобы удержать линию фронта от прорыва? Несмотря на оптимизм главнокомандующего, перед глазами телезрителей – не его карта, а та, что распространяется силами Освободительного фронта.

(На экране – новая карта; черных участков больше, они захватывают крупные города и почти весь пригород.)

К ней они обращаются, когда хотят посетить своих родственников в этой стране или переехать в другой город. Ее они используют, если хотят примкнуть к врагу.

ВЗРЫВ НА ПЛОЩАДИ

Камера уходит в сторону, дрожит. Паника, люди бегут. Комментатор теряется, потом начинает говорить неуверенным голосом.

Комментатор

...что-то происходит прямо сейчас... не переключайтесь...

ТОЛПА ОБСТУПАЕТ ДЖИП КОЛЬЦОМ

Солдат США оттесняет людей и смотрит на тело американского офицера на переднем сиденье, из раны которого льется кровь. Из переговорного устройства в нескольких дюймах от его лица звучит поп-музыка.

Диктор по радио

У нас есть список последних правил о комендантском часе. В центральной части столицы комендантский час объявляется с полуночи до шести утра в Кенсингтоне, Найтсбридже и Баттерси и с десяти до семи утра в Третьем воздушном полку и подразделениях поддержки в...

СОЛДАТ США ПРОТЯГИВАЕТ РУКУ И ВЫКЛЮЧАЕТ РАДИО

Комментатор

Пять минут назад высокопоставленный американский офицер был убит взрывом в своем джипе на площади Гросвенор. Террористу, метнувшему гранату, бойцу Фронта в гражданской одежде, удалось скрыться с места происшествия. Полковник Уилсон Джей Такер, военный советник британского правления и, предположительно, агент ЦРУ, умер почти сразу. Все, что известно об убийце, – молодой, «двадцати лет или около того», если верить очевидцам. Скорее всего, так и есть – молодежь активно пополняет ряды Освободительного фронта, и юный возраст ныне – повод насторожиться для военной полиции, маркер враждебности пенсионеров и людей среднего возраста, поддерживающих марионеточный режим.

СМЕНА КАДРА: БАР В ОТЕЛЕ

Канадский журналист

...Если Освободительный фронт хочет победить, то им нужно прождать каких-то десять лет. Да, придется запастись терпением, но оно того стоит. Десять лет, и сторонники правительства будут все либо мертвы, либо слишком немощны, чтобы воевать.

СМЕНА КАДРА: МОЛОДЕЖЬ В ЛАГЕРЕ

Полиция в действии. Пожилые люди наблюдают за тем, как девушкам и юношам обривают головы.

Комментатор

Безусловно, проблема отцов и детей сейчас как никогда остра. Смогут ли нынешние отцы жить в мире со своими детьми, если мирные переговоры все-таки приведут к концу войны, – в обществе с наследием взаимных обид и нетерпимости?

Канадский журналист

Я сомневаюсь. Слишком рано задавать подобные вопросы. Сейчас у вас тут нет общества как такового, так о чем речь?

Комментатор

Соединенные Штаты стараются поддерживать законность, вводя в оборот доллар. А Великобритания, по-вашему, не имеет пока должных политических и социальных институтов, чтобы держать ситуацию в рамках? Парламент, быть может?

Канадский журналист

Парламент сейчас не имеет никакого влияния. Это просто кучка полоумных стариков и крайних правых с профашистской риторикой. Как законодательный орган парламент уже давно не существует. Давайте смотреть фактам в лицо: британское правительство является марионеточным режимом, таким и останется. Экономика имеет реальный профицит платежного баланса впервые за тридцать лет, все благодаря американским долларовым вливаниям. Дружище, никто наверху не станет кричать «Янки, гоу хоум», они скорее свою мать продадут.

Комментатор

Патриотизм имеет много форм.

Канадский журналист

Ну а по-твоему – не символично ли, что британский флаг теперь ненавидят все в правительстве? Он теперь у Освободительного фронта. Вот и думай сам, в какой степени правительство может обеспечить себе хоть какую-то жалкую перспективу помириться с ними и контролировать ситуацию.

ИНТЕРВЬЮ С БРИТАНСКИМ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРОМ

Бывший премьер-министр от лейбористской партии, экс-глава всепартийной коалиции, ютится в руинах правительственного здания на Даунинг-стрит. Всякий раз, когда слышны выстрелы, он вздрагивает. Даже будучи окруженным охранниками с оружием, он выглядит разбитым, неуверенным и подавленным. Очевидно, что он еще жив одной лишь милостью американцев, и никаких идей насчет окончания войны у него нет.

Комментатор

Могу я спросить вас, премьер-министр, – ждать ли нам мира?

Премьер-министр

Ну, это целиком и полностью зависит от второй стороны конфликта. Их последние наступательные операции, нападения на простых людей этой страны, показывают, что они не особо искренни в своих речах о желании урегулирования.

Комментатор

Вы понимаете, что уход американских войск будет проблемой? Сейчас бóльшая часть нашей экономики направлена на обслуживание американских военных. Когда они уйдут, не возникнут ли проблемы у тех людей, кто в настоящее время...

Премьер-министр

Как вы хотите избежать проблем? Проблемы были у всех стран, на чьей территории были большие американские военные контингенты, – у Германии, Японии, Вьетнама. Это даже хорошо, знаете ли. Мы вернемся к нормальной жизни, и люди будут искать пути самореализации в меру своих возможностей. Конечно, придется отказаться от больших выгод военного положения, конечно же, будут социальные проблемы. Теперь в нашей стране есть класс людей, обожженных войной. Короче, вот что я думаю – будет хорошо, если это все закончится. (Повышает голос.) Да! Будут экономические проблемы! Нам придется искать себя – и каждому отдельно взятому, и целой нации! Будут проблемы, но мы должны их преодолеть! Может быть, если бы мы через все это прошли лет двадцать назад – не было бы сейчас войны!

ОБЩИЙ ПЛАН: ЛЮДИ ПРОГУЛИВАЮТСЯ ВДОЛЬ ОГРАЖДЕНИЙ АМЕРИКАНСКИХ БАЗ

Комментатор

Но реален ли прогноз премьер-министра в условиях, когда семьдесят процентов экономики завязано на войну, а британские нефтяные разработки в Северном море давно проданы Германии и Японии? Смогут ли обычные люди жить без войны, хотят ли они в принципе ее завершения? «World in Action» посетила деревни в прифронтовой полосе, чтобы посмотреть, как основная масса населения уживается с суровыми буднями.

ОБЩИЙ ПЛАН: НЕБОЛЬШОЙ ГОРОД В ГРАФСТВЕ БАКИНГЕМШИР

Колючая проволока, дорожные блоки, войска и броневики. Выстрелы вдалеке.

Комментатор

Здесь, в Кукхэме, всего в двадцати милях от центра Лондона, единственной «прибылью от военного положения» будет, вероятнее всего, пуля снайпера или залп из вражеских минометов. Это – одна из так называемых мирных деревень. На днях британские и американские войска развернули здесь доты и дзоты. Местная администрация также поможет им укрепиться рядом с американской базой в Виндзоре. Ночью ожидается наступление Освободительного фронта. До его передовых позиций – не более двух сотен ярдов, и прямо сейчас его часовые наблюдают за нами в бинокли. Местные жители отказываются общаться с нами. Они, похоже, содействуют Фронту, но, по сути, придерживаются «профессионального нейтралитета», живя на лезвии гигантской бритвы, готовой скосить их в любой момент. Они возделывают поля, работают в автомастерских и магазинах, ждут ухода американцев. Что страннее всего – здесь нет ни одного человека младше сорока лет.

ПОЯВЛЯЕТСЯ ТАНК В СОПРОВОЖДЕНИИ АМЕРИКАНСКИХ И БРИТАНСКИХ ВОЙСК

Комментатор

Прибывает спецназ, часть самопровозглашенного миротворческого корпуса. План – продвинуть линию фронта на десять миль вперед. Командует операцией капитан Ария Робинсон. «World in Action» будет следить за действиями военных.

КАПИТАН РОБИНСОН ПРОВОДИТ

СОВЕЩАНИЕ В ЗДАНИИ АДМИНИСТРАЦИИ

Нарезка: американские военные в тяжелых бронежилетах и радиофицированных шлемах, дивизион британских войск в полном сборе, два пожилых чиновника в зале.

Капитан Робинсон (у карты)

Основная миссия роты «Альфа» – провести рекогносцировку и разрядить военную обстановку. Кругами обозначены схроны оружия и известные нам парковки колесных транспортных средств, в том числе – грузовиков большого тоннажа. Маленькие желтые точки указывают на разведанные нами позиции – там видели танки. Повторяю, танки в районе есть наверняка. Нам потребуется разделиться на две миссии, и лучше вам всем держать здесь ушки на макушке. Тут вам не шутки, ребята, тут реальный враг. Мы должны найти его, уничтожить и вернуться без потерь.

Часть вторая

ПРИНУЖДЕНИЕ К МИРУ

Комментатор

Миротворческая миссия готовится к наступлению. 6:35 утра, и основная часть задачи ложится на плечи тридцати солдат британской армии – ожидаемо, что на их долю выпадет и бóльшая часть смертей. Но цена высока: американские танкисты и связисты готовят свои «орудия победы». В наши дни американская техника столь сложна, что здесь, в Англии, очень трудно найти специалиста, способного свободно обращаться с ней. Многие получат ранения, многие, скорее всего, погибнут... а что там, по другую сторону баррикад? В прошлом году шведская съемочная группа прорвалась туда и сняла краткий документальный фильм о военных буднях Освободительного фронта.

КИНОХРОНИКА: ЗОНА ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ФРОНТА

Горы, входы в туннели охраняются молодыми солдатами и вооруженными женщинами. Флаги на штоках треплет ветер. Люди работают на заводах. Альтернативные источники энергии, вплоть до парков ветряных мельниц, используются здесь вовсю. Везде дети – худые, но здорового вида. Царит атмосфера кибуца. И женщины, и мужчины формируют военные разведывательные отряды, очищают минные поля, работают бок о бок в госпиталях, почти все – молодые специалисты. Кадры горящего американского танка, поваленного набок.

Голос шведского журналиста (английский дубляж)

Шотландские и Уэльские горы – ставка Национального освободительного фронта. За четыре года войны против британского централизованного правительства были построены сотни нелегальных школ и производственных баз. К линии фронта идут непрерывные поставки. К настоящему моменту все сельскохозяйственные зоны Англии под контролем у мятежников. Солдаты и крестьяне организуют коммуны. Женщины воспитывают детей и следят за хозяйством, мужчины – сражаются, порой обмениваясь этими ролями или совмещая их. Лидеры НОФ молоды. Здесь очень мало стариков. Моральные стандарты мятежников высоки, их дух крепок, они уверены в том, что выиграют войну и сметут все американские контингенты на территории Британии. Здесь шотландцы, уэльсцы, жители северных и западных английских провинций. Есть сопереживающие из Вест-Индии и Азии. Бомбежки по их позициям длятся четыре года, но они не сдаются – они продолжают борьбу.

КУКХЭМ

Смена кадра: капитан Робинсон на башне своего танка, осматривает пустые поля. Все чисто. В окопе солдаты закончили с приготовлениями: оружие и оборудование – на позициях. Комментатор «World in Action» одевается по-солдатски, застегивает портупею, шнурует берцы. Над ним, в небе, месит воздух лопастями вертолет.

Ведущий радионовостей AFN

...Прошлой ночью партизанский отряд НОФ выпустил по южному району Лондона 107-миллиметровый снаряд, убив одного гражданского и ранив еще четверых. Число жертв среди морских пехотинцев в северных провинциях достигло отметки в 124 человека. Известно, что в ходе двух крупных столкновений на севере погибли 207 бойцов вражеской стороны. Ожидается уничтожение стратегических объектов НОФ с воздуха – в поддержку артиллерии созваны воздушные силы. Взятие одной из ставок в провинции обошлось без жертв среди морских пехотинцев; 156 коммунистически настроенных террористов было уничтожено...

Комментатор

Через полчаса сорок солдат роты «Альфа» направятся в Кукхэм. Пока мы будем продвигаться по этой кишащей партизанами местности, две саперские роты вылетят на вертолете в целевую точку. Им предстоит оказывать сопротивление любой местной оппозиции. Целевая точка находится на шоссе М4, на юго-западе. Когда путь будет свободен, правительственные силы организуют вдоль всей его двухсотмильной длины новые укрепрайоны. Основная цель операции – так называемое принуждение к миру и восстановление власти правительства на этих территориях.

КАПИТАН РОБИНСОН ПРОВЕРЯЕТ АРМЕЙСКОЕ СНАРЯЖЕНИЕ

Комментатор

Командир роты «Альфа», капитан Арджей Робинсон, – уже настоящий ветеран этой войны. Ему тридцать два года, он родом из Денвера, штат Колорадо, является выпускником Вест-Пойнта. Он женат на дочери священника, и у них трое детей. Свою семью он не видел в течение всех двух лет, проведенных здесь. Профессиональный солдат, он решил остаться здесь до тех пор, пока конфликт не будет разрешен.

СЕРЖАНТ ПАЛЕЙ ПРОВЕРЯЕТ ТАНКОВЫЕ ГУСЕНИЦЫ

Комментатор

Его правая рука – сержант Карл Уильям Палей, двадцатишестилетний уроженец Стоктона, штат Калифорния. На родине он – генеральный директор малого предприятия, принадлежавшего некогда его отцу. Как и капитан Робинсон, Палей не имеет почти никаких контактов с обычными жителями этой страны. Для него они все – «нечто серое и размытое»: девушки легкого поведения в барах за пределами военных баз, престарелые уборщики казарм и работники полевых кухонь. Если не считать проституток, на всех молодых англичан сержант смотрит только через прицел. В прошлом месяце рота «Альфа» участвовала в крупном столкновении – более двухсот пятидесяти вражеских солдат было тогда убито. Треть из них оказались женщинами – медсестры, минерши, артиллеристки. Для сержанта Палея, впрочем, они все просто «Чарли» или «гуки» – термин, доставшийся в наследство от войны во Вьетнаме.

ТАНКОВЫЙ ДВИГАТЕЛЬ ЗАПУСКАЕТСЯ

Американские солдаты садятся в танк, британцы формируют колонну позади него.

Комментатор

Что касается английских войск, отправляющихся с ними, – как и все командиры-американцы здесь, сержант Палей держит их в черном теле. Недокормленные и плохо экипированные, британцы живут исключительно за счет собственноручно добываемых ресурсов. В течение ближайших шести часов американцы будут ездить по позициям на своем танке. Тридцать британцев будут идти. В основном мужчины за сорок, лишь несколько молодых людей, призванных добровольцами, – они и представляют собой остатки армии, мобилизованные правительством три года назад, войска, постоянно несущие потери от вражеских пуль и дезертирства.

МАЙОР КЛИВЕР

Плотный мужчина с усами в стиле британского офицера взбирается на танк следом за капитаном Робинсоном. Он носит американские сапоги, брюки цвета хаки, коричневую кожаную куртку. За поясом – американский армейский револьвер.

Комментатор

Единственный британец, принимаемый американскими военными за своего, – это майор Кливер, глава городской управы. Бывший кадровый офицер армии, майор Кливер – один из нескольких тысяч окружных прокуроров, назначенных британским правительством ответственными за поддержание власти на освобожденных территориях. Совмещая обязанности политрука, судьи и присяжных, майор Кливер в буквальном смысле имеет власть над жизнью и смертью людей, живущих в подотчетных ему округах, – ту власть, с какой и он, и его соратники-прокуроры быстро свыклись.

КОЛОННА ТРОГАЕТСЯ

Пехота нагоняет танк. Они следуют по тракту, проходящему через лесистую местность, по обе стороны от них – луга и заброшенные фермерские хозяйства.

Капитан Робинсон

Помощь с вертолетов в нашем деле неоценима. Обеспечивают быстрый подавляющий огонь, да? Если нужно быстро зачистить какую-то местность – зачищают.

Сержант Палей

Да, хороший способ борьбы с наземными силами.

Капитан Робинсон

Вот как я вижу это сейчас: у нас будут две группы, «Браво» и «Чарли», они полетят на вертолете. Очистят десантную зону к нашему прибытию, так что с тактической стороны тут не подкопаешься. Так даже лучше, чисто с психологической точки зрения, что нам не придется иметь много дел со всей этой грязной работенкой.

Комментатор

Вы имеете в виду реальные боевые действия в пригороде?

Капитан Робинсон

Так точно.

РАДИСТ ПЕРЕДАЕТ СООБЩЕНИЕ КАПИТАНУ РОБИНСОНУ

Танк тормозит.

Комментатор

Но для групп «Браво» и «Чарли» сегодня не самый лучший день. Погодные условия в районе цели плохие, и вертолеты вернулись на базу. Рота «Альфа» готовится отправиться без огневой поддержки с воздуха. Солдаты надеются, что погода будет ясной.

Сержант Палей

В этой стране погода – та еще сука. Дождей много, очень влажно большую часть времени, но, если ты хороший солдат, ты знаешь: куда забросили воевать, там и воюй, под себя все не переделаешь. Довольствуйся тем, что имеешь, но воюй на совесть.

Комментатор

Сержант, возможен ли здесь мир?

Сержант Палей

Ну, вообще... я не знаю, вот. У гуков есть оружие, они из него стреляют, сдаваться не собираются. Им вообще это все, по-моему, по кайфу – задавать трепку своим же людям.

Комментатор

Какие перспективы у этой операции?

Сержант Палей

Ну, не знаю, по-моему, хорошие. Везде, где встречаем гука, – кладем гука. Долго им нигде против нас не выстоять.

Комментатор

Скажите мне, сержант, почему вы в Англии?

Сержант Палей

Почему я в Англии? Э... любопытство, наверное. Просто хотел узнать, какая она, война.

Комментатор

И какая же она?

Сержант Палей

Ну, нормальная, по-моему. Я тут год, ну и сейчас уже могу сказать – это хороший опыт. Тут действительно можно много чему научиться, много чего узнать.

Майор Кливер

У нас одна надежда – на то, что мир придет в страну как можно скорее. Фронты – застойные с самого прошлого года, есть чувство горечи с обеих сторон... Это не та гражданская война, что в итоге решит все.

Комментатор

Как насчет самих боев? Вам не совестно будет стрелять в свой народ?

Майор Кливер

Они не «наш народ» больше. В этом весь смысл войны. Они теперь враги, и мир не превратит их в одночасье в наших друзей.

Комментатор

А не слишком ли велик процент дезертировавших из вашей армии солдат?

Майор Кливер

Ой, не так много, как раньше. Большинство мужчин понимают, что условия здесь намного лучше, чем те, что есть на другой стороне. От бомбардировок гибнут сотни тысяч нофовцев. Сидеть на нашей стороне и жрать сухпаек гораздо комфортнее, чем вариться заживо в напалме там, с ними.

КОЛОННА ДВИГАЕТСЯ ДАЛЬШЕ

Лесополоса постепенно сужается по обе стороны дороги. Танк застревает в небольшом ручье. В кадре – несколько американских и британских солдат в свете полуденного солнца.

Панорамная съемка: тракт, сельхозугодья слева, деревня справа. Все замерло. Камера поворачивается, становится видно, что американские и британские войска закрепились вдоль кромки поля перед деревней. Недавно прошел дождь, но небо не прояснилось. Тишина. Пулеметы – в боевой готовности. Танк укрылся под сенью деревьев. Капитан Робинсон осматривает низкое небо в бинокль.

Комментатор

Три часа того же дня. Рота «Альфа» прибыла на позицию. Вертолет не появился, и капитану Робинсону и его людям придется идти в одиночку. Сколько солдат НОФ поджидает нас впереди? Пятьдесят, сто? Станут ли они воевать – или отступят в окрестные деревни, оставив своих женщин и детей до следующей ночи?

АМЕРИКАНЦЫ И БРИТАНЦЫ ТИХО НАБЛЮДАЮТ

Появляется фермер, идет вдоль дальней стороны поля по тракту. Он несет винтовку на плече. Сержант Палей смотрит на него через прицел пулемета. Никто не двигается.

ДЕРЕВНЯ ПОСЛЕ ДОЖДЯ

Появляются молодые мужчины и женщины. Они двигаются в сторону поля, к фермам, у всех через плечо – винтовки, но все явно расслаблены, никто не ожидает нападения. Солдаты роты «Альфа» наблюдают за ними через прицелы. Зумированная съемка селян: молодой мужчина в бандане – лидер кибуца, его жена с ребенком, чернокожая девушка с пистолетом на талии. Лидер говорит что-то в мегафон, усиленный звук разносится далеко за поле. Что-то, видимо, шутливое есть в его словах: по колонне селян гуляет беззаботный смех.

ВИД НА ЖИТЕЛЕЙ ДЕРЕВНИ

Они все еще не знают о правительственных силах, несут свои винтовки небрежно через плечо. От колонны вдруг отделяется мужская фигура – молодой пакистанец – и углубляется в поле. Следуя вдоль капустных грядок, он вдруг нагибается и поднимает что-то с земли. В его руках – пачка американских сигарет. Озадаченный, он поднимает голову – и видит ствол легкого пулемета, направленный на него сержантом Палеем. Сминая картонную коробочку в руке, мужчина открывает рот, готовясь криком предупредить остальных.

КАПИТАН РОБИНСОН ОТДАЕТ ПРИКАЗ

Сержант Палей открывает огонь прямо по мужчине-селянину. С развороченной пулями грудной клеткой, тот падает среди кочанов безмятежно зеленеющей капусты. Далее следует шквальный огонь, скашивая еще несколько нофовцев, мужчин и женщин. По деревне бьют из минометов, танк выползает вперед, его тяжелые орудия открывают огонь. По команде Робинсона британские солдаты выдвигаются вперед. Комментатор «World in Action» и майор Кливер двигаются следом, стараясь держаться танка.

Со стороны деревни открывают встречный огонь – из маленького блокгауза, возведенного за компактным амбаром. Двое британских солдат падают.

Живая съемка: огонь пожирает деревню, на земле вповалку лежат горящие тела.

ТИШИНА

Примерно час времени после битвы. Кое-где еще остались очаги огня, дым дрейфует в сторону далекого шоссе. Британские правительственные войска ломают двери домов. Выводят жильцов наружу – в основном молодых женщин и детей. Шестеро военнопленных закованы в кандалы, их руки соединены вместе. Уцелевших селян гонят в поле.

Второй комментатор

Два часа назад в ходе обстрела деревни наш комментатор-обозреватель был убит. Следуя в первой волне солдат-американцев, он был подстрелен неизвестным снайпером противника и в течение нескольких минут скончался от полученного ранения в шею. Его священная миссия выполнена – видеоматериалы в целости, и мы увидим войну изнутри.

ЖИТЕЛИ ДЕРЕВНИ БЕГУТ, ПРИГНУВШИСЬ, ПО ПОЛЮ

АМЕРИКАНСКИЕ ВОЕННЫЕ ГОТОВЯТ ЗАРЯДЫ

Второй комментатор

Рота «Альфа» готовится к отбытию. Погодные условия создают препятствия, поддержка с вертолета невозможна. Операция отменена по просьбе майора Кливера. Десять британских солдат были убиты или ранены. Без американцев и их танка они не могут укрепиться в деревне.

Капитан Робинсон

Мы убираем тела. Просто сметаем с пути. Бомбить дома проще, если знаешь, что они пустые. Мы закапываем их прямо в поле.

ВЗРЫВЫ ДОМОВ

Крупным планом – тела солдат Освободительного фронта, вминаемые в грязь танком. Военная колонна направляется обратно в Кукхэм.

Майор Кливер

Спасая жизни, порой приходится жизнью же жертвовать. Иногда я думаю: знали ли те, кто умер у меня на глазах, за что они умирают? Сложный вопрос. Если человек перед смертью задается вопросом «За что?» – это, знаете ли, не очень-то и хорошо...

Автор выражает благодарность за все использованные в тексте диалоги генералу Уильяму Чайлдсу Уэстморленду, президенту Южного Вьетнама Нгуен Ван Тхиеу, главнокомандующему ВВС Нгуен Као Ки, а также журналистам того времени, вьетнамским и американским солдатам.

1977

Theatre of War. Первая публикация в журнале Bananas, зима 1977 года.

Вечные каникулы

03 июля 1985 года. Отель «Империал». Лас-Пальмас

Вот уже час, как прибыли на место. Полет был замечательный! Каким-то чудом компьютер в Гатвике пробил нам билеты в первом классе, рядом с заносчивым дантистом из Бристоля, его женушкой и троицей детишек. Ричард, как всегда боящийся лететь, набрался до бровей дармовым шампанским еще раньше, чем шасси оторвалось от полосы. Какой прекрасный вид с балкона двадцать седьмого этажа! Особое тут место – где-то двадцатью милями ниже береговой линии Лас-Пальмас, совершенно новый курортный комплекс со всеми мыслимыми развлечениями и прикроватными звонками! Все, времени писать нет – через час у меня водные лыжи, потом шведский массаж и парикмахерская!

Диана

10 июля. Отель «Империал»

Невероятная неделя! Всего-то несколько дней прошло, а я уже столько всего перепробовала: теннис, дайвинг, водные лыжи. Каждый вечер за нами заезжают и отвозят в один из пяти ночных клубов по выбору. Ричарда я едва ли вижу! Сама времени даром не теряю. Посылаю тебе фотографию. Видишь этого красавчика? Его зовут Марк Гастингс, он – один из так называемых курортных администраторов. Работал агентом по связям с общественностью, два года назад – завязал и устроился сюда. О, он такой умница! Сегодня будет учить меня летать на дельтаплане. Пожелай мне счастливого приземления!

Диана

17 июля. Отель «Империал»

Вот и подходит к концу наш Век Пляжного Песка. Сижу на балконе, смотрю, как Ричард пересекает гладь залива на водных лыжах, и с трудом верю, что уже завтра мы возвратимся в Эксетер. Ричард божится: первое, что он сделает, – забронирует здешние местечки нам на следующий год. Удивительно, как они умудряются держать эту весьма приемлемую цену, – говорят, не обошлось без испанских государственных субсидий. Само собой, без европейского покровительства нас бы тут и в помине не было, так что в любом случае здешняя управа имеет корни в Англии. Нет, ты только подумай – мы оба с Ричардом были так увлечены, что даже ни разу не удосужились посетить Лас-Пальмас!

Приписка: Марк Гастингс, администратор курорта, привез мне орхидеи в номер! Завтра я тебе все-все о нем расскажу!

Диана

18 июля. Отель «Империал»

Сюрприз, сюрприз! Опять что-то не так с компьютером. Похоже, в Гатвике за всеми этими делами следят одни бестолочи. В общем, нашего самолета не будет здесь по крайней мере до завтра. Ричард переживает, что не сможет заселиться в свой ненаглядный офис сегодня. Мы истратили последние отпускные чеки, но, к счастью, сервис тут прекрасный, во многом благодаря Марку. Мало того что нам все компенсируют, так еще и здешний клерк сказал, что, если потребуется, нам в любой момент откроют беспроцентный кредит. Эх... а вообще, немного понимаю Ричарда, вот сегодня я осознала, что вся эта пляжная романтика слегка приедается. Но сегодня мы гуляли вместе по набережной – первый раз за все время! Только сейчас поняла, какой же огромный этот курортный комплекс – тянется на многие мили вдоль берега, и это только половина, ведь он все еще строится дальше. Везде снуют люди – автобус от аэропорта таскается без перерыва. Шеффилдцы, бирмингемцы, есть и из Манчестера народец. Каких-то полчаса – и они уже плавают, катаются на водных лыжах, бродят вдоль бассейнов с бокалами беспошлинного спиртного. Вот гляжу на них со стороны и думаю: все-таки немного странно... Ладно.

Диана

25 июля. Отель «Империал»

До сих пор здесь. В небе полно самолетов, следующих кто в Гатвик, кто в Хитроу, но нашего среди них, очевидно, нет. Каждое утро мы сидим в лобби на упакованных чемоданах и ждем автобуса до аэропорта, но его все нет и нет. Так проходит час, потом выходит портье, объявляет об очередной задержке, и мы тащимся назад к бассейнам, напиткам и водным лыжам. Поначалу это все было даже забавно, хотя Ричард знай себе кипятился и хватался за голову. Его компания – один из главных поставщиков «Бритиш лейланд»^[46], и если чьи-то головы в ней и летят, то первым делом – головы среднего звена. Но гостиница дала нам полный кредит, и Марк говорит, что, раз мы не злоупотребляем их гостеприимством, расплачиваться, скорее всего, и не придется.

Хорошие новости: от компании Ричарду только что пришла телеграмма. Просят не волноваться. Похоже, в такую же ловушку угодили сотни служащих. Вот уж облегченьице. Хотела тебе позвонить, но уже несколько дней, как все трубки молчат.

Диана

15 августа. Отель «Империал»

Мы застряли тут еще на три недели! Неприятности в раю... Тут в ходу кое-какие английские газеты – ты, наверное, уже слышала, что будет большое правительственное расследование. Видимо, вместо того чтобы забрать всех английских отдыхающих с Канарских островов, авиакомпания по ошибке отправила все свои рейсы на Карибы, чтобы подхватить американцев. Так что бедные англичане застряли тут на неопределенный срок. Нас таких сотни – и я не преувеличиваю. Самое удивительное, что к этому привыкаешь. Местные – сама доброта: не дают нам скучать, постоянно придумывают новые развлечения. Группа из института подводной археологии намерена найти тут какую-то испанскую каравеллу и поднять ее со дна. Ну а я, чтобы убить время, присоединилась к любительской театральной труппе, подумываем поставить «Как важно быть серьезным». Ричард – удивительное дело! – вроде утихомирился, принимает все спокойно. Я хотела отправить это письмо из Лас-Пальмас, но автобусы перестали туда ходить. Мы с Ричардом попытались дойти туда на своих двоих и заплутали среди этих одинаковых стройплощадок.

Диана

05 сентября. Отель «Империал»

Новостей пока нет. Время течет как во сне. Каждое утро в лобби стекается толпа растерянных людей и пытается что-то узнать про свои рейсы. В целом никто не паникует – вот он, истинный британский дух. Тут много таких, как Ричард, среднее промышленное звено. Так вот, им всем пришли телеграммы от компаний: мол, не волнуйтесь, прибудете тогда, когда сможете. Ричард знай себе отпускает злые шуточки про то, что при нынешнем уровне промышленного застоя и госдолга верхушка, наверное, рада, что мы все здесь, а не у себя на родине. Если честно, у меня и без этих мыслей забот хватает. Тут у нас настоящая эпоха Ренессанса – сплошь смешанные сауны, уроки гостиничного сервиса и кулинарии, литературные вечера, театр. Археологи все носятся со своей каравеллой.

Мы, кстати, так и не смогли попасть в Лас-Пальмас. Ричард вчера арендовал катамаран и отправился к побережью. Видимо, весь остров будет поделен на несколько больших автономных комплексов – «резервации», так их назвал Ричард. По его прикидкам, тут уже около миллиона людей – по большей части английский рабочий класс, – с севера и из центральных регионов. Кто-то из них здесь уже почти год – живут вполне нормально, хотя, конечно, далеко не в такой роскоши, как мы.

Сегодня вечером у труппы репетиция. Мне дали роль леди Брэкнелл – унизительно, конечно, но в кружке нет никого подходящего и в возрасте, одни тридцатилетки. Впрочем, наш режиссер, Тони Джонсон – он когда-то работал в «Империал кемикал индастриз»^[47] – не заостряет на моем возрасте внимание труппы, и это, конечно, ужасно мило.

Диана

06 октября. Отель «Империал»

Буду краткой. Сегодня утром Ричард поссорился с администрацией отеля. Он в последнее время вообще капризный! Когда я спустилась в лобби после курсов французского, там собралась огромная толпа, и он был в самом центре. Кричал на портье и служащих, требовал себе такси, хотя их здесь попросту нет, говорил, что ему нужно во что бы то ни стало попасть в Лас-Пальмас. Хотел, чтобы ему набрали не то губернатора острова, не то консула. Тогда Марк и Тони Джонсон привели врача. Случилась маленькая неприятная потасовка, но потом его все-таки отволокли в наш номер. Мне показалось, он более-менее успокоился, но, когда вышла из душа, он куда-то пропал. Надеюсь, пошел развеяться. Руководство отеля отнеслось с пониманием. А толпа кругом меня порядочно удивила. Просто смотрели на все застывшими глазами, а потом побрели обратно к бассейну. Мне порой кажется, что никто из них особо не спешит домой.

Диана

12 ноября. Отель «Империал»

Сегодня кое-что новенькое – я увидела Ричарда впервые с тех самых пор, как он ушел. Я провела на берегу все утро – бегала трусцой и вдруг заметила его. Он просто сидел под одним из пляжных зонтиков. Выглядел очень загорелым и здоровым, но таким тихим-тихим. Ричард спокойным тоном поведал мне нелепую историю о том, что, дескать, все Канарские острова переделаны правительствами Западной Европы – в сговоре с испанскими властями – в своего рода развлекательные лагеря для невостребованной рабочей силы. Послушать его – так с другой стороны острова был такой же комплекс для немцев и еще один – для французов. Да и вообще, Канарские острова – не единственные выделенные под такую цель, есть еще средиземноморские резервации и, конечно же, Карибы. Отдыхающие там никогда не вернутся домой – чтобы не вспыхнула революция. Я пыталась образумить его, но он, не слушая, поднялся, сказал, что будет искать и организовывать других недовольных, и куда-то ушел. Увы, я так и не смогла ничем его отвлечь от этих ужасных мыслей. Пыталась затащить его в театральный кружок – мы теперь репетируем «День рождения» Гарольда Пинтера^[48], – но все без толку.

Диана

10 января 1986 года. Отель «Империал»

Грустный день. Хотела послать тебе телеграмму, но столько всего сразу навалилось. Ричарда похоронили сегодня утром на новом Интернациональном кладбище на холмах, с видом на залив. Я пометила место крестиком. В последний раз видела его два месяца назад – он огибал остров на катамаране, бродил среди недостроенных отелей и безуспешно искал единомышленников.

Недавно он, как мне рассказали, угнал прогулочный катер и отчалил к африканским берегам. Его тело вчера вынесли волны на пляж к французам. Жаль, что так получилось, – мы с ним совершенно утратили связь, хотя, как мне кажется, весь этот опыт пригодится мне, когда я буду играть Клитемнестру^[49] в новой постановке Тони, в «Электре». Тони и Марк Гастингс поддерживают меня, спасибо им за это.

Диана

03 июля 1986 года. Отель «Империал»

Неужели я тут уже целый год? Настолько утратила связь с Англией, что с трудом могу вспомнить, когда в последний раз отправляла тебе открытку. Это был год самых замечательных постановок и ролей, какие я даже и не чаяла сыграть; зрителей настолько преданных, что сама мысль о том, чтобы оставить их, мне противна. Гостиницы теперь заполнены до отказа, и каждый наш выход на сцену собирает полный зал. Еще так много всего хочется сделать... я с трудом нахожу время подумать о том, что случилось с Ричардом. Хотела бы я, чтобы и ты была здесь, с Чарльзом и детьми... но вы, наверное, и так где-то тут, в одном из тысяч отелей, выстроившихся вдоль берега.

Такое странное чувство, когда пишу это письмо. Иногда мне кажется, что их никто никуда не доставляет. Что они все так и лежат неразобранные с кучей других писем в запасниках обветшалого почтового отделения за отелем.

Немного скучаю,

Диана

1977

Having a Wonderful Time. Первая публикация в журнале Bananas, весна 1978 года.

День на Юта-Бич

Ты понимаешь, что мы смотрим сейчас на Юта-Бич?

Разувшись и сняв плащ с капюшоном, Дэвид Огден указал в окно на волнолом. В пятидесяти ярдах от виллы растянувшаяся вдоль нормандского побережья ровная песчаная отмель напоминала пустынный хайвей, омываемый справа морем. Расположенные через каждые полмили блокгаузы из черного бетона являли свой изрытый оспинами снарядов профиль безмятежному Проливу.

Мелкие волны плескались у безлюдного берега, словно в ожидании чего-то.

– Ходил к военному мемориалу, – объяснил Огден. – Там «Шерман» – американский танк, несколько полевых орудий и мемориальная дощечка. Это место, где в День «Д» высадилась армия Соединенных Штатов.

– Анджела...

Огден отвернулся от окна, надеясь, что жена как-то прокомментирует его открытие. Она и Ричард Фостер, пилот, доставивший их в Шербур, где они сняли на неделю эту виллу, сидели по разным уголкам обтянутого бархатом диванчика и смотрели на Огдена с любопытным отсутствием какого-либо выражения на лицах. Одетые по-праздничному, со стаканами с бренди в застывших неподвижно руках, они вежливо слушали, напоминая ему два манекена в витрине универсального магазина.

– Юта-Бич... – Анджела критически взглянула на пустынный берег, словно ожидая, что вот сейчас перед ней материализуется некая сцена боевых действий и пейзаж заполнят десантные суда и штурмовые отряды. – Я уже и забыла про войну. Дик, ты помнишь День «Д»?

– Мне было два года. – Фостер поднялся и прошел к окну, частично заслонив Огдену вид. – Моя военная карьера началась немного позже твоей, Дэвид. – Он взглянул на Огдена, который смотрел теперь на блокгауз ярдах в шестистах от виллы. – Юта-Бич... что ж, ты ведь хотел хорошенько пострелять. Уверен, что это не Омаха, не Джуно, не Голд, или как их там?

Огден не хотел показаться грубым, но вопрос молодого человека проигнорировал. Лицо онемело от морского воздуха и еще не отошло, а он намеревался продолжить общение и с пустынным побережьем, и с блокгаузами. Размеры этих бетонных монстров его удивили. Огден ожидал встретить цепь подземных блиндажей, прячущихся за волноотбойной стеной, но многие представляли собой настоящие массивные крепости высотой с трехэтажный дом и размерами побольше приходских церквей в городах поблизости. Присутствие на берегу блокгаузов и утопших в сыром песке, похожих на огромные раковины стальных понтонов подействовало на него странным, неожиданным образом, словно в голове сработал некий прежде молчавший механизм. Подобно всем образцам загадочной архитектуры – дворцам майя, катакомбам, убежищам Вьетконга, бокситовым шахтам в Ле-Бо, где Кокто снимал «Завещание Орфея», – блокгаузы Второй мировой войны словно преодолели время и хитроумные шифры, явив свою могучую латентную идентичность.

– Омаха – это дальше к востоку, если идти по берегу, – сухо ответил он Фостеру. – Юта-Бич был ближайшим к Сент-Мер-Эглиз местом высадки Восемьдесят второй воздушно-десантной дивизии. Их немного задержали те болота, через которые мы ехали.

Фостер глубокомысленно кивнул, в сотый, наверное, раз за день окинув взглядом худощавого, но гиперактивного Огдена. На протяжении всего знакомства Фостер как будто составлял каталог его изъянов и недостатков, но делал это с симпатией, в манере ни в коем случае не оскорбительной. Огден же, глядя в свою очередь на человека, числившегося продавцом дорогих вертолетов, думал, что все это время его болезненно-землистое лицо сохраняет примечательную бледность, словно Фостера терзает глубокое недомогание или некое неразрешимое противоречие. К полудню на его тяжелый подбородок как будто стекало изо рта темное пятно, тень, которую Фостер называл синим загаром и объяснял следствием слишком долгого пребывания в барах.

Выступив в роли рефери, разводящего боксеров на ринге, Анджела поднялась с диванчика и подошла к окну.

– Для человека, который никогда не был в армии и настоящей стрельбы не слышал, Дэвид удивительно хорошо разбирается в военных делах.

– Для штатского – да, – согласился Фостер. – Ты, Дэвид, не подумай, я это не в укор. Сам прослужил пять лет в армии, но так и не узнал, кто же выиграл сражение при Ватерлоо.

– Ты ведь был пилотом вертолета? – спросил Огден. – Вообще-то, я не так уж сильно интересуюсь военной историей.

Строго говоря, это было не так, признал про себя Огден за ланчем, хотя, когда Анджела предложила провести недельку в Нормандии, он и впрямь не думал о местах, связанных с высадкой союзников в День «Д». Фостер предложил бесплатную прогулку, объяснив, что ему нужно провести демонстрационный полет на двухместном «Команче». Истинные причины такой щедрости остались непонятными. Вся поездка была окружена неопределенностями, двусмысленностями и мотивами, скрытыми один в другом, как в китайской шкатулке.

Странная эта троица – торговец вертолетами, провинциальный кинокритик далеко за сорок и молодая жена на десяток лет моложе мужа, довольно успешная художница, – устроилась в прилично оборудованной вилле неподалеку от позабытого давно поля битвы, будто и не до конца понимая, что привело их сюда. Странная не по причине возможного противостояния или даже преступления на почве страсти, но потому, что людям столь разным удалось выстроить весьма стабильные отношения. Ни разу за шесть месяцев, прошедших со времени их знакомства на фестивале в Сан-Себастьяне, в компании не возникло ни малейшего напряжения, хотя Огден не сомневался, что все вокруг считают его жену и Ричарда Фостера любовниками и принимают это как само собой разумеющееся. Однако сам Огден, в силу разных причин, в этом сомневался. Ради собственной безопасности Анджеле нужен был рядом умеренный неудачник.

Его молодая жена... Повторив фразу про себя и продолжая наблюдать за Анджелой – а ведь подбородок стал острее, мышцы скул заметнее, плечи под шифоновой блузкой угловатее, – он подумал, что она вовсе и не молода и скоро станет старше, чем был он, когда они только познакомились.

– Повезу Анджелу в Сент-Мер, – сообщил после ланча Фостер. – Не хочешь с нами, Дэвид? Попробовали бы кальвадос.

Как обычно, Огден отказался. Утренняя прогулка оставила его без сил. Вытянувшись в кресле, он смотрел, как море лениво сворачивается у берега. Фостер и Анджела выработали сложный график для своих очевидно произвольных, совершаемых ежедневно поездок, но в данный момент его внимание привлек блокгауз, находящийся ярдах в шестистах от виллы. Хотя погода стояла солнечная, бетон был мокрый от водной пыли и блестел, как антрацит, словно генерируя вокруг себя собственную погоду.

Через час после отъезда Фостера и жены Огден натянул ботинки. Он уже отдохнул от ланча, и молчаливая, со строгой мебелью вилла воспринималась как театральная декорация для какой-то клаустрофобной драмы. В сильном послеполуденном свете пляж казался сверкающим зеркалом, взлетно-посадочной полосой, манящей в неведомую даль.

Подходя к блокгаузу, Огден представил, как защищает этот обветшалый редут от наступающего моря. На всем прохладном побережье царили покой и тишина, как будто за последние тридцать лет здесь ничего не случилось. Явленная жестокость, сам масштаб конфликта между немецкими армиями и союзной армадой предупреждали любую дальнейшую конфронтацию, сглаживали его собственное беспокойство из-за жены и Фостера.

В пятидесяти ярдах от блокгауза он поднялся на поросшую кустиками дюну, которая возвышалась на ближайшем к морю фланге блокгауза. На песке валялись заношенные башмаки, мотоциклетные шины, осколки винных бутылок и обломки ящиков из-под овощей. На бетонных ступеньках с тыльной стороны блокгауза виднелись останки небольших костров, комочки высохших экскрементов покрывали пол оружейного склада.

Огден прошел через центральную орудийную платформу блокгауза, прямоугольное помещение, достаточно просторное, чтобы вместить железнодорожный локомотив. Отсюда крупнокалиберное корабельное орудие било по наступающему неприятельскому флоту. Встроенная в толстую, крепкую стену узкая лестница вела на наблюдательную площадку и барбет под крышей. Потертые ступеньки были сырыми от проступающей из черного бетона влаги.

Потом Огден стоял на крыше, и легкие закачивали холодный воздух, море лежало далеко внизу, а вилла пряталась за высокой стеной бирючины. Оглядевшись, он сразу обнаружил стоящий за волноломом, в двух сотнях от блокгауза, белый «паллас». Автомобиль был того же цвета, что и «ситроен», который они брали напрокат в Шербуре, и Огден принял как само собой разумеющееся, что это их машина. Высокий мужчина в охотничьей куртке вел спутницу по разбитой дороге вдоль стены. Пара добралась до деревянного лодочного сарая в конце спуска, и Огден узнал пальто с ондатровым мехом и знакомый жест, когда женщина потянулась к локтю спутника.

Сделав шаг вниз по лестнице и бесстрастно наблюдая, Огден знал, что сам, умышленно и целенаправленно, подталкивал Анджелу и Ричарда друг к другу. Его одиночные прогулки по берегу, экскурсии в музей Дня «Д» в Арроманше были частью полуосознанной, необдуманной попытки довести дело до критической точки и так или иначе заставить себя принять решение.

Увидев, однако, как они вместе отворяют дверь лодочного сарая, как обнимаются коротко на пороге, словно нарочно провоцируя его, Огден испытал глубокое чувство утраты. А еще он понял, что все эти месяцы попытки держать себя в руках были напрасны. Он лишь обманывал себя, говоря, будто все хорошо.

Огден порывисто отвернулся от парапета. Если повезет, можно успеть собраться, вызвать такси и сесть на паром из Шербура еще до их возвращения на виллу. Огден побежал по стертым ступенькам, поскользнулся на сыром диагональном пороге и, завалившись на спину, пролетел добрых десять футов и грохнулся на барбет.

* * *

Сидя в полусвете у влажной бетонной стены, Огден потирал ушибленные руки. Голову, к счастью, удалось защитить, но кожу на руках и плечах он содрал. На светло-коричневых брюках появилось липкое пятно, оторвавшаяся от куртки кожаная пуговица лежала, как обгорелый каштан, у подножия лестницы. Слева, совсем близко, зияла амбразура с видом на тихий берег внизу. Никакого движения у лодочного сарая не наблюдалось, и белый «паллас» стоял на том же месте, за волноломом.

В этот момент Огден вдруг понял, что за берегом наблюдает и кое-кто еще. В шести футах от него, почти незаметный в серой форме под тенью парапета, лежал, прислонившись к бетонной стене, человек. Лежал, опершись на локоть и повернувшись в сторону моря. В первое мгновение Огден подумал, что человек мертв. Его блондинистые волосы выцвели до почти неестественной белизны. На вид ему было не больше девятнадцати-двадцати, бледная кожа обтягивала худущее лицо, словно мокрый пергамент.

Высохшие ноги в тяжелых военных сапогах и драных саржевых штанах маячили перед ним, как две обмотанные тряпьем жерди. На них, по диагонали, опираясь на сошки, покоился легкий пулемет, ложе которого упиралось в правое плечо юнца. Вокруг него жалким военным декором расположились армейский ремень, пустая оловянная миска, пустой патронташ, протухшие остатки полевого пайка и грязная, замасленная простыня.

Также рядом, в амбразуре, лежал сигнальный пистолет, похожий на тот, что Огден видел накануне в военном музее в Арроманше. Его он узнал сразу, как и форму и экипировку этого юного солдата вермахта, чей труп сохранился благодаря холодному воздуху или извести, истекающей из второпях смешанного бетона. Примечательно, что пулемет, похоже, был все еще в рабочем состоянии, а торчащий из-под дула штык, приклад и ствол выглядели хорошо смазанными. Сбитый с толку этим жутковатым открытием, Огден забыл об измене жены и уже потянулся к ракетнице, чтобы взять ее и выстрелить в сторону лодочного сарая, но едва пальцы коснулись замерзшего ложа, как он ощутил на себе взгляд молодого немца. Блеклые, размытые глаза повернулись и наблюдали за Огденом устало, но пристально. Белые, бескровные руки по-прежнему лежали неподвижно вдоль туловища, но правое плечо подтянулось к стене, а пулемет едва заметно повернулся в сторону Огдена.

Не смея заговорить, Огден подался назад и уже по-другому, внимательнее, присмотрелся к экипировке немецкого солдата и к нему самому, все еще, как и в 1944-м, защищающему свой блокгауз на Юта-Бич.

Через секунду-другую дуло пулемета снова повернулось в сторону моря, и Огден облегченно выдохнул. Немец немного поменял позу и опять скользил взглядом по берегу. В какой-то момент рука его поднялась к лицу, словно поднося ко рту кусочек съестного, и снова упала на пол. Истрепанная повязка перехватывала грудь с потемневшей, частично накрытой мундиром раной. На Огдена, когда тот, держась за стену руками и словно боясь, что может в любую секунду упасть, поднялся на ноги, солдат внимания не обратил. Но едва Огден переступил через автомат, как бледная рука шевельнулась и двинулась по полу с явным намерением ухватить его за лодыжку.

– Hören Sie... – Сухой, невыразительный голос звучал как будто с почти стертой магнитной ленты. – Wieviel Uhr ist es? – Он нетерпеливо вскинул голову. – Verstehen Sie? Queue heure?.. Aujourd’hui? Hier? – Потом, махнув устало рукой, добавил: – zu viel Larm^[50]...

Подтянув к плечу приклад пулемета, солдат уставился на берег.

Огден уже приготовился уходить, но тут его внимание привлекло какое-то движение у лодочного сарая. Дверь открылась. Первым на солнечный свет вышел и лениво поежился от холодка Ричард Фостер. Затем, секунд через тридцать, появилась Анджела. Вместе они двинулись по дюнам к «палласу», сели в машину и уехали.

Задержавшись на лестнице, Огден посмотрел на солдата. Судя по всему, ни Фостера, ни Анджелу немец не видел, поскольку и лодочный сарай, и волнолом скрывал от него парапет барбета. Но если он оправится от ран и придвинется поближе к амбразуре...

Минут через десять, подходя к вилле, Огден уже определился и со стратегией, и с тактикой того, чему суждено было стать последним боем Второй мировой войны.

– Ты видел одеяла из детской? – просматривая опись вещей, Анджела то и дело поглядывала на мужа, игравшего с собой в шахматы у окна гостиной. – Когда въезжали, я проверить не удосужилась, но мадам Соньер утверждает, что они пропали.

Огден оторвался от доски и, покачав головой, бросил взгляд на блокгауз. Прошедшие со времени открытия три дня утомили его ожиданием; каждую секунду раненый немецкий солдат мог появиться на крыше блокгауза среди пикирующих чаек и с наброшенным на плечи розовым одеялом. За ланчем он садился теперь так, чтобы постоянно держать блокгауз под наблюдением.

– Может, их и не было. Заменим другими.

– Нет, они точно были. Мадам Соньер очень добросовестна в такого рода делах. Она говорила еще что-то насчет графина... Дэвид, ты слушаешь? Что с тобой?

Анджела раздраженно откинула со лба блондинистые волосы, вздохнула и взяла пальто. Ричард Фостер уже ждал у машины на дорожке, держа в руке один из взятых напрокат дробовиков. В последнее время он почти везде ходил с оружием, словно ощущал перемену в атмосфере на вилле. Огдену приходилось делать над собой усилие, чтобы поддерживать доброжелательность первых дней их отпуска.

Он терпеливо подождал, когда они уйдут. Еще через полчаса на своей «симке» укатила мадам Соньер. Когда звук мотора стих, Огден поднялся и быстро прошел через виллу к теплице позади столовой. Сняв с деревянных полок горшки с яркими зимними растениями, он отодвинул стеллаж от стены и достал дешевый чемодан, купленный в Сент-Мере в то утро, когда Анджела и Фостер засиделись за завтраком. Забирать одеяла из пустой спальни было ошибкой, но тогда он думал только о том, чтобы не дать солдату умереть.

В чемодане лежали клейкая лента, стерильный бинт и антисептический крем, бутылка воды «Виши», бутылка шнапса, примус, шесть банок супа и инструмент для прочистки ствола. Как ни старался немец смазывать пулемет, ствол нуждался в более тщательном уходе.

Проверив еще раз содержимое, Огден вернул на место стеллаж и горшки и вышел из теплицы. В защищенном высокой живой стеной саду было тепло, и идущий от берега воздух почти по-праздничному искрился. Однако, как случалось почти всегда, к тому времени, когда он добрался до блокгауза, температура упала почти на десять градусов, как будто этот редут из черного бетона существовал в своей собственной климатической зоне.

У лестницы Огден постоял, прислушиваясь, ловя посторонние звуки. В первый день, когда он прихватил на вилле одеяла и перекусить – хлеб, молоко и салями – и бегом вернулся в блокгауз, солдат впал в беспамятство, что случалось с ним и потом, причем совершенно неожиданно. Взгляд его был все так же направлен в сторону линии прибоя, палец лежал на спусковом крючке, но лицо было такое бледное, что поначалу Огден счел его мертвым. Звук бегущего в миску молока оживил немца. Он подтянулся, сел и даже позволил Огдену накинуть ему на плечи одеяло. Оставаться более чем на час Огден не решился из опасения встревожить жену и в итоге провел вечер в состоянии повышенной возбудимости и страха: а вдруг на виллу пожалуют местная полиция и представители германской военной миссии? К следующему утру – после того как Огден забрал машину под предлогом поездки на военное кладбище в Сент-Мер – немец выглядел намного лучше. Едва ли замечая присутствие постороннего, он удобно устроился у бетонной стены и доедал остатки колбасы в миске. Лицо чуть порозовело, и кожа уже не так плотно обтягивала подбородок и скулы.

Неловкость Огдена явно раздражала немца, а в его молодости было что-то трогательное и уязвимое. Огден навещал его дважды в день, приносил воду, еду и сигареты и все прочее, что удавалось стащить из виллы под цепким взглядом мадам Соньер. Он с удовольствием развел бы для солдата костер, но принесенный на четвертое утро примус тепла почти не давал. Тем не менее немец как-то выжил в этом холоде – при мысли о перенесенных им зимах Огден зябко поежился, – а лето как-никак приближалось.

Когда он поднялся по лестнице к барбету, молодой солдат сидел у стены и, завернувшись в одеяло, чистил пулемет. Кивнув Огдену, который, тяжело дыша, опустился на пол, немец продолжил начатое и не проявил сколь-либо заметного интереса к примусу. Зато шомпол он принял с одобрением, а за еду взялся только после того, как собрал оружие.

Огден довольно наблюдал за ним, его радовала очевидная готовность солдата защищать этот одиночный плацдарм. Такой вот храбростью Огден всегда восхищался. Раньше он опасался, что немец, поправившись и набравшись сил, решит уйти, перебраться на позицию более удобную и безопасную. Непосредственно высадку союзников на Юта-Бич он по каким-то причинам пропустил и даже не догадывался, что война закончилась и только он один продолжает ее вести. Раскрывать ему глаза на правду Огден не собирался, а солдат ни разу не дал повода усомниться в своей решимости сражаться до последнего.

Несмотря на общее улучшение, пользоваться ногами немец не мог, а потому оставался на месте, у стены, и не видел лодочного сарая в двух сотнях ярдов от блокгауза. Каждый день после ланча Анджела и Ричард Фостер поднимались по дюнам к этой деревянной хижине на колесиках и исчезали в ней примерно на час. Иногда, ожидая, когда они появятся, Огден с трудом справлялся с желанием отобрать пулемет у раненого немца и выпустить весь патронташ в обшитое досками хлипкое строение. Но у немецкого солдата то же самое получилось бы лучше – рука вернее и глаз точнее. Заряженная ракетница лежала в амбразуре, дожидаясь, пока ее почистят.

Через два дня, около часа пополудни, на Юта-Бич началось последнее боевое столкновение.

В одиннадцать часов утра, когда Анджела еще сидела за завтраком с местной французской газетой, из прихожей после телефонного разговора в столовую вернулся Фостер.

– Придется уезжать сегодня. Погода меняется к худшему.

– Что? – Огден поднялся из-за шахматного столика и тоже прошел в столовую. За окном ослепительные лучи падали на мокрый атлас песчаного пляжа. – Не похоже.

– Я только что говорил с метеорологами в шербурском аэропорту. Со стороны Сицилии идет атмосферный фронт. Барометр поднимается, как лифт.

Огден сцепил руки.

– Давайте отложим хотя бы на день. А лететь можно и по приборам.

– Не получится. Завтра к утру Пролив накроют дождевые облака. Лететь в них – то же самое, что лететь по лабиринту активных вулканов.

– Дик знает, что делает, – подтвердила Анджела. – После ланча пройдемся с мадам Соньер по описи, чтобы после нашего отъезда она могла отнести ключи агентам. – Она повернулась к Огдену, который все еще смотрел растерянно на Фостера. – Один день ничего не решит. Ты всю неделю ничего не делал, кроме прогулок по берегу в одиночку.

Следующие полчаса Огден только и делал, что расхаживал по гостиной, пытаясь придумать какой-нибудь повод, чтобы остаться. Вокруг него царила суета с чемоданами. Понимая, что весь его план вот-вот рухнет, он старался не пускать в голову женские голоса. Утром ему уже удалось нанести визит в блокгауз, захватив кофе, суп и сигареты. Молодой немец почти поправился и уже передвинул пулемет поближе к парапету. Если уехать сейчас, то уже через несколько дней солдат поймет, что война закончилась, и передаст себя в руки французских властей.

За спиной у него захлопнулась дверь. С дорожки донесся голос Фостера – он отвечал позвавшей его Анджеле. Наблюдая за ними из окна, Огден равнодушно восхищался их дерзостью. Пара собиралась на последнюю прогулку. Одной рукой поддерживая под локоть Анджелу, в другой Фостер нес дробовик. В последние два дня они, ничуть не смущаясь, выставляли свои отношения напоказ и только что не прыгали вместе в ее постель. Огден прижал ладонь к стеклу. Какой-никакой шанс еще оставался. Он вспомнил, как, едва ли не смеясь в лицо, смотрела на него накануне вечером Анджела, уверенная, что муж ничего не сделает.

Через пятнадцать минут Огден вышел из дома, оставив в одиночестве раздраженную донельзя мадам Соньер, и, держа в руке дробовик, побежал по лужам, разлитым вдоль берега холодеющего моря.

– Langsamer! Zu schnell. Langsam^[51]...

Пытаясь успокоить Огдена, молодой солдат поднял бледную руку и махнул, отгоняя его от парапета. Потом он подался вперед и поправил сошки, развернув пулемет так, чтобы в зону обстрела попал и лодочный сарай, на который снова и снова указывал ему Огден.

Сам Огден был только рад передать командование немцу и, сделав это, подсел к стене. Состояние молодого солдата за последние дни улучшилось разительно. И пусть лицо и руки оставались бледными, как у альбиноса, вес он определенно набрал, перемещался смелее и со своим тяжелым оружием управлялся легко и уверенно.

Он уже передернул затвор и установил пулемет на автоматический огонь, и теперь на холодных губах повисло подобие улыбки, ироническая гримаса – долгое ожидание подошло к концу.

Огден кивнул ободряюще и постарался принять воинственный вид. В плане огневой мощи дробовик не шел ни в какое сравнение с немецким пулеметом, но больше ему предложить было нечего. В глубине души Огден чувствовал себя обязанным солдату и виноватым перед ним – как-никак это он вовлекал парня в последнее военное преступление Второй мировой войны.

– Вот... Смотри! – отчаянно жестикулируя, Огден нырнул под парапет. Дверь лодочного сарая открылась, треснувшее стекло бросило в парочку копье солнечного света. Огден поднялся на колени, держа ракетницу обеими руками. Немец оживился, задвигался как профессионал, уверенно и быстро, позабыв обо всех своих немощах. Поправив прицел, он уперся в приклад перевязанным плечом. Анджела и Ричард Фостер вышли из лодочного сарая и остановились. Фостер пробежал взглядом по ближайшим дюнам. Дробовик лежал у него на плече, пальцы сжимали спусковую скобу.

Смущенный в первые секунды этой агрессивной позой, Огден поднял сигнальный пистолет, взвел спусковой крючок и выстрелил, послав ракету над головой Фостера. Проследив описанную ракетой невыразительную параболу, летчик крикнул что-то Анджеле, а ракета тем временем устремилась вниз и, словно мертвая птица, упала в спокойное море.

– Размазня... – Злясь на себя, Огден выпрямился так, что теперь в амбразуре была видна его голова, плечи, грудь, поднял дробовик и выстрелил из левого ствола в Фостера, который бежал между дюнами в сотне ярдов от блокгауза. Рядом с Огденом целился молодой немец. Длинное дуло следовало за бегущей фигурой. Наконец он открыл огонь, и от грохота выстрелов задрожал даже парапет. Стоя в полный рост, Огден с улыбкой слушал рев пулемета, и в этот момент Ричард Фостер вынырнул из высокой травы в десяти ярдах от блокгауза и выстрелил ему в грудь.

– Он?..

Прижав к щекам меховой воротник пальто, Анджела ждала в полумраке у подножия лестницы. Избегая тела на полу барбета, она наблюдала за тем, как Фостер, приставив к стене дробовик, опустился на колени.

– Отступи подальше и не подходи. – Он махнул рукой, внимательно оглядел тело и осторожно тронул ракетницу испачканным кровью мыском ботинка. Его все еще трясло – от страха и напряжения последней недели. А вот Анджела держалась на удивление спокойно. Он уже отметил, что именно она настояла на том, чтобы подняться по лестнице.

– Чертовски повезло, что он выстрелил первым, иначе у меня бы и времени не было... Но где он ее нашел? И ракетницу, и все остальное?!

– Давай уйдем отсюда и вызовем полицию! – Анджела ждала, но Фостер задерживался, искал что-то на полу. – Дик! Еще час, и я уже не смогу говорить с нужной убедительностью.

– Ты посмотри на это все – ремень, патроны к пулемету, примус, немецкий разговорник, банки из-под супа...

– У него здесь было что-то вроде лагеря. Я же говорила, спровоцировать его будет нелегко.

– Анджела! – Фостер отступил на шаг и поманил ее к себе. – Посмотри на него... Господи, на нем же германская форма! Сапоги, мундир, все, полностью!

– Дик!

Уже спускаясь, они увидели мадам Соньер, взволнованно спешащую вдоль берега навстречу. Фостер взял Анджелу за руку.

– Ну, ты готова?

– Конечно. – Изобразив гримасу, Анджела сделала последние шаги по грязным бетонным ступенькам. – Знаешь, он, должно быть, думал, что мы высаживаемся на берег. Постоянно говорил о Юта-Бич.

1977

One Afternoon at Utah Beach. Первая публикация в антологии Anticipations, редактор-составитель Кристофер Прист, 1978 год.

Зодиак 2000

Примечание автора

Вот вам попытка – пусть скромная, но все же – обновить круг знаков Зодиака. Согласитесь, потребность такая давно назрела: в наших психологических небесах давно уже витают не Козероги, Овны и Раки, а Вертолеты, Самонаводящиеся Ракеты, Внутриматочные Спирали и прочие психопатологические извращения. Иные параллели напрашиваются сами собой – например, Клоны и Шприц Для Подкожных Инъекций должны занять места Близнецов и Стрельца; вот только остаются определенные проблемы со всеми этими зодиакальными животными, что значили так много для халдеев. Возможно, наши истинные аналоги этого будничного зверья – машины, которые ныне охраняют и формируют наше существование во многих отношениях. Современный Компьютер с его неограниченными возможностями – это Телец. Что до Овна, неутомимого хранителя отары, то его место займет Камера «Полароид», пастух моментов наших жизней, наших маленьких воспоминаний. Впрочем, хватит вступлений. Перейдем непосредственно к сему фантастическому Зодиаку, чье время, как мне кажется, уже не за горами.

Знак Полароида

Небо было как ставни жалюзи – раздвижное.

Первые телевизионные бригады уже разместились на больничной парковке и сейчас снимали верхние этажи психиатрического отделения с улицы. Он вернул пластиковую полоску неба на прежнее место, измученный всем этим вниманием, нагонявшим на него чувство, будто границы мира сужаются и одновременно расширяются вокруг него. Стал ждать, когда доктор Ванесса настроит объектив «Полароида». Ее неопрятные сухие волосы – не причесанные с тех самых пор, как она впервые забрала его из отделения в обеденный перерыв, – топорщились прямо из-под видоискателя; интересно, не мешают? А. Возможно, она просто хочет отгородиться от той нелицеприятной правды, что может раскрыться в процессе съемки. С самого приезда в больницу профессора Ротблада она ничего полезного не сделала – только фотографировала его с маниакальным упорством, пока он выполнял ежедневную пациентскую рутину: изучал нудные картинки из пятен Роршаха, чистил зубы, раскатывал на велосипеде по физкультурному залу. Почему они выбрали именно его, ничем не примечательного пациента-долгосрочника, – если все десять лет, прошедшие с поступления, только и делали, что игнорировали его? Раньше, когда он был моложе, он часто стоял на крыше спального корпуса и вбирал небо в себя, но разве доктор Ванесса замечала?

Тряхнув головой, убирая преграду из светлых волос от глаз, она взглянула на него – с неожиданным беспокойством.

– Еще одно фото. Последнее. Потом нужно начать собираться. За нами прибудет вертолет.

Он тяжело кивнул. Веки слипались; всю ночь доктор заставляла его отсматривать диафильмы, склеенные из этих бесчисленных фотографий.

Знак Компьютера

Он сидел за металлическим столом близ трибуны, глядя на лица притихших делегатов, а профессор Ротблад размахивал распечатками.

– Прошедшее шесть месяцев назад стандартное исследование цитоплазмы нейронов пациентов упомянутой лечебницы было проведено нами в рамках клинических испытаний транквилизаторов, которые можно было бы принимать в предродовой период. Благодаря доктору Ванессе Кэррингтон я обратил внимание на уникальнейшие аномалии в процессах клеток мозга данного пациента. Наиболее исчерпывающий анализ, произведенный нами на суперкомпьютере Массачусетского технологического института УЛЬТРАК‐666, доказал, что этот неизвестный молодой человек, личности родителей которого установить так и не удалось, – пришелец из мира, фактически зеркального нашему. Какие космические силы сделали возможным его пребывание здесь, остается лишь гадать. Пока наши с УЛЬТРАКом прогнозы сходятся в одном: мать-природа, собрав наши цепи ДНК из правовращающих молекул, пошла по худшему из двух возможных путей. Комбинационные возможности левовращающей ДНК выше едва ли не на порядок. Добавлю также, что программисты, работавшие с УЛЬТРАКом, сумели построить почти полную ознакомительную модель биологических процессов этого мира – величественную, но в то же время ужасающую...

Знак Клонов

Он оперся на перила балкона. Его рвало на бирюзовую плитку. Снизу уставилось набухшее слепое око – выпуклая крыша конференц-центра. Нет, не око. Скорее, объектив. Как раз такой, через который эти ученые мужи не могли ничего разглядеть, захваченные дивным трепом профессора Ротблада об альтернативных вселенных. Их суперкомпьютер интересовал больше, чем он сам. До сей поры его жизнь не имела никаких перспектив – волейбол с церебральными паралитиками, чьи коляски вечно оставляли на ногах ушибы, скучные часы трудотерапии, где он изображал Ван Гога. Вечера, проводимые с телевизором и ларгактилом^[52]... но хотя бы можно было смотреть на небо и вслушиваться в вечные песни квазаров. А сейчас – приходится ждать, пока тошнота пройдет, пока отпустит. Он уже жалел, что согласился прилететь сюда. Фойе гостиницы до тошноты забито подозрительно почтительными чиновниками. Где доктор Ванесса? Он уже соскучился по плавным жестам ее рук, по запаху ее духов.

Подняв глаза от лужи рвоты, он увидел кого-то с телевидения. Помахал ручкой. Тот тоже ответил – в какой-то скорее загадочной, нежели дружественной манере. Было что-то до жути знакомое в лице и позе того человечка внизу... будто в зеркало смотришься. Даже движения – будто бы передразнивающие. Неужели это некий зловещий близнец, что вот-вот займет его место?

Вытирая губы, он заметил зеленые таблетки, плавающие в рвотных массах у него в ногах. Ага, значит, полиция уже попыталась задурить ему голову, опоить. Желание сбежать пришло к нему совершенно бездумно. И он пошел прочь, комкая листовку-гороскоп – там, в фойе вестибюля, ее кто-то столь же бездумно впихнул ему в руку.

Знак Внутриматочной Спирали

Запах ее влагалища остался на его руках.

Он лежал на боку в затемненной спальне. Ждал, пока она вернется из ванной. Через стеклянную дверь ему был виден ее размытый силуэт, нереальный и искаженный, будто смоделированный каким-нибудь умным компьютером. Она была симпатичная, но странная, эта женщина. Он ведь даже не был ни разу в этой квартире. Но они разговорились... и да, она явно понимала, в чем дело. Делала еле заметные отсылки – к музыке квазаров, к свержению капиталистической системы, к изменениям в нуклеиновых кислотах, ко всем важным событиям последнего времени. Интересно, она хоть представляла, что грядет? Явно ждала его – там, на парковке отеля, вся такая готовая, и вот он уже сидит на заднем сиденье ее спортивного автомобиля. Не подослал ли ее к нему некий антагонистический консорциум, незримо заседающий в мирах, фактически зеркальных нашему?

На тумбочке лежала ее внутриматочная спираль. Она насквозь пропахла ее нутром, совсем как его руки. В каком-то сумбурном порыве она решила снять ее, будто захотев сохранить хотя бы один комплект его искаженных генов в своем плацентарном хранилище. Он взял спираль и растянул ее. Как же странно выглядит. Какая-то модернистская вариация свастики. Двенадцать витков – двенадцать знаков зодиака. А, ну конечно. Это подсказка. Подсказка, оставленная специально для него. Весь этот заверченный в правую сторону мир вот-вот обретет новые созвездия. У него уже есть камера «Полароид», компьютер, клоны. Теперь он получил еще одно. Получил не силой, но хитростью. Рената – эта женщина, ее так зовут, – возвращается и мягко толкает его обратно на подушки.

– Полежи еще часок.

Видимо, к ней пришли еще какие-то инструкции враждебных небес.

– Потом мы поедем в «Джодрелл-бэнк».

Знак Радарной Тарелки

Пока они торчат в пробке на переполненной палубе эстакады, Рената играет с настройками радио. Сигнал не проходит через стальной рой машин. Улыбнувшись ей, он выключает звук и указывает на небо:

– Ты это брось. Там, за Полярной звездой, можно услышать те Вселенные, что подобны островам...

И – садится обратно, стараясь не замечать гул тысяч спутников, их варварский лай, перебивающий прекрасную квазарную музыку, заставляющий уши кровоточить, а тонкие клеточные мембраны – рваться. Здесь и сейчас, в свете обычного утра в обычном провинциальном городке, он различал COMSATовскую^[53] болтовню, шумы Файлингдейлса^[54] и хрипение КВКО^[55] на севере Канады, а откуда-то с российской стороны, из-под Кольского полуострова, этой какофонии вторили языки радарных тарелок; львы рычали друг на друга, боялись друг друга, выдвигали друг другу какие-то нелепые обвинения. Его голова – ловушка для этих шумов. Они подобны зудению назойливых мух, а звучание квазаров подобно симфониям Бетховена, но...

...Вздрогнув, он смотрит на человека, колотящего покрытыми шрамами руками по лобовому стеклу. Он толстый, с неопрятной бородой, его левый глаз поражен какой-то мерзкой инфекцией.

– Живо выходи! – Видимо, это Ренате. – Мы тут уже неделю как опаздываем к дипломату на вечеринку!

Знак Стриптизерши

Когда музыка смолкла, они заняли свои места в переднем ряду стриптиз-клуба. Всего лишь в трех футах от него, на миниатюрной сцене, украшенной как будуар, голая пара достигала кульминационного момента своего полового акта. Скучающая аудитория спокойно сидела позади них, и он знал, что Хеллер наблюдал за ним с почти маниакальной интенсивностью. В течение многих дней он был ошеломлен гальванической энергией этого психически больного человека, этого террориста с мечтами о Судном дне Третьей мировой войны. В течение прошлых нескольких дней они следовали по душевнобольному маршруту – грузовые отсеки аэропорта, подъездные пути в ракетные бункеры, секретные квартиры, заполненные компьютерными терминалами, охраняемыми бандой надменных убийц, физиков-хулиганов, обученных в каком-то университете для ненормальных. И прежде всего стриптиз-клубы – он и Хеллер посетили десятки этих аляповатых кают, наблюдая за Ренатой и женщинами из банды, управляющими гаммой каждого мыслимого сексуального изменения и извращения, столь абстрактных, что они стали лишь элементами в сложном исчислении. Позже, в своих квартирах, эти агрессивные женщины украдкой воссоздавали подобные карикатуры на эротические фантазии. Он уже знал, что Хеллер пытался принять его в свой заговор. Но давали ли они ему подсознательно ключи к шестому дому? Он смерил взглядом молодую женщину, которая теперь уходила со сцены под рассеянные аплодисменты, демонстрируя семя на своем бедре. Он помнил пугающее насилие Хеллера, когда тот боролся позади спортивного автомобиля с молодыми шлюхами, чьи атаки были столь же стилизованы, сколь движения балерин. В кодексах тела Ренаты, в соединениях соска и пальца, в выпуклостях ягодиц он искал новые возможности для доброжелательной психопатологии.

Знак Психиатра

Профессор Ротблад сейчас молчит. Ванесса Кэррингтон возвышается над пациентом – ее руки бережно покоятся у него на плечах. Лицо мужчины было... нескладным, пожалуй. Оно навязчиво отвечало какой-то совершенно чуждой геометрии. Неземной. Внеземной, может, даже.

– Задача психиатрии сегодня – не вылечить пациента, а примирить его сильные и слабые стороны, сбалансировать темное и светлое. Она ничуть не легче, чем раньше. Бывают довольно-таки неподатливые типы. Теоретическая физика напоминает нам о том, что материи присуще правостороннее смещение. Спин электрона, движение тел в Солнечной системе и мельчайших субатомных частиц, великие волнения на космическом уровне... правовращающая ДНК... да взять хотя бы средневековые предубеждения против левшей, частично сохранившиеся до наших дней. Любое противодействие этой, скажем так, правости требует огромной затраты энергии – и, скорее всего, влечет катастрофические последствия сродни образованию черных дыр. Вот этот вот молодчик, – он указывает на пациента, – возможно, есть психический эквивалент оружия Судного дня.

Доктор ждет реакции со стороны мужчины, но тот молчит. Возможно, только потому он и вернулся в больницу – чтобы напомнить им, заблудшим, что порой рамки понятия «пациент» неправомерно узки? Может, именно сейчас его сознание движется навстречу той пугающей реальности, где прогнозы УЛЬТРАКа следует читать справа налево?..

Знак Психопата

Пока бражницы грузили тело дипломата в машину, он стоял у борта угнанного «мерседеса». Хеллер следил за ними от дверей лифта, сжимая в обеих руках по увесистому автоматическому пистолету. Смуглое лицо террориста было предельно сосредоточенно – но маленькие детали, вроде отчаянно-оргазмического захвата на рукоятках, не терявшего силы на протяжении всего побоища, выдавали то, как сильно ослабли его внутренние подвязки. Насилие в отношении пожилого дипломата явно служило какой-то цели, ведомой лишь Ренате и ее спутницам. На их глазах произошло массовое убийство, но сколь сказочно спокойными были их лица! Словно безумная жестокость Хеллера открыла им глаза на какую-то новую правду, новую логику, возводящую насилие в ранг концепта и одобряющую массовые смерти, скажем, в авиакатастрофах, как могли бы быть одобрены акты невиданной доброты. Они уже, верно, предвкушали приключения поразнузданнее – убийство заезжего лидера партии, захват плутониевого конвоя, перевод УЛЬТРАКа на программу уничтожения всей западной банковской системы. Эти женщины лелеяли идею Третьей мировой так же, как порой молодые мамы лелеют свое первое, истинно любимое дитя.

Знак Шприца Для Подкожных Инъекций

Он смотрел на отражение доктора Ванессы в окне диспетчерской. Доктор колдовала над электродами, присоединенными к его голове. Ее неуклюжие, дрожащие ручонки – как олицетворение всей неопределенности, всей опасности эксперимента, проводимого в переоборудованной телестудии. Несмотря на неодобрение профессора Ротблада, она решилась на авантюру – возможно, в робкой надежде на то, что он все-таки сможет взбежать, вскарабкаться по собственным позвоночным нервам навстречу некоему внутреннему космосу – и стартовать ввысь. Лицо телережиссера минует зеркальный коридор тяжелых стекол и вплывает в диспетчерскую. Ранее, когда эксперимент ставился в студийной лаборатории, Таррант прятался за этими прозрачными зеркалами, будто подвергая сомнению собственную реальность. Но, казалось, он сочувствует потребности смирения с этим кошмарным миром террористов и самонаводящихся ракет, порождений кривого зеркала, коему, быть может, суждено в один прекрасный день распрямиться. Усиленные УЛЬТРАКом, волны его бредящего мозга станут достоянием национального телевидения, проложат новые дороги в искаженном массовом сознании.

Он ободряюще коснулся колена доктора Ванессы, когда та поднесла шприц для подкожных инъекций к свету.

Знак Вибратора

Он прислушивается к монотонному, напоминающему мушиное гудение звуку изящной машинки в руке Ренаты. Она лежит на спине, бормочет себе под нос какую-то мудреную пошленькую чушь, и до него ей нет никакого дела. Неужели все эти охи и вздохи, все ее бурное удовольствие – неужели все настоящее? Кто-то, помнится, сказал: честность в политике есть результат силы, а лицемерие – результат слабости. Видимо, в постели все так же. Однако ему все равно плевать. Через несколько дней террористические группы попытаются развязать Третью мировую войну – психологический год восходит в свой пик. Воздействующие на подсознание видеоматериалы уже готовы к трансляции – их будут крутить вместо вечерних новостей. Расслабившись, он бросил взгляд на скованные напряжением бедра Ренаты. Вот они, последствия схождений с УЛЬТРАКом и всеми его распечатками – рождение нового вида. Явление столь редкое, уникальное и чудесное, что, определенно, его стоило заснять и отправить в космос, к ближайшим звездным системам, на потеху их скучающим обитателям.

Знак Самонаводящейся Ракеты

Встав на колени перед телевизором, он ждет повтора экстренных новостей. Небо над сердцем Лондона сейчас, должно быть, темным-темно от вертолетов. По улицам грохочут гусеничные бронетранспортеры. Весь арсенал ядерного оповещения – на ушах. Терпеливо выжидая – в уверенности, что логика обновленного зодиака свершит все именно так, – он смотрит на безответный экран, а Рената похрапывает на кровати. Глубоко в душе он надеется, что ракеты уже запущены с поднявшихся на поверхность подводных лодок, уже летят над тоскливой тундрой к очертаниям далеких арктических фьордов. Скоро его здесь не будет. С величайшей радостью он оставит эту планету наедине с ее кошмарными игрищами. В этой всеобъемлющей драме его роль довольно-таки мала. Истинный зодиак человечества, круг созвездий их психических небес, представал пред ним теперь всего-навсего огромной машиной самоуничтожения.

Отвернувшись от телевизора, он взглянул на Ренату.

Когда его пальцы впились ей в горло, готовые подчиниться безупречной логике пророческого круга, он думал лишь о них – о самонаводящихся ракетах, мчащихся сквозь неведомые дали.

Знак Космонавта

Через окошко в изоляторе он смотрел, как доктор Ванесса о чем-то тихо разговаривает с профессором Ротбладом. Стоило полиции вернуть его в больницу – и нервная беготня стихла, уступив место прежнему холодно-профессиональному интересу. Он прильнул к разделяющему их стеклу, вспоминая, как пытался, сквозь кровь и мерзость, придать неподатливому, несговорчивому телу Ренаты какую-то более счастливую, более значимую конфигурацию. Теперь он знал, что все они надули его. Не было никакого ядерного кризиса. Вся эта сублиминальная чепуха предназначалась ему одному. Может, все это и было лишь фантазией, а его зодиакальный поиск – не более чем последствия преждевременной выписки? Однако же смерть Ренаты не вписывалась в эту банальную картину, изображенную унылыми красками несовершенной медицинской системы. Когда-нибудь гибель этой мелочной ментальной гангстерши на самом деле катализирует гибель всего их общества. Он угодил в их зодиакальный капкан – они вынудили собственноручно его соорудить! – но так вышло, что стальные зубья сомкнулись на Ренате, а не на нем. Чаша миновала его. На лопастях великой небесной мельницы совершил он полный круг – и вот теперь вернулся в клинику. Не учли эти умницы-доктора лишь того, что случаю было угодно вернуть ему здравый рассудок. Побывав в двенадцати домах зодиака, он воссоздал утраченное сокровище. И вот теперь ему от них ничего не нужно – взойдя по левоперильной лестнице на обзорную площадку за гранью собственного разума, он покинет их и вознесется в чистые небеса собственного микрокосма.

1978

Zodiac 2000. Первая публикация в журнале Ambit, лето 1978 года.

Архитектура отчуждения

Волнения Пангборна насчет того, что кто-то прячется в солярии, совпали с прибытием юной ремонтницы. Присутствие этой энергичной, но откровенно скучающей девчонки, одетой в форму и вооруженной металлическим чемоданом пугающих размеров, задевавшим ободки его инвалидного кресла, столь сильно действовало на нервы, что поначалу он не предпринял ни малейшей попытки вычислить злоумышленника. Ее агрессивные манеры и назойливое посвистывание, сопровождавшее протирку телевизионных экранов, и все эти ее взгляды в его сторону, будто он – какая-то диковинка из зоопарка... нет, к такому Пангборн определенно готов не был.

Женщины, назначенные компанией ответственными за здешний сервис, отличались молчаливостью и профессиональным подходом к делу. Пангборн провел в солярии двенадцать лет, но почти не помнил их лиц. Вообще, обезличенность сотрудниц была своего рода отличительной чертой компании. Эта же, новенькая, умудрилась за какой-то час, проведенный здесь, нахимичить с тюнинг-контроллером главного экрана, да еще и все время бросала на него неодобрительные взгляды. Не будь всех этих помех, Пангборн вычислил бы злоумышленника значительно раньше – и избежал бы всяких нежелательных последствий.

* * *

Сейчас он сидел в кресле в центре солярия, купаясь в теплом искусственном свете, который изливался из потолочных вентилей, и смотрел кульминационную сцену из «Психоза» на главном экране. Мощь этого отрывка не переставала удивлять его. Он проигрывал его сотни раз, разбирал на кадры, увеличивал каждый и тщательно исследовал, вынося на двенадцать маленьких мониторов, созвездием окружавших главный экран. Экстраординарные соотношения между геометрией душевой кабины и анатомией тела убитой женщины, казалось, таили в себе ключ к смыслу жизни Пангборна, к неустановленным связям между его собственной мускулатурой и безупречно хромированным нутром солярия. Порой на него снисходили откровения, и тогда Пангборн креп в вере в то, что секретные формулы управления временем и пространством содержались где-то в этих кадрах, в бесконечных повторах вырезанной сценки.

И столь сильно захватило его таинство пикового момента – лицо актрисы в кадре на фоне прямоугольных мокрых плиток пола, – что поначалу он всячески игнорировал и слабый шум дыхания поблизости, и полузнакомый человеческий дух.

Пангборн обернулся в инвалидном кресле, ожидая увидеть еще кого-то из сервисной службы – возможно, поставщика, снабжающего кухню солярия. За двенадцать лет самоизоляции Пангборн обнаружил, что чувства его стали достаточно остры для того, чтобы засечь присутствие одной-единственной мухи в комнате. Поставив фильм на паузу, он развернул кресло спиной к экранам.

Круглая комната пустовала. Незанавешенная ванная и кухня – тоже.

Но что-то позади него перемещалось. Чье-то сердце билось. Чьи-то легкие наполнялись воздухом.

В этот момент щелкнул ключ в замке стеклянной двери, и из вестибюля, чемоданом ремонтницы вперед, к нему впервые ввалилась Вера Тиллей.

Верный электронному изображению обнаженной актрисы на экране, Пангборн вот уже десять лет как не задерживал взгляд на женщинах из плоти и крови. Все еще настороженный чьим-то непрошеным присутствием, он стал наблюдать за девушкой в форме, поставившей чемодан на ковер и принявшейся колдовать с кнопками. Ей было лет двадцать от силы – неопрятные светлые волосы убраны под кепку, эксцентричная косметика не скрывает того, что рот и глаза непропорционально большие, а лишь подчеркивает. На отвороте красовался служебный значок-пропуск – под гербом компании было выбито имя «Вера Тиллей», еще ниже – маленькая фотография, с которой юная сотрудница хулигански таращила глаза.

Точно так же, как сейчас – на Пангборна.

– Работайте, работайте, – отмахнулся он. – Я тоже сейчас занят.

– Вижу-вижу. – Девушка оглядела комплекс экранов: увеличенные кадры мертвых глаз актрисы на главном были окружены, словно алтарь, веером изображений поменьше, препарирующих прочие участки ее тела. Встав рядом с креслом Пангборна, Вера одарила его хмурым взглядом.

– С ней там все будет хорошо? Может, вы ей чем-нибудь поможете? – Она щелкнула грязным ногтем по пульту контроля, встроенному в подлокотник кресла. – У вас тут столько всяких кнопок. Достаточно, чтобы остановить мгновение.

Игнорируя выпад, Пангборн повернул кресло и обратился к экранам. Весь следующий час он, анализируя траекторию падающей душевой воды, попутно думал о прокравшемся незримо злоумышленнике. В целом сложно было подвергнуть сомнению то, что здесь никого нет, но присутствие таинственного посетителя могло быть как-то связано с этой странной девушкой из сервиса. Пангборн даже заподозрил ее в причастности к какой-нибудь городской террористической группировке нового типа. Он слушал, как она ходит по кухне, проверяет работоспособность оборудования, меняет подставки в медицинских фидерах, посвистывает на какой-то ироничной нотке, и нервничал.

Закончив мыть ванную, она возвратилась в комнату и встала между Пангборном и экранами. Он уловил запах своего одеколона на ее запястьях.

– Сейчас я выключу систему обеспечения, – сказала она добродушно. – Протянете пять минут собственными силами?

Пангборн нетерпеливо выжидал, когда все манипуляции с экранами – протирка, проверка настроек, водворение на место – закончатся. Перед этой девушкой он чувствовал себя странно уязвимым. Грубая живучесть ее тела, нашедшая отражение и в дыхании, и в резких движениях, и в крепких мышцах ног, почему-то пугала, и Пангборн даже захотел вдруг, чтобы потребность в обслуживании солярия отпала вовсе. Последние пятнадцать лет он прожил холостяком, предпочтя безопасную фактуру телевизионных экранов всей бесконечно причудливой беллетристике предметного мира... но Вера Тиллей заинтриговала его. И снова мысли вернулись к невиданному злоумышленнику.

– Увидимся на следующей неделе, – бросила она ему, пока он подписывал календарный план работ. Собрав свой чемодан, она посмотрела на него с некоторым беспокойством.

– Вас эти старые фильмы не утомляют? Выходи́те хоть куда-нибудь время от времени. У моего брата есть такси. Если хотите...

Пангборн отмахнулся от нее, не отрывая глаз от увеличенного кадра с полом душевой, зачарованный странными контурами скул актрисы. Но когда дверь открылась, он окликнул Веру:

– Я вас вот о чем хотел спросить. Когда вы пришли, снаружи, у двери, никого не было?

– Разве что невидимка какой. – Зримо озадаченная его невозмутимым тоном, девушка взвесила громоздкий чемодан в своей сильной руке. – Вы тут один, мистер Пангборн. Может, привидение увидели?

Когда она ушла, Пангборн откинулся в кресле и переключился на общественное телевидение. Вот ведь небрежная девчонка – сбила настройку тюнинг-контроллера у главного экрана, и теперь изображение шло круглыми пятнами цвета интерференции... но почему-то сейчас это Пангборна не волновало. Он выключил звук, превратив программную сетку вещания в парад немого кино.

И все-таки здесь кто-то был – помимо него самого. Тихий голос чужака повис в эфире. Контуры чьего-то тела вытеснили часть воздуха. По солярию растекся еле уловимый, довольно-таки приятный аромат. Пангборн отвлекся от экранов и проехался на инвалидном кресле по комнате, осмотрел кухню и ванную. Да, фактически солярий был пуст! Но кто-то за ним наблюдал – в этом он был убежден.

Девушка, Вера Тиллей, подловила его, нанесла удар оттуда, откуда он совсем не ожидал. Весь его опыт, все годы, прошедшие перед телевизионными экранами, – все это обнулилось одним кратчайшим столкновением с гостьей из реальности! А то, что некогда звалось «реальностью» – тихие улицы снаружи, состоящие из тысяч домов и миллионов подобных соляриев, – не предпринимало до сих пор никаких попыток навязаться шаткому мирку Пангборна, да и он, так или иначе, никогда не ощущал потребности в этом.

Оглядев себя, он осознал, что все это время был голым. От одежды он вот уже несколько лет как отказался, всецело отдавшись во власть беспрерывного солярного облучения. Настолько чуждыми и безликими были посылаемые компанией ремонтницы, что он не чувствовал ни тени смущения, – они все были частью другого мира и никак его не касались.

Вот только с Верой Тиллей что-то пошло не так.

Пытаясь выгнать ее из головы, Пангборн отрегулировал спинку инвалидного кресла и сконцентрировал внимание на экранах. Умиротворенный теплым светом, текущим вдоль его бронзового тела, он выключил общественное ТВ и возвратился к анализу сцены «Психоза». Формы обнаженной актрисы, лежащей на полу душевой кабины, представляли обильную пищу для интереснейших размышлений, и под эту абстрактную зримую музыку кадров Пангборн обрел краткую возможность позабыть и про Веру Тиллей, и про нахального гостя-невидимку, невесть зачем забравшегося в его солярий.

За все проведенные в солярии двенадцать лет Пангборн ни разу не покидал заполненную светом комнату, а инвалидное кресло оставлял разве что по нужде. Те ежедневные несколько минут, проводимые в ванной, приводили его в чувство тяжелой одури – собственное тело казалось неотесанной кучей лишней, никуда не годной мускулатуры, нанесенной на стройную арматуру его скелета каким-то скульптором-неумехой. Откидываясь на спинку кресла, Пангборн с трудом верил, что гладко-бронзовая фигура, спроецированная с камеры видеонаблюдения на экраны перед ним, принадлежала тому шаткому-валкому инвалиду, с которым он сталкивался нос к носу перед зеркалом в ванной. Сведя активность за пределами кресла к минимуму, Пангборн, закатываясь в кухню, сидя готовил и сидя ел, мирясь с правилами этого маленького субмирка, существовавшего в пределах частной вселенной солярия.

Круглая комната, где проходила его жизнь, к настоящему времени удовлетворяла все его потребности – и физические, и психологические. Она была сразу и спальней, и рабочим местом: номинально Пангборн работал кинокритиком – это была одна из немногих доступных людям вакансий, за исключением тех, что были связаны со сферой инженерного обслуживания, в мире, где все возлагалось на плечи машин. На одной из стен солярия был укреплен видеосет, и перед ним он каждый день проводил где-то полчаса, председательствуя, обсуждая и критикуя придуманные кем-то еще драмы, сюжетные перипетии, образы и ситуации, указывал на их слабые и сильные места, сетовал на ограниченность сценарного аппарата и неправдоподобность героев, давал советы, делал язвительные замечания. Чистая рутина, ограниченность которой Пангборну давным-давно наскучила; исполнение обязанностей, лишенное особого напряжения, – не более. Фантазия и воображение всегда играли наибольшую роль в его жизни, и только в пределах собственного жилища он ощущал некую условную рациональность бытия, все прочее же было излишним и наносным. Солярий был полностью оборудованной телевизионной студией, где Пангборн выступал одновременно звездой, сценаристом и режиссером бесконечного независимого сериала, всяко более интересного, чем все то, что крутилось по общественному телевидению. Сводки новостей были посвящены процессам в его организме – частоте сердцебиения, перепадам температуры тела, уровню сахара в моче. Анализируя их, тщательно соотнося с шедеврами кино из его обильной фильмотеки, можно было, наверное, получить ключ к той абсолютной абстракции, в какую он желал воплотиться с самого своего заселения в солярий; отыскать кирпичики, которые позволили бы заложить строительство мира, сформированного полностью из материалов его собственного сознания.

В течение следующих дней спокойствие духа Пангборна было подорвано осознанием того, что злоумышленник, проникший в солярий, начинает тут уживаться. К каждому визиту Веры Тиллей он старался подавить все подозрения. Избыточно-пряные духи девушки освободили из-под оков подавленную память о матери, сестре и о том кратком недоразумении, которое было его браком. Но Вера уходила, и он, откинувшись в кресле и разглядывая увеличенные стоп-кадры лица актрисы на фоне плиточного пола, начинал ощущать присутствие чужака где-то за собой. Порой таинственный гость, будто утомленный своей тайной бессменной вахтой, позволял себе зевок или вздох – и Пангборн слышал. Порой что-то сухо шаркало у самого окна – и Пангборн тоже слышал, напрягаясь, испуганным зверем съежившись в своем инвалидном кресле. Но хуже всего было то, что гостя Пангборн чуял. Солярий пропах этим непрошеным незнакомцем.

Все меньше времени уделялось экранам, все больше – кропотливым осмотрам солярия, начинавшимся с зала и заканчивавшимся кладовками. Пангборн перетряс стойки видеотеки, опустошил шкафы, заполненные парадными нарядами, сделавшимися ненужными за последние десять лет. Удовлетворяясь тем, что никакого намека на потайное убежище в комнате быть не могло, он катил кресло в ванную и кухню, обыскивал аптечку и душевую, заглядывал в щели между стеной и холодильником, стеной и плитой. У него появилась версия, что злоумышленник мог быть каким-то маленьким животным, проскользнувшим в солярий в один из приходов сервисной службы. Но, сидя неподвижно в заполненной светом тишине, он всякий раз слышал – и тут сомнений быть не могло – человеческое дыхание.

Когда пришло время очередного визита Веры, Пангборн стал выжидать у двери, надеясь мельком увидеть кого-то, слоняющегося снаружи, – возможно, сообщника злоумышленника. Возможно, по его душу собралась целая банда с какой-нибудь мерзкой целью. Может, они хотят установить за ним шпионское наблюдение.

– Ай, вы наехали мне на ногу, мистер Пангборн! В чем дело? Вы что, не хотите, чтобы я вошла?

Пангборн откатился в центр солярия. Сегодня макияж Веры казался менее причудливым – будто ей вдруг захотелось показать ему свое истинное лицо, без прикрас. Запоздавшее в очередной раз осознание собственной наготы заставило его почувствовать себя до ужаса неловко.

– Вы видели кого-нибудь снаружи? Может, там, внизу, стоит автомобиль? Никто не наблюдает за дверью?

– Вы же уже спрашивали. На прошлой неделе. – Игнорируя его возбужденный тон, Вера распахнула чемодан и принялась собирать портативный пылесос. – Неужто гостей ждете?

– Нет! – Сама мысль ужаснула Пангборна. Даже присутствие Веры изматывало его. Стараясь успокоить самого себя, он произнес:

– Отложите, пожалуйста, уборку. Она никуда не убежит. Проверьте антенны. Мне кажется, какая-то из них собирает помехи. Может, от студии по соседству.

Пока она осматривала антенны, Пангборн, затаив дыхание, ждал вердикта. Потом он волочился за Верой хвостом по всему солярию, наблюдая, как она убирает в ванной и на кухне. Пользуясь окошком обзора между ее ног, он заглядывал в душевую кабину и в жерло мусоропровода, убеждаясь каждый раз, что там, внутри, никакого прячущегося врага нет.

– Вы тут совершенно один, мистер Пангборн. Тут только вы и эти экраны. – Снова – чемодан, взвешенный в руке, снова – заинтересованный взгляд. – А вы когда-нибудь были в зоопарке?

– Зачем?.. Есть же передачи про дикую природу. Я их иногда смотрю. – Он уставился на нее нетерпеливо, как бы давая понять, что ее дальнейшее присутствие здесь не требуется, что сейчас она просто мешает ему. Созвездие экранов на стене, настроенных Верой на предельную четкость и яркость, уже ожидало его возвращения к работе. И тут, на мгновение, он почти уверовал в то, что никакого злоумышленника в солярии не было, что лишь смущение, в которое его, Пангборна, повергало нерешительное присутствие этой молодой женщины, порождало эту странную иллюзию.

Однако не прошло и нескольких минут после ее ухода – и Пангборн снова услышал периферийную возню чужака. Дыхание непрошеного гостя звучало теперь громче, будто он решил не скрывать более свое присутствие от хозяина солярия.

Стараясь держаться невозмутимо, Пангборн снова прокатился по своим владениям. Сквозь стеклянные фрамуги назойливый искусственный свет изливался в этот лишенный теней мирок, заполняя его жаркой истомой. Пангборн осмотрел полки с редублированными фильмами – где диалоги были заново составлены так, что фактически образовывали совершенно новую историю. Огромная коллекция обновленной классики. Он поставил и немного посмотрел «Касабланку», цветную версию, переделанную в учебный фильм для менеджеров гостиниц. Игнорируя банальные диалоги, Пангборн наслаждался бесконечным изяществом режиссуры – до тех пор, пока ошибка цветопередачи не придала лицам персонажей на экране трупно-зеленый оттенок.

Выключив экраны один за другим, Пангборн хотел уже было позвонить в обслуживающую компанию... но отчетливый звук дыхания чужака остановил его. Примерзнув к сиденью, он вслушивался в равномерные вдохи-выдохи. Будто поняв, что Пангборн прислушался, чужак задышал тяжелее и чаще – как пойманный за руку преступник. Запах, подмеченный Пангборном на минувшей неделе, обрел тонкие ноты страха. Но Пангборн не спешил развернуть кресло – во власти почти абсурдной уверенности в том, что у чужака не было никаких враждебных намерений; вздумай тот напасть, сделал бы это уже давно. Возможно, ему хотелось покинуть солярий столь же незаметным образом, как и тот, которым он сюда проник. Быть может, это был не имеющий ничего за душой беглец из исправительного заведения. Или просто психически больной человек.

Всю оставшуюся часть дня Пангборн делал вид, что увлечен наблюдением за дефектными экранами. На деле же он был занят изобретением какого-нибудь метода контакта с чужаком. Прежде всего следовало установить его личность. Выявить привычки. С последним проблем бы не возникло – на ум Пангборну пришло сразу несколько маленьких ловушек. Новый кусок мыла в ванной, чуть приоткрытая дверца шкафчика с умывальными принадлежностями, оставленные после преднамеренно раннего ужина кусочек стейка и недоеденный салат. Тальк на коврике в ванной. Вот что следовало устроить – и Пангборн устроил и со спокойным сердцем вернулся к своим поискам истины в безупречном и безмолвном единении кожи актрисы, чье имя позабылось, и белого кафеля. Где-то там, в заполненных мыльной водой канавках между плитками, были сокрыты формулы единения его собственного тела с белой тканью и мягким хромом инвалидной каталки.

А слабое дыхание чужака все так же звучало – где-то там, за спиной.

Он услышал его и следующим утром, едва проснувшись, – и не удивился: настолько оно стало привычным.

Все маленькие Пангборновы западни сработали: некто вымыл руки новым мылом, доел стейк и салат, оставил в ванной странный отпечаток ноги в тальке. Над этим последним – и окончательным – доказательством реальности чужака он и застыл в нерешительности. Нога была почти такого же размера, как у него самого, с таким же кривовато выпирающим большим пальцем, и что-то в этом подобии вдруг крайне разозлило Пангборна. В этом определенно виделся какой-то вызов.

Чувство лишь усилилось, когда Пангборн обнаружил, что чужак брал книгу с его полки – с трудом раздобытого грэм-гриновского «Третьего». Полистав страницы, он так и не нашел ни единого ключа к личности непрошеного гостя. Одни на двоих литературные вкусы, след, похожий на его собственный, звук дыхания чужака, запах его тела – все это, хоть и интриговало, в немалой степени и злило... и немного пугало.

На высокой скорости прокрутив записи с камер, расставленных по солярию, Пангборн опять-таки не вычислил вторженца – хоть и временами, как ему казалось, тот допускал оплошности и «светился» то тут, то там: чей-то локоть за дверью ванной, чье-то плечо за кухонным шкафчиком, чей-то затылок в самом низу зоны охвата. Пангборн сохранил каждый такой обличающий кадр, увеличил, вывел на экраны, пожертвовав некоторыми вырезками из «Психоза». Теперь на стенной консоли параллельно застыли две столь разные, но все же в чем-то похожие конфигурации мгновений.

На несколько следующих дней между ними укрепилось тайное, тихое перемирие. Порой Пангборну казалось, что он сжился с чужаком. Он готовил еду на двоих – неизвестный вполне одобрял его вкусы, порой даже потягивал бренди из шкафчика в умеренных количествах. Их интерес касательно фильмов, живописи и архитектуры тоже будто бы совпадал. Образ незнакомца обретал для Пангборна все более теплые черты, а сама ситуация – совершенно уникальные тона в его ограниченном долгими годами самоотречения рассудке.

Тем больнее стал удар исподтишка: однажды утром чужак предпринял попытку убить его.

Пангборн был настолько ошеломлен, что даже не нашел в себе сил доехать до телефона и вызвать полицию.

Кружка утреннего кофе в его руке слегка дрожала. Он поначалу игнорировал резковатый аромат напитка – будто от специи или от консерванта, – но после нескольких глотков понял, что жидкость сильно вяжет рот. Вылив чашку в раковину, он обнаружил уже успевшие слегка раствориться остатки горстки капсул снотворного.

Когда Пангборн доставал из аптечки стеклянную баночку, чтобы убедиться, что она почти совсем опустела, руки дрожали уже так сильно, что он не удержал ее, – упав в ванну и ударившись об эмаль, она разбилась.

Его вырвало в унитаз дважды.

Пока он, наивный идиот, не видел, чужак подсыпал снотворное в кофе.

Пангборна все еще слегка трясло, когда явилась Вера.

– Видок у вас не очень, – сказала она ему бодро. Кивнула на разбросанные книги. – О, я смотрю, вы любите читать.

– Это книги для моего друга. – Пангборн откатился от нее подальше. Взял со стола нож, спрятал под сиденье каталки. По этой бесхитростной, вызывающе накрашенной девчонке нельзя было сказать наверняка, была ли она в сговоре с чужаком или нет. Почему она не слышит его дыхание? Ведь все так очевидно. И как же этот незнакомец так ловко перемещается по солярию? Почему раньше Пангборн об этом не задумывался – о том, что камеры ни разу не запечатлели врага целиком? Может, где-то здесь есть тайное укрытие? Пневмопроводы в стенах? Вентиляционные шахты?

– Мистер Пангборн! Вы в порядке?

Обретение ясности сознания непросто далось Пангборну. Он глянул вниз – и уставился прямо в глаза Вере, присевшей перед ним на колени. Ее кепка теперь была повернута козырьком назад. Пальцы Веры впились ему в лодыжки.

Он украдкой стал нащупывать ручку ножа.

– Мистер Пангборн! Все те таблетки в ванной – для чего они?

Он ответил неопределенным жестом.

– Я разбил там пузырек... будьте осторожны, не порежьтесь.

– Мистер Пангборн... – Смущенная Вера встала и поправила кепку. Глянула неодобрительно на увеличенные раскадровки «Психоза», но обратилась не к ним, а к тем мониторам, где еще висели, застыв, стоп-кадры записей с камер наблюдения в солярии – смазанный локоть, неясная тень. – Господи, какая-то мозаика. Кто это? Это вы?

– Нет. Кто-то еще... в смысле, это друг. Друг приходил навестить меня.

– О, я так и думала. Непривычный для вас беспорядок. Вы когда-нибудь хотели жениться, мистер Пангборн?

Он уставился на нее, прекрасно понимая, что кокетничает она намеренно, не без некоторой доли издевки. Кожа на его лице будто вспыхнула.

– Вам следует выходить почаще, – произнесла Вера. – Сходите к своему другу, что ли. А хотите, я к вам завтра приду? Мне все равно по пути. Скажу, что ваши антенны опять глючат, мне и впишут в график.

– Уходите, – выдал он.

Постояв еще немного неуверенно, будто в поисках повода, который мог бы продлить ее пребывание здесь, Вера все-таки ушла. Раздраженно хмыкнув, Пангборн проводил ее взглядом до самой одиноко клацнувшей двери.

Именно с этим чувством – с раздражением – он прожил до самой второй попытки убийства.

Оригинальностью чужак не отличался: снова таблетки. Пангборн даже воспрял духом: что ж, противник не особо умен, значит, переиграть его не составит труда. Хроника их молчаливой войны почти целиком захватила настенные мониторы, кадрированная, увеличенная многократно, до размытия: чьи-то руки, плечо чужака за кухонной дверью, даже ухо, отразившееся в зеркальце аптечки. Восседая в инвалидном кресле и проводя тщательный анализ, соотнося элементы одной визуальной мозаики с другой, чуть более знакомой, Пангборн уверился в том, что рано или поздно соберет образ чужака по частям – и узрит единое целое без прикрас.

Присутствие чужака стало куда более очевидным, чем когда-либо.

Запах его тела заполнил солярий, запятнал полотенца в ванной.

Ночью Пангборну приснился плохой сон. В нем он шел по длинному серому коридору, причудливо сочетавшему в себе черты его собственного, вытянутого в длину солярия и хичкоковской ванной комнаты, шел с твердым осознанием того, что там, в дальнем конце, за ширмой, из-за которой слышался мерный плеск воды, и прятался его чужак. Кафель под ногами под ударами его босых пяток отзывался причудливыми симфониями, музыкальными переработками всех тех формул бытия, что он пытался отыскать ранее, но сейчас он был столь обозлен и напуган, что едва ли внимал им. Вопреки законам кошмаров, коридор не уходил в бесконечность – Пангборн достиг ширмы и отдернул ее.

В ванной, среди разводов подчеркнуто кинематографичной крови, лежала Вера Тиллей. Вернее, лицо этой женщины принадлежало Вере – тело же было взято от актрисы, вновь и вновь исполнявшей роль жертвы в зацикленном кадрированном аду настенных экранов.

Жертва Вера смотрела на него едва ли не с сожалением, будто признавая некую ошибку. В ее ладони был зажат разбитый пузырек со снотворным.

Пробудился Пангборн с криком, чувствуя дыхание чужака на своем лице.

Так близко! Снова застали врасплох!

Но в этот раз он был готов ответить – выпростав из-под подушки руку с зажатым в ней ножом, он всем телом подался вперед, чувствуя, как мышцы наполняет звериный, по-настоящему отчаянный импульс. Он жаждал смерти этого незваного гостя – какое право тот имел превращать его жизнь в такой нестерпимый кошмар! – и, если уж ему никак не подловить этого человека, этого невидимого безумца, что ж, он пообщается с мертвецом. Только бы увидеть его – человека из плоти и крови, смертного, зримого. Только бы взглянуть ему в лицо – это сразу бы дало ответы на все вопросы!

Но нож пронзил лишь пустоту.

Перед Пангборном никого не было.

Только мониторы, за изучением которых он задремал, тускло горели в погруженной в ночную темноту комнате.

Пангборн окинул их привычным оценивающе-пытливым взглядом.

И вдруг все понял.

Из его груди, непрошеные, устремились наружу кашляющие смешки.

Держа перед собой нож, он смотрел, как мозаика, окончательно изгнавшая кафельно-белое спокойствие «Психоза» и захватившая мониторы подобно некоей болезни, наконец-то складывается – в предельно простой, в предельно знакомый образ.

Локоть, рука, еле заметное отражение лица в хромированном покрытии... это все принадлежало ему, Пангборну. Вера была права – все это время он был здесь один. Вот только за годы, проведенные в солярии, он, Пангборн, столь сильно отрешился от ощутимой действительности, что и заметить не смог, как стал сам себе чужаком. Все эти запахи, все эти звуки, неуклюжие попытки свести счеты с жизнью – все это принадлежало одному ему, и только. Единственным непрошеным гостем в солярии был он сам.

В своем поиске абсолютной гармонии он нашел одно последнее ограничение, самое главное препятствие – навязчивый факт собственного сознания. Не будь его – он навсегда бы упокоился, слился бы с тишиной, с молчаливой вселенной, с белизной ненастроенных мониторов. Ему было жалко оставлять Веру, но, в конце концов, именно она открыла ему глаза. Именно она, на секунду пробудив его ото сна, заставила испытать это великое отвращение к самому себе.

И теперь, уже не мешкая, готовый слиться с белыми листами настенной панели и обрести наконец полную свободу от себя и от мешающих ему тела и рассудка, Пангборн, смеясь, воздел нож к своему счастливому трепетному сердцу.

1978

Motel Architecture. Первая публикация в журнале Bananas, осень 1978 года.

Сосуд дичайших дерзновений^[56]

Теперь я не смотрю на них, но уверен: странная молодая женщина и ее пожилой компаньон уже заняли привычные места позади меня. Каждый четверг они приезжают сюда, в кафе-террасу «Отеля Де Пари», откуда-то со стороны казино «Монте-Карло» и садятся всегда за одни и те же столики – вон те, соседствующие, неподалеку от газетного киоска. Если чуть наклониться вперед, можно увидеть их отражение в витрине.

Она – высокая, с надменным взглядом, держится так, как и положено молодой богачке, воспитывавшейся нянечками.

Он – побитый жизнью, с некогда приятным лицом, выглядит лет на двадцать старше ее, если не на все тридцать. Он всегда одет в дорогой, но плохо сидящий костюм в сочетании с галстуком серебристого цвета – выглядит так, будто какой-нибудь университетский профессор ненадолго отлучился с кафедры, чтобы поучаствовать в свадебном торжестве. Глазами он провожает каждого уходящего, очевиднейшим образом желая поскорее последовать его примеру. Этот его взгляд – грустный, но не без ноток стоического фатализма – однозначно выдает то, что к окружающим красотам Монте-Карло он относится так же, как заключенный относился бы к уже привычным стенам тюрьмы.

Представляете их теперь? Согласитесь, трудно поверить, что эти двое – муж и жена. Но это так, и в вопросе совместных отношений они пришли к консенсусу, пусть и весьма специфическому, на грани замороченной ритуалистики. Раз в неделю она привозит его из Ванса в Монте-Карло на «кадиллаке» с тонированными стеклами, паркуется на главной площади, они посещают казино, там он проигрывает в рулетку те считаные франки, что она выделяет ему, – на все это уходит полчаса. Потом они приезжают сюда, и в том газетном киоске, упомянутом мной выше, она покупает ему бестолковый бульварный журнальчик – что-нибудь про модные тенденции. Они сидят за разными столиками, она пьет тоник, он – жадно, по-детски, листает журнал. Она, в своей холодной манере, – само воплощение спокойной уверенности, крепчайшего душевного здравия.

А ведь каких-то пять лет назад мне, психиатру, призванному разрешить сложный случай, довелось лицезреть ее в радикально ином свете. В самом деле, мне довольно-таки непросто сразу принять на веру тот факт, что передо мной – та же самая девушка со стремительно распадающейся личностью, какую я впервые увидел в хосписе Богоматери Лурдской. Я вылечил ее – вылечил ту, пред кем сдались многие другие, и за это заплатил отвратительнейшую цену... а уж сколько раз заплатил ее этот печальный старик, едва переступивший границу сорока пяти, трясущимися руками листающий журнал в нескольких столиках от меня, – мне не хочется даже думать.

Прежде чем они уйдут, позвольте рассказать вам эту историю как есть.

Болезнь коллеги – вот что свело меня с Кристиной Броссар. После десяти лет успешной дерматологической практики в Монако я устроился на неполную ставку в американскую клинику в Ницце. Просматривая список пациентов заболевшего коллеги, я сказал секретарше, что некая мадемуазель Броссар, семнадцати лет от роду, не явилась к сроку. Как раз тогда одна из престарелых смотрительниц хосписа Богоматери Лурдской в Вансе – там девушку опекали вот уже три года – позвонила мне лично и отменила консультацию.

– Мать-настоятельница просит извиниться перед профессором Дирейном. Девушка не в состоянии прийти – у нее снова обострение.

Поддавшись какому-то внутреннему порыву, спровоцированному не то смутно знакомой фамилией пациентки, не то этим оброненным монахиней «снова», я запросил историю болезни. Оказалось, это уже третье отмененное назначение за год. Осиротевшая Кристина Броссар была помещена в хоспис в возрасте четырнадцати лет – после самоубийства отца, всецело принявшего опекунство на себя, когда мать девушки погибла в авиакатастрофе.

По части истории я быстро восстановил в памяти целое. Бывший мэр Лиона, Гастон Броссар, был преуспевающим строительным подрядчиком-мультимиллионером. На пике успеха этот пятидесятипятилетний мужчина женился в третий раз. Для своей молодой невесты, красавицы, экс-дивы экрана, он построил роскошный особняк в предместьях Ванса. Однако, к сожалению, спустя всего два года после рождения Кристины молодая мать умерла, когда самолет компании, следующий за мужем в Париж, разбился в Альпах. Броссар тяжело переживал утрату. Оставшиеся годы своей жизни он посвятил заботе о маленькой дочери. Все бы хорошо, но двенадцать лет спустя, без всякой видимой причины, старый богатей застрелился в собственной спальне.

Трагедия оказала на его дочь почти что катастрофическое влияние – полный нервный коллапс, кататония, медленное, но болезненное восстановление в хосписе, на счета которого Гастон Броссар после смерти жены отчислял щедрые пожертвования. Анамнез, набросанный на скорую руку младшим коллегой профессора Дирейна, добросовестно съездившим навестить пациентку в Ванс, описывал рецидивирующий дерматит, усугубленный хроническими анемией и анорексией.

Сидя в своем удобном кресле, огороженный стеной от очереди богачей-пациентов среднего возраста, я вдруг всерьез задумался об этой юной сиротке, затерянной где-то высоко в горах над Ниццей. Быть может, сыграло роль мое воспитание – жизнь с отцом-антиклерикалом и матерью-карикатуристкой давала о себе знать! – но я сразу почему-то заподозрил хоспис Богоматери Лурдской в дурной игре. От самого названия веяло зловещим союзом шарлатанства и религии, и неуравновешенной девушке-наследнице, попавшей в такую сеть, можно было лишь посочувствовать. Хладнокровные опекунши почти наверняка специально держали ее в плачевном состоянии, чтобы поток бережных отчислений из фонда ее отца не прерывался. Уж мне-то было хорошо известно, что порой дерматит, анорексия и анемия – очень удобные эвфемизмы для антисанитарии, недоедания и отсутствия ухода.

* * *

В следующие выходные я отправился в Ванс на собственном автомобиле: с профессором Дирейном приключился сердечный приступ, и он выпал из рабочего графика. Перед моими глазами стоял образ несчастной девушки, угнетаемой злыми монахинями-интриганками по указке расчетливой и охочей до легких денег матери-настоятельницы.

Мою наивность, как вскоре открылось, иначе как преступной назвать было нельзя.

Хоспис Богоматери Лурдской оказался совершенно новым, построенным по специальному проекту зданием с хорошо освещенными палатами и залитыми солнцем террасами. Внутри витал очевидный дух приверженности современной медицине и преданности благополучию пациентов; многих я увидал еще на подступах – сидящими на просторных газонах и непринужденно болтающими с друзьями и родственниками. Сама мать-настоятельница, как и все ее коллеги, была образованной и умной женщиной с приятными манерами, сильным открытым лицом и руками – я всегда сразу подмечаю подобное, – привычными к тяжелой работе.

– Хорошо, что вы прибыли сюда, доктор Шарко, – сказала она. – Мы все уже долгое время беспокоимся за Кристину. Не сочтите за неуважение к здешним врачам... но я уже не раз думала о том, что ее случай предполагает подход, отличный от традиционного.

– Вы о химиотерапии? – попробовал угадать я. – Или о курсе лучевой терапии? Там, где я работаю, собираются поставить первый в Европе бетатрон^[57]...

– Я не совсем об этом. – Взгляд матери-настоятельницы задумчиво зашарил по столу, будто она уже засомневалась в целесообразности моего визита. – Как мне кажется, в ее случае важнее излечить душу, а не тело. Но лучше вам, конечно, взглянуть на нее своими глазами.

Тут пришел мой черед сомневаться. С самых ранних дней бытности студентом-медиком я принимал в штыки психиатрию и ее апологетов – слишком уж терпеливой ко всяческим псевдонаучным теориям и маргинальным личностям, а потому недостойной доверия и даже опасной она мне казалась.

Покинув хоспис, мы поехали по горной дороге к особняку Броссара, где юной больной дозволялось пребывать по несколько часов в день. Интенсивность ее приступов, как объяснила мне мать-настоятельница, нервировала других пациентов, и здесь, в этом громадном замке, в тени палладианского фасада которого лежала терраса с умолкшим фонтаном, девушке было куда комфортнее. Здесь, видимо, все еще были живы воспоминания об ушедших отце и матери.

Миновав террасу, мы зашли в небольшой, но не менее величественный холл в компании одной из двух монахинь, которые были в ответе за сопровождение осиротевшей наследницы сюда. Пока монахиня и мать-настоятельница обсуждали сегодняшнее состояние Кристины, я разглядывал великолепные гобелены на мраморных стенах. Над полукруглыми пролетами разделенной лестницы красовались огромные венецианские часы с массивными рельефными цифрами и декоративными стрелками в виде копий, чьи острия отсекали лоскуты неустанно бегущего времени.

От запертых дверей библиотеки протянулась украшенная колоннами галерея, ведущая в столовую залу. Мебель здесь была почти вся укрыта чехлами, и в зале не было никого, кроме еще одной монахини... и щуплой девушки, чистившей решетку невесть кем и зачем зажженного камина. Наряженная в старомодный фартук служанка, стоя на локтях и коленях, с остервенелой фанатичностью натирала до блеска закопченные прутья.

– Сестра Юлия... – произнесла мать-настоятельница. – Это доктор Шарко.

– Очень приятно, – отстраненно ответил я, не будучи даже уверенным, кому из присутствующих в зале меня представляют. Что-то довольно-таки отталкивающее было в рвении девушки-служанки, в порхании ее спичечных рук – интересно, нарочно ли меня провели мимо нее? Скобля тяжелую решетку из кованого железа с заботой едва ли не маниакальной, ссыпая пепел в ряд заблаговременно приготовленных пакетиков, она, казалось, не обращала никакого внимания на людей кругом. Опустив грубую щетку в ведро мыльной воды, девушка принялась оттирать плитку от просыпавшейся сажи, очевидно объявив войну последним признакам беспорядка. Решетка, отставленная в сторону, сияла так, будто по ней прошлись с полиролем никак не меньше десятка раз.

Я почему-то решил, что девушка отбывает какую-то епитимью, наложенную матерью-настоятельницей, и, не желая вмешиваться во внутренние религиозные дела хосписа, отвел взгляд... но тут стало отчетливо видно ускользавшее от меня ранее: кожа на руках и запястьях служанки коробилась от пятен экземы.

– Кристина?.. – невольно вырвалось у меня.

И она отозвалась. Моим глазам предстало бледное, изможденное лицо, когда-то, наверное, почти симпатичное – теперь же ставшее застывшей гипсовой маской человеческой одержимости. Темные провалы глаз в этой гримасе лучились странной энергией и лихорадочной живостью. Словно буравчики, зрачки, быстро-быстро перемещаясь в пределах отведенного им глазного пространства, прошлись по мне с ног до головы. Что-то в этом было однозначно оценивающее, будто бы юная истеричка прикидывала в уме, какая роль в ее внутренней запутанной игре разума могла быть отведена мне.

Я был совершенно сбит с толку. Так это создание с тощей шеей, изъеденными экземой руками и стянутыми в тугой пучок волосами – и есть дочь Броссара? К чему был тогда весь этот нелепый маскарад?

Ища ответ, я повернулся к матери-настоятельнице. Та внимательно смотрела на девушку на полу, не удостаивая меня вниманием.

– Кристина, – произнесла она твердым голосом, – это доктор Шарко. Он здесь для того, чтобы помочь тебе.

Девушка, едва кивнув, возвратилась к уборке, прервавшись лишь для того, чтобы вынести из залы заполненные золой полиэтиленовые пакеты. Я смотрел на нее взглядом врача, вспоминая диагнозы – дерматит, анемию и анорексию. Кристина Броссар была худой, но не недокормленной, и ее бледность была, вероятно, вызвана навязчивой деятельностью в пределах мрачного особняка. Что касается дерматита – ему виной явно были все эти едкие чистящие средства и одержимость мытьем рук.

– Кристина! – Сестра Луиза, приятная, круглолицая женщина, склонилась к болезной. – Дорогая, отвлекись хоть на секунду!

– Нет! Нет! Нет! – Каждое «нет» сопровождал звонкий удар щеткой по закопченным плиткам. Кожа натягивалась на костях худых рук. – Мне сегодня еще три камина нужно вычистить! Вы сами наказали так сделать – правда ведь, матушка?

– Да, дорогая. Ведь ты любишь делать это больше всего на свете. – Мать-настоятельница с напряженной улыбкой на лице отошла в сторону – похоже, уступая дорогу мне.

Под моим взглядом Кристина Броссар продолжила свою очевидно бессмысленную и бесконечную работу. Ее помешательство проступало явственно... и в то же время мне виделась в нем некая драматически-наигранная нотка. Будто бы она, и правда страдая от обсессии, все же прекрасно осознавала, сколь хорошо может благодаря болезни манипулировать всеми этими кажущимися безропотными и смиренными женщинами. Между ее самоотречением и теми яростными взглядами, какими она то и дело награждала мать-настоятельницу и монахинь, пролегал ужасающий контраст; я даже предположил, что весь этот публичный акт самоуничижения был нацелен именно на то, чтобы вызвать их злость, – чтобы Кристина смогла наконец открыто ответить им тем же.

Оставив девушку наедине с ее странным самовнушением, я вышел следом за матерью-настоятельницей обратно в галерею.

– Что ж, доктор Шарко, – произнесла та, – ваш ход.

– Не уверен, что этот случай мне под силу, честно. Она что, все время проводит в этих уборках?

– У нее фиксация на каминах. Их тут, в доме, с десяток, и ее стараниями они все по чистоте могут соперничать с операционной. Так – уже два года, и она делает это по собственной воле, уж поверьте. Если мы сдерживаем ее, она впадает в кататонический ступор. Видимо, камины играют для нее какую-то важную роль.

– А весь этот пепел, откуда он? Что тут жгут? И кто?

– Она сама, конечно же. Сжигает свои детские книжки. Почему-то ее тянет уничтожить все сказки и песенки, которые были с ней в детстве.

Меня провели в библиотеку. Некоторые шкафы там и впрямь отличались почти полной пустотой – головы оленей на стенах глупыми стекляшками глаз рассматривали осиротевшие полки. Подойдя к одному из стеллажей, еще наполовину заставленному, я потянул на себя стеклянную дверцу. Все так: книги для среднего школьного возраста, сказки, классика для детей.

Мать-настоятельница окинула полки грустным взглядом.

– Их тут поначалу было несколько сотен, но каждый день Кристина сжигает по десятку. Мы следим за ней – никто не хочет, чтобы она спалила поместье, – но помешать не можем. Она бережет лишь одну. Взгляните. – Она указала мне на большой, вычурно иллюстрированный потертый фолиант. Под него была выделена отдельная полка. – Как видите, выбор не случайный. «Золушка».

Когда я вернулся в Ниццу, оставив позади этот странный особняк с его милостивыми монашками и одержимой наследницей, моя точка зрения касательно матери-настоятельницы изменилась. Эта благоразумная женщина была права, полагая, что ни один дерматолог в мире не смог бы избавить Кристину Броссар от навязчивой идеи. Очевидно, девушка представляла себя Золушкой, низводила свое реальное «я» до уровня сказочной чернорабочей. Но за что она так сама себя наказала? Быть может, она сыграла мне пока неизвестную, но важную роль в самоубийстве ее отца и помешательство было не чем иным, как неосознанной попыткой освободиться от чувства вины?

Я думал о прозрачных пакетиках, наполненных пеплом детских книжек. О ненависти в ее глазах, вспыхивающей всякий раз, когда она глядела на монахинь, – конечно, ведь в ее сказке они играли роль злых Золушкиных сестер. Даже на роль злой мачехи кандидатура сыскалась – мать-настоятельница, чей хоспис, как ни крути, в определенном смысле нажился на смерти родителей Кристины.

Но где же тогда все остальные персонажи и атрибуты? Кто в этой странной сказке прекрасный принц, где добрая фея с тыквой, полночный бал и хрустальный башмачок?

История заинтриговала меня, и два дня спустя я позвонил в хоспис еще раз – договориться о новой встрече с пациенткой. Но секретарь матери-настоятельницы вежливо сообщил мне, что в услугах клиники – то есть моих и доктора Дирейна – больше не нуждаются:

– Мы благодарны вам, доктор, но мать-настоятельница решила сменить курс лечения. Уважаемый психиатр, доктор Валентайн Гэбер, согласилась взять на себя это дело – вы, наверное, слышали о ней. По сути, лечение уже началось, и, если вам интересно, Кристина быстро идет на поправку.

Положив трубку, я прижал ладонь к лицу. Доктор Валентайн Гэбер? Конечно же, я знал о ней, об этой печально известной выскочке из школы самозваных антипсихиатров, то и дело мелькавшей в бесконечной череде телепередач с очередной порцией парадоксальной чуши, не имеющей ничего общего с психотерапией. Все ее теории представляли собой фешенебельную смесь постпсихоаналитического жаргона, аутотренингов и католического мистицизма. Этот последний фактор, видимо, и привлек мать-настоятельницу.

Всякий раз, когда я видел доктора Валентайн, кровь начинала стучать у меня в ушах – не потому, что она была эффектной блондинкой, а исключительно из-за ее нестерпимых манер. Смотря в камеру расчетливыми ледышками глаз, она жизнерадостной скороговоркой выдавала очередную парадоксальную идею: психических заболеваний на самом деле не существует, они создаются семьей пациента, его окружением, порой даже врачами – ну не дикость ли! Да, у доктора Валентайн имелись на счету излеченные – скорее раздражающее исключение, лишь подтверждающее правило, были у нее и иные подтвержденные успехи – им, несомненно, поспособствовали ее последние, широко разрекламированные встречи с Папой. Но я был твердо уверен, что справедливость когда-нибудь восторжествует. С ее именем уже было связано несколько негромких служебных расследований касательно незаконного использования ЛСД и других галлюциногенов в ходе терапии.

Но все же: представьте себе мой ужас от осознания того, что кто-то столь серьезно больной и столь уязвимый, как Кристина Броссар, попадет в руки Гэбер – шарлатанки и оппортунистки!

Представили? Что ж, так вы лучше поймете, почему я почувствовал определенное удовлетворение – если не сказать душевный подъем, – когда получил срочный телефонный звонок от матери-настоятельницы тремя неделями позднее.

– Доктор Шарко! Слава богу, вы здесь. У нас непредвиденный случай – Кристина сбежала. Мы боимся, что у нее медикаментозная передозировка... Я пыталась связаться с доктором Гэбер, но она вернулась в Париж! Вы можете приехать в хоспис?

Я успокоил ее как мог и выехал. Прибыл я уже за полночь – но еще до того, как фары моей машины осветили подъездную дорогу, я увидел свет от факелов, с которыми монахини безуспешно прочесывали округу, и от горящих окон – за ними беспокойно сновали тени растревоженных пациентов.

Сестра Луиза спешно отвела меня к матери-настоятельнице, и та схватила меня за руки с облегчением. Ее сильное лицо испещрили напряженные жилки.

– Доктор Шарко! О, как я вам благодарна. Жаль, что так поздно...

– Неважно. Расскажите, что случилось. Кристина была под присмотром доктора Гэбер?

– Да. Как же я жалею о своем решении... Я надеялась, что Кристина сможет выйти к свету духовным путем... но я понятия не имела, что будут замешаны наркотики! Если бы я только знала...

Она протянула мне пустой пузырек. На ярлычке красовалась витиеватая подпись доктора Гэбер.

– Мы нашли это в комнате Кристины час назад. Она, похоже, ввела себе полную дозу, а потом убежала. Думаю, она стащила его у доктора Гэбер, пока та не видела...

Я внимательно изучил ярлык.

– Псилоцибин – мощный галлюциногенный препарат. Его использование квалифицированными врачами все еще легально, хотя и не одобряется сообществом. Довольно-таки опасная штука.

– Доктор Шарко, я знаю! – Настоятельница нервно перекрестилась. – Поверьте, мне страшно за душу Кристины! Она угнала наш старый прачечный фургон. Она была совершенно не в себе. У нас там дежурил один из пациентов... ничем не смог ей помешать, она оглушила его. Сказала ему, что фургон – это «ее золотая карета»!

– Вы звонили в полицию?

– Еще нет, доктор. – Тень смущения легла на лицо настоятельницы. – Видите ли, Кристина сказала тому человеку еще кое-что. Она сказала, что собирается на бал. Как мы выяснили, единственный проходящий сегодня бал – в Монако, его проводит принц Ренье в честь президента д’Эстена. Я полагаю, что она отправилась туда... думая, что Ренье – это ее прекрасный принц из сказки, думая, что он спасет ее... Это был бы такой удар по репутации хосписа – если бы она напугала принца или, не дай бог, попыталась бы...

– ...убить его или президента? Бросьте, она на такое не пойдет. – Картина потихоньку складывалась в моей голове. – Однако, вашего душевного спокойствия ради, я поеду в Монако прямо сейчас, не откладывая. Если мне повезет, я успею туда раньше, чем Кристина сможет причинить вред себе или кому-то еще.

Под аккомпанемент пространных благословений матери-настоятельницы я вернулся к машине и помчался сквозь ночь.

Вот только не в Монако.

Я был совершенно уверен в том, что знаю, куда отправилась Кристина – в особняк ее отца в Вансе.

Вихляя по горной дороге, я обдумывал ситуацию – и мне оставалось только диву даваться. Как же хорошо сошлись все фрагменты: девушка, воображающая себя угнетенной служанкой, многообещающая женщина-психиатр, галлюциногенный наркотик. Все это больше напоминало план, пусть даже составленный не разумом, а подсознанием, чем слепой случай. Если сама Кристина была Золушкой, то доктор Валентайн Гэбер, конечно же, доброй феей. Роль волшебной палочки исполнил шприц с псилоцибином – ему, безусловно, было под силу превратить старый фургон из прачечной в золотую карету и не только.

С «балом» и «прекрасным принцем» все было сложнее. То есть и проще, и сложнее одновременно. Хотел бы я, чтобы наивные предположения матери-настоятельницы оказались вернее моих, – но последние сомнения развеялись, когда я заметил фургон посреди темного гравия подъезда к особняку, уткнувшийся передом в развороченную клумбу.

Окно верхнего этажа особняка мерцало – там, в большой комнате с видом на море, горел камин. Массивные дубовые двери были распахнуты. В холле я постоял немного, давая глазам привыкнуть к темноте и раздумывая, как же вести себя с обезумевшей девушкой, что была сейчас наверху, под каким предлогом подойти. Когда мрак чуть отступил, мой взгляд упал на массивные венецианские часы, брошенные поперек лестницы наверх, – вернее, на то, что от них осталось. Декоративные циферки были погнуты или вырваны. Стрелки замерли на отметке полуночи, выгнутые под острым углом, – их явно пытались отделить от циферблата.

Хоть я и не был сторонником псевдонауки, теперь окончательно убедился в том, что в случае с Кристиной психоаналитическое объяснение давало ответы на все вопросы. Поднимаясь по лестнице, я аккуратно обогнул часы, навечно застывшие на полуночи. Бал закончился – пробил час, когда легкомысленным ухаживаниям приходит конец и наступает ночь, время соития. Напуганная своей пробуждающейся сексуальностью, Золушка убегает в полночь. А от чего сбежала Кристина Броссар? Какая драма разыгралась под сводами этого особняка с палладианским фасадом?

Предположим, что прекрасным принцем, чьи ухаживания она сначала отвергла, а после – приняла, был ее собственный отец. Промышленник, потерявший жену, ступил на путь кровосмешения. Но позже голос рассудка все равно возымел свое, и отвращение к самому себе довело Броссара до самоубийства. Вину за это Кристина взяла на себя. Далеко не новая история – старая сказка на современный лад. И вот, после его смерти, она возвращалась в особняк раз за разом – ничтожество, чернорабочая девка, служанка. Идеальная модель Золушки.

Миновав прихожую, я вошел в освещенную каминным светом большую спальню. По стенам здесь были развешаны картины: обнаженные девы, совокупляющиеся с кентаврами. Судя по всему, это и была спальня Гастона Броссара. Видимо, здесь имел место инцестуальный акт.

Огонь поднимался от камина, бросая блики на бледное лицо Кристины. Она стояла на коленях перед решеткой, напевая что-то под нос и скармливая пламени последние страницы уже знакомого мне вычурно иллюстрированного фолианта. Замерев на мгновение, она склонила голову набок и уставилась на мягкие желтые сполохи широко раскрытыми глазами, поглаживая грубые швы больничной туники, едва закрывавшей ее ноги.

Видимо, там, в глубинах ее галлюцинации, это было великолепное платье.

Ее плавающий взгляд нашел меня и замер, и не было в нем ничего, кроме ясного и спокойного знания, – будто, признав меня, она ждала, что я сыграю последнюю, заключительную, решающую роль во всей сказке.

А я думал об искалеченных часах на лестнице.

И о хрустальной туфельке, что должна быть возвращена хозяйке.

Конечно же, символика была по-фрейдистски банальна. Туфелька – женское начало. Нога, помещенная в нее, – мужское.

Бросив обложку книги в умирающий огонь, она выжидающе уставилась на меня. Какое-то время я колебался. Под псилоцибином она была неспособна отличить реальность от иллюзии... и я мог бы сыграть последнюю роль и довести эту психодраму до логического конца без страха профессионального неодобрения. Все мои действия сейчас имели бы место не в реальном мире, а в пределах воображаемого мирка... в сказке.

И теперь, поняв все до конца и решившись, я взял ее за тонкие руки, поднял с колен и повел к кровати ее отца.

– Золушка... – прошептал я.

* * *

Вот, видите, сейчас они уйдут. Смотрите на них без опаски, как это делают все остальные присутствующие. Привлекательная молодая женщина – и ее ветхий спутник...

Сидя здесь, в центре Монте-Карло, в этот великолепный весенний день, трудно поверить, что все то, в чем я признался вам, когда-то происходило.

Я почти дрожу: мне кажется, что она смотрит прямо на меня.

Но она не признает меня, уверен. Ни как прекрасного принца, ни как врача.

Ее спутник – единственная невинная жертва этой радикальной терапии. Да, он сидит, сгорбившись, за столом, листает дурацкий журнал и выглядит как типичный утомленный старик. Но я-то могу сказать вам, что раньше он был очень талантливым и преуспевающим дерматологом. Они поженились через три месяца после ее выписки из хосписа... но едва ли это был счастливый брак. Всеми доступными ей средствами Кристина превратила его в старца.

Почему? Просто в угоду своей кровосмесительной фантазии. Любой человек, достойный ее любви, пусть даже молодой и красивый, как прекрасный принц, должен состариться до состояния ее отца.

Видите?! Она подходит к моему столу! Неужели узнала? Вижу ее отражение в витрине... то, как она любуется собой... как она кладет руку на плечо своего мужа-старика.

На ее аристократичном лице цветет знающая улыбка.

На моих коленях лежит бестолковый журнал мод.

– ЗОЛУШКА... – молю я... и не верю, что это мой собственный голос. Ведь это не мой голос. Никак этот голос не может быть моим.

Но ее рука снисходительно ласкает мое плечо.

– Отец... пришло время вернуться в хоспис. Я пообещала матери, что не стану слишком утомлять тебя.

Знающая. Изящная. Самовлюбленная...

– И хватит играть в эту игру с отражениями! Ты же сам знаешь, это все тебя только раззадоривает.

...и очень жестокая.

1979

A Host of Furious Fancies. Первая публикация в журнале Time Out, 19 декабря 1980 года.

Тайная автобиография Дж. Г. Б

Проснувшись как-то утром, изумленный Б. обнаружил, что Шеппертон опустел от края до края. Отправившись в девять утра на кухню, он недовольно поджал губы, увидев, что ему не доставили ни почту, ни ежедневные газеты, а из-за того, что электроподачу отключили, он не может даже приготовить себе завтрак. Около часа он бездумно созерцал, как талая вода вытекает из-под двери холодильника, а затем отправился поговорить обо всем этом с соседом, посетовать на тяжкое житье.

К его сильному удивлению, соседский дом пустовал. Автомобиль стоял на подъездной дорожке, но вся семья – муж, жена, дети и собака – пропала без следа. Что было еще более странно, во внешнем мире царила ничем не нарушаемая тишина. Ни единой машины на прилежащей автостраде, ни самолета в небе над головой – а ведь лондонский аэропорт тут близко. Б. перешел через дорогу, осторожно постучался в несколько дверей. Через окна он видел, что дома эти так же пусты, как и тот, что принадлежал его соседу. В этом сонном пригороде все было на своем месте – помимо, собственно, исчезнувших жильцов.

Раздумывая о том, что, возможно, какое-то ужасное бедствие накрыло собой мир – ну, допустим, ядерная война или спорадическая эпидемия, спровоцированная несоблюдением условий содержания в одной из секретных английских биолабораторий, – и что по какому-то дичайшему недоразумению он один не был предупрежден, Б. вернулся домой и включил транзисторное радио. Оно работало, но все частоты молчали – ничто не транслировалось ни с континента, ни из Соединенного Королевства. Расстроенный, Б. снова вышел на улицу и обратил глаза к пустым небесам. Царил спокойный, наполненный солнечным светом денек, и над головой Б. самозабвенно и мирно ползли перьевые облачка. Ни намека на бедствие или конец света!

Б. сел в машину и поехал в центр Шеппертона. Город был пуст, и все магазины стояли закрытыми. Поезд замер на станции, пустой и без пассажиров, регулярно ездивших в Лондон. Оставив Шеппертон, Б. пересек Темзу, поехав в близлежащий город Уолтон. Там он снова застал на улицах одну только тишину. Он притормозил перед домом, где жила его подруга Р., – ее автомобиль был припаркован на дорожке.

Используя запасной ключ, который носил с собой, он открыл дверь и вошел в дом. Но даже когда он позвал ее, Р. не откликнулась. Она не спала в своей постели, как можно было ожидать. На кухне растаявший лед из холодильника сформировал внушительную лужу на полу. Электричество в дом не подавалось, и телефонная линия молчала.

Возобновив свое путешествие, Б. последовательно исследовал соседние города, огибая их все на пути к центральному Лондону. Он не удивился, увидев, что огромный мегаполис полностью опустел. Он спустился по пустой Пикадилли, пересек Трафальгарскую площадь и припарковался возле Букингемского дворца, который больше никто не сторожил. Когда опустились сумерки, он решил вернуться в Шеппертон. У него почти кончилось топливо, и он был вынужден нанести несанкционированный визит на автозаправку. Впрочем, никаких полицейских – на патруле или на местах – не было. Он оставил позади огромный город, погруженный во тьму, где единственными источниками света выступали его фары.

Б. провел тревожную ночь, поставив радиоприемник у самой кровати, но, поднявшись на следующее утро, столь же ясное, сколь и предыдущее, он почувствовал, что смелость к нему будто бы вернулась. Шеппертон все еще пустовал; продукты в холодильнике начали портиться – стоило озаботиться добычей свежего провианта и средств для готовки. Поехав в город, он разбил витрину бакалеи и собрал в несколько картонных коробок мясные консервы, овощи, рис и сахар. В хозяйственном магазине Б. нашел керогаз и забрал его с собой вместе с изрядным запасом топлива. Вода больше не текла по трубам, но он прикинул, что содержимого цистерны на крыше хватит на неделю или более. Дальнейшие вылазки в местные магазины снабдили его запасом свечей, фонарей и батарей.

На следующей неделе Б. совершил несколько вылазок в Лондон. Он возвращался в дома и квартиры своих друзей, но находил их неизменно пустыми. Он врывался в Скотленд-Ярд и газетные офисы на Флит-стрит в надежде найти какое-то объяснение исчезновению всех жителей. Наконец, он заходил в палаты парламента – даже там ему не предоставили ни малейшего объяснения того, что произошло, ибо просто некому было это сделать. На улицах города он не заметил ни одного кота или собаки. Лишь посетив лондонский зоопарк, он обнаружил, что птицы все еще сидят в своих клетках. Они, казалось, были рады видеть Б., но улетели с голодными криками, как только он отпер все авиарии.

Что ж, хотя бы птицы могли составить ему своего рода компанию. Следующий месяц и все лето Б. продолжал готовиться к суровому выживанию. Он проехал далеко на север, до самого Бирмингема, не повстречав ни души, потом подался на южное побережье и помчал по дороге из Брайтона в Довер. Стоя на скалах, он разглядывал далекую береговую линию Франции. В гавани он выбрал моторную лодку с полным топливным баком и отправился через спокойное море, ныне освободившееся от мельтешения привычных прогулочных яхт, нефтеналивных танкеров и паромов. В Кале он час бродил по пустынным улицам, а в тихих магазинах тщетно слушал телефоны, которые никогда не звонили. Потом он пошел обратно к порту – и вернулся в Англию.

Когда на смену лету явилась нежная осень, Б. создал для себя приятную, комфортную среду. Он прилично запасся консервами, топливом и водой – по большей части зима теперь была ему не страшна. Поблизости протекала река, хрустально-чистая, освобожденная от гнета всех привычных загрязнителей. Бензин он мог без оглядки на чье-либо осуждение сливать с автозаправок и припаркованных машин. В местном полицейском участке он собрал небольшой арсенал пистолетов и карабинов, чтобы справиться с любой внезапной угрозой, которая только может возникнуть.

Единственными его компаньонами оставались птицы, так что лужайки исчезнувших соседей, уже почти забытых, он буквально засеял горстями риса и семечками. Вскоре его стараниями Шеппертон превратился в изумительный безграничный авиарий, открытый всем разновидностям пернатых.

Год закончился вполне мирно, и вскоре Б. был готов приступить к настоящей работе.

1981

The Secret Autobiography of J. G. B. Первая публикация (на французском языке) в журнале Etoile Mecanique, июль 1981-го – март 1982 года. Переиздание на английском – в журнале Ambit, весна 1984 года.

Вести с солнца

По вечерам, отдыхая на крыше заброшенной клиники, Роберт Франклин часто думал о Триппете и последнем путешествии в пустыню с умирающим астронавтом и его дочерью. Он уступил просьбе импульсивно, когда застал ее ожидающей в лаборатории, с летной курткой и солнцезащитными очками отца при себе – видавшими виды реликтами давно ушедшей космической эры. Во многих отношениях это был сентиментальный поступок, но Триппет оставался последним человеком, ступившим на Луну, и пейзаж вокруг клиники, теперь регрессировавший в дикую природу, все больше напоминал лунную местность. Лазурные хляби неба над головой что-то разбередили в нем – старое воспоминание выползло на свет, и на короткий миг Триппет смог даже снова почувствовать себя как дома.

Франклин в сопровождении дочери вошел в темную палату. Других пациентов уже перевезли, и Триппет сидел один в инвалидной коляске у изножья кровати. К этому времени, накануне окончательного закрытия клиники, болезнь старого космонавта вошла в терминальную фазу, и теперь он пребывал в сознании всего несколько секунд в день. Скоро он погрузится в свой последний полет, в невидимый сон о великих космических течениях.

Франклин подхватил старика и понес его невесомое тело по коридорам на стоянку позади клиники. Но едва они оказались ранены солнечным светом, он пожалел о своем решении, понимая, что им манипулировала молодая женщина. Урсула редко разговаривала с Франклином; как и у всех других жителей коммуны хиппи, у нее, казалось, в запасе было все время мира, чтобы ротозейничать в свое удовольствие. Но ее терпеливые знакомые черты и взгляд без тени невинности странно обеспокоили его. Иногда он подозревал, что держал Триппета в клинике только для того, чтобы чаще видеться с дочерью больного. Врачи помоложе звали ее «безвкусной» и «бесполой», но Франклин был уверен, что ее тело таит в себе особый эротический потенциал.

Помимо этих подозрений, состояние отца Урсулы напомнило Франклину о его собственных проблемах со здоровьем. В течение года «выпадения» не беспокоили его – длились лишь по несколько минут в день и не представляли угрозы в контексте тех долгих часов, которые он проводил за письменным столом, теряясь в потоке беспокойных мыслей. Но в последние несколько недель, будто стимулированные решением закрыть клинику, они стали длиться почти по полчаса. Через три месяца он будет заперт в доме, а через полгода периоды пустоты сожрут весь его разум, выделив под сознательную жизнь не более часа в день.

«Выпадения» всегда приходили внезапно, и время хлынуло потоком из треснувшего стекла жизни. Периоды бодрствования Триппета длились не менее получаса во время их первых вылазок в пустыню прошлым летом. Он испытывал трогательное удовольствие от разрушенного ландшафта, заброшенных мотелей и заросших сорняком бассейнов в мелких деревушках вокруг авиабазы; от безмолвных взлетно-посадочных полос, где запыленные реактивные самолеты покоились на спущенных шинах; от вида обласканных солнечным светом холмов, ждущих с бесконечным терпением, присущим детям геологического мира, дня смерти мира органического – и становления гораздо более богатого и выносливого минерального царства.

Теперь, увы, старый космонавт уже не подавал ни малейшего признака рассудка. Он сидел рядом с Франклином на переднем сиденье, его пустые глаза были открыты за линзами темных очков, но мысли были полностью поглощены безвременьем. Даже движение машины не могло его разбудить, и Урсуле пришлось держать его за плечи, чтобы он не ударился о лобовое стекло – как марионетка, свисающая с зеркала заднего вида.

– Так держать, док, – он любит скорость... – Подавшись вперед, Урсула дотронулась до головы Франклина, широко раскрытыми глазами глядя на спидометр. Доктор заставил себя сосредоточиться на дороге, чувствуя дыхание девушки на затылке. Не касаться ее, этой повелительницы шоссе с потайной страстью к высоким скоростям, не думать о ней было для него мучительно. Она планировала похитить отца из клиники? Жила Урсула в маленькой коммуне, захватившей старый солнечный город на холмах, Солери‐2, и каждое утро приезжала на велосипеде, привнося в быт Триппета приятную изюминку. Сейчас она сидела рядом со спокойствием молодой матери, а старик возился с едой, выкладывая на бумажной тарелке причудливые узоры из кусочков.

– Док, ну в самом-то деле, поддайте газу! Я знаю, вы можете. Папа любит скорость.

– Я не уверен, что это безопасно. Что, если у меня вдруг прямо за рулем начнется «выпадение»? – Но все же, уступая желанию Урсулы, Франклин вывел «мерседес» на середину дороги и довел стрелку спидометра до пятидесяти миль в час. Когда они промчались мимо еженедельного автобуса до Лас-Вегаса, из-за облака дорожной пыли до них донеслись возмущенные крики пассажиров и рев клаксона. Их скорость, по мнению Франклина, уже вдвое превышала разумную. По идее, где-то на двадцати милях в час водитель, чье сознание внезапно исчезнет, может успеть передать руль пассажиру в кресле рядом. На самом деле, очень немногие больные брали на себя риск управления транспортом – пустыня по обеим сторонам была усеяна обломками машин, сошедших с дороги, окончив свою поездку на песчаных дюнах в миле-другой от трассы. Водители гибли от инсоляции, выпав из реальности – и так и не вернувшись обратно.

И все же, несмотря на опасность, Франклин любил водить машину, предаваясь скоростным эскападам на закате, когда ему казалось, что он – один на всей забытой планете. В запертом сарае на базе ВВС стояли «порше» и старый «ягуар». Коллеги по клинике его выходки не одобряли, но он продолжал гнуть свое, как и в лаборатории, прячась за маской расчетливой эксцентричности, оправдывавшей определенные помешательства на скорости, времени, сексе... В этот момент ему нужна была скорость, а не секс. Но вскоре ему придется остановиться: гонки уже превратились в опасную игру, подпитываемую детской надеждой, что скорость каким-то образом сдвинет стрелки вставших внутренних часов с места.

По левой стороне уже надвигались бетонные башни и купола солнечного города: они были пленительной мечтой о самодостаточной утопии, рожденной в уме Паоло Солери^[58]. Франклин притормозил, чтобы не наехать на молодую женщину в сари, стоявшую как манекен посреди улицы, устремив взгляд на пыльный палеонтологический срез ландшафта, – пройдет примерно час, и она выйдет из ступора и продолжит как ни в чем не бывало путь к автобусной остановке, не зная, что и автобус уже давно ушел, и время ее уходит.

Урсула с грустью обняла отца, жестом призывая Франклина ускориться.

– Мы ползем как улитки, доктор. Что происходит? Вы же любите, когда побыстрее. Да и папа тоже любил.

– Урсула, он даже не осознает, где находится.

Франклин посмотрел на пустыню, пытаясь представить ее глазами Триппета. Тут не столько пустынно, сколько заброшенно: неухоженные ирригационные канавы, ржавая чаша радиотелескопа на вершине холма совсем рядом с дорогой, словно сума нищего, протянутая к благодетельнице Вселенной. Горы только и ждали, когда людей не станет. Непомерный груз общечеловеческого преступления космических масштабов лег на плечи сидящего возле него доброго старика-космонавта. Каждую ночь Триппет плакал во сне. Призраки бродили в темных чертогах его разума, пытаясь проскрести себе путь наружу из черепной коробки.

За время работы в NASA Франклин заметил, что хорош тот астронавт, который снов не видит вовсе. Или, по крайней мере, тот, к которому они приходят лет через десять после полета, – кошмары подталкивают его к тому, чтобы мирно осесть преподавателем в альма-матер, что некогда поспособствовала восхождению к звездам.

Из пустыни к ним устремился свет, отразившийся, точно дуговая сварка, от темных линз очков Триппета. Там, впереди, легион стальных зеркал был расставлен у дороги полукругом – должно быть, одна из солнечных ферм, снабжавшая жителей Солери‐2 теплом и электроэнергией. Хоть какой-то прок от солнца оставался в это непростое время. Глядя, как блики танцуют в глазах старика, Франклин свернул на подъездную дорогу к этой ферме.

– Остановимся здесь, – сказал он Урсуле. – Я устал не меньше твоего отца.

Франклин вышел из машины и пошел по выбеленной земле к ближайшему зеркалу. Его взгляд следовал за фокальными линиями, сходящимися на стальной башне в двухстах ярдах от него. Часть аккумулятора упала на землю, но Франклину все же удалось увидеть отражение самого себя, будто парящее высоко в небе: растянутые рукава его белой куртки походили на крылья бесформенной птицы.

– Урсула, вези сюда отца! – позвал он, думая, что неплохо будет и старцу-космонавту повидать себя возвышенным, вознесенным в небо иллюзией перевернутого зеркала. Сама мысль подпустила извращенного удовольствия, какового он сам от себя не ожидал, и тогда Франклин вернулся к машине. Когда они с Урсулой помогли Триппету спуститься, попутно успокаивая его, по пустыне пронесся лязг. Угловатая тень скользнула по их лицам, и небольшой самолет пролетел чуть более чем в двадцати футах над ними. Его корпус трясло безумной дрожью, маленький двигатель производил поистине адский грохот. Ряд тонких балок соединял крылья с открытым фюзеляжем.

За штурвалом сего миниатюрного корабля сидел седовласый мужчина, обнаженный, если не считать летных очков, надетых на голову. Он вел самолет хаотичными, но довольно элегантными траекториями, будто выставляя небу напоказ свою удаль.

Урсула попыталась удержать отца, но старик вырвался и побежал среди зеркал, колотя по воздуху сжатыми кулаками. Увидев это, летчик резко развернулся вокруг башни, затем нырнул к ней носом, а в последний момент – снова взмыл ввысь, шумя и разбрасывая песок. Когда Франклин рванулся вперед и толкнул Триппета на землю, самолет выписал еще один вираж и по широкой дуге вернулся в исходную точку. Пилот выпрямил воздушное судно, умудряясь держать штурвал голыми коленями, а руками стал дико размахивать над головой, будто пародируя крылья.

– Слэйд! Хоть бы раз повел себя нормально! – Песок обжег Франклину губы, и он прижал к ним тыльную сторону ладони. На его глазах этот тип проделал ужасно много диких авиационных выходок – но при этом едва ли получалось предсказать, что он выкинет в следующий раз. Бывший авиатор, безуспешно метивший в астронавты, – его кандидатуру сам Франклин и отклонил тремя годами ранее, еще будучи председателем медицинского комитета, – вернулся, чтобы досаждать ему своими нелепыми выходками. Нарисованные золотой краской из баллончика ласточки, странные башенные постройки в сердце пустыни, гордо именуемые «частными космодромами», самодельный «аэропорт карго-культиста», оснащенный деревянной диспетчерской вышкой и целым авиапарком легкомоторных кустарных кукурузников, – все это будто служило назиданием, своего рода издевкой над немногочисленными бывшими сотрудниками космической программы, еще оставшимися в здешних краях.

И вот теперь – эти чудеса на виражах. Видимо, Слэйд увидел сверху «мерседес» и спикировал на него просто забавы ради – или чтобы произвести впечатление на Триппета и Урсулу, а может статься, на самого себя.

Самолет возвращался к ним, рокоча мотором. Франклин увидел, что Урсула что-то кричит ему, но не уловил слов. Старик-космонавт дрожал, как мерзнущий новорожденный щенок, и шишковатым пальцем обводил окружавшие их зеркала. В металлических панелях отражались мириады изображений черного кукурузника Слэйда – сотни птиц, похожих на стервятников, кружили над землей.

– Урсула, назад в машину, сейчас же! – Франклин снял куртку и побежал к зеркалам, надеясь отвлечь внимание пилота от Триппета. Но Слэйд решил приземлиться; заглушил двигатель и позволил крошечному летательному аппарату застыть в воздухе, а затем рванул стартер, выравнивая уже падающую машину и неаккуратно сажая ее прямо на дорогу. Видя, как кукурузник приближается к «мерседесу» со все еще вращающимся винтом, Франклин поспешно захлопнул дверь с левой стороны, чтобы ее попросту не снесло. Крыло все-таки проскребло по борту, обдирая краску.

– Доктор! Снова спускаете меня с небес на землю, я гляжу! – Слэйд с самодовольным видом осмотрел оставленную царапину, затем презрительно указал подбородком на чуть подрагивающие руки Франклина. – Вот так трясучка... надеюсь, вы больше не оперируете больных.

Франклин посмотрел на седовласого пилота. Действительно, руки тряслись, что было вполне понятным отражением испуга. Несмотря на расслабленный ерничающий тон Слэйда, нагое тело пилота было напряжено, как капкан, готовый вот-вот схлопнуться. Его глаза изучали Франклина с настороженным, но странно безжизненным выражением, столь свойственным психопатам. Бледная кожа Слэйда почти сияла, будто после краха карьеры космонавта он заключил сделку с солнцем. К сиденью авиатор был пристегнут ремнем, затянутым вокруг талии, но на его плечах остались следы странной сбруи – не то от узлов на смирительной рубашке, не то от каких-то фетишистских вериг.

– Руки первыми подводят меня в беде, – согласился Франклин. – Надеюсь, новость тебя обрадует – я ухожу на покой на этой неделе. – Сказав это, он тихо добавил: – И я никогда не имел желания отрывать тебя от небес.

Слэйд поразмыслил над его словами, качая головой.

– Доктор, вы практически задушили всю космическую программу в один захват. Но будьте спокойны, я открыл свою собственную – совершенно новую. – Он указал на Триппета – Урсула запихивала его в салон «мерседеса», пытаясь успокоить. – Почему вы все время таскаете за собой эту бедную ветошь? Разве не видите – с него уже хватит?

– Он любит автомобильные прогулки: видимо, от скорости ему становится легче. И то же самое происходит с тобой, насколько я вижу. Остерегайся «выпадений». И если тебе это нужно, приходи ко мне в клинику.

– Ох, Франклин. – Сдерживая раздражение, Слэйд заскрипел зубами – будто шарнир его тела-капкана лязгнул. – Я больше не выпадаю. Я нашел способ... справиться с этим.

– Лихачить, как сегодня? Ты до смерти напугал этого бедного старика.

– Не думаю. – Он посмотрел на Триппета, кивая самому себе. – Вообще-то, я хотел бы взять его с собой – однажды мы вернемся в космос. Я построю ему хороший корабль из рисовой бумаги и бамбука.

– Лучшая из всех твоих идей.

– А то. – Слэйд одарил Франклина внезапно обеспокоенным взглядом и улыбнулся – как мог бы улыбнуться школяр любимому учителю. – Выход есть, доктор, – выход из оков времени.

– Так покажи мне его, Слэйд. У меня осталось не так уж много времени.

– Я знаю, доктор. Но сперва – Триппет. Мы с Марион поможем ему.

– Марион?..

Но прежде чем Франклин успел сказать что-то еще, двигатель самолета вернулся к жизни. Маневрируя штурвалом, Слэйд ловко развернул машину всем корпусом, поправил очки и взмыл ввысь в пыльном шлейфе. Приняв правильное положение в полете, он описал последний круг, сделал странный салют ладонью – и удалился к горизонту.

Франклин вылез из салона и оперся о крышу «мерседеса», переводя дыхание. Старик снова успокоился; краткий испуг совершенно изгладился из остатков его сознания.

– Ох уж этот Слэйд. Ты его знаешь, Урсула?

– Все его знают. Иногда он мутит воду в Солери, чаще всего – просто дебоширит и дерется с кем попало. Он немного сумасшедший. Все силы бросает на то, чтобы не выпасть.

Франклин кивнул, наблюдая, как самолет удаляется к Лас-Вегасу, в сторону высоток и отелей.

– Когда-то он хотел стать космонавтом. Моя жена думает, что он хочет убить меня.

– Может, и так. Я помню, он говорил – не будь вас, он попал бы на Луну.

– Все мы немного попали на чертову Луну. В этом-то и проблема.

Франклин вернулся за руль, развернул «мерседес» и поехал по боковой улице. Когда они достигли перекрестка и свернули на шоссе, он подумал о том странном упоминании Марион Слэйдом. Пришло время обратить гораздо более пристальное внимание на этого сумасброда. «Выпадения» Слэйда должны были уже развернуться в полную силу, но он, похоже, нашел способ держать их в узде. Вся та неистовая энергия, что заключалась в его черепной коробке, впрочем, грозила в один прекрасный день обрести катастрофический выход и разметать мозги – не факт, что только его собственные, – по сторонам.

– Доктор Франклин! Стойте!

Франклин почувствовал руку Урсулы на своем плече. В панике он замедлил ход и начал сканировать небо в поисках возвращающегося кукурузника.

– Папа, доктор! Взгляните!

Старик сел прямо и смотрел в окно с необычайно внимательным выражением глаз. Обвисшая мускулатура его лица превратилась в подтянутый профиль бывшего морского офицера. Казалось, его совершенно не интересовали ни Франклин, ни дочь. Он смотрел на засохшие пальмы у придорожного отеля, на теплую застоявшуюся жижу на дне частично осушенного бассейна.

Когда машину занесло на повороте, Триппет кивнул сам себе, полностью одобряя бесплодный ландшафт. Он взял дочь за руку и продолжил разговор – прерванный давным-давно очередным «выпадением».

– ...Здесь все зелено, больше похоже на Техас, чем на Неваду. И еще так тихо. Много свежей травы, пастбищ, кругом пресноводные поля и озера. Я хотел бы остановиться и немного отдохнуть. Как насчет того, чтобы сходить поплавать, дорогая? Может, утром...

Он сжал руку дочери с внезапной нежностью – но прежде чем успел продолжить, разум закрыл двери перед самым его носом, и огонь в глазах вновь погас.

Они добрались до клиники и отвели Триппета обратно в его затемненную палату. Позже, когда Урсула укатила на велосипеде по пустынным тропам прочь, Франклин уселся за свой стол в лаборатории и, разминая пальцы, вернулся к раздумьям о странных словах больного старика. В каком-то смысле явление Слэйда в небе помогло ему. Скоротечный возврат старого астронавта в мир времени, эти несколько секунд ясности... они вполне себе сулили надежду. Можно ли обратить развитие болезни вспять? Возникло даже искушение вернуться в палату и вывести Триппета на еще одну прогулку.

Затем он вспомнил самолет Слэйда, несущийся к нему поверх солнечных панелей, взбивающий небольшим винтом свет и воздух, время и пространство. Несостоявшийся астронавт впервые попал в клинику семь месяцев назад. Пока Франклин отсутствовал на конференции, Слэйд прикатил на машине скорой помощи ВВС, прикидываясь, будто очень серьезно болен. Своими поседевшими до белизны волосами и навязчивым взглядом он тут же покорил директора клиники, доктора Рэйчел Визи, заставив ее предоставить ему полную свободу действий. Блуждая по лабораториям и коридорам, Слэйд стал сгребать под себя, как сорока-воровка, всякий оставшийся без присмотра хлам, чтобы соорудить ряд поделок – психосексуальных алтарей, посвященных чудны`м богам, населявшим его разум.

Он воздвиг первый алтарь в биде доктора Визи – дикое нагромождение шприцев для подкожных инъекций, разбитых солнцезащитных очков и окровавленных тампонов. Другие алтари появились в нишах вдоль коридоров и на незанятых кроватях – реликвии будущего, которое еще предстоит пережить, оставленные там как своего рода психический тайник на случай, если его лечение не удастся. После того как шокированная доктор Визи настояла на углубленной терапии, Слэйд выписался из клиники – и обрел себя на небесах.

Все его поделки убрали, но одна из них была спрятана и бережно сохранена. Открыв средний ящик стола, Франклин посмотрел на нее, уложенную на марлевую подложку, как труп на носилки. Размеченный фрагмент лунного камня, украденный из музея NASA в Хьюстоне; увеличенная фотография Марион, показывающая ее в гостиничном номере, – ее белое тело почти слилось с кафельными стенами душа; выцветшая репродукция картины Дали «Постоянство памяти» с характерными дряблыми часами и умирающим зародышем; набор компасов с металлическими подложками под стрелкой в виде розы ветров; карточка Ассоциации доноров органов, владелец которой предлагал свой мозг всем нуждающимся. Все эти элементы, сложенные вместе, образовали очень точный портрет навязчивых идей Франклина, открытое окно в хитросплетения его разума. В конце концов, Слэйд всегда был проницательным наблюдателем, и Франклин заинтересовал его больше, чем кто-либо другой.

Как ему удалось избежать «выпадений»? Когда Франклин в последний раз видел его в клинике, Слэйд страдал от ступоров, которые длились час или больше. Так или иначе, ему, должно быть, удалось открыть лазейку в разуме Триппета, внушив ему свое видение зеленых полей.

Когда Рэйчел Визи позвонила, чтобы пожаловаться на несанкционированный выход пациента за территорию больницы, Франклин улучил момент поделиться волнующими перспективами просветления Триппета:

– Секунд на тридцать он вернулся к нам, Рэйчел. Без малейших усилий – просто ни с того ни с сего взял и вспомнил, кто он такой.

– Необъяснимые возвращения сознания случаются с этими больными. Не придавай этому слишком большого значения. – Доктор Визи с неодобрением воззрилась на камеру для силуэтной съемки, установленную на крупном подвижном штативе. Как и почти все ее подчиненные, она была только рада тому, что клинику вот-вот закроют, а горстку больных перевезут в какой-нибудь отдаленный санаторий или дом престарелых. Через месяц она и ее коллеги вернутся в университеты. Ни один из них еще не страдал «выпадениями» – и то, что Франклин оказался единственным пораженным, казалось им вдвойне жестоким, ибо так подтвердились их давние подозрения насчет «этого экстравагантного типа». Успокоенная мыслью об участи, неминуемо ожидавшей доктора, Визи расплылась в смиренной монашеской улыбке. – Ты сказал, что он связно выразился. О чем он говорил?

– Он болтал что-то о зеленых полях. – Франклин встал из-за стола, глядя на открытый ящик, скрытый от подозрительного взгляда коллеги. – Уверен, он действительно их видел.

– Может, это воспоминание из детства? Счастливая, беззаботная пора... ах, хорошо, что бедняга хоть на миг испытал это снова...

– Рэйчел! – Франклин недовольно хлопнул ящиком, закрывая его. – Триппет смотрел на пустыню вдоль дороги – ничего, кроме камней, песка и нескольких сухих пальм, но он видел там зеленые поля, озера и леса! Нам нужно оставить клинику открытой еще на какое-то время – теперь я чувствую, что у меня есть шанс. Я хочу вернуться к началу этой истории болезни и пройтись по ней заново. – Прежде чем доктор Визи успела возразить, Франклин встал и начал ходить вокруг своего стола. – Возможно, «выпадения» – это как переходная, подготовительная стадия на пути к принципиально новому состоянию и мы заблуждаемся, опасаясь их. Симптомы столь широко распространены, что это настоящая невидимая эпидемия, затрагивающая одного из ста человек – и, вероятно, еще пять из ста не знают, что инфицированы... по крайней мере, здесь, в Неваде.

– Тут – пустыня. Мне кажется очевидным, что топография играет определенную роль в провокации этих состояний. Она и тебя доконала, Франклин. И всех нас доконает тоже.

– Еще один повод остаться и разобраться с проблемой. Рэйчел, послушай: я намерен работать с пациентами гораздо плотнее, чем раньше. Теперь мы с ними станем настоящей командой.

– Теперь это уступка. – В словах доктора Визи не слышалось иронии. – Но помилуй, Роберт, уже слишком поздно. Ты уже все перепробовал.

– В том-то и дело, что еще – ничего, – буркнул Франклин. – Мне нужно оставить хотя бы Триппета в качестве экспериментального материала. Я мог бы больше возиться с ним, а не с волонтерскими отрядами домохозяек и служащих авиабазы, которым вечно что-нибудь то принеси, то подай! – Правда заключалась еще и в том, что старый астронавт подогревал его чувство вины за причастность к космической программе. Как член группы медицинской поддержки, он помог отправить последних астронавтов в космос, что сделало возможными экспедиции продолжительностью более года, а они, в свою очередь, вызвали вспышку странной болезни.

– И куда же ты собираешься спрятать Триппета?

– Мне незачем прятать его. Дочь согласна его оставить. Она умница.

Поддавшись его беспокойству, доктор Визи шагнула вперед и взяла его за руку.

– Роберт... ты уверен, что с тобой все будет в порядке? Ты говорил, что о тебе будет заботиться жена. Я хотела бы повидаться с ней. Можно...

Франклин думал о Триппете – известие о том, что старый астронавт все еще будет где-то неподалеку, на том же Солери‐2, вернуло надежду. Работа могла бы продолжаться... Ему вдруг захотелось побыть одному в полузаброшенной клинике, избавиться от общества Визи – сердобольной врачихи-невропатолога средних лет с непоправимо зашоренным оком разума и посредственным мировоззрением. Она наблюдала за ним через стол, явно не зная, что делать, ее взгляд постоянно уплывал куда-то за окно, где над мощеными дорожками порхали Слэйдовы ласточки-граффити из золотистых и серебряных штрихов. Она всегда сожалела о своем кратковременном увлечении этим пациентом. Франклин до сих пор помнил их последнюю встречу в своем кабинете, когда Слэйд мастурбировал перед ней, а затем настоял на том, чтобы излить теплую сперму на предметное стекло микроскопа. Визи, склонившись над окуляром, наблюдала за тысячами беспорядочно барахтающихся копий этого психотика.

– Не волнуйся. Я буду в порядке. Марион точно знает, что мне нужно. И Слэйд может тебе помочь.

– Слэйд? Но как же так...

Франклин молча выдвинул средний ящик стола. Осторожно, словно обращаясь со взрывчаткой, он подставил алтарь изумленному взгляду доктора Визи.

– Вот, Рэйчел, – сказал он, – рекламный проспект нашей с ним совместной, новой и улучшенной космической программы. Быть может, ты пожелаешь присоединиться к нам.

Когда доктор Визи ушла, Франклин вернулся к своему столу. Первым делом он снял часы и потер грубую кожу на предплечье. Каждые пятнадцать минут он переустанавливал стрелку секундомера на «ноль». Этот нервный тик, своего рода симптом ОКР, долгое время выступал предметом шуток среди персонала клиники. Но к концу приступа «выпадения» намотанные стрелкой круги давали ему достаточно точную информацию о том, на какой период он выпал. Секундомер был грубым устройством – и Франклин был почти счастлив от мысли, что вскоре сможет навсегда избавиться от времени как от понятия.

Вскоре – но не сейчас. Успокоившись, он просмотрел последние страницы своего дневника.

19 июня, «выпадения»:

8:30–9:11,

11:45–12:27,

17:15–18:08,

23:30–00:14.

Итого: 3 часа.

Итоговые суммы делались все больше и больше. 20 июня – 3 часа 14 минут; 21 июня – 3 часа 30 минут; 22 июня – 3 часа 46 минут. Это означало, что у него оставалось немногим больше десяти недель, если только «выпадения» не начнут замедляться или если он не установит точно, каким образом сознание Триппета нашло мимолетную лазейку.

Франклин закрыл журнал и уставился на камеру для силуэтной съемки. Камера часто использовалась в его практике, хотя – забавно, но факт – сам он предпочитал не попадаться ей в объектив, как будто его силуэт отмечал границы тайной территории, места, где он скроется ото всех, если бежать будет больше некуда. Стоя или скрючившись в три погибели перед подвижным штативом, пациенты-добровольцы подвергались серийной фотосъемке, превращавшей их тела в холмисто-долинный пейзаж, мало чем отличающийся от пустыни снаружи. Интересно, можно ли было, проведя аэрофотосъемку пустынь Сахара и Гоби, обратить процесс вспять – и воссоздать огромную фигуру спящей богини, некой Афродиты, рожденной из моря дюн? Теперь Франклин был одержим камерой, фотографировал все, от кубов и сфер до чашек и блюдец, не ограничиваясь людьми.

Добровольцы уже давно убрались в покои для неизлечимо больных, но фотоснимки их до сих пор висели на стенах – дантист на пенсии, сержант полиции Лас-Вегаса, средних лет парикмахер, привлекательная мать годовалых двойняшек, диспетчер с авиабазы. Образ хаоса, с которым сталкивались все пациенты, грубо выведенные из приступа «выпадения» с помощью мощных психостимуляторов и электрических разрядов, – вот о чем Франклина заставляли думать их силуэты, обтекаемые формы в податливом, нестабильном, пугающем мире. Отход от времени рвал их лица, как неудачные полотна, превращал знакомые черты тел в придатки сюрреалистических монстров.

Для Франклина и десятков тысяч его товарищей по несчастью «выпадения» всегда начинались одинаково, с небольших проявлений невнимательности. Слишком долгая пауза в середине предложения, яичница-болтунья, подгоревшая без видимой причины, – в сумме эти эпизоды вскоре приводили ко все более серьезным последствиям. С субъективной точки зрения состояние бодрствования все еще казалось непрерывным, но на самом деле время медленно утекало из жизни больного. Отвлекшись поглазеть на поток машин за окном, можно было потерять целый день – и очнуться под самую ночь, таращащимся на почти что пустую трассу. Все жертвы болезни рассказывали одну и ту же историю – пропущенные встречи, необъяснимые автокатастрофы, дети, оставленные без присмотра и спасенные полицией или соседями. Жертвы «просыпались» в полночь в закрытых офисных зданиях, оказывались в ванне со стоячей холодной водой, забывали покормить питомцев. Полгода – и в сознании они пребывают уже лишь полдня, боятся водить машину или ходить по улице, отчаянно окружают себя будильниками и секундомерами. Неделя для них могла пройти в беспорядочном чередовании закатов и восходов. К концу первого года они бодрствуют всего несколько минут в день, не в силах ни есть, ни заботиться о себе.

После прибытия Франклина в клинику первым его пациентом был сильно обгоревший военный летчик, пробивший дверь ангара своим реактивным самолетом. Вторым стал один из последних астронавтов, бывший капитан ВМФ по имени Триппет. В то время как пилот почти сразу погрузился в вечные сумерки, Триппет вынес еще больше, оставаясь в сознании на несколько минут каждый день. Франклин так многому научился у Триппета, последнего человека, ступившего на Луну, и в то же время последнего сопротивлявшегося «выпадениям», когда все первые астронавты уже давно удалились во вневременной мир. Сотни разрозненных обрывков разговоров и таинственная вина, которую Триппет разделял со всеми своими коллегами, заставлявшая его ударяться в слезы во время беспокойных снов, убедили Франклина: корни болезни стоит искать в космической программе.

Покинув свою планету и отправившись в космос, человек совершил эволюционное преступление – нарушил правила, регулирующие его роль обитателя вселенной, и законы пространства и времени. Возможно, право бороздить космос принадлежало другому роду живых существ, но это преступление наказывалось так же неотвратимо, как и любая другая попытка игнорировать законы гравитации. Несчастливая жизнь астронавтов носила все признаки растущей вины. Убежище в алкоголизме, молчании и псевдомистицизме, а также психические расстройства предполагали глубокую тревогу с их стороны насчет моральной и природной законности освоения космоса.

К сожалению, пострадали не только космонавты. Каждый космический запуск оставлял след в сознании тех, кто следил за экспедициями. Каждый полет на Луну и каждое путешествие вокруг Солнца оборачивались травмой, которая сказывалась на восприятии пространства и времени многих тысяч людей. Воспарение над собственной предписанной мирозданием юдолью посредством грубой силы оказалось грехом, за который люди были приговорены к отлучению от мира времени.

Обеспокоенный воспоминаниями об астронавтах, Франклин последним покинул клинику. Он ожидал дневного «выпадения» по расписанию, так что остался сидеть за своим столом в пустынной лаборатории с секундомером в руке. Но приступ не настиг его – может, виной тому послужило его приподнятое после поездки с Триппетом настроение. Пересекая стоянку, он посмотрел на заброшенную авиабазу. В двухстах ярдах от вышки диспетчерской на асфальтированной взлетно-посадочной полосе стояла, впав в кататонию, молодая женщина в фартуке, обвязанном вокруг талии. Менее чем в полумиле в центре погрузочной площадки застыли еще две женщины. Все они были из соседнего городка. На закате они покидали свои дома и трейлеры и тащились по авиабазе, таращась в сумеречное небо. Слэйд называл их «женушками космонавтов» – по его мнению, они словно ждали, что вот-вот звездный прилив принесет им заплутавших в космосе благоверных.

Вид этих женщин всегда глубоко беспокоил Франклина. Когда он ехал в сторону Лас-Вегаса, пустыня в вечернем свете казалась почти лунной. Никто больше не приезжал в Неваду, и большая часть местного населения давно уехала, боясь жуткой сцены пустыни. Когда он вернулся домой, сумерки просочились сквозь вишневую дымку, нависшую над старыми казино и отелями – призрачными напоминаниями об эре ночей, озаренных неоном.

Франклину нравилось это заброшенное царство азарта. Другие врачи жили недалеко от клиники, он же выбрал один из полупустых отелей на северной окраине города. Вечером, повидав своих немногочисленных пациентов в домах престарелых, Франклин заканчивал тем, что ехал по пустынному Стрипу, мимо фасадов больших отелей, обращенных к закату, или часами бродил в тени, среди пересохших бассейнов. Этот город стародавних мечтаний, некогда гордившийся тем, что его жители не наблюдают часов, ныне сам казался жертвой одного большого «выпадения».

Припарковавшись у своего пристанища, Франклин заметил, что автомобиля Марион поблизости нет. Квартира на третьем этаже пустовала. Поставленный у кровати телевизор безгласно транслировал помехи на аудиторию, состоящую из стопки медицинских книг, которые Марион сняла с полок, и забитой пепельницы, откуда все еще поднимался дым, словно шлейф Везувия. Франклин повесил разбросанную одежду в шкаф. Подмечая новые ожоги от сигарет на ковре, он в который раз подивился тому, сколь значительный кавардак Марион умела за считаные часы устраивать – как здесь, так и в любом другом окружении. Интересно, не симулировала ли она «выпадения»? Порой казалось, что она притворяется, да и то – не вполне умело, пытаясь войти в то единственное царство, где Франклин был свободен от нее, спасен от гнева, который она испытывала из-за возвращения к нему.

Франклин вышел на балкон и посмотрел на пустой бассейн. Марион часто загорала обнаженной или плавала в самой глубокой его части, что для «выпадающих» сопрягалось с существенным риском. Он прислушался к гулу легкого самолета, кружащего где-то над отдаленными отелями. Геолог на пенсии, занимавший квартиру по соседству, сообщил ему, что Марион села в машину и укатила всего за несколько минут до его приезда.

Садясь за руль, он понял, что дневной приступ еще только ждет его. Увидела ли его приближающиеся через пустыню фары жена? Не решила ли она импульсивно скрыться от него в вечерней темноте, под навесами отелей на Стрипе? Она познакомилась со Слэйдом тремя годами ранее в Хьюстоне, когда тот попытался убедить ее похлопотать за него перед Франклином. Теперь он, казалось, ухаживал за ней с неба по причинам, которые Марион, вероятно, не могла понять. Даже этот «крылатый роман» являлся лишь частью замысла Слэйда по овладению Франклином.

Самолет исчез в пустыне. Франклин ехал по Стрипу, заезжая на парковки отелей и покидая их. На одной из них, пустынной, он увидел представителя многочисленных призраков сумерек – мужчину средних лет в поношенном смокинге, то ли отставного крупье, то ли кардиолога, застигнутого ступором в окружении этих дремотных городских высей. Так и не выплыв наружу из водоворота мыслей, этот мужчина взирал потускневшими глазами на погасшую неоновую вывеску. Неподалеку, в парковочной нише, в странной позе застыла крутобедрая женщина, похожая на музу Дельво.

Франклин остановился, чтобы помочь им и, если возможно, привести их в чувство, пока они не замерзли в холодной ночи. Но, выходя из машины, он увидел, что ее фары отражаются в неподвижных лопастях пропеллера небольшого самолета, припаркованного посреди Стрипа.

Слэйд высунулся из кабины своего миниатюрного самолета, его светлая кожа обрела нездоровый оттенок слоновой кости в лучах электрического света. По-прежнему голый, он игриво жестикулировал женщине в шубе, осматривавшей кабину его летной машины. Он явно зазывал ее присоединиться к нему внутри – этакий старомодный альфонс за рулем, пытающийся соблазнить дамочку, вышагивающую в одиночестве вдоль обочины.

Восхищаясь мужеством, с которым Слэйд решил использовать небо, чтобы подбить клинья к его жене, Франклин сорвался на бег: чокнутый авиатор схватил Марион за талию и пытался затащить ее в кабину.

– Пусти ее, Слэйд!

Менее чем в двадцати ярдах Франклин споткнулся о брошенную шину. Он замер, ловя ускользающее дыхание, когда из темноты донесся звук двигателя – тот самый металлический лязг, который он слышал утром в пустыне. Самолет Слэйда мчался по Стрипу, подпрыгивая на дорожном полотне; лучи фар мазнули по пропеллеру. Франклин припал на колени, когда воздушное судно заложило вираж прямо над ним, на чертовски опасной низкой высоте, после чего рывком набрало высоту и скрылось в небе.

Воздух бросился Франклину в лицо, и он встал, подняв руки, защищая лицо от песка. Темноту рассекали вращающиеся лезвия лопастей. Серебряные полосы тянулись спиралью из ночи – ступенчатые следы пропеллеров, остающиеся в кильватере улетевшего самолета.

Все еще ошеломленный яростной атакой Слэйда, Франклин слушал, как гул мотора стихает в пустыне. Образы, отпечатавшиеся на его сетчатке, всецело преобразили улицы, окутанные тенью. Серебряные спирали продолжали раскручиваться над головой и исчезали среди отелей мерцающей дорожкой, почти осязаемой на вид. Осторожно ступая нетвердым шагом, Франклин последовал за женой, бегущей от него по пустым парковкам города, который когда-то купался в электрическом свете.

– Бедный Роберт, – бросила она, когда Франклин с ней поравнялся, – у тебя что, глаз нет? Еще немного – и винты снесли бы тебе крышу.

– Знаешь, я заметил. Не будь у меня глаз, я бы сюда никак не попал.

– Ты застыл столбом, будто тебя загипнотизировали. Не рискуй так больше, ладно? Иногда в своем стремлении проверить мир и людей на прочность ты заходишь уж слишком далеко.

– Я просто хотел понять, что Слэйд собирается сделать.

– Он хочет тебя убить, – коротко и безапелляционно отчеканила Марион.

Когда они оказались дома, Франклин сел на край кровати, уставившись на черные дыры, прожженные в ковре сигаретами. Успокоиться не выходило, хоть между нынешним моментом и диким инцидентом пролегло пятнадцать минут. Он вспомнил вращающийся пропеллер, поглощенный тьмой. «Выпадение», отложенное на весь день, началось, когда он споткнулся о шину, и длилось почти час. По каким-то личным причинам Марион делала вид, будто ничего подобного не было, но он осознал, что продрог насквозь, когда побежал за ней. Что они со Слэйдом делали, пока его угнетенное сознание отсутствовало? Ему было легко вообразить, что Марион изменяет ему со Слэйдом в салоне своей машины или даже в кабине злополучного самолета – под ничего не выражающим, остановившимся взглядом мужа. Слэйду подобный расклад пришелся бы по вкусу – вот, возможно, откуда у него взялись силы так славно шугануть ненавистного доктора.

Через открытую дверь Франклин смотрел на обнаженное тело жены в белом кубе ванной. Мокрая сигарета тлела на дозаторе мыла. На бедрах и ляжках Марион расцветало созвездие близко расположенных синяков, выглядящих так, будто их наставили не в порыве грубости, а сознательно, чуть ли не отмеряя требуемые для создания конкретного узора расстояния и рассчитывая приложение сил. Когда-нибудь, когда и она выпадет из хода времени, очертания ее груди и бедер спроецируются на полированные стены, такие же неподвижные, как дюны и долины, проступающие со снимков его камеры для силуэтной съемки.

Сидя перед туалетным столиком, Марион с некоторым беспокойством оглядывалась через напудренное плечо.

– Ты уверен, что с тобой все будет в порядке? Мне бы за собой уследить, а тут еще и на тебя беды валятся. Разве эти его маневры – не полноценное нападение?..

– Конечно же, нет. – Они уже несколько месяцев притворялись, что ни капельки не «выпадают». Марион нуждалась в этой иллюзии больше для мужа, чем для себя. – Тем не менее я не собираюсь бесконечно спускать ему это с рук. Я не настолько равнодушный.

– А по-моему, ты не только равнодушный, но еще и невосприимчивый вообще ко всему. Самый настоящий пофигист. По-моему, тебе всегда хотелось остаться одному в каком-нибудь забытом богом отеле. Берегись Слэйда, он по-настоящему опасен.

– Не принимай его так близко к сердцу. – Помолчав немного, Франклин небрежно добавил: – Знаешь, хочу, чтобы ты снова его ко мне выманила. Назначь ему встречу.

– Что? – Марион обернулась к мужу. Левая контактная линза прилегала к роговице ее глаза неровно, выпукло, задевая ресницы. – Не хочу, чтобы этот тип снова светил передо мной причиндалами. Кстати, почему он все время летает голый?

– Это личное. Слэйд пытается мне что-то сказать. Думаю, он во мне нуждается – в самом прямом смысле.

– Нуждается? Вздор. Если бы не ты, он бы полетел на Луну! Ты лишил его мечты.

– А теперь я могу вернуть ее ему.

– И как? Учредив собственную космическую программу – только на двоих?

– Можно сказать, я уже этим занимаюсь. Но сейчас нам нужна твоя помощь.

Франклин ждал ответа, но Марион напряженно сидела перед зеркалом, в одной руке держа контейнер с линзами, а пальцами другой поправляя ту, которая криво встала. Сливаясь со своим отражением в замызганном зеркале, она сейчас словно нацеливала миниатюрный секстант на солнце, пытаясь отыскать ориентир в этом городе пустых зеркал. Франклину вспомнились последние месяцы их совместной жизни после того, как мыс Кеннеди был закрыт, долгие поездки вдоль угрюмых флоридских побережий. В нагромождении пустых отелей без посетителей и приходящих в упадок зданий, архитектуре столь же загадочной, сколь забытые коды вышедшего из употребления геометрического языка, нашел емкое и четкое выражение крах космической программы. Франклин вспомнил, как кровь Марион стекала в раковину из продольных порезов на ее запястьях. И тем не менее, несмотря на все невзгоды, – какие же это были счастливые дни; пора нарастающего волнующего томления и первых сознательных экспериментов с восприятием времени и пространства.

Нежным жестом Франклин положил руки на плечи Марион, почувствовав знакомое ледяное дыхание полета в вышине. Ее руки он гладил сверху вниз, как бы выпрямляя по швам, – после чего снял контактную линзу, стараясь не задеть ее краем нежную роговицу. Когда с этим было покончено, он улыбнулся бледному лунообразному лику жены, пересчитывая все мелкие шрамы и морщинки, возникшие у ее губ. Марион никогда не боялась «выпадений», разделяя убеждение многих женщин, что в такие периоды потраченного впустую времени процессы старения тела останавливаются.

Сев рядом с супругой на стул, Франклин нежно обнял ее. Он сжал ее груди руками, словно поддерживая их мягкий вес, внимая изгибам. Он любил Марион, но понимал, что в шахматной партии со Слэйдом ей придется выступить жертвенной королевой. Поверхности ее бедер и плеч оказались сегментами тайной взлетной полосы, с которой Франклин в один прекрасный день стартует навстречу спасению.

5 июля

Денек не из лучших. Пять длинных «выпадений», каждое по часу и более. Первое началось в девять утра, пока я обходил бассейн, направляясь к машине. Очнулся на мокром дне. Солнце стояло в зените, сосед-геолог осторожно тряс меня за плечо. Марион сказала ему не беспокоить меня – мол, я просто глубоко погрузился в медитацию. На будущее: не стоит пренебрегать шляпой – солнечный свет провоцирует на губах экзему. У Марион есть веская причина не целовать меня. На самом деле, даже если она этого не осознает, ей уже не терпится выбраться отсюда, потому что она не может долго притворяться, что «выпадений» не существует. Может, она почувствовала, что я хочу воспользоваться ее сексуальностью?

Странны эти долгие побеги из реальности: впервые после атаки Слэйда я худо-бедно осознаю, сколько времени они длились. Геометрия опустевшего бассейна действовала как зеркало: небо казалось полным множественных солнц. Может быть, Марион догадывалась о чем-то, когда выбирала это место для принятия солнечных ванн. Должен ли я спуститься по ржавой лестнице на дно, чтобы обновленное течение времени подхватило меня?

Всего потеряно: 6 часов 50 минут.

11 июля

Сегодня «выпадал» с риском для жизни – и, похоже, Слэйд снова пытался убить меня. Чуть не разбился по дороге в клинику – в следующий раз стоит дважды подумать, прежде чем пытаться доехать туда. Первый раз выпал в восемь часов пятнадцать минут, в полной синхронности с Марион. Где-то час разглядывал ее, застывшую в душевой кабине, словно трехмерную фотографию. Стал находить аналогии с ее анатомическим устройством в неожиданных местах – на стенах и потолке, даже на стоянке у отеля. Впервые появилось ощущение, что во время «выпадений» можно оставаться в сознании. Странный мир – мутации пространства воспринимаются без малейшего осознания времени.

Охваченный энтузиазмом, отправился в клинику, желая поставить несколько опытов с камерой для силуэтной съемки. Примерно через милю, похоже, свернул с дороги, попал на парковку заброшенного супермаркета, окруженный толпой глазеющих на меня зевак. На самом деле это были манекены из витрин. Внезапно их руки и головы из пластика начали взрываться и отлетать одна за другой. Оказалось, это Слэйд проказничает – стоит на крыше супермаркета и палит по ним из дробовика. Должно быть, он увидел, как я впал в ступор на стоянке, и решил сделать эту диораму, натаскав на стоянку искусственных людей. Они-то времени неподвластны по природе своей – когда мы исчезнем, только они и укажут на существование homo sapiens первому гостю из космоса, которого будут сколь угодно долго ждать с налепленными на лица идиотскими улыбками.

Как Слэйд умудряется не выпадать? Может, насилие, как и порнография, способно прервать эволюционные процессы, выступая своего рода козырем? Широко распространенное пристрастие к порнографии указывает на то, что природа предупреждает нас о неминуемой угрозе вымирания.

Я все время думаю об Урсуле...

Всего потеряно: 8 часов 17 минут.

15 июля

Мне нужно почаще выбираться из этого отеля. Любопытным побочным эффектом «выпадений» является то, что я теряю чувство срочности. Сижу тут последние три дня, мирно наблюдаю, как время утекает сквозь пальцы, – и это почти убеждает меня в том, что ступор благотворен, что вот-вот произойдет крупный биологический прорыв, спровоцированный вылазками в космос. Задаваясь вопросом, есть ли в этом хоть капля истины, разум мой безо всякой помощи извне немеет от слепого ужаса, рассматривая иные перспективы.

Сегодня утром я заставил себя выйти на свежий воздух. Я медленно ехал по Вегасу, разыскивая Марион и думая о связи между азартными играми и временем. Могу вообразить мир, основанный на совпадениях, в котором продолжительность временных интервалов зависела бы исключительно от случая. Возможно, игроки, стекавшиеся в Вегас, понимали о жизни и мироустройстве больше, чем лучшие умы человечества. «Хронометраж» в сути своей лишь нейрофизиологическая конструкция, измерительный инструмент, созданный homo sapiens. У старой собаки геолога по соседству явно иное чувство времени, как и у цикад, слетающихся к бассейну.

Одновременность?.. Можно представить, что все происходит одновременно, что все «прошлые» и «будущие» события, слагающие вселенную, происходят в унисон. Возможно, наше чувство времени – примитивная ментальная структура, унаследованная нами от менее разумных предков. Для доисторического человека изобретение времени – концептуальный прорыв неимоверного размаха – было способом классификации и упорядочивания потока событий, попросту неподвластного его зарождающемуся разуму. Как и собака, закапывающая большую кость, доисторический человек, изобретя время, отсрочил столкновение с сутью вещи, слишком обширной, чтобы уразуметь ее походя.

Если чувство времени – примитивная ментальная структура, доставшаяся нам по наследству, то мы должны радоваться его атрофии и стремиться к новым прорывам.

Всего потеряно: 9 часов 15 минут.

25 июля

Все замедляется, и мне приходится заставлять себя не забывать есть и принимать душ. Тем не менее ситуация приятная: бояться нечего, даже если у меня осталось всего шесть-семь часов ясности ума в день. Марион приходит и уходит, и у нас буквально нет времени на разговоры. День проходит так же быстро, как полдень. В обед я просматривал фотоальбомы мамы и папы, Марион, свои свадебные фото, и вдруг стемнело. Я испытываю странную ностальгию по своим друзьям детства, как будто встречаюсь с ними впервые, в каком-то предчувствии прошлого. Я вижу, как прошлое оживает в пыли на балконе, в сухих листьях на дне бассейна, как если бы все сделалось частью огромного, содержащего все прошедшее время бункера, двери которого могут быть открыты в любой момент, если только подобрать правильный ключ. Нет ничего старше самой юности – новорожденный ребенок, чья голова покидает лоно матери, обладает сглаженными временем умудренными чертами фараона. Весь наш жизненный процесс заключается в обнаружении имманентного прошлого, содержащегося в нашем настоящем.

В то же время я чувствую растущую ностальгию по будущему, вспоминаю будущее, которое уже пережил – но которое по тем или иным причинам вынужден был позабыть. В своей жизни мы пытаемся отследить те значимые события, что уже давно произошли в будущем. С годами мы чувствуем растущую ностальгию по нашей смерти, уже однажды испытанной. И, с другой стороны, все более отчетливым становится предчувствие нашего рождения, кажущегося все более близким.

Всего потеряно: 10 часов 5 минут.

29 июля

Слэйд был здесь; подозреваю, он повадился навещать квартиру, когда я выпадаю из реальности. Я располагаю странным фантомным воспоминанием о какой-то фигуре, будто бы ходившей по комнате этим утром. Выйдя из одиннадцатичасового ступора, я лицезрел причудливое ретроспективное изображение, призрак, смутный биоморфный след, висящий в воздухе. Что-то вроде силуэтов на снимках с моей экспериментальной камеры. Пистолет вынули из ящика тумбочки и положили рядом с подушкой. На тыльной стороне моей левой ладони появилась небольшая диаграмма, выполненная белой краской. Какой-то загадочный узор, геометрический ключ.

Может, Слэйд читал мой дневник? Сегодня днем кто-то сделал такой же узор на потрескавшемся дне бассейна и гравии на парковке. Рисунки, вероятно, являются частью чрезвычайно серьезной игры Слэйда с пространством и временем. Он пытается втянуть меня, выгнать из квартиры, но «выпадения» никогда не оставляют меня в сознании более чем на два часа подряд. Я не единственный, кого это затронуло. Лас-Вегас почти опустел, и все заперлись по домам. Старый геолог и его жена безвылазно сидят у себя в комнате, оба – на стульях с прямой спинкой, поставленных по обе стороны от кровати. Я сделал им инъекцию витаминов, но их тела ужасно истощены – не думаю, что они продержатся долго. Полиция и скорая помощь больше не отвечают на звонки. Марион снова в отъезде, и она обыскивает отели на Стрипе в надежде найти какие-нибудь следы Слэйда. Она явно убеждена, что только он способен спасти ее.

Всего потеряно: 12 часов 35 минут.

12 августа

Сегодня заходила Рэйчел Визи: волнуется за меня, сердится на Марион за то, что та за мной не следит. Клиника закрыта, и она переезжает на восток. Мы разговаривали минут десять, очевидно смущенные, как актеры в дурацкой пантомиме. Она была явно озадачена моим кажущимся спокойствием – при отросшей до ключиц бороде и запачканных кофе штанах – и все смотрела на белый узор на моей руке и на очень похожие фигуры, нарисованные на потолке комнаты и на стоянке. Сказала, что видела нечто подобное на стене многоэтажки в полумиле отсюда. Я стал подобен фокусу огромной геометрической головоломки, растущей из моей левой руки и протянутой через открытое окно вплоть до Лас-Вегаса, а оттуда – дальше, в пустыню.

Когда она ушла, я облегченно выдохнул. Обычное, так называемое реальное время отныне кажется мне совершенно нереальным. Своим ненавязчивым присутствием в моей жизни, существованием в кратких промежутках между помутнениями, Рэйчел напоминает какой-то диковинный артефакт, исследуемый при помощи стробоскопа. Так или иначе, мне трудно строить в отношении себя оптимистичные прогнозы. Хотел бы я, чтобы Марион была рядом.

Всего потеряно: 15 часов 7 минут.

21 августа

Фазы полной сознательности теперь сократились до сверхкоротких интервалов, едва длящихся час. Время кажется непрерывным, но дни ускользают спутанной цепью восходов и закатов. Я должен есть почти постоянно, чтобы не умереть с голоду. Я просто надеюсь, что Марион сумеет позаботиться о себе, – кажется, она не появлялась здесь уже несколько недель...

...Карандаш выпал из его руки, Франклин проснулся – и обнаружил, что сгорбился над дневником. На полу у ног лежало несколько порванных черновых страниц. Во время двухчасового «выпадения» имела место ожесточенная потасовка: его книги были разбросаны по полу, кто-то опрокинул торшер и оставил на ковре, усыпанном сигаретным пеплом, грязные отпечатки ног. Франклин помассировал ноющие плечи. Кто-то схватил его, пока он сидел без сознания, и попытался встряской привести в чувство, а еще – сорвал часы с его запястья.

С неба донесся знакомый шум: ревел двигатель маленького самолета, пролетавшего над ближайшими крышами. Франклин встал, прикрывая глаза от резкого света с балкона. Он смотрел, как самолет кружит над близлежащими улицами, а затем направляется прямо на него. Из пропеллера хлынула струя жидкого света, окутавшая отель платиновым дождем, обжегшая сетчатку и превратившая уличную пыль в крупицы серебра.

Самолет прошел мимо него, направляясь на север, в Лас-Вегас, и Франклин заметил, что Слэйд взял на борт пассажира. Блондинка в рваной шубе сидела позади голого пилота, держа его за талию. Ошалевшим мечтательным взглядом смерила она Франклина.

Пока кукурузник закладывал свой вираж, Франклин пошел в ванную. Собравшись с силами, он посмотрел на изможденную бородатую фигуру в зеркале, на призрак самого себя. Часть сознания уже мигрировала в мирные плоскости стен ванной комнаты. Что ж, по крайней мере Марион еще жива. Пыталась ли она заступиться, когда Слэйд напал на него? В воздухе будто бы еще витал слабый образ раненой женщины...

Вегас был пуст. То тут, то там, удаляясь от отеля на машине, замечал пепельно-серые лица в окнах, на балконах – сгорбившиеся фигуры с укрытыми одеялами ногами. Все стрелки встали, и без наручных часов он уже не мог сказать, сколько времени длился каждый ступор – или когда начнется следующий.

Проезжая со средней скоростью десять миль в час, Франклин останавливался каждые пять миль и ждал, пока двигатель остынет. Температурный датчик заменил хронометр – с его помощью он добрался до авиабазы к полудню. В клинике было тихо, на парковке – пусто. Между нарисованными на асфальте линиями разметки успела вырасти сорная трава, довлеющая надо всем атмосфера запустения наводила на мысли о великом роспуске, последовавшем за опрометчивым принятием в Штатах «Закона о психиатрической помощи местному населению»^[59].

Франклин ворвался в здание и пошел по опустевшим коридорам. Оборудование его коллег было перевезено в другое место, но когда он открыл дверь в свою лабораторию, то обнаружил все на привычных местах. Кое-что, впрочем, добавилось – перед штативом с камерой для силуэтной съемки лежал поролоновый матрац, у изголовья которого стояла набитая окурками пепельница. Там, где пепел стряхнули прямо на старый деревянный паркет, навек остались черные отметины. Судя по всему, Слэйд направил свои таланты на особый вид искусства – больничное порно. Полученные им снимки были развешаны по стенам – дикие пейзажи, запечатленные на них, напоминали аэрофотоснимки пустыни, сотрясаемой серией мощнейших землетрясений, словно одна геологическая эпоха готовилась уступить место другой. Фьорды и трещины пересекали фотографии от края к краю, и их очертания ужасно напоминали разводы, остававшиеся на кафеле в ванной после того, как Марион принимала душ. Но на эту уже знакомую геометрию наложилась и вторая: агрессивная, обветренная в частых случках с небосводом, брутальная.

Самолет Слэйда был припаркован за окном, пустую кабину и пассажирское сиденье заливал солнечный свет. За столом в кабинете Франклина сидел голый мужчина с очками-авиаторами на лбу. Глядя на него, доктор наконец понял, почему Слэйд предпочитал всегда ходить нагишом.

– Располагайтесь, док. Долго же пришлось вас ждать. – Чокнутый авиатор взвесил часы Франклина в руке, явно разочарованный видом изможденной фигуры перед ним. Он выдвинул средний ящик стола и полюбовался святыней Франклина, к которой добавился маленький хромированный пистолет. Поразмыслив недолго, Слэйд решил, что часы такой же участи не удостоятся, – и выбросил их в мусорное ведро.

– Не думаю, что они подходят вашему новому «я», док, – пояснил он этот свой жест. – Отныне вы – человек вне времени. Я переехал в ваш офис, Франклин. Считайте, что это диспетчерская моей новой миссии.

– Слэйд... – Франклин почувствовал внезапную апатию, сигнал того, что вот-вот в очередной раз «выпадет». Воздух вокруг него словно сжался. Прислонившись к дверному косяку, он с трудом удержался от того, чтобы броситься к мусорной корзине. – Марион здесь, с тобой? Мне нужно ее увидеть.

– Прошу. – Слэйд указал на снимки, сделанные камерой для силуэтной съемки. – Я уверен, вы узнаете ее, Франклин. Вы уже десять лет кряду используете ее. Вот почему вы устроились в NASA. И свою жену, и национальное космическое агентство вы использовали, чтобы красть детали для своего космолета. Я и сам вам в этом помогал.

– По... помогал? Марион сказала мне, что...

– Франклин! – Слэйд в ярости вскочил на ноги, швырнув хромированный пистолет на пол. Он сердито потер свои покрытые шрамами ребра, как будто стремясь доскрестись до легких и заставить их работать лучше. Глядя на него, Франклин почти поверил, что этому человеку удавалось избегать «выпадений» одной лишь силой воли, отчаянно бунтуя против самих измерений пространства и времени. – На этот раз вы не сможете меня удержать. Не будь вас, я гулял бы по Луне!

Франклин посмотрел на пистолет у своих ног, не зная, как успокоить сумасброда.

– Слэйд, если бы не я, ты бы закончил так же, как и все остальные. Если бы ты был в одной из космических экспедиций, ты был бы сейчас совсем как Триппет.

– Я и так как Триппет. – Успокоившись, Слэйд подошел к окну и посмотрел на пустынные взлетно-посадочные полосы. – Я возьму с собой старика, Франклин. Мы следуем прямым курсом к Солнцу – жаль, вы не с нами. Но не волнуйтесь. «Выпадения» вскоре подскажут вам верную дорогу. Всецело уповаю на такой исход.

Он обошел стол и взял пистолет. Пока Франклин дрожал, Слэйд коснулся дулом холодного лба доктора.

– Я убью вас, Франклин. Не сейчас, а когда-нибудь – когда мы совершим последний побег. Мы с Триппетом отправимся на Солнце, а вы... вы умрете с концами.

* * *

До следующего «выпадения» прошло максимум пятнадцать минут. Слэйд вышел, сел в самолет и отчалил. Франклин оглядел заброшенную лабораторию, вслушался в звонкую пустоту. Он достал часы из мусорной корзины и вышел. Когда Франклин достиг парковки, ища в лабиринте разбегающихся диагональных линий свою машину, пустынный пейзаж вокруг авиабазы стал напоминать фотографии Марион и Слэйда, сделанные силуэтной камерой. Холмы качались и дрожали в возбужденном эхе того единственного полового акта, каждый импульс которого передразнивали.

Солнце уже вытягивало влагу из его тела. Кожа чесалась, как будто на него напал рой насекомых. Доктор покинул клинику и поехал через город, сбавив скорость, чтобы не сбить владельца заправки, стоящего посреди дороги с женой и сыном. Все трое смотрели в парящее над трассой марево, словно ждали самую последнюю машину в мире.

Он ехал в Лас-Вегас, изо всех сил стараясь не обращать внимания на окружающие его холмы. Расщелины ласкали друг друга, вершины скал колыхались, словно сама земля заняла свое место на брачном ложе. Раздраженный собственным пóтом и тряской холмов, Франклин нажал на педаль газа, разогнав машину до скорости шестьдесят в час. Казалось, все минеральное царство мстило ему. Свет ранил его сетчатку, отражаясь от кварцевых вен и ржавых чаш радаров, разбросанных по гребням холмов. Франклин смотрел на сплошную полосу, исчезавшую под колесами, мечтая о Лас-Вегасе – окутанном пылью Самарканде.

Затем время снова исторгло его.

Очнувшись, он понял, что лежит на смятой крыше перевернутой машины, вытянув ноги за разбитое лобовое стекло. Двери, сорванные с петель, висели над головой в дымке пыли. Франклин освободился от свалившихся на него сидений и выполз из машины. Тонкая струйка пара вырвалась из разбитого радиатора, и охлаждающая жидкость лилась в желоб старой ирригационной канавы, в которой машина закончила свой пробег. Голубая жидкость образовывала небольшую лужицу и прямо на глазах впитывалась в песок.

Над головой парил единственный воздушный змей, но в остальном пейзаж оставался неподвижным. В полумиле от Франклина тянулась битумная лента шоссе. Машина слетела с дороги, пока водитель был в отключке, выписала большой круг среди растительности, а затем свалилась в первую попавшуюся канаву. Франклин вытер песок с лица и бороды. Он пробыл без сознания почти два часа из-за аварии и «выпадения», и теперь резкий дневной свет стер с песчаной тверди все тени. Пригороды к северу от Лас-Вегаса находились в десяти милях – слишком далеко, чтобы идти к ним пешком, – но белые купола Солери‐2 маячили над холмами к западу от шоссе, и до них оставалось не более трех миль.

Еще не оправившись от удара, Франклин свернул с дороги и вышел в проход между оросительными канавами. Пройдя всего сто ярдов, он рухнул на колени. Песок, казалось, забился во все щели тела – будто стремясь наполнить его собой, придавить к земле да так и бросить запекаться на зное.

Потешаясь над Франклином, солнце постоянно меняло положение на небе. Каждую четверть часа он «выпадал». В какой-то момент Франклин отметил, что дополз до ржавого насоса. Из бесплодной земли торчали огромные трубы. Тень Франклина все время оставалась позади, проскальзывая под его каблуками. Доктор отмахнулся от воздушного змея, все еще кружившего над ним, – было очень легко представить, что это стервятник, который вот-вот усядется ему на плечо и выклюет глаза. До парка солнечных батарей оставалось больше мили, но их яростный отраженный свет уже причинял боль его сетчатке. Если бы он только смог добраться до башни, подняться на первые несколько ступеней и дать сигнал осколком стекла, кто-нибудь смог бы...

...Солнце снова пыталось его обмануть. Успокоившись, его тень вынырнула из-под пят и извилисто растянулась на каменистой земле, не чувствуя ни малейшего страха перед шатающимся чучелом, для которого каждый шаг был сродни фатальному испытанию. Сев на песок, Франклин завалился набок, ощутив волдыри на веках – заполненные жидкостью вздутия, почти целиком заслонившие обзор. До смерти оставались считаные «выпадения» – кровь, жизнь и время покинули бы его в унисон.

Доктор выпрямился, пробуя принять стабильное вертикальное положение; холмы качались вокруг него – совокупляющиеся тела всех женщин, каких он знал, формировали минеральный мир, где ему предписано было умереть.

В трехстах ярдах от того места, где он стоял, на полпути между ним и солнечными зеркалами, росла одинокая пальма. Франклин неуверенно побрел к ней, опасаясь, что видит мираж. По мере его продвижения показалась вторая пальма, за ней третья и четвертая. Его глазам вскоре предстала голубая рябь водоема. Настоящий оазис! Остатки сил наполнили отяжелевшие конечности, и он почти побежал вперед, пересекая пустыню с грацией не то заржавевшего робота, не то полудремотного лунатика, отчаянно цепляясь за спасительный образ впереди – уже неважно, подлинный или обманный. Из марева выступали все новые деревья. Группы пальм простирали ветви к зеркальной поверхности вытянутого озера.

Франклин неуверенно продолжил идти, не обращая внимания на пару воздушных змеев, круживших над головой. Воздух был полон света, поток фотонов окружил Франклина со всех сторон. Появился третий воздушный змей, за ним быстро последовало еще с полдюжины.

Но доктор смотрел лишь на открывшуюся перед ним зеленую долину, на пальмовый лес, окутывающий своей тенью архипелаг озер и заводей, что питались прохладными ручьями, стекавшими с окрестных холмов. Все в этой благодатной долине казалось одновременно неподвижным и оживленным, размножающимся без малейшего усилия, сулящим избавление от мук и заживление всех ран, хоть телесных, хоть душевных. От вытянутых рук Франклина исходила дюжина теней, причем каждая отбрасывалась одним из двенадцати солнц над его головой.

Ближе к концу, бросая все силы на последнюю попытку достигнуть озера, он увидел идущую к нему молодую женщину. Она ходила среди пальм с обеспокоенным видом, сцепив руки на талии, словно искала сына или пожилого родителя, заблудившегося в долине. Когда Франклин жестом привлек ее внимание, к ней присоединилась ее близняшка, еще одна дева с серьезным лицом, которая сделала такой же осторожный шаг. За ними шли другие сестры, продвигаясь среди пальм, как школьницы, только что вышедшие из класса, или наложницы из шатра, под чьей сенью было особенно прохладно из-за близости озера. Стоя перед ними на коленях, Франклин ждал, пока женщины найдут его и вынесут из пустыни на зеленые луга долины.

Время нанесло ему очередной краткий визит вежливости. Он лежал в помещении с купольным стеклянным потолком, сквозь который виднелись башни и террасы Солери‐2. Особые архитектурные решения здешних построек обеспечивали эффективную защиту от палящего зноя.

На террасе снаружи сидел старик. Несмотря на крепкий сон, он оставался начеку и ритмично жестикулировал, словно дирижировал оркестром из скал и креозотовых рощ.

Франклин был счастлив повидать старого астронавта. Триппет весь день просидел в кресле, управляя пустыней через репертуар ее неслышимой музыки. Иногда он пил воду, которую приносила ему Урсула, а потом возвращался к своим разговорам с солнцем и песком.

Они втроем жили одни в Солери‐2, в этом заброшенном городе будущего, в котором больше не шло время. Только наручные часы Франклина и неутомимая секундная стрелка все еще связывали их с прошлым.

– Доктор Франклин, почему бы вам не выбросить их? – спросила Урсула, накормив его тарелкой супа, который она готовила каждое утро на солнечной плите, стоявшей на площади. – От них никакого проку. Нет времени – нечего и замерять.

– Урсула, я понимаю. Думаю, они – какая-никакая связь, открытая телефонная линия с миром, покидаемым нами. Знаешь, в том маловероятном случае, если...

Он не смог договорить. Урсула подняла его голову и стряхнула песок с подушки. Поскольку в сутках оставался всего один час сознания, работа по дому занимала минимум места в ее жизни. И все же ее полное лицо и привлекательное тело выражали все детские мифы о материнстве. Она видела, как Франклин бродил по пустыне, когда однажды днем сидела на крыльце и «выпадала».

– Мне жаль, что пришлось так долго искать вас, доктор. Вас были сотни, вся пустыня была полна умирающих людей – целая разбитая армия. Я не знала, кого выбрать.

– Я рад, что ты все-таки меня нашла, Урсула. Мне ты показалась целой толпой каких-то школьниц. Еще столько всего предстоит осознать...

– Вы уже начали, доктор. Я поняла это несколько месяцев назад, когда мы привезли сюда моего отца. Времени предостаточно.

При этих словах они оба рассмеялись, глядя, как старик на дальней стороне площади отдает приказы песку. Достаточно времени – того, от чего мир стремительно отказывался. Франклин измерил пульс Урсулы, прислушался к ее неторопливому сердцу, ожидая, что девушка с минуты на минуту «выпадет». Он посмотрел на бесплодную долину внизу, на отраженные облаками зеркальные панели солнечной фермы, на ржавую башню. Где были эти пальмовые рощи и волшебные озера, ласковые ручьи и пастбища, из которых вышли прекрасные девушки с серьезными лицами, чтобы отвести его в безопасное место? Во время «выпадений», последовавших за его спасением, они снова появились, но не с такой резкостью, как когда он видел их стоящими на фоне пустыни, всего в нескольких часах ходьбы от места крушения его автомобиля. Новые «выпадения» давали ему проблеск этого подлинного мира все чаще, и ручьи возвращались, чтобы заполнить озера.

Урсула и ее отец, конечно же, могли видеть цветущие долины, лес, густой и яркий, как джунгли Амазонки.

– Ты видишь деревья, Урсула, те же, что видел твой отец?

– Я вижу их все, и миллионы цветов – тоже. Невада превратилась в прекрасный сад. На наших глазах ростки пробиваются из-под земли, и одного зернышка достаточно, чтобы вся пустыня озеленилась.

– И дерева достаточно, чтобы взрастить лес, и капли воды – чтобы наполнить озеро. Лишь время ограничивало нас всех – хотя первые сознательные мужчины и женщины без него видели этот мир как рай. Когда ты прозрела окончательно?

– Когда привезла сюда папу после того, как закрыли клинику. Но это началось уже во время той поездки. Мы позже вернулись посмотреть на солнечные батареи – они-то нам глаза и открыли. С другой стороны, глаза папы тогда уже были открыты...

– Батареи, значит. Я тоже должен был вернуться к ним.

– Слэйд ждал вас, доктор. Он ждал месяцами. Время почти вышло – думаю, его бы хватило только на еще один вылет. – Урсула стряхнула с простыни горсть песка. Несмотря на амазонское великолепие их убежища, в квартиру все еще заметало крупицы кварца, как бы в напоминание о том, что снаружи пролегал другой мир. Франклин стоял, вслушиваясь в тихий ветер. – Но не волнуйтесь, доктор, – здесь много проходов. Для нас это – батареи, для вас – та странная камера и тело вашей жены в процессе соития.

Урсула замолчала, глядя на веранду глазами, из которых вдруг отхлынуло время. Ее пальцы разжались, и песок просочился сквозь них вместе с ветром. Улыбаясь незнамо чему, она снова попыталась заговорить с Франклином, но из ее горла вырвалось лишь детское бульканье.

Франклин сжал ее холодные руки, счастливый остаться с ней во время «выпадения». Ему нравилось слушать бормотание Урсулы. Так называемые членораздельные речи были лишь артефактом минувшей эры. Младенец с кашей во рту и эта молодая женщина вещали с ясностью вневременной – той самой ясностью, которую другие искали, прибегая к бреду или повреждению мозга. Запинаясь, новорожденные рассказывали своим матерям о том чудесном царстве, из которого их только что изгнали. Франклин молил Урсулу продолжить, ему хотелось понять ее. Вскоре они вместе войдут в свет – в тот последний полет, который освободит их от мира видимостей.

Он ждал, когда стрелки на циферблате его часов сдвинутся, потому что это было бы верным признаком нового «выпадения». В реальном мире вне часов последовательное время уступило место одновременности. Подобно фотокамере с всегда открытым затвором, глаз воспринимал движущийся объект как серию отдельных изображений. Фигура Урсулы, бредущей в поисках Франклина, оставила после себя сотню своих копий, наполнив воздух толпой близнецов. При взгляде из разбитой машины несколько пальм, растущих вдоль дороги, умножились на экране разума Триппета, превратившись в тот самый пальмовый густой лес, который видел Франклин, когда полз через пустыню.

В течение следующих нескольких дней, когда Франклин встал с постели и начал свободно передвигаться по квартире, он безмятежно относился к «выпадениям». Каждый день он терял еще по две-три минуты. Через несколько недель время перестанет существовать. Теперь, однако, он оставался в сознании во время своих отключек – и, таким образом, мог исследовать этот заброшенный пригород. Он освободился от двусмысленного сна, который поддерживал его на плаву так долго, – от видения жены, совокупляющейся со Слэйдом, а затем и с холмами, окружавшими его, и под конец – с концепцией пространства и образом мира.

Утром он наблюдал, как Урсула купается на площади перед своей верандой. Пока девушка прогуливалась вокруг фонтана, высыхая под дюжиной различных солнц, Солери‐2 казался населенным красивыми обнаженными женщинами. Ничего подобного Франклин не мог вообразить и подростком.

В полдень, когда время снова пошло, Франклин осмотрел себя в зеркале платяного шкафа. Его смущали неотвязное бремя его тела, факт иссохших рук и ног, скрип костей в измученных сухожилиях. Выпадая, он распростер руки – и заполнил комнату копиями самого себя, процессией крылатых людей в сияющих доспехах. Освободившись от времени, свет стал богаче, стекая по бесчисленным золотым листьям. Теперь Франклин знал, что смерть была всего лишь ошибкой времени и если он умрет, то это произойдет скромно и незначительно. Задолго до его смерти он и Урсула станут жителями Солнца.

И вот настал последний день прошлого – и первый день вечности.

Франклин очнулся в белой комнате, чувствуя, как Урсула трясет его за плечи. Без сил девушка лежала у него на груди, рыдая в стиснутые кулаки. В одной руке у нее были наручные часы, и она прижимала их ко лбу.

– ...Проснитесь, доктор. Вернитесь хотя бы на мгновение!

– Урсула, ты мешаешь...

– Доктор! – С облегчением увидев, что он очнулся, она прижалась мокрыми от слез губами ко лбу Франклина. – Доктор, мой папа...

– Что с ним? Он умер?

– Нет. – Урсула покачала головой и указала на пустынную террасу на краю площади. – Слэйд был здесь. Он забрал папу!

Она продолжала раскачиваться в слезах перед зеркалом, пока Франклин одевался. Доктор потянулся к шляпе, чтобы защититься от солнца, прислушиваясь к грохоту мотора маленького самолета. Тот приземлился на служебную асфальтированную дорожку, змейкой вьющуюся вокруг фермы солнечных батарей, и свет, отражавшийся от пропеллера, пронзал воздух кинжалами. Он не видел никаких признаков Слэйда с тех пор, как прибыл в Солери‐2, и надеялся, что тот ушел с концами, взяв себе Марион. Но теперь яростный рев двигателя разрывал на части новый мир, который доктор так тщательно строил. Еще несколько часов – и они с Урсулой сбегут от времени навсегда.

Франклин прислонился к краю раковины, больше не в силах узнать фигуру монаха, глядящую на него из зеркала. Он уже был измотан усилиями по освоению этого ничтожного отрезка сознательного времени, отведенного ему. В последние три недели время неумолимо ускорялось, и все, что он имел, – короткий период в несколько минут в день, полезный лишь для того, чтобы покормить себя и девушку. Урсула потеряла всякий интерес к готовке и полностью посвятила себя витанию среди арок и мостов города, погруженная в свои грезы.

Понимая, что они оба могут умереть, если по крайней мере он не сможет держать «выпадения» под контролем, Франклин посвятил себя кулинарии. В жаркие дни пар, идущий из кастрюли с супом, превращал солнечный город в остров облаков. Однако постепенно Франклин научил Урсулу есть, говорить и отвечать ему даже в отключке. Предстояло выучить новый язык, язык предложений, где подлежащее и глагол отделялись целыми днями, слоги и гласные обозначались фазами солнца и луны. Это был язык вне времени, чья грамматика была смоделирована грудью Урсулы, сжатой в его руках, или геометрией жилья, доставшегося им. Угол меж двух стен превратился в гомеровский миф. С девушкой доктор говорил, запинаясь, точно робкий влюбленный, между одной фазой луны и другой – на языке птиц, волков и китов. Когда они начали спать вместе, все страхи Франклина тут же улетучились – ее развитое тело оказалось важной поддержкой даже при «выпадениях». Природа создала ее для вечного мира, и Франклин лежал между ее грудями, понимая: теперь он знает, что чувствует Триппет, грезя о своих лугах.

Но вот он снова оказался в мире яркого света и абсолютной перспективы, с часами в руке, оставившими след на его лбу.

– Урсула, – пробормотал доктор, – лучше тебе не идти со мной.

У ворот города он оставил Урсулу на крыльце, пытаясь влить еще несколько секунд в ее все более холодеющие руки. Если бы они оба отправились в пустыню, то погибли бы от дикого зноя ненастного одинокого солнца. Как и всем вещам, солнцу нужна компания, ему нужно время, чтобы зайти.

Когда Франклин сошел в пустыню, двигатель кукурузника начал набирать обороты, затем закашлялся и, наконец, заглох. Слэйд выбрался из кабины, не обращая внимания на доктора. Он был все еще обнажен, если не считать очков, а его белую кожу сплошь покрывали солнечные ожоги и волдыри, будто само время сделалось заразной болезнью, от которой он теперь вознамерился сбежать. Он попытался перезапустить пропеллер, яростно крича на заклинивший мотор. К пассажирскому сиденью был привязан седой старик – чучело, кое-как втиснутое в летную куртку, которая была ему велика на несколько размеров. Явно не замечая ярких вспышек, Триппет двигал руками вверх и вниз, как фокусник, бросающий в воздух осколки света.

– Слэйд! Оставь старика!

Франклин выбежал на солнце, зная, что «выпадет» через несколько минут, оставшись беззащитным перед зверской жестокостью безумного авиатора. Он упал на колени перед первой в ряду солнечных батарей, когда двигатель ожил.

Удовлетворенный, Слэйд отошел от пропеллера и ухмыльнулся старому астронавту. Триппет закачался в кресле, ожидая начала полета. Слэйд погладил его по голове, а затем окинул взглядом окрестный пейзаж. Его худощавое лицо впервые показалось спокойным, как будто теперь он принял логику ветра и света, вибрирующего пропеллера и счастливого старика, сидящего в кабине. Глядя на него, Франклин понял, что Слэйд откладывал полет до последнего момента, чтобы уйти в момент окончательного «выпадения». Летя к солнцу, он и старый астронавт вернутся в космос и отправятся в вечное путешествие к звездам.

– Слэйд, Урсула хочет, чтобы старик остался здесь. Тебе забирать его ни к чему!

Авиатор нахмурился, услышав крик Франклина, этот резкий голос из зазеркалья. Он повернулся всем корпусом, коснувшись загорелым плечом обшивки крыла; поморщился и бросил хромированный пистолет на песок.

Франклин вскочил на ноги и побежал между рядами зеркал. Высоко над головой он увидел свое отражение на башне – бедного калеку, осмелившегося бросить вызов небесам. Триппет тоже заметил его присутствие и стал дергаться, подбадривая сумасброда-летчика. Доктор добрался до последнего зеркала, перескочил через поваленную секцию башенного аккумулятора – и двинулся к Слэйду, отряхивая песок с брюк.

– Доктор, уже слишком поздно. – Слэйд качнул головой, недовольный жалким видом Франклина. – Вы опоздали на целую жизнь. Мы уходим.

– Оставь Триппета в покое. – Слова застревали на языке, шли с трудом. – Давай лучше я займу его место.

– Ни к чему, док. Позаботьтесь о Марион – она выпала и сейчас совсем одна. – Слэйд ткнул пальцем себе за плечо, в пустыню. – Я оставил ее на склоне. Она все-таки ваша.

Франклин пошатнулся. Триппет продолжал махать руками, стремясь взлететь. Тень, отбрасываемая Слэйдом, начала множиться. Франклин прижал руку ко лбу, заставляя себя оставаться в сознании достаточно долго, чтобы достичь самолета. Но «выпадение» накрыло его, и свет заблестел кругом, воздух посветлел. Слэйд превратился в обнаженного ангела на фоне крапчатой подложки неба.

– Доктор? Я могу вам помочь... – Рука авиатора взметнулась в воздух – и ее оперение раскрыло щедрый веер; узор, копирующий сам себя. Едва Слэйд приблизился к Франклину, его тело начало распадаться. Копии глаз уставились на доктора; копии ртов скривились в призме слепящего сияния. Хромированные пистолеты тоже обзавелись доппельгангерами. Подобно светлячкам, они заплясали в воздухе вокруг Франклина – и этот пляс не стихал еще долго после того, как самолет взмыл ввысь.

Небо было полно крылатых людей. Франклин стоял между зеркалами, а самолеты множились в воздухе, заполняя небо бесконечными флотилиями. Урсула ступала по его следам, пересекая пустыню со своими сестрами, идя от ворот солнечного города. Франклин ждал, пока она найдет его, радуясь, что она научилась есть сама. Он знал, что очень скоро ему придется оставить ее и Солери‐2 и отправиться на поиски своей жены. Счастливый, что освободил себя от времени, он приветствовал великий роспуск с раскрытыми объятиями. Весь свет во вселенной собрался, чтобы приветствовать его – огромное скопление частиц.

Окрыленный этой поддержкой, Франклин смог вернуться в клинику. После долгого перехода пешком по пустыне он достиг и заброшенной авиабазы. Сев на крышу с видом на взлетно-посадочную полосу, он предался воспоминаниям об автомобильных прогулках в компании старого космонавта. Здесь он отдыхал, изучая язык птиц и ожидая, когда его жена появится из-за склона – и сообщит ему последние вести с солнца.

1981

News from the Sun. Первая публикация в журнале Ambit, осень 1981 года.

Воспоминания космической эры

1

Этот странный пилот целый день летал над заброшенным космическим центром на древнем аэроплане, на бешеной машине, заблудившейся в тишине Флориды. Хлопанье мотора старого биплана Кертисса разбудило доктора Мэллори вскоре после рассвета, на пятом этаже пустующего титусвилльского отеля, рядом с измученной женой. Сны космической эры наполняли ночь: воспоминания о белых взлетных полосах, холодных, как ледники, и разбитых теперь этой причудливой летающей машиной, петляющей подобно осколку больного сознания.

Мэллори с балкона следил за бипланом, кружащим над ржавыми пусковыми башнями мыса Кеннеди. Солнце вспыхивало на шлеме пилота, освещало сплетения серебристой проволоки, с помощью которой крепился к крыльям открытый фюзеляж – колыбель для кошки, из которой, переворачиваясь и петляя, рвался пилот. Не замечая наблюдателя, самолет метался над сводами леса, окликая шумом мотора безмерные пустые площади, словно призрак из первых дней авиации мог поднять их из могил, из-под растрескавшегося бетона спящих титанов программы «Аполлон».

Сдавшись на время, Кертисс повернул от башен и взял курс на Титусвилль. Когда он протрещал над крышей отеля, Мэллори узнал знакомый твердый лоб за пилотскими очками. Этот пилот появлялся изо дня в день, всякий раз на другой старинной машине – Мэллори подозревал в них реликвии из забытого музея на каком-нибудь частном аэродроме. Среди них были SPAD и «Сопвич Кэмел», копия аппарата братьев Райт и триплан Фоккера, прожужжавший над былыми трасами NASA, отогнав от моря тысячи перепуганных чаек и ласточек, чтобы не делить с ними небо.

Мэллори, стоя голышом на балконе, подставлял кожу янтарному теплу воздуха. Он провел пальцами по ребрам под лопатками и впервые почувствовал, где находятся его почки. Хотя на поиски пропитания каждый день тратился не один час и в пустующих супермаркетах находились консервы, поддерживать массу тела не удавалось. За два месяца после отъезда из Ванкувера, в медлительной и нервной обратной поездке во Флориду, они с Анной потеряли больше тридцати фунтов, словно их тела проводили реинвентаризацию самих себя, готовясь к переходу в мир без времени. Но кости держались. Скелет как будто стал крепче и тяжелее, подготавливаясь к голодному могильному сну.

Успев вспотеть в теплой сырости, Мэллори вернулся в спальню. Анна проснулась, но продолжала неподвижно лежать посреди кровати, по-детски закусив прядь светлых волос. Неподвижное пустое лицо напоминало циферблат остановившихся часов. Мэллори присел и, положив ладонь ей на диафрагму, мягко помог дышать. Он ежеминутно боялся, что время ее истечет, навеки оставив в последнем тревожном сновидении.

Анна уставилась на Мэллори, словно удивляясь пробуждению в стареньком курортном отеле рядом с человеком, которого, если и знала годами, почему-то перестала узнавать.

– Хинтон?

– Нет еще. – Мэллори убрал волосы с ее губ. – Я стал похож на него?

– Господи, я слепну. – Анна вытерла нос о подушку, подняла руки и взглянула на часы, окольцевавшие ее запястья парой наручников. Магазины Флориды были завалены ненужными наручными и стенными часами, и Анна каждый день выбирала новые. Она, утешая, тронула Мэллори за плечо. – Мужчины все на вид одинаковы, Эдуард. Вот тебе афоризм проститутки. Я имела в виду самолет.

– Не уверен. Это не патрульный облет. Полиция, как видно, больше не интересуется мысом Кеннеди.

– Не стану их винить. Это злое место, Эдуард. Надо уезжать, давай сегодня же.

Мэллори обнял ее за плечи, успокаивая эту обезумевшую, но еще красивую женщину. Ему нужно было сохранить ее для Хинтона в лучшем виде.

– Анна, мы здесь всего неделю – дай время...

– Время? Эдуард... – Она неожиданно любовным жестом взяла его руку. – Милый, именно его у нас и нет. У меня опять головные боли, как пятнадцать лет назад. Это не к добру, я ощущаю те же нервы...

– Я дам тебе что-нибудь, поспишь днем.

– Нет... Это предупреждение. Я чувствую каждый спазм. – Она прижала часы к вискам, словно подстраивая мозг к их сигналу. – Мы с ума сошли, что сюда приехали, а оставаться – еще большее сумасшествие.

– Знаю. Шанс невелик, но попытаться стоило. За эти годы я усвоил одно: если выход есть, мы найдем его на мысе Кеннеди.

– Не найдем! Здесь все отравлено. Надо было вместе со всем NASA ехать в Австралию. – Анна нашарила на полу сумочку, отбросив в сторону найденную в книжном магазине иллюстрированную энциклопедию птиц. – Я смотрела – от западной Австралии до Флориды дальше всего. Почти точно антиподы. Эдуард, моя сестра живет в Перте. Я знаю, она не зря нас туда зазывала.

Мэллори разглядывал далекие башни на мысу. С трудом верилось, что когда-то он там работал.

– Думаю, даже австралийский Перт недостаточно далеко. Нам нужно снова выйти в космос.

Анна содрогнулась.

– Не говори об этом, Эдуард! Здесь совершилось преступление. Все знают, с чего это началось. – Слушая далекое гудение самолета, она рассматривала свои широкие бедра и мягкие ляжки. Вскинула подбородок, отвечая на вызов. – Ты думаешь, Хинтон здесь? Не знаю, вспомнит ли он меня.

– Вспомнит. Он одной тебе нравился.

– Ну, в некотором роде. Сколько он провел в тюрьме до побега? Двадцать лет?

– Долго. Может быть, он снова возьмет тебя в полет. Ты ведь любила летать.

– Да... он был странный. Но даже если он здесь, что он может? Он сам это начал.

– Нет, не Хинтон. – Мэллори слушал свой голос в пустом отеле. Он звучал ниже и более гулко, словно замедлившееся время растянуло частоты. – Если держаться фактов, все это начал я.

Анна отвернулась от него, легла на бок, прижав часы к ушам. Мэллори напомнил себе, что надо уходить, приниматься за утренний поиск пропитания. Раздобыть еды, витамины для инъекции и чистую пару простыней. Секс с Анной вместо того, чтобы бодрить и будить, приносил нежность. А если зачать ребенка – здесь, на мысе Кеннеди, в тени пусковых башен?

Он припомнил слабоумных и аутичных детишек, оставшихся позади, в ванкуверской больнице, и свое твердое убеждение, оспариваемое коллегами-врачами и изнуренными пациентами: что это болезни времени, дисфункция временнóго чувства, выбрасывающая детей на крошечный островок бодрствования – слабоумных на несколько минут, аутистов на доли секунды. Ребенок, зачатый и родившийся здесь, на мысе Кеннеди, родился бы в мир без времени, в неопределенное и нескончаемое настоящее, в тот ярко памятный старому мозгу первобытный рай, запечатленный живущими в первый раз и умирающими в первый раз. Любопытно: образ небес или рая всегда рисовался статичным – не подвижной вечностью, как можно было бы ожидать, не колесом обозрения и не суетливой ярмаркой, не орущим луна-парком ЛСД и псилоцибина. Странный парадокс виделся в том, что, обретя вечность, бесконечность времени, они предпочли исключить тот самый элемент, который имелся в избытке.

Все же, если подольше задержаться на мысе Кеннеди, они с Анной скоро вернутся в мир старого мозга, как те первые несчастные астронавты, в чьем запуске в космос он участвовал. Первые ванкуверские годы изобиловали приступами: периодами ларго, когда время будто замедлялось и день за рабочим столом растягивался на многие сутки. Периоды рассеянности у Мэллори они с коллегами оправдывали эксцентричностью, гораздо труднее было игнорировать забытье, подступающее к Анне, – первые явственные симптомы космической болезни, уже замедлявшей часы, как было с первыми астронавтами, а потом и с другими сотрудниками базы NASA во Флориде. В первые несколько дней приступы случались пять-шесть раз в сутки: периоды, когда все замедлялось и он как бы проводил весь день за бритьем или выпиской чека.

Время, подобно катушке пленки, прокручивающейся в неисправном проекторе, то запиналось, то дергалось вспять и едва не останавливалось. Рано или поздно оно должно было замереть, застыть в рамке экрана. Верно ли, что они добирались от Ванкувера два месяца и даже от Джексонвилля до мыса Кеннеди не одну неделю?

Он припомнил долгий путь к флоридскому побережью, мир громадных пустых отелей и липкого времени, странные встречи с Анной в пустынных коридорах, половые акты, затягивавшиеся как бы на много дней. Временами они натыкались в забытых спальнях на другие пары, занесенные в вечное настоящее безвременной зоны Флориды – Паоло и Франчесок, навеки обнявшихся в отеле «Фонтенбло». Иногда они видели в их глазах ужас.

Что до них с Анной, время их брака истекло пятнадцать лет назад, изгнанное призраками космического комплекса и воспоминаниями о Хинтоне. Сюда они вернулись, как Адам с Евой, подхватив венерическую болезнь, вернулись бы в Эдем. К счастью, вместе со временем испарялись и воспоминания. Он осмотрел свои немногочисленные пожитки, теперь почти ни с чем не связанные, – диктофон, на котором он регистрировал неуклонный распад, альбом с полароидными «ню» знакомой по ванкуверской больнице, «Анатомию» Грея из студенческих времен – неподражаемый вымысел, до сих пор попахивающий формалином от трупов в анатомичке, бумажный томик с моментальными фотографиями Майбриджа и очерки психоаналитики Симона Волхва.

– Анна?.. – Спальня осветилась резким блеском, словно прорвавшимся из его сновидений. От неподвижности Мэллори на миг почудилось, будто они – восковые фигуры в музейной витрине или фигуры с картины Эдварда Хоппера: усталые супруги в провинциальной спальне. Время-сон подкрадывалось к нему, норовило окутать. Он, как всегда, не испытывал страха, пульс стал ровнее.

Снаружи что-то взревело, по балкону метнулась тень. Аэроплан Кертисса прогрохотал над головами и спикировал на крыши Титусвилля. Мэллори, встрепенувшись, встал, встряхнулся, хлопнул себя по бедру, приструнивая сердце. Аэроплан застал его в самое время.

– Анна, мне кажется, это Хинтон...

Она лежала на боку, зажав уши часами. Мэллори погладил ее по щеке, но она отводила глаза. Дышала ровно, верхушками легких, и пульс был замедлен, как у животного в спячке. Он натянул простыню ей на плечи. Проснется она через час с единственным ярким воспоминанием, запечатлевшим последние секунды перед полной остановкой времени.

2

С врачебным чемоданчиком в руке Мэллори через разбитую витрину супермаркета шагнул на улицу. Заброшенные магазины стали для него единственным источником снабжения. Высокие пальмы раскололи мостовую перед закрытыми лавками и барами, создавая тенистую аркаду, протянувшуюся через пустой город. Несколько раз приступы заставали его под открытым небом, но пальмы защищали кожу от флоридского солнца. Он пока еще сам не понял, почему так любит гулять голым по безмолвным улицам под взглядами иволг и попугаев. Нагой доктор, птичий врач... пожалуй, они бы расплачивались с ним перышками: иссиня-черными хвостовыми перьями макао, золотыми из крыла иволги... хватит ли этой платы, чтобы построить себе летающую машину?

Чемоданчик был тяжелым, нагруженным пакетами риса, коробками спагетти. Надо будет развести на другом балконе костер и приготовить крахмалистый ужин, тщательно прокипятив застойную воду из цистерн на крышах. На автостоянке отеля Мэллори задержался, собираясь с силами перед восхождением на пятый этаж, над уровнем крыс и тараканов. Он отдохнул на переднем сиденье полицейского автомобиля, подобранного ими на безлюдной окраине Джексонвилля. Анне жаль было бросать стильную «тойоту», но в таком обмене был смысл. Не только потому, что вид невесть откуда взявшегося патруля заморочил бы наблюдателя с военного самолета-разведчика, но и потому, что усовершенствованный «додж» ушел бы от большинства легкомоторных самолетов.

Мэллори рассчитывал на мощную машину в надежде поймать в ловушку таинственного пилота, каждое утро объявлявшегося на старинных аэропланах. Он отметил, что машины-ветераны день за днем становились все древнее. Рано или поздно Мэллори дотянется до пилота, будет гонять своим «доджем», пока тому не придется приземлиться на потайном аэродроме.

Мэллори послушал полицейскую рацию, шум помех из огромной пустыни вокруг Флориды. Не то, что на частотах авиации – там гудело вавилонское столпотворение переговоров, большие реактивные самолеты приземлялись в Мобиле, Атланте и Саванне, с Багам взлетали военные. Все они по широкой дуге огибали Флориду. Севернее 31-й параллели Соединенные Штаты жили как прежде, но к югу от неотмеченной и почти не охраняемой границы царило безмерное молчание покинутых причалов и универмагов, опустевших апельсиновых плантаций и пансионатов, безмолвных гетто и аэропортов.

Птицы, наскучив Мэллори, взлетали в воздух. Над стоянкой прошла неровная тень, и Мэллори, подняв голову, увидел лениво проплывающий над крышей летательный аппарат. Две лопасти винта помешивали воздух, словно детские лопатки, пилот в прозрачном фюзеляже неспешно крутил педали. Педальный планер новейшей конструкции беззвучно взмыл над крышами в термальном потоке от пустого города.

– Хинтон!

Уже не сомневаясь, что поймает бывшего астронавта, Мэллори бросил продукты и подтянулся за руль. К тому времени, как он завел залитый мотор, планер скрылся из вида. Его хрупкие крылья, немногим уступавшие длиной крыльям авиалайнера, уплыли за кроны леса в компании ласточек, с любопытством облетавших жутковатого пришельца. Мэллори задним ходом выехал со стоянки и пустился в погоню, виляя между взломавшими середину улицы пальмами.

Остыв, он присмотрелся к боковым улочкам и высмотрел на южной окраине пилота, кружащего над площадкой для джай-алай. Планер летел в туче чаек: одни облепили медлительный пропеллер, другие пристроились над кончиками крыльев. Пилот словно подманивал их за собой, мягко покачивая машину, увлекая птиц к морю и перелескам космического комплекса.

Мэллори, сбросив скорость, держался в трехстах ярдах позади. Они миновали мост через Банана-ривер, направляясь к плотине NASA, полуразрушенным барам и мотелям Коко-Бич. До ближайших башен на севере оставалась еще миля, но Мэллори ощутил, что пересек внешнюю границу космической территории. Эти древние башни, старые, как храмовые колонны Карнака, излучали зловещую ауру, несли в себе иной, космический порядок, символизировали взгляд на вселенную, забытый вместе с породившей его Флоридой.

Взглянув вниз, в чистые теперь воды Банана-ривер, Мэллори поймал себя на том, что избегает мрачного леса, обступившего дамбу и бетонные площадки космического комплекса, затянувшего указатели и ограждения, наблюдательные вышки и бункеры. Время здесь было иным, как на Аламагордо и на Эниветоке; материальные трещины раскололи пространство и время и глубоко прорезали умы работавших здесь людей. Время вытекало сквозь расколотые черепа в медленные воды реки. Дубы леса видели в нем будущую пищу для корней, эти неподвижные деревья были безумными, как видения Макса Эрнста. И такие же ненасытные птицы питались выросшими на мертвых самолетах растениями.

Над дамбой кружили, взывая к небесам, испуганные чайки. Планер боком скользнул вниз, заложил круг и пролетел над мостом, всего в десяти футах над патрульной машиной. Пилот быстро крутил педали, пропеллер вспыхивал растревоженным солнышком, но Мэллори успел увидеть блеск светлых волос и женское лицо в прозрачной кабине. От горла женщины струился алый шелковый шарф.

– Хинтон! – расслышав сквозь шум крик Мэллори, пилот высунулся из кабины, указал на протянувшуюся сквозь лес дорожку к Коко-Бич и скрылся за деревьями.

Хинтон? Что за причуда заставила бывшего астронавта прикидываться женщиной в светлом парике, заманивая его в космический комплекс? Птицы заключили с ним союз. Небо опустело, чайки скрылись в лесу за рекой. Мэллори остановил машину. Он готов был выйти на дорогу, когда услышал гудение мотора. Триплан «Фоккер» вырвался из космического центра, близко облетел башни и прошел над морем. В пятидесяти футах над пляжем он пронесся над пальметто и осокой, нацелив сдвоенный пулемет прямо на патрульную машину.

Мэллори пытался завести мотор, когда пулемет над ветровым стеклом кабины открыл по нему огонь. Мэллори решил было, что пилот расстреливает холостые, оставшиеся после какого-то воздушного шоу, но тут первые пули ударили в металлизированную дорожную полосу в сотне футов впереди. Вторая очередь швырнула машину на сдувшиеся передние шины, разрубила дверную колонку у пассажирского места и наполнила кабину осколками стекла. Пока самолет круто уходил вверх, чтобы сделать второй заход, Мэллори стряхивал стекло и брызги крови с груди и коленей. Выскочив из машины, он перекувырнулся через ограждение на отмель под мостом. Его кровь потекла вместе с водой к ждущему на космических землях лесу.

3

Укрывшийся в канаве Мэллори смотрел, как горит на мосту полицейский автомобиль. Столб маслянистого дыма поднялся на тысячу футов в пустое небо – маяк, видимый на десять миль по всему мысу. Стаи чаек пропали. Педальный планер вместе с летчицей – Мэллори вспомнил, что она предостерегала его от атаки «Фоккера», – ускользнул в свое логово где-то южнее по побережью.

Контузия не позволяла ему отдохнуть. Мэллори смерил взглядом милю дамбы. Идти до большой земли полчаса, готовая мишень для выжидающего в «Фоккере» за облаками Хинтона. Неужели бывший астронавт узнал Мэллори и сразу догадался, что бывший врач NASA ищет его?

Не было сил плыть через Банана-ривер. Мэллори добрел до берега и ушел за деревья. Он решил переждать до вечера в каком-нибудь заброшенном мотеле Коко-Бич, а в темноте добраться до Титусвилля.

Лесная почва холодила босые ступни, а мягкий свет, льющийся сквозь кроны, согревал кожу. Кровь на груди и плечах уже подсохла, превратилась в вязь дикарской татуировки, больше подходящей для этих жестоких и ненадежных мест, чем оставшаяся в отеле одежда. Мэллори обошел ржавеющий корпус ракетного тягача, заросшего лианами и плющом, словно деревья дотянулись до проезжавшей мимо ракеты и теперь увлекали ее в заросли. Попались ему и брошенные машины, и остатки палаточного лагеря, замшелые стулья и столики на старой площадке для барбекю, брошенные двадцать лет назад, когда туристы разбегались из штата.

Мэллори перешагнул эту конечную морену, намытую при сносе забытого тематического парка. Уже казалось, будто он принадлежит к старому лесному миру, царству тьмы, терпения и невидимой жизни. В ста ярдах от него волны Атлантики омывали пустой песок. Стайка дельфинов без плеска выпрыгнула из воды, направляясь к заливу на юге. Птицы пропали, но рыбы охотно сменили их над водой.

Мэллори обрадовался им. Он помнил, что идет по песчаному гребню не больше получаса, но по ощущениям – целые дни, а то и недели или месяцы. Частью души он всегда был здесь. Минуты растягивались, вселенная без событий, без птиц и самолетов торопила приступ. Память запиналась, он забывал прошлое, больницу в Ванкувере, пострадавших детей, спящую в титусвилльском отеле жену и даже самого себя. Каждое мгновение было маленьким представителем вечности; он сорвал травинку и несколько минут смотрел, как она падает наземь, самым изящным образом отказывая гравитации.

Уже сознавая, что вступает во время сна, Мэллори бежал по лесу. Он двигался медленно, ослабевшие ноги несли его по лиственному ковру с грацией атлета-олимпийца. Он поднял руку к заснувшей на лету бабочке, отправив протянутые пальцы в бесконечное путешествие.

Лес, покрывавший дюну, стал редеть, уступая место пляжным домикам и мотелям Коко-Бич. Среди деревьев стоял полуразрушенный отель с рухнувшими на дорожку воротами. С рекламы зоопарка и тематического парка, посвященного космической эре, свисал испанский мох. Между пальметто высотой до пояса человеку поднимались с пьедесталов блестящие и неоновые ракеты, похожие на фигурки карусели.

Мэллори, смеясь над собой, перепрыгнул ворота и пробежал мимо ржавеющих космических кораблей. За тематическим парком был заросший теннисный корт, бассейн и остатки маленького зверинца с ямой для аллигаторов, клетками для млекопитающих и вольером птичника. Мэллори с восторгом видел, что обитатели вернулись домой. Толстая зебра дремала в бетонном загоне, скучающий тигр косил глаза к носу, а пожилой кайман загорал на траве около ямы.

Время уже почти остановилось. Мэллори завис на полушаге, не донеся босой ноги до земли. У мощеной тропинки вокруг бассейна сидела большая прозрачная стрекоза – тот самый педальный планер, который он преследовал утром.

В тени его крыльев выжидали два иссохших чопорных гепарда. Один поднялся и медленно направился к Мэллори, но до того было двадцать футов, и он знал, что зверю до него никогда не добраться. Его потертая шуба, перекроенная из какого-то старого саквояжа, вытянулась ленивой дугой, словно застывшей посреди движения.

Мэллори ждал остановки времени. Волны уже не бежали на пляж, гребни замерли сахарной глазурью. Рыбы повисли в небе, мудрые дельфины счастливо улыбались новым владениям. Брызги воды из фонтанчика на мелком конце бассейна сложились в стеклянный зонтик.

Только гепард двигался, опережая пока время. До него уже было десять футов, он клонил голову набок, словно нацеливаясь в горло Мэллори, а его желтые когти были острее пуль Хинтона. Но Мэллори не боялся свирепой кошки. Вне времени их встреча была невозможна, вне времени агнец мог наконец возлечь со львом, а орел с мышью.

Он вглядывался в игру света, отмечая девичью фигуру, зависшую с вытянутыми руками над доской для прыжков. Ее обнаженное тело, вытянувшееся над водой, летело безмятежно, как дельфин над морем. Спокойное лицо было обращено к стеклянной поверхности в десяти футах от маленьких вытянутых ладоней. Она как будто не знала о присутствии Мэллори, ее взгляд был устремлен к тайне собственного полета, а он ясно видел на ее плечах красные вмятины от предохранительных ремней планера и серебристую стрелку шрама от удаления аппендикса, указывающую на детский лобок.

Гепард был рядом, его когти сдирали кружево засохшей крови с плеч Мэллори, серая морда качнулась назад, показывая гноящиеся десны и пятнистые зубы. Протяни руку, и коснешься его, утешишь целую Африку, приласкаешь свирепость под старческой шкурой.

4

Время истекало из Флориды, как из космической эры. Короткая пауза, словно катушка пленки застряла и снова раскрутилась, возвращая миру движение.

Мэллори сидел в пляжном шезлонге у бассейна и наблюдал за дремлющими в тени планера гепардами. Те скрещивали и разнимали лапы, словно шулера, прячущие в ладони туза, и временами поднимали носы, принюхиваясь к чужаку и его крови.

Даже рядом с их острыми зубами Мэллори было легко и спокойно, как лунатику в сложном, но приятном сновидении. Он радовался этому маленькому зверинцу на фоне игрушечных ракет, невинному, как картинка из детской книжки.

Девушка сидела рядом и смотрела на него озабоченно. Пока Мэллори отходил от столкновения с гепардом, она успела одеться. Оттащив отбивающегося зверя, она усадила Мэллори в шезлонг, после чего натянула на себя заплатанный комбинезон. Может быть, другой одежды ей и не доводилось надевать? Истинное дитя воздуха, родилась и спит на крыле. Слишком яркая косметика и зачесанные хохолком светлые волосы придали ей сходство с затянутым в кожу попугаем. Нечистая мадонна воздушных дорог, напоказ выставляющая, как байкер свои нашивки, шеврон NASA на плече. На именной нашивке над правой грудью печатные буквы: Соловей.

– Бедняжка, вы вернулись? Вы уходили далеко-далеко.

С детского личика с мягким ртом и бескостным носом на него настороженно смотрели взрослые глаза.

– Эй, а где ваш мундир? Вы из полиции?

Мэллори взял ее за руку, коснулся тяжелого кольца с печаткой «Аполлон» на безымянном пальце. Откуда ни возьмись явилась нелепая мысль, что она обвенчана с Хинтоном. Потом он заметил расширенные зрачки, намек на лихорадку.

– Не волнуйтесь, я врач, Эдуард Мэллори. Я приехал с женой на отдых.

– На отдых? – Девушка вздохнула облегченно, но головой покачала ошарашенно. – Машина-то патрульная... я думала, кто-то украл ваш мундир, пока... вас не было. Милый доктор, во Флориде больше никто не отдыхает. Уезжайте поскорее, а то как бы ваш отпуск не затянулся навеки.

– Знаю. – Мэллори оглядел зверинец с полусонным тигром, веселым фонтанчиком и забавными ракетами. Это был дружелюбный мир «Веселых шутников» таможенника Руссо. Мэллори взял протянутые ему девушкой джинсы и рубашку. Ему нравилась нагота – не по-эксгибиционистски, а потому, что она вписывалась в исчезнувший мир, в котором он только что побывал. Бесстрастный тигр с огненной шкурой принадлежал этому миру света.

– И все же я, пожалуй, попал куда надо – я бы не отказался провести здесь вечность. По правде сказать, я как раз попробовал эту вечность на вкус.

– Нет уж, спасибо! – Удивленная и заинтересованная девушка присела рядом с ним на траву. – Скажите, у вас часто такие приступы?

– Каждый день. Я, может быть, и не все замечаю. А у вас? – Когда она, самую малость слишком поспешно, помотала головой, Мэллори добавил: – Знаете, в них нет ничего страшного. Даже хочется вернуться.

– Понимаю. Забирайте жену и уезжайте – все часы вот-вот встанут.

– Затем-то мы и здесь – для нас это единственный шанс. У жены времени осталось еще меньше, чем у меня. Мы хотим примириться со всем – что бы это ни значило. Не так много осталось.

– Доктор... настоящий мыс Кеннеди у вас в голове, а не здесь.

Девушка, явно обеспокоенная соседством свихнувшегося врача, стала натягивать летный шлем. Она окинула взглядом небо, где снова собирались чайки и ласточки, привлеченные далеким гулом самолетного мотора.

– Послушайте... час назад вы чуть не погибли. Я вас предупреждала. Наш здешний воздушный трюкач недолюбливает полицию.

– Я в этом убедился. И рад, что он не задел вас. Я думал, это он в вашем планере.

– Хинтон? Он скорее умрет, чем в него сядет. Ему нужна скорость. Хинтон рвется к птицам.

– Хинтон... – С этим именем на Мэллори нахлынул страх и облегчение – теперь он твердо ступил на путь, обдуманный месяцами раньше, перед отъездом из ванкуверской больницы. – Так Хинтон здесь.

– Здесь. – Девушка кивнула Мэллори, все еще подозревая в нем полицейского. – Не многие его помнят.

– Я помню. – потрогав кольцо «Аполлон» на ее пальце, он спросил: – Вы не за ним замужем?

– За Хинтоном? Странные же у вас мысли, доктор. Что у вас за пациенты?

– Сам удивляюсь. Однако вы знаете Хинтона?

– Кто его знает? У него на уме другое. Он починил мне бассейн и привез планер из музея в Орландо. – Она суховато добавила: – Восточный Диснейленд – так раньше называли мыс Кеннеди.

– Помню... двадцать лет назад я работал в NASA.

– Мой отец тоже, – резко отозвалась она, рассерженная упоминанием космического агентства. – Он стал последним астронавтом: Алан Шепли – тот, кто не вернулся. И единственный, кого не ждали.

– Ваш отец – Шепли? – Потрясенный Мэллори обернулся к далеким башням космодрома. – Он погиб в «Шаттле». Значит, вам известно, что Хинтон...

– Доктор, я не считаю, что Хинтон убил отца. – Не дав Мэллори ответить, она опустила на глаза щиток шлема. – Впрочем, это уже не важно. Важно, чтобы здесь кто-нибудь был, когда он спустится.

– Вы его ждете?

– А разве не должна, доктор?

– Да... но это было давно. Кроме того, всего шанс на миллион, что он приземлится здесь.

– Не так. Хинтон говорит, что папа может сесть где угодно на побережье. Хинтон сказал, что орбита сужается. Я каждый день обхожу пляж.

Мэллори ободряюще улыбнулся, восхищенный этой отважной, но грустной девочкой. Он помнил по новостям снимки дочери астронавта, Вей Шепли: младенца на руках яростно прижимающей к себе сверток вдовы перед зданием суда после оглашения приговора. – Надеюсь, он вернется. А ваш маленький зверинец, Вей?

– Соловей, – поправила она. – Это для папы. Я хочу к его возвращению создать для нас особенный мир.

– Вы уйдете вместе?

– В каком-то смысле. Как вы, доктор, и как все остальные.

– Значит, у вас все-таки бывают приступы.

– Не часто – потому-то я все время в движении. Птицы учат меня летать. Вы знаете, доктор, – птицы хотят вырваться из времени.

Она уже отвлеклась, разглядывая замусоренное птичьими стаями небо. Привязав гепардов, девушка поспешила к планеру.

– Мне пора, доктор. Вы с мотоциклом справитесь? В вестибюле отеля стоит «ямаха», можете взять.

Однако перед взлетом она доверительно призналась Мэллори:

– Все это мечты, доктор, и у Хинтона тоже. Когда вернется папа, все это забудется.

Мэллори хотел помочь ей запустить планер, но легкая машинка поднялась, едва пробежав свою длину. Быстро вращая педали, девушка уходила вверх над блестящими ракетами тематического парка. Планер сделал круг над отелем, выровнял длинные подрагивающие крылья и ушел к северу вдоль пустых пляжей.

Без нее тигр забеспокоился, затеял борьбу с автомобильной покрышкой, подвешенной к потолку клетки. Мэллори испытал мгновенное искушение отпереть дверь и присоединиться к нему. Обогнув привязанных к вышке для прыжков гепардов, он вошел в пустой отель и по лестнице поднялся на крышу. С трапа на лифтовой шахте он следил за уходящим к космическому центру планером.

Алан Шепли – первый убитый в космосе. Мэллори даже слишком хорошо помнил молодого пилота «Шаттла» – одного из последних взлетевших с мыса Кеннеди перед тем, как опустился занавес космической эры. Бывший пилот «Аполлона» был увлеченным, но симпатичным молодым человеком, честолюбивым, как все астронавты, и все же на удивление наивным.

Мэллори заодно со всеми предпочитал его второму пилоту «Шаттла», физику-исследователю, символу участия штатских в астронавтике. Мэллори вспомнил, как с первой встречи в медицинском центре невзлюбил Хинтона. И все же его с самого начала очаровала неловкость и раздражительность этого человека. Под занавес космическая программа стала привлекать несколько неуравновешенных людей, и он узнал в Хинтоне представителя этого нового поколения: неприкаянного, со скрытыми мотивами, совсем не похожего на дисциплинированных военных летчиков, пилотировавших «Меркурии» и «Аполлоны». Хинтон был одержим и целеустремлен, как Кортес, Писарро или Дрейк: горячая кровь и холодная душа. Это Хинтон впервые обратил внимание на множество скрытых в сердце космической программы загадок, которых не хотели замечать, пока они не напомнили о себе срывами первых космонавтов, впадавших в мистицизм и меланхолию.

«Лучшие из астронавтов не видят снов», – заметил как-то Рассел Швайкарт. Хинтон мало того что видел сны – он порвал всю ткань пространства и времени, разбил песочные часы, в которых текло время. Мэллори сознавал себя соучастником, он первый был в ответе за объединение Шепли и Хинтона в одном экипаже и догадывался, что сдержанный, серьезный Шепли мог оказаться спусковым крючком для какого-то метафизического эксперимента.

Как бы то ни было, Шепли первым пал от руки убийцы в космосе, и это убийство Мэллори не только срежиссировал, но и бессознательно приветствовал. Убийство астронавта и вызванное им волнение общества обозначили конец космической эры в осознании, что выход в космос – преступление против эволюции, безрассудная игра с элементами собственного сознания. Раскол хрупкого континуума, за миллионы лет выстроенного человеческой психикой, проявился в нарушениях восприятия времени у жителей городков близ космического центра. Мыс Кеннеди, а с ним и вся Флорида стали отравленной землей, навеки запретной, как ядерные полигоны Невады и Юты.

Да, возможно, что Хинтон в космосе не свихнулся, а первым «пришел в сознание». На суде он не признавал вины и отказался от защиты, наблюдая за международным балаганом в СМИ с доходящим до абсурда стоицизмом. Его молчание всех выводило из себя: как он мог считать себя невиновным в убийстве?! Он запер Шепли в посадочном модуле, откачал воздух и в этом гробу выбросил его в космос, сопровождая все происходящее деловитыми комментариями! И это на глазах миллиардов телесвидетелей!

Под Хинтона пришлось заново открыть Алькатрас, изолировать заключенного на холодном островке, чтобы он не заразил все человечество. За двадцать лет его надежно забыли, и даже сообщение о его побеге прошло почти незамеченным. Он считался погибшим – якобы рухнул в ледяную воду залива вместе с сооруженным втайне маленьким самолетиком. Мэллори ездил в Сан-Франциско посмотреть на разъеденный водой аппарат, причудливый орнитоптер из тиса, который Хинтону позволили вырастить на каменистой земле острова-тюрьмы, с самодельными реактивными двигателями на взрывчатке из удобрений. Пленник двадцать лет дожидался, пока медленно растущее вечнозеленое растение достаточно окрепнет, чтобы смастерить из него крылья, унесшие его к свободе.

А потом, всего через полгода после гибели Хинтона, старый коллега по NASA рассказал Мэллори о странном трюкаче, вертящемся на старинном самолетике над мысом Кеннеди, – этот абориген воздуха до сих пор уходил от всех, кто лениво пытался прижать его к земле. Описание похожих на птичью клетку аэропланов напомнило Мэллори затонувший орнитоптер, который вытащили на зимний пляж. Итак, Хинтон вернулся на мыс Кеннеди.

Выехав на «ямахе» на дорогу вдоль берега, протянувшуюся мимо пустых мотелей и коктейль-баров Коко-Бич, Мэллори рассматривал блестящий песок Атлантики, так непохожий на гальку тюремного острова. Или тот орнитоптер был только для отвода глаз, как все эти пережитки старины, на которых Хинтон облетал космический центр? Что он скрывал за ними?

Еще один побег?

5

Через пятнадцать минут Мэллори, спешившего через дамбу NASA к Титусвиллю, обогнал биплан братьев Райт. Переезжая Банана-ривер, он услышал шум второго мотора, заглушившего «ямаху». Дряхлый летательный аппарат возник из-за деревьев, знакомое осунувшееся лицо пилота виднелось в открытой кабине. Едва перегнав «ямаху», пилот опустился до десяти футов над дорогой и знаком приказал Мэллори остановиться, после чего, заглушив и свой мотор, посадил самолетик на заросшую бурьяном бетонку.

– Мэллори, я искал вас! Скорей, доктор!

Мэллори помедлил – шершавая струя от пропеллера обожгла ему сквозь рубашку открытые раны. Он хотел заглянуть между распорками, но Хинтон уже ухватил его под руку и втянул на пассажирское место.

– Мэллори, да... все такой же!

Хинтон поднял щиток шлема на лоб, открыв простреленные красным глаза. Он, не скрывая изумления, разглядывал Мэллори, словно удивляясь, как тот постарел, и безудержно радуясь, что все-таки уцелел.

– Соловей мне сказала, что вы здесь. Доктор Мистериум... я же вас чуть не убил!

– Опять вы!.. – Мэллори вцепился в потертые ремни сиденья, потому что Хинтон открыл дроссель. Биплан по-газельи прыгнул в воздух. Порыв ветра на несколько секунд отнес его назад, потом самолетик пошел вертикально вверх и лег на крыло над деревьями, разворачиваясь к отдаленным башням. Тысячи ласточек кружили рядом, не обращая на Хинтона никакого внимания, словно давно привыкли к блудному авиатору с его нелепыми аппаратами.

Пока Хинтон работал рычагами, Мэллори разглядывал своего недокормленного, горячечного пилота. Годы тюрьмы и жесткий воздух над мысом Кеннеди высосали все железо из его крови. Мертвенно-бледная кожа, красные веки, острый хрящ крупного носа и изрезанные шрамами губы – все это под ветром выцвело до серебристого оттенка. Истощение и упадок сил накрутили его нервы, как механизм заведенных до отказа часов. Хинтон пихал Мэллори в плечо, словно забыл о годах, прошедших с их последней встречи. Он показывал вниз, на лес, виадуки, бетонные площадки и пакгаузы, – хвастался своими владениями.

Они подлетели к сердцу космического комплекса, к пусковым башням, возвышающимся как сдающиеся внаем виселицы. Среди них виднелся гигантский тягач с вертикально стоящим на его платформе последним «Шаттлом». Проржавевшие гусеницы лежали вокруг цепями освободившегося гиганта.

Здесь, на мысе Кеннеди, время не застыло, а обратилось вспять. Громадные топливные цистерны и запасные двигатели «Шаттла» напоминали купола и минареты Тадж-Махала. Под тягачом выстроились в ряд на дорожке летательные аппараты: лежащий на боку планер Лилиенталя, похожий на причудливую вертушку вентилятора, «Небесная блоха» Минье, SPAD и «Сопвич Кэмел», «Фоккер» и самолетик братьев Райт, восходящие к заре авиации. Кружа над пусковой платформой, Мэллори почти готов был увидеть толпу древних авиаторов, обступившую эти старинные машины: пилотов в бриджах и сюртуках, пассажирок в шляпах на кожаных тесемочках.

Дневной свет мыса Кеннеди населяли иные призраки. Приземлившись, Мэллори шагнул в тень пусковой платформы, отвергнутого небом железного собора. Из густой чащи, заполонившей постройки космического центра, от слепых бункеров и ржавеющих вышек исходило пугающее молчание.

– Мэллори, как же я вам рад!

Хинтон стянул шлем, открыв шишковатый череп под короткой стрижкой – Мэллори вспомнилось, что на него однажды напал озверевший тюремщик.

– Просто не верится, что это вы! А как Анна?

– Она здесь, в Титусвилле, в отеле.

– Знаю, я видел ее на крыше. Вид у нее... – Хинтон понизил голос, забыв о своих делах. Он принялся было озабочено кружить вокруг Мэллори, но вскоре опомнился. – Все равно рад вас видеть. Даже не надеялся – вы же единственный понимали, что происходит.

– Разве?

Мэллори искал глазами солнце, скрытое за холодной тушей тягача. Мыс Кеннеди оказался еще мрачнее, чем он ожидал, напоминал древний концлагерь. – Не думаю, чтобы я...

– Понимали, конечно... Мы в некотором роде сотрудничали – и поверьте, Мэллори, снова станем сотрудниками. Мне многое нужно вам рассказать. – В восторге от встречи и в тревоге за дрожащего врача, Хинтон обхватил его беспокойными руками. Когда Мэллори отпрянул, прикрывая плечи, Хинтон присвистнул и по-свойски заглянул ему за пазуху.

– Простите, Мэллори, – меня сбила с толку полицейская машина. Скоро за мной придут, нам надо спешить. Но у вас тоже вид не очень, доктор. Должно быть, время уходит, поначалу трудно понять.

– Я начинаю понимать. А как вы, Хинтон? Мне надо обо всем с вами поговорить. Вы похожи на...

Хинтон скривился и хлопнул себя по ляжке, злясь на свое истощенное тело, атрофированный орган, который скоро придется отбросить.

– Пришлось морить себя голодом, машина не могла взять большого веса. Понемногу, годами, чтобы не заметили. Эти бесконечные медосмотры, они все боялись, что у меня разовьется еще более продвинутый психоз, и где им было понять, что я открываю дверь в новый мир. – Он оглядел космический центр и пустой ветер. – Нам надо выйти из времени – ради того и затевалась космическая программа.

Он поманил Мэллори к стальной лесенке, которая вела на сборочную платформу шестью этажами выше.

– Поднимемся наверх. Я живу в «Шаттле» – жилой модуль на платформе еще держится, и в нем намного уютнее, чем в чертовых флоридских отелях. – он с проблеском иронии добавил: – Полагаю, там меня станут искать в последнюю очередь.

Мэллори стал подниматься. Он старался не касаться сальных заклепок и отпотевающих перил, а высоту мерил по черепичной шкуре «Шаттла», поднимающейся над сборочной палубой. Он столько лет думал про мыс Кеннеди, и все же оказался не готов к причудливости этой гигантской машины уничтожения, колесницы Джаггернаута, сбрасывавшей своих фанатиков с планеты, пожирающей годы, часы и секунды.

Даже Хинтон притих и взирал на небо, словно ожидая явления Шепли. Он старался не поворачиваться к Мэллори спиной – явно подозревал, что бывшего врача прислали за ним.

– Полет и время – они связаны, Мэллори. Птицы всегда об этом знали. Чтобы выйти из времени, надо учиться летать. Вот зачем я здесь. Я учусь летать, все эти старые аэропланы возвращают меня к началу. Я хочу взлететь на крыльях.

Когда над ними раскрылось стреловидное крыло «Шаттла», Мэллори навалился на перила. Подъем вымотал его, он пыхтел, как насос. Тишина была слишком огромна; центр молчал, как остановившиеся часы мира. Он искал хоть какого-то признака движения в затаившем дыхание лесу и на взлетных полосах. Хоть бы одна из машин Хинтона снялась, взмыла в небо.

– Мэллори, у вас начинается... не беда, я вам помогу. – Хинтон схватил его за локоть, поддержал. Свет вдруг стал напирать, на него метнулось острое белое сияние, в котором Мэллори недавно видел гепарда. Время ушло из воздуха, заколебалось, ощутив его попытку удержать проходящие секунды.

Стайка ласточек пронеслась мимо площадки, закружилась облачком пепла над «Шаттлом». Не его ли они хотят предостеречь? Взбудораженный стремительным полетом, Мэллори почувствовал, что зрение проясняется. Приступ удалось отстранить, но он повторится.

– Доктор?.. Все будет хорошо. – Хинтон с явным разочарованием смотрел, как Мэллори, придерживаясь за перила, выпрямляется. – Не противьтесь, доктор, не повторяйте общую ошибку!

– Это будет... – Мэллори отодвинул пилота. Хинтон теснил его к перилам, безумной жестикуляцией угрожая опрокинуть через край. – Птицы...

– Конечно, мы полетим вместе с птицами! Мэллори, все могут летать, каждый может. Подумайте, доктор, настоящий полет! Мы будем вечно жить в воздухе!

– Хинтон... – Мэллори попятился, уставившись на Хинтона, который вцепился в стальные перила, чтобы толчком выстрелить себя в воздух. Надо держаться подальше от этого психа с его безумными идеями.

Хинтон помахал стоящим внизу самолетикам, отдал честь призракам в их кабинах.

– Лилиенталь и Райт, Куртисс и Блерио, и даже старина Минье – все они здесь, доктор. Вот зачем мне мыс Кеннеди. Мне нужно было вернуться к началу, к тем временам, когда авиация еще не увлекла нас на ложный путь. Мэллори, когда время остановится, мы шагнем с этой палубы и улетим к солнцу. Мы с вами, доктор, и Анна...

Голос Хинтона стал глубоким и гулким, как в пещере. Белый бок корпуса «Шаттла» светился фонарем из прозрачной кости, бросая на затененный лес призрачный отблеск. Мэллори подался вперед, смутно желая увидеть, как Хинтон опрокинется за перила, шагнет по воздуху, бросит вызов птицам. Если толкнуть в плечо...

– Доктор?..

Мэллори протянул руки, но не сумел приблизиться. Его с Хинтоном, как с тем гепардом, разделяли дюймы вечности.

Хинтон успокоительно повел рукой, подзывая его к перилам.

– В полет, доктор...

Мэллори встал на краю. Кожа его слилась с воздухом, впустила в себя свет. Стоило повести плечами, чтобы отбросить тесноту пространства и времени, ржавой палубы и неуклюжей гусеничной машины. Он мог бы зависнуть над лесом, повелевая временем и светом. Он мог бы полететь. Заряженный электричеством воздух ударил в лицо. Ветер нес обрывки силовых линий. Мимо проплыли прозрачные крылья педального планера, пропеллер рубил на куски солнечный луч.

Руки Хинтона вцепились ему в плечи, нетерпеливо подтолкнули к обрыву. Планер накренился в развороте и снова пошел к ним. Лучи струились от его пропеллера, поток фотонов загонял время обратно в глаза Мэллори. Отстранив Хинтона, доктор упал на колени, глядя на пролетающую мимо девушку. Он взглянул в серьезное лицо за очками и услышал обращенный к Хинтону предостерегающий окрик.

Впрочем, Хинтон уже скрылся. Его подошвы простучали по металлической лесенке. Взлетая на «Фоккере», он сердито, разочарованно закричал на Мэллори. Тот стоял коленями на стальной палубе, дожидаясь, пока время снова нахлынет, и цепляясь за маслянистые перила с силой новорожденного.

6

Запись 24: 17 августа

И сегодня не видел Хинтона.

Анна спит. Час назад, когда я вернулся из аптеки, она впервые за неделю сфокусировала на мне взгляд. Я за несколько минут сумел ее накормить, она в это время была в полном сознании. Время для нее практически остановилось, она явно подолгу проводит в почти неподвижном мире, в ряду сменяющихся случайным образом застывших картин. Потом ненадолго пробуждается и заговаривает о Хинтоне, о полете с нами на его «сессне» в Майами. Однако эти путешествия в свет как будто укрепляют ее, и сам факт, что время не уходит, питает ее мозг.

Я чувствую то же самое, несмотря на воспалившуюся рану на плече – от грязных ногтей Хинтона. Приступы наступают по дюжине раз на дню, все замедляется до почти неразличимого течения. Нарастает интенсивность света, фотоны накапливаются на всем пути от солнца. Выходя из аптеки, я проследил взглядом за пролетающим над головой попугаем – у него ушло два часа на пятьдесят футов.

Может быть, у Анны еще есть неделя, прежде чем время для нее совсем остановится. А у меня – три недели? Любопытная мысль, что, скажем, ровно в 15:47 8 сентября время застынет навеки. Единственная микросекунда, не замеченная никем другим, для меня будет длиться вечно. Надо заранее подумать, как ее провести!

Запись 25: 19 августа

Два безумных дня. У Анны вчера в полдень случился рецидив: вазовагальный шок, вызванный пробуждением во время обстрела. Хинтон поливал отель пулями со своего аэроплана братьев Райт. Я едва прощупал ее пульс, несколько часов растирал икры и бедра; с радостью ушел бы в вечность, лаская жену. Сумел поставить ее на ноги и стал водить по балкону, в надежде, что шум мотора вернет ее на рельсы. В самом деле, сегодня утром она говорила вполне внятно, явно встревожилась из-за моего истерзанного вида. Для нее сейчас тихий день три недели назад.

Мы еще могли бы уехать: взять ничейную машину и добраться до границы в Джексонвилле прежде, чем истекут последние минуты. Мне все время приходится напоминать себе, зачем я вообще сюда приехал. Бегство на север ничего не решит. Если решение существует, оно здесь, где-то между манией Хинтона и орбитальным гробом Шепли, между космическим центром и этой жутковато-яркой движущейся точкой на ночном небе – по ночам она слишком хорошо видна. Надеюсь, я не уйду, наблюдая за ней, не проведу остаток вечности, глядя на испаряющийся труп человека, чьей космической смерти я поспособствовал. Все думаю про того тигра. Я мог бы его успокоить.

Запись 26: 25 августа

3:30 ночи. Первый сплошной час в сознании за последние дни. Очнулся пятнадцать минут назад, Хинтон как раз закончил обстрел отеля – пальмы стряхивали пыль, на балконе было полно насекомых. Хинтон явно пытается удержать нас в сознании, оттягивая конец, пока не выложит на стол последнюю карту или, может быть, пока я не уберусь с дороги, оставив его с Анной.

Я все размышляю, что им движет. По-видимому, он приветствует уничтожение времени, считает, что мы должны ухватиться за шанс, предоставленный этой немочью, сделать следующий эволюционный шаг. Он подталкивал меня к краю палубы, соблазнял полетом: не объявись тогда на своем планере Вей Шепли, я бы нырнул за перила. Странно он мне помогал, направлял в новый безвременный мир. И выбрасывая Шепли из «Шаттла», он считал, что не убивает его, а отпускает на волю.

Все более примитивные летательные аппараты – стремление к чистому полету, к которому Хинтон перейдет в последний момент. Вчера он летел на коробчатом воздушном змее Сантос-Дюмона, машины времен Первой мировой для него пройденный этап. Он нарочно поднимает в воздух самые неудачные конструкции, бежит от крылатых машин к абсолютному полету, который ближе к поэзии, нежели к аэронавтике.

Истоки шаманизма и левитации, эротический катарсис полета – не попытка ли это бежать от времени? Шаманы якобы умели выходить из физического тела, отправляя душу в полет; психопомп служил проводником душ и подчинял огонь, вместе они как будто связаны с нарушениями вестибулярного аппарата в условиях продолжительной невесомости. Нам бы следовало им радоваться.

Тот тигр... меня преследует мысль, что он горит.

Запись 27: 28 августа

Сегодня великая тишина, ни шепота в мягкой зеленой крыше Флориды. Хинтон, возможно, убился. Может быть, все его полеты – какой-то искупительный обряд, и его смерть снимет проклятие шамана. Однако хочу ли я вернуться во время? В сравнении с ним этот залитый ослепительным светом неподвижный мир трогает душу, как видение рая. Если время – примитивный мысленный конструкт, мы правы, отвергая его. В некотором смысле не только шаманизм, но и все прочие мистические и религиозные верования есть попытка обрести мир без времени. Зачем первобытному человеку, который обошелся бы мозгом немногим бóльшим, чем у тигра из зверинца Вей, понадобился мозг, несущественно уступающий мозгу Фрейда и Леонардо? Быть может, избыточные нейронные мощности нужны, чтобы освободить его от времени и вывести в космическую эру, к жертвам первых астронавтов для достижения одной единственной цели.

Убить Хинтона... только как?

Запись 28: 3 сентября

Провалившиеся дни. Я почти не наблюдаю течения времени. Анна лежит в постели, пробуждается на несколько минут и делает беспомощные попытки выбраться на крышу, словно небо для нее – путь к бегству. Я сейчас принес ее с лестницы. Нет сил искать пропитание, сегодня в походе к супермаркету мне пришлось зажмуриться от слишком яркого сияния и на ощупь пробираться по улице, подобно слепому нищему. Я словно стоял на своде раскаленной топки.

Анна все беспокойнее, бормочет что-то на своем языке, словно собирается в путешествие. Я записал один из ее растянутых монологов, звучащий как любовные стихи на гэльском, и прокрутил на нормальной скорости. Мучительное: «Хинтон... Хинтон...»

У нее ушло двадцать лет, чтобы понять.

Запись 29: 6 сентября

Осталось всего несколько дней. Долгие отрезки времени-сна наступают несколько раз в сутки, все останавливается. Я сейчас следил с балкона за пролетающей стайкой иволг. Они летели много часов, неподвижные крылья поддерживали их над деревьями.

Наконец-то птицы научились летать.

Анна проснулась...

(Анна) – Кто научился летать?

(Э. М.) – Все хорошо. Птицы.

(Анна) – Ты их научил? О чем я? Сколько меня не было?

(Э. М.) – С рассвета. Расскажи, что тебе снилось.

(Анна) – Это сон? Помоги встать. Боже, на улице темно. Здесь не осталось времени. Эдуард, найди Хинтона. Делай, что он скажет.

7

Убить Хинтона.

Затрещал, оживая, мотор «ямахи». Мэллори оседлал мотоцикл и оглянулся на отель. Анна, словно цепляясь за последние оставшиеся ей минуты, то и дело вставала и рвалась на крышу. Настенные часы Титусвилля застывали, подсказывая ей реальное время; вечность для этой заблудившейся женщины сведется к лесенке на пустую шахту лифта.

Убить Хинтона... Он понятия не имел как. Он ехал к восточному краю Титусвилля, неуверенно огибая брошенные машины. Тугая коробка передач и глохнущий дроссель превращали поездку на «ямахе» в тяжкий труд. Он проезжал незнакомые пригородные кварталы: типовые домики, торговые центры и автостоянки, выстроенные для сотрудников NASA при строительном буме 1960-х. Он объехал перевернутый грузовик, вываливший на дорогу груз телевизоров, и прачечный фургончик, прислонившийся к витрине с алкогольными напитками.

В трех милях к востоку маячили фермы космического центра. Над ними висел в воздухе летательный аппарат – примитивный вертолетик с горизонтальным винтом. Лопасти застыли; видимо, Хинтону удалось наконец обойтись без крыльев.

Мэллори заспешил к мысу, вывел мотоцикл на полный газ. Перед ним разворачивалась пригородная застройка, бесконечные повторения: те же торговые центры, бары, мотели, магазины и распродажи подержанных автомобилей, что видели они с Анной, пересекая континент. Легко было поверить, что он снова едет по Флориде, мимо сотни городков, слившихся в одну пригородную вселенную, где неразличимые винные магазины, автостоянки и торговые центры составляли ДНК городской застройки, порожденную ядром космического центра. Он ехал по этой дороге через тихие перекрестки не минуты и не часы, а годы и десятилетия. Разворачивающиеся спирали охватили всю поверхность земного шара и устремились в пространство, чтобы вымостить стены вселенной, пока она не схлопнулась в себя, в исходную точку космического центра. Он снова проехал перевернутый грузовик среди телевизионных ящиков, снова прачечный фургон у витрины магазина. Он будет проезжать их вечно, вечно будет пересекать ту же улочку с ржавой вывеской над домиком мотеля...

– Доктор!..

В нос ударил запах горелого мяса. Правой икрой он прижался к выхлопной трубе ревевшей на холостом ходу «ямахи». К ожогу пристали обуглившиеся клочья штанины. Пока девушка в летном комбинезоне бежала через дорогу, Мэллори столкнул себя с неуклюжей машины, переступил вращающиеся колеса и упал на колени.

Он остановился на перекрестке в полумиле от центра Титусвилля. Бескрайняя планетарная равнина автостоянок отдалилась, втянулась воронкой в космическую трубу и съежилась до простого пригородного пейзажа: один разваливающийся мотель, два типовых домика и бар. С двадцати футов на него таращились экраны телевизоров из перевернутого грузовика. Несколькими шагами дальше у обочины, привалившись к витрине, стоял прачечный фургон, на запылившиеся водочные и коньячные бутылки легла тень от крыла планера, который Вей Шепли посадила прямо на дорогу.

– Доктор Мэллори! Вы меня слышите? Милый вы мой... – Она запрокинула Мэллори голову, заглянула в глаза, потом выключила перегревшийся мотор «ямахи». – Боже мой, что у вас с ногой! Это Хинтон?

– Нет... Сам обжегся. – Мэллори кое-как поднялся, обхватив девушку за плечи. В голове еще не прояснилось, в этом окраинном мире было что-то на удивление обольстительное. – Дурак я был, что сел на эту машину. Мне нужен Хинтон.

– Доктор, послушайте... – Девушка встряхнула его ладонь, в ее круглых глазах горела лихорадка. Макияж и волосы были еще ярче, чем помнилось Мэллори. – Вы умираете! Еще день или два, а может и час, и вам конец! Мы найдем машину, вывезем вас на север. – Она с усилием оторвала взгляд от неба. – Мне жаль оставлять папу, но вам нужно отсюда убираться! Это уже у вас в голове.

Мэллори попробовал поднять тяжелую «ямаху».

– Хинтон... только он остался. И для Анны тоже. Как-то мне надо... его убить.

– Он это знает, доктор. – Она осеклась, заслышав приближающийся шум мотора. Летательный аппарат завис над соседней улицей, его темное туловище сквозило между листьями пальм, лопасти рассекали солнце. Машина прошла над головами затаившихся между телевизорами людей. Древний автожир переваливался, как летающая жнейка, его свободно вращающийся винт питался, по всей видимости, солнечным светом. Пилот в открытой кабине был слишком занят управлением, чтобы разглядывать улицы.

К тому же, понял Мэллори, Хинтон уже отыскал свою добычу. На крыше отеля в наброшенном на плечи халатике стояла Анна Мэллори. Она, увлеченная сном о небесах, сумела наконец вскарабкаться по лестнице. Она слепо таращилась на автожир и отступила всего на один шаг, когда он, облетев отель, в вихре листвы и пыли пошел на посадку. Когда машина коснулась крыши, воздушный поток сорвал с ее плеч халат. Обнаженная, она обернулась лицом к автожиру, к любовнику этого странного механизма, явившегося, чтобы спасти ее от оставшегося без времени мира.

8

С дамбы NASA они увидели огромный столб дыма над космическим центром. Мэллори с мотоциклетного седла разглядывал клубившиеся в воздухе тучи. Лес был окрашен пожаром, листва светилась, как угли в печи.

Что же это, Хинтон заправил двигатели «Шаттла» и приготовился к отлету? Он унесет с собой Анну, выбросит обоих в пространство, как выбросил Шепли, присоединится к орбитальному катафалку мертвого астронавта?!

Дым полз между деревьями: его гнала взрывная волна с пусковой площадки. Вей остановила «ямаху» и указала рукой на прорыв в тучах. «Шаттл» по-прежнему лежал на платформе, его двигатели молчали, белый корпус отражал вспышки на бетонных взлетных полосах.

Хинтон поджег свои старинные аэропланы. Пламя, пронизанное маслянистым дымом, поднималось над раскаленными корпусами просевших на шасси аппаратов. Биплан Куртисса пылал. Яростное сияние проглотило моторы «Фоккера», подорвало топливный бак и боезапас пулемета. Взрывающиеся патроны насквозь пробили крылья, и машина сложилась карточным домиком.

Вей, упираясь ногами в землю, окинула взглядом тлеющие деревья в двухстах ярдах от охваченного огнем ряда машин. Отблески играли на бледном лице Мэллори, высматривавшего Хинтона среди самолетов. Пропеллер автожира, раскрученный игравшим на фюзеляже пламенем, резко провернулся, загорелся и превратился в карнавальное огненное колесо. Рядом пламя неслось по крыльям самолетика братьев Райт – машина, дождем рассыпав искры, подскочила и рухнула на «Сопвич Кэмел». Раскалившийся двигатель «Небесной блохи» взревел, ожил, по крутой дуге поднял крошку-самолетик над горящими обломками, подпалил SPAD и аппарат Блерио и сам закувыркался в огненном столбе.

– Доктор... на сборочной палубе!

Мэллори посмотрел туда, куда указывала девушка. В ста футах над ними бок о бок стояли на металлической площадке лестницы Анна и Хинтон. Их лица расплывались в мареве горячей волны, словно оба они уже двигались сквозь воздушный поток. Хинтон обнимал Анну за талию, но едва ли оба помнили друг о друге, делая шаг в сияние.

9

Мэллори проводил последние вечера на Коко-Бич как обычно, отдыхая у бассейна пустого отеля и следя глазами за светлым планером, терпеливо плывущим по безмятежному небу над мысом Кеннеди. В тихой гавани, в окружении сонных обитателей зверинца он слушал плеск фонтанчика, осыпающего траву у кресла хрустальными бусинками. Брызги почти не двигались, как и планер, и ветер, и бдительный гепард – все они составляли сияющую эмблему мира.

Время ускользало от него, и Мэллори, встав под фонтаном, радовался его преображению в стеклянное деревце, осыпавшееся на плечи и руки прозрачными плодами. Над недалеким морем летели дельфины. Как-то раз он погрузился в бассейн, с восторгом ушел с головой в огромный блок конденсированного времени.

К счастью, Вей Шепли не дала ему утонуть. Мэллори понимал, что наскучил ей. Девушку теперь занимали только поиски отца – она не сомневалась, что тот скоро возвратится из течений времени. Ночью видна была снижающаяся траектория, тянувшая над лесом след заряженных частиц. Вей почти перестала есть, и Мэллори радовался, что с возвращением отца она наконец откажется от полетов. Тогда она уйдет вместе с ним.

Мэллори и сам готовился к уходу. Он не выпускал из рук ключ от клетки тигра. Времени осталось мало, полный света мир превратился в ряд старинных картин, изображавших славные дни творения. В финале каждый, даже самый скромный, элемент вселенной займет свое место на сцене перед его глазами.

Он видел, что тигр за прутьями клетки ждет его. Огромные кошки, как и древние рептилии, отчасти существовали вне времени. Пламя в шерсти зверя напоминало о пожаре, поглотившем самолетики космического центра, о пожаре, сквозь который теперь и навсегда летели Анна и Хинтон.

Он отошел от бассейна и направился к тигриной клетке. Скоро он отопрет дверь, сольется с этим пламенем, возляжет со зверем в мире за пределами времени.

1982

Memories of the Space Age. Первая публикация в журнале Interzone, лето 1982 года.

Мифы близкого будущего

В сумерках Шеппард сидел в кабине приземлившегося самолета, и не было ему никакого дела до вечернего прилива, бегущего навстречу по песку. Вот уже первые волны достигли переднего колеса «сессны», обрызгали фюзеляж. Неустанная стихия играла светящейся пеной у побережья Флориды, будто пытаясь воззвать к призракам былых посетителей заброшенных баров и мотелей.

Но Шеппард восседал за штурвалом спокойно – в думах о своей умершей жене, обо всех пересохших бассейнах Коко-Бич, о странном ночном клубе, увиденном им в тот день за пологом мелколесья, которым порос старый Центр космических исследований. Что-то – от казино Вегаса с их фасадами из обезумевшего неона, что-то – от Малого Трианона; хром крыши покоится на изящном фронтоне в классическом стиле. Такое вот чудо материализовалось вдруг средь пальм и тропических дубов, в нереальности своей подобное декорации для съемок фильма. Когда Шеппард пролетал в каких-то пустяковых пятидесяти футах над его зеркальной кровлей, он почти ожидал узреть саму Марию-Антуанетту в золоченом корсете, разыгрывающую доярочку пред сонмом голодных аллигаторов.

До развода, как ни странно, Элейн всегда искренне радовалась этим их «экспедициям выходного дня» из Торонто в Алгонкин-парк, когда они гордо рассекали просторы на мощном эйрстримовском кемпере, столь же неподходящем пейзажу из сосен и белоствольных берез, сколь не подходил мелколесью тот странный ночной клуб, запоздалое дитя неона и версальской архитектуры. Однако вид этого причудливого здания, спрятавшегося глубоко в лесах мыса Кеннеди, и странное поведение его смотрителей убедили Шеппарда в том, что Элейн все еще жива и, скорее всего, находится в плену у Филиппа Мартинсена. Клуб с хромовой крышей, по-видимому возведенный лет тридцать назад неким классицистически настроенным активистом «Диснея», приглянулся бы юному нейрохирургу, падкому на все абсурдное... А в это непростое время, в апофеоз печальных событий, что свели их всех вместе под сенью мрачных лесов Флоридского полуострова, – и подавно. Хотя Мартинсен был достаточно хитер и для того, чтобы выбрать клуб умышленно – сделать его частью плана по выманиванию Шеппарда на открытое пространство. Уже несколько недель Мартинсен ошивался у заброшенного мотеля в Коко-Бич – запускал своих воздушных змеев и явно хотел как-то пересечься, но нервничал: все-таки Шеппард был старше. Из своего укрытия – затемненной спальни гостиницы «Старлайт», бетонной коробчонки у прибрежной линии, – Шеппард наблюдал за ним сквозь щелку в двойных жалюзи. Каждый день Мартинсен выжидал Шеппарда, но всегда осторожничал и ни разу не заходил за границу разделявшего их высохшего бассейна.

Сначала одержимость молодого врача птицами раздражала Шеппарда – все эти орлы из папье-маше, неприкаянными призраками парившие над крышей гостиницы, все эти голуби а-ля Пикассо, накарябанные мелом на двери номера в те часы, когда Шеппард спал... Даже сейчас, сидя в облизанной морем «сессне», он мог видеть драконий профиль, оттиснутый в мокром песке, – часть огромной ацтекской птицы, на которую его самолет приземлился часом раньше.

Птицы... Элейн упомянула их в последнем из своих флоридских писем, но то были монстры ее сознания – куда более причудливые, чем те, что свили гнезда в голове этого нейрохирурга, этакие райские химеры Гюстава Моро в перьях и самоцветах. Впрочем, неважно – наживка съедена, Шеппард принял вызов Мартинсена; раз тот хочет говорить, разговор состоится на его условиях. И он заставил себя покинуть гостиницу, спрятал глаза за большими солнцезащитными очками – одной парой из сотен, усеявших пол бассейна, – и погнал к маленькому аэропорту в Титусвилле. Битый час он кружил на «сессне» над лесным пологом, обыскивая мыс Кеннеди на предмет Мартинсена и его пташек.

Снедаемый соблазном повернуть назад, он заложил вираж над брошенным космодромом, один вид которого повергал в уныние: взлетно-посадочные полосы взирали на недостижимые отныне звезды, а ржавые краны походили на косы мрачных жнецов. Здесь, на мысе Кеннеди, частичка космоса встретила свою смерть. Насыщенное изумрудное свечение изливалось сквозь чащу, словно в самом сердце космодрома горел огромный фонарь... или вырос циклопический фосфоресцирующий гриб. Оно растекалось вширь, достигая уже северных улиц Коко-Бич, посягая потихоньку и на стоявший на другом берегу Индийской реки Титусвилль. Даже ветшающие магазины и дома ловили часть этого света и распространяли дальше.

Свежие ветры дули кругом, жаля, как хищные клювы прозрачных птиц, пропускающих сквозь себя свет. Шеппард держался безопасного навеса джунглей – «сессна» лавировала среди огромных стай фламинго и малиновок, разлетающихся прочь с пути. В Титусвилле одинокий черный джип с правительственными номерами катил по отрезку расчищенной дороги, но иных желающих испытать судьбу не было – здешние жители обитали в своих спаленках, и кроны леса, одолевшего Флоридский полуостров, неколебимо смыкались над ними в зените.

А потом в тени пусковой башни «Аполлона‐12» Шеппард увидел клуб. Пораженный видом его неонового фасада, он повел «сессну» на посадку – под колесами захрустели сминаемые пальмовые листья. Клуб расположился на лесной поляне возле мелководной бухты Банана-ривер, неподалеку от покосившейся диспетчерской будки в конце заасфальтированной взлетно-посадочной полосы. Джунгли теснили его с трех сторон, балюстрада стала насестом для какаду и попугаев ара – словно специально сюда свезенных ради празднества в честь какого-то магната минувших времен.

Едва птицы промчались мимо лобового стекла, Шеппард увидел две фигуры, бегущие в сторону леса, – лысую женщину в сером больничном халате и смутно знакомого смуглолицего мужчину с твердой поступью тюремного соглядатая. Несмотря на возраст, женщина бежала, легко отталкиваясь от земли, будто пыталась взлететь. Застигнутая врасплох шумом мотора «сессны», бледными руками она давала безумные отмашки разлетающимся попугаям – словно бы умоляя их одолжить ненадолго свое пестрое оперение.

Силясь углядеть жену в этой сумасшедшей, Шеппард пошел на второй круг – и потерял ориентировку в лабиринте бетонных дамб, спрятанных в ложе чащи. Снова взяв курс на здание клуба, он, откинувшись, вывел самолет на высоту над деревьями – исключительно для того, чтобы обнаружить, что глиссада перекрыта другим самолетом, взмывшим в воздух с лесной поляны.

Вдвое превосходившая по габаритам «сессну», эта скрипучая крылатая этажерка, голый скелет, обтянутый полиэтиленовой пленкой, закрепленной рояльными струнами, это чудище неслось навстречу, делая обманные маневры то влево, то вправо, стараясь сбить Шеппарда с толку. От махов собственного винта зарябило в глазах, но он все же успел углядеть сквозь полощущуюся на ветру пленку пилота – темнобородого Мартинсена. А потом мощный дубовый сук подрезал опасно вильнувшую «сессну», сорвал обшивку с правого крыла, сбил с петель дверцу. Оглушенный ревом воздуха, Шеппард кое-как вывел самолет в сторону Коко-Бич и жестко посадил на мокрый песок – прямо в огромный клюв ацтекского хищника, начертанного для него Мартинсеном в то утро.

Волны уже доходили до самой кабины «сессны», плюясь холодной пеной на лодыжки Шеппарда. По пляжу заскользил свет фар – джип с правительственными номерами подъехал к кромке воды и замер где-то в ста ярдах от самолета. Наружу выбежала женщина-водитель и стала что-то кричать – Шеппард мог видеть ее сквозь лобовое стекло.

Он ослабил ремень безопасности. «Cессну» покидать все еще не хотелось. Ночь, наползшая со стороны моря, укрыла потрепанный прибрежный городок, но сквозь единственный прокол в ее покрывале все еще бил фонтан люминесценции – от клуба в чаще, где, как он полагал, пребывала в плену его жена; лизавшие берег волны ловили этот свет, играли им, разбрасывая кругом сотни миниатюрных брызг-огоньков. Его взгляд, как и мысли, был всецело обращен к этому свету – маяку нового мира, мира без времени и цели, который простирался перед ним.

Держа этот светлячковый образ перед глазами, он обратился к оставшемуся без дверцы проему, прямо навстречу набегающей волне, и выпал наружу в ночные воды, сразу же провалившись по пояс. Его встретил яркий свет фар джипа и сердитая, резкая хватка Энн Гудвин на плечах. Ее юбка промокла насквозь и облепила бедра, но это не помешало ей дотащить его, словно пловца-неумеху, до сухого и теплого песка, исчерченного узорами, которые слагались в перья большой птицы.

Что ж, по меньшей мере Шеппард сохранил за собой способность ходить в большой мир. Тремя месяцами ранее, едва достигнув Коко-Бич, он ворвался в первый попавшийся мотель и заперся в показавшейся наиболее безопасной и темной спальне. Отъезд из Торонто остался в его памяти последовательностью кошмарных пересадок и лихорадочных поисков попутного транспорта – пустые автобусные станции, офисы проката автомобилей, случайные такси слиплись в сознании в огненный ком. Непривычный к более яркому южному солнцу, он разжился парой черных очков, и пейзажи Нью-Джерси, Вирджинии и Каролины смазались в восприятии – все эти полупустые города и шоссе будто пришли из горячечного сна, вызванного употреблением ЛСД, проецируясь на воспаленную сетчатку не снаружи, а изнутри. Дрожащий от марева воздух, грязные окна машин, будто бы готовые начать плавиться под натиском жара, – вот что Шеппард запомнил лучше всего.

Ни Торонто, ни помешательство, последовавшее за разводом с Элейн, не подготовили его к подлости собственной нервной системы. Окруженный пустым городом, Шеппард дивился тому факту, что так долго хранил иммунитет, – внешне всегда спокойный, он скрывал в себе мощнейший эмпатический потенциал и был чувствителен к психическим расстройствам других людей. Усилившиеся мигрени заставили его отправиться в беспокойное турне по городам и весям; заходя в заброшенные конструкторские бюро, Шеппард зачастую ощущал, что как-то поспособствовал созданию этого умирающего мира... быть может, сочинил его сам.

Двадцать лет прошло с того момента, как были зарегистрированы первые случаи странного недуга, так называемой космической болезни. В первую волну она затронула немногих, да и проявлялась слабо, внося довольно-таки незначительные изменения в привычки и поведение своих жертв. Лишь потом недуг прогрессировал, вырождаясь в нежелание выходить наружу, отказ от работы, семьи и друзей, светобоязнь, постепенную потерю веса и, наконец, летаргическую спячку. Когда болезнь распространилась шире, затронув каждого сотого, ответственность за нее взвалили на истончившийся озоновый слой – в восьмидесятых и вплоть до самых девяностых все только и рассуждали о том, что охватившее мир затворничество было защитной реакцией на воздействие опасно сконцентрированного ультрафиолетового излучения, своеобразным психическим аналогом темных очков слепца.

Но не одни лишь светобоязнь и мигрени, странно проявляющиеся болезнями глаз, были признаками космической болезни; внезапно больные стали проявлять интерес к разного рода хобби, носящим бесконтрольный, навязчивый характер. Они брали книги, выискивали конкретные повторяющиеся слова и подчеркивали их. Или брали карманные калькуляторы и производили долгие, ни к чему, похоже, не ведущие вычисления. Некоторые записывали фрагменты случайных телепередач на видеокассеты, бессмысленно сторожили лестничные пролеты. Были и те, кто просто корчил повторяющиеся гримасы.

За всем этим последовал заключительный симптом болезни, который и дал ей это устоявшееся название, и позволил спекулировать на тему ее происхождения более основательно. Почти все без исключения жертвы недуга вдруг стали полагать, что некогда были астронавтами. Тысячи страдальцев, лежа в затемненных больничных палатах или в собственных изолированных спальнях, не осознавали мир вокруг себя, но бредили полетами на Марс и Венеру, сравнивали себя с Гагариным и Армстронгом. В редкие моменты просветления они становились безмятежно-апатичными и сонно бормотали о том, что их визит домой, к Солнцу, вот-вот состоится.

Шеппард помнил, как в последний раз с ним говорила Элейн, как он в последний раз посетил обнесенную по периметру белой оградой клинику Сент-Лоренс. До этого за все два года жизни порознь они встречались лишь раз, и он не был готов к тому, что эта женщина-дантист, привлекательная и хладнокровная, превратится в восторженного лунатика с потерянным взглядом. Лежа на больничной койке, Элейн глупо, но искренне улыбалась ему, тянула к нему бледные, исхудалые руки.

– Роджер, скоро наш черед. Мы улетим вместе...

Уходя сквозь темный больничный коридор, наполненный лепетом голосов, снова и снова повторяющих словечки из космического жаргона, почерпнутого из сотен научно-фантастических книг и сериалов, Шеппард чувствовал, что все человечество, похоже, готовится к капитальному отлету.

Припомнилась ему и последняя беседа с молодым главврачом, который выглядел дико утомленным – не столько, похоже, допросами Шеппарда, сколько самим собой и своей профессией в целом.

– ...Радикальный подход? То есть вы все еще надеетесь на ее приход в норму? – Заметив, как дернулась щека Шеппарда, Мартинсен взял его за руку и демонстративно грустно опустил голову. – Я сожалею. Она была замечательной женщиной. Мы с ней раньше много разговаривали, почти всегда – о вас.

На его маленькое ребяческое личико наползла улыбка, но теплоты в ней не было.

Прежде чем Шеппард оставил клинику, молодой врач показал ему собственноручно сделанные фотографии Элейн. Она полулежала в шезлонге на больничной лужайке, было лето. Первый призрак той глупо-искренней улыбки уже цвел на ее ярких губах – посмотрите на дантиста, она надышалась собственным веселящим газом...

Совершенно очевидно было и то, что Мартинсену она приглянулась.

Не ошибался ли этот доктор? Не ошибались ли все доктора в мире? Электрошок, сенсорная депривация, лоботомия, галлюциногены – все это было совершенно ни к чему. Похоже, нужно было дать недугу зеленый свет. То, к чему стремилась Элейн и другие больные, было своего рода попыткой исследования. Само патологическое состояние могло быть рассмотрено как некое стремление к построению воображаемого космолета. Разгадка крылась в навязчивой космической идее. Что-то было общее у космической болезни и у «синдрома задержки», проявившегося у настоящих астронавтов в первое десятилетие затишья, десятилетие сворачивания и ухода с повестки дня космических программ наподобие «Аполлона». Могло ли быть так, что идея о путешествии в космос – даже пассивная, почерпнутая из книг, газет, телепрограмм – стала принудительным шагом к эволюции сознания? Что она изначально была подобна заигрыванию с неизведанным, поеданию запретных плодов крайне специфического толка? Возможно, для центральной нервной системы космос не являлся линейной структурой, а был лишь своеобразной метафорой для вечности, для упразднения базовых систем отсчета вроде того же времени, метафорой слишком затягивающей и непостижимой.

Оглядываясь назад, Шеппард понимал, что много лет провел в терпеливом ожидании прихода болезни, втайне даже желая занять наконец свое место в общем психическом космолете. За несколько месяцев до развода первые признаки дали о себе знать: потеря веса и аппетита, пренебрежение работой в архитекторском бюро, боязнь открытых пространств, аллергическая сыпь, возникавшая на коже, обращенной на несколько минут к прямому солнечному свету. Да, он все еще сопровождал Элейн во время поездок в Алгонкин-парк, но почти все время сидел в хромовом нутре кемпера, будто в астрокапсуле.

Раздражение жены начинало расти. Ее пугали его приступы рассеянности, одержимость, с которой он переставлял стрелки часов и создавал безумные, алогичные чертежи-проекты зданий, внезапное увлечение порнографией и вуайеризмом – этот последний зловещий интерес мутировал из его столь же внезапно открывшегося специфического пристрастия к сюрреалистической школе живописи, недоступной Шеппарду ранее ни по складу ума, ни по образованию. Неизвестно по каким причинам он проводил часы, разглядывая репродукцию «Меланхолии и тайны улицы» Джорджо де Кирико, уходящее в искаженную перспективу белое здание с аркадой и круглыми башнями. От Кирико он перешел к пространственным искажениям и прямолинейно-блоковым небесам Рене Магритта, закономерно закончив биоморфной анатомией Дали.

Потом пришел черед упомянутого болезненного вуайеризма. Сидя в затемненной спальне и расчесывая гнойники, вскочившие там, где солнце все же добралось до него, Шеппард дни напролет бездумно созерцал тайком сделанную видеозапись, на которой Элейн мылась. То и дело останавливая видео, он увеличивал изгиб бедра, линию лобковых волос, полукружие груди и исследовал сосредоточенно-хмурым взглядом, не замечая ничего вокруг себя.

В конечном счете даже ее великому терпению пришел конец.

– Роджер, что ты с собой делаешь? А со мной, господи? Эта спальня теперь – какой-то фривольный кинотеатр. И я у тебя – главная актриса. – Ей пришлось обратить его лицо к себе силой, вложив всю длившуюся двадцать лет привязанность. – Тебе нужно к врачу!

Три месяца спустя она ушла – примерно в то же время, когда он закрыл бюро и распустил подопечный штат, она собрала чемоданы и растворилась в безвестности яркого солнечного света, все еще предлагавшего ей свое сомнительное укрытие.

Вскоре космическая болезнь взяла ее на борт новым пассажиром.

В последний раз Шеппард видел Элейн в клинике Мартинсена, но через шесть месяцев ему пришло довольно странное письмо. Там говорилось о ее замечательном случае выздоровления – быть может, временной поправке, но все же; такое бывало и раньше, а потом недуг снова возвращал жертву на койку. Но главное было не это. Главное было то, что Мартинсен оставил свой пост в клинике, не выдержав открытой критики своего подхода, взял с собой Элейн и отбыл из Канады на юг Флориды. Они поселились близ старого Центра космических исследований на мысе Кеннеди.

И все это, по мнению Шеппарда, больше напоминало похищение сползающим в бред эксцентриком-врачом – вдобавок совершенно очевидно влюбленным – своей пациентки. При одной только мысли о ярком солнце Флориды его охватывала дрожь. При мысли о том, что Мартинсен вынес его увядающую, но все еще красивую жену из палаты и увез неизвестно куда, к горлу подкатывала тошнота.

Но как бы там ни было, одно нельзя было в итоге отрицать: Элейн действительно пошла на поправку. За весь период пребывания у Мартинсена она написала Шеппарду несколько писем, в которых описывала черно-рубиновые красоты леса, подступавшего все ближе к заброшенной гостинице, где ее поселил сумасшедший врач, беспечную дремоту берегов Банана-ривер, величественные ржавеющие пусковые башни закрытого Космического центра. Читая ее последнее письмо в безжалостном свете весны Торонто, Шеппард никак не мог отделаться от мысли о том, что вся Флорида превратилась в воспаленном сознании Элейн в полноразмерную объемную реконструкцию пещеристых гротов Гюстава Моро – царство опаловых дворцов и геральдических животных.

«...Жаль, что тебя тут нет, Роджер. Этот лес исполнен глубины моря, он будто вобрал в себя все те темные лагуны, что некогда покрывали Флоридский полуостров... будто здесь снова воцарилось былое... Здесь обитают странные существа – как мне кажется, они прибыли с поверхности Солнца. Глядя на реку этим утром, я увидела идущего по воде единорога – с копытами, обутыми в золото! Филипп придвинул мою кровать к окну, и я сижу перед ним, опершись на руку, весь день и кормлю всяких причудливых птичек – никогда бы не подумала, что такие вообще существуют, они выглядят как гости из какого-то странного будущего... Мне кажется – нет, я уверена, – я никогда отсюда не уеду. Вчера я гуляла по саду и поняла вдруг, что моя одежда стала светом, солнечным светом. Здесь все иначе, Роджер, здесь время течет по-другому – не знаю, может, это из-за Космического центра... Каждый листик и цветок, даже ручка в моей руке, даже чернила, которыми я пишу тебе, – все окружено солнечными ореолами.

Время здесь течет так медленно! Весь день, кажется, уходит у птицы на то, чтобы прочертить кусочек неба в моем окне от одного края до другого. И птица эта, начиная полет потрепанным воробушком, завершает его созданием величественным и красивым, как птица-лира. Я рада, что оказалась здесь, – даже несмотря на то, что Филиппу тут на первых порах досталось. Приехать сюда было для меня сродни последнему шансу – помню, что Филипп говорил: света не нужно бояться, его нужно поймать. Мой бедный мальчик, он так много работает, так утомлен! Его пугают мои «отключки» – он говорит, что, когда они наступают, я грежу о неминуемом превращении в птицу. Сегодня я проснулась на улице, у кромки леса, – он держал меня за руку, держал крепко, будто я взаправду была птицей, рвущейся на волю.

Мне так жаль, что тебя здесь нет, дорогой. Здесь фантазии твоих любимых сюрреалистов, похоже, стали реальностью. Все еще лелею надежду на встречу с тобой – где-нибудь, когда-нибудь».

К письму была приложена записка Мартинсена, сообщавшая, что Элейн умерла на следующий день. Согласно ее ранее оговоренной последней воле, похоронил он ее в лесу возле Космического центра. Свидетельство о смерти было подписано канадским консулом в Майами.

Спустя неделю Шеппард оставил свою квартиру в Торонто и поехал на мыс Кеннеди. Весь прошлый год он только и ждал пришествия болезни, почти готов был бросить ей вызов. Как и все остальные, он редко выходил в течение дня, но явленный сквозь жалюзи вид этого пустого, освещенного солнцем города, который ожил только в сумраке, ввергал Шеппарда во все виды беспокойной деятельности: он выходил в дневной яркий свет и блуждал среди пустынных бизнес-центров, принимая стилизованные позы среди тихо возвышающихся стен. Некоторые встречные хмурились, полицейские и водители такси наблюдали за ним – стерегущие полдень огненные призраки. Но Шеппарду понравилось играть с собственными навязчивыми идеями. Поддавшись импульсу, он обегáл собственную квартиру и раздвигал жалюзи, превращая комнаты в серию белых кубов – бесчисленных машин для создания нового вида времени и пространства.

Думая обо всем, что Элейн сказала в своем последнем письме, он решил пока еще не горевать о ней и отправился в путь. Себе Шеппард все равно не доверял – слишком яркий солнечный свет мог вывести его из строя прямо в дороге, а поездка на юг обещала быть долгой. Подвозили его вполне охотно – микроавтобусы, такси, однажды довелось даже прокатиться на настоящем лимузине. Сидя в приятной прохладе вытянутого салона, он обдумывал письмо Элейн и все больше верил в то, что хоронить ее рано. Да, она всегда умела подмечать детали и хорошо описывать обстановку, но в предсмертном состоянии, скошенная болезнью, все равно не смогла бы написать нечто подобное. Если ему повезет и она действительно жива, он любыми силами спасет ее от Мартинсена, и свои последние дни они проведут в изумрудном покое флоридского леса. Не такая уж и плохая участь.

Юг встретил его всеобщей запыленностью, заброшенностью, тишиной. С концом космической эры тридцатью годами ранее прибрежные города у мыса Кеннеди были брошены на произвол подступающего леса. Титусвилль, Коко-Бич и прочие – все они стали зоной психического бедствия, один вид их выстроенных линиями темнеющих домов и прибрежных мотелей, прогретых солнцем до самого фундамента, не предвещал ничего хорошего. Когда-то здесь жили астрофизики и космодиспетчеры, ныне здесь обрели приют попугаи, ящерицы, ленивые жуки-палочники и прочая лесная живность. То тут, то там в пыли валялись брошенные солнечные очки и темнеющие на свету «хамелеоны» с диоптриями.

Натянув воротник пальто на самую макушку, Шеппард расплатился со смущенным шофером своего последнего такси. Бумажник пришлось доставать из чемодана, чье содержимое предстало чужому шутливо-настороженному взгляду: репродукция «Летних маршей» Магритта, портативный проектор-видеокассетник, две банки «Кэмпбеллс», шесть потрепанных выпусков журнала «Фотоклассик», кассеты, маркированные «Элейн/Душ I–XXV», книга в мягкой обложке – «Хронограммы» Этьена-Жюля Маре.

– Предметы первой необходимости? – решился все-таки спросить водитель.

– Ну, вообще-то да, – серьезно ответил Шеппард. – Лично меня это пока спасает, хотя вроде бы все уже кончено. Хотите, научу вас?..

– Слишком поздно, мой сын уже умер, – ответил мужчина, и лицо его помертвело. С застывшей на нем кривой усмешкой, он сел в свое припорошенное дорожной грязью авто и укатил обратно в Тампу.

Выбрав наугад гостиницу «Старлайт», Шеппард взял себе самый сухой и самый темный номер и заперся в нем. Похоже, он был один во всем здании – если не считать пса, старого ретривера, дремлющего прямо на ступенях первого этажа. Поначалу Шеппард посчитал собаку мертвой, но все чаще до его слуха доносился косолапый топот снизу, и вскоре он даже привык к этому звуку, счел его в чем-то уютным и дополняющим обстановку. Все следующие два дня Шеппард отдыхал, лежа на плесневелой кушетке, в обнимку с чемоданом, содержимое которого могло помочь ему найти Элейн.

В конце второго дня он поднялся с постели и подошел к окну – бросить первый осторожный взгляд на Коко-Бич. Через щель в пластиковых ставнях он следил за тенями, делящими пополам пустой бассейн, тянущими ломаную диагональ поперек скошенного пола. Сложная геометрия этих трехмерных солнечных часов, будто содержащая командные шифры для запуска некой примитивной машины времени, ныне была стократно воссоздана всеми пересохшими бассейнами мыса Кеннеди.

Гостиницу окружал ветхий прибрежный город. Сумрак субтропиков, начинавшийся где-то там, за покосившимися пляжными тентами цвета фламинго, наступал на оставленные дома, переползал на разбитые дороги и неухоженные тротуары. За Коко-Бич лежал Центр, и над ржавыми высями пусковых платформ небо было будто испещрено старыми, плохо зажившими ранами. Глядя в ту сторону сквозь запыленное стекло, Шеппард впервые познал то странное чувство узнавания – да, ведь так все и было, он действительно когда-то был астронавтом и возлежал в капсуле наверху огромной ракеты-носителя, облаченный в серебро фольги... Абсурд, но столь живой в памяти. Кого-то бы Космический центр в нынешнем виде испугал, а Шеппарда, человека не самого смелого, вдруг начал манить.

Но где же тогда тот воспетый в письмах Элейн призрачный мир, исполненный птиц, чье оперенье подобно ни́зкам драгоценных камней? Где же единороги, пересекающие реку на золотых копытах?

Хоть Шеппард почти и не выходил из гостиничного номера днем – флоридское солнце было все еще слишком ярким, чтобы безнаказанно тягаться с ним, – он все же принуждал себя к ведению более-менее организованного существования. Началось это с заботы о собственном теле, погрузневшем за последние годы. Стоя перед зеркалом в ванной, он разглядывал собственное удручающее отражение – сутулые плечи, болезненно дрожащие руки, заросшее лицо фанатика; кожа натянулась на острых скулах и подбородке, глаза – где-то глубоко в туннелях глазниц, словно фары двух застрявших поездов. Зеркало отражало человека, преждевременно постаревшего на десяток лет, но Шеппард чувствовал, что в чем-то он будто даже омолодился. Прошлое и будущее будто устроили таинственное свидание в этой темной гостиничной спальне, и не только в ней, а в нем самом, во внутреннем пространстве его тела.

Он стал регулярнее питаться; требовались силы для того, чтобы водить автомобиль, наносить на карту леса взлетно-посадочные полосы мыса Кеннеди, быть может, даже взять легкий самолет и выполнить аэрофотосъемку Космического центра. Коко-Бич оставил после себя немало брошенных товарных складов и универсамов. Иным горожанам и вовсе хватило ума поселиться там. Одна лавчонка была совершенно официально открыта, но туда мало кто наведывался, кроме стариков. В ржавеющих автомобилях спали бродяги, усталого вида шизофреники блуждали среди диких пальм и индийских фиников. Кажется, это были отставные инженеры Космического центра – смущенные призраки в потертых лабораторных халатах, суетливо перебегающие с одной темной улицы на другую. Однажды Шеппард едва не врезался в космодиспетчера, ранее часто мелькавшего по телевидению и ратовавшего за сохранение NASA, вынося со склада новую аккумуляторную батарею для своего электрогенератора. Лицо мужчины не выражало ни намека на мысль, потускневшие глаза были такие же, как на «Автопортрете» Ван Гога: изможденные, застланные памятью о неких неведомых сценариях и траекториях движения космических тел.

– Нет, – произнес диспетчер, искажая лицо в мучительной гримасе, и даже Шеппард невольно содрогнулся при виде этой маски Трагедии, оплакивающей утраченное будущее. – Другое время... семнадцать секунд... – И этот очередной призрак отшатнулся назад в сумрак, побрел прочь, трогая стволы пальм, словно ведя таким вот способом некий обратный отсчет.

Они все были себе на уме, эти сумрачные постояльцы заброшенных мотелей, где с них никогда не взыщут никакую арендную плату. Переживать свое безумие они предпочитали уединенно, избегая правительственного центра медицинской помощи, где работали психолог Университета Майами и два ассистента на подхвате. Последние развозили провизию и лекарства дряхлым старикам, дремлющим на рассыпающихся верандах. В их же обязанности входило отлавливать бродяжничающих больных и убеждать их отправиться в государственный хоспис в Тампе.

Однажды, выходя из местного универмага с мародерской ношей провианта, Шеппард нос к носу столкнулся с женщиной-психологом, наблюдавшей все это время за ним из-за пыльного ветрового стекла джипа.

– Помочь вам немного нарушить закон? Я – Энн Гудвин, добрый день. – Она заглянула в его пакет. – А у вас неплохой вкус. Пюре авокадо, рисовый пудинг, анчоусы. Банкетный набор, я бы сказала. Как насчет филе красной рыбы? Тоже пришлось бы к столу.

Шеппард попробовал аккуратно обойти ее.

– Не волнуйтесь за меня. Я сюда командирован. В... научных целях.

Она одарила его проницательным взглядом.

– Ну разумеется, еще один доктор наук, дитя Космической эры. Впрочем, я вам верю. Где вы остановились? Давайте туда прокатимся.

Пока Шеппард ухватывал поудобнее тяжелый раздутый пакет, Энн побежала давать какие-то распоряжения двум прогуливавшимся неподалеку ассистентам. Тут к универмагу подрулил видавший виды «шевроле» с бородатым мужчиной в панамке за рулем и стал искать место для парковки. Обнаружив, что проход заблокирован джипом, он остановился, чтобы развернуться, и Шеппард узнал молодого доктора Мартинсена, лечащего врача своей жены, которого в последний раз видел на ступеньках клиники Сент-Лоренс с видом на реку.

На несколько долгих мгновений их взгляды – взгляды старых знакомых – встретились. Энн Гудвин обернулась к автомобилю доктора и окликнула водителя – сказала что-то приветственное, судя по всему, – но Шеппард ее не слышал. Он смотрел на Мартинсена неотрывно. Борода, отпущенная молодым нейрохирургом, была будто призвана скрыть челюстную деформацию – настолько кустистая и неопрятная, что лицо доктора так и осталось юным, хоть и с печатью странной изможденности.

Что ж, его облик хотя бы все еще узнаваем.

– Доктор! Сколько лет... – Энн Гудвин поравнялась с автомобилем Мартинсена, и тот предпринял нерешительную попытку скрыть свободно свисавшую с пояса связку медных карнизов для штор. Неужели доктор задумал декорировать джунгли богатой тканью? Прежде чем Шеппард успел подойти и спросить, Мартинсен запрыгнул обратно в салон «шевроле», рванул рычаг передач и умчался прочь, слегка задев боковым зеркалом заднего вида протянутую ему навстречу руку Энн.

Что ж, теперь было точно известно, что Мартинсен здесь; и их короткая встреча позволила Шеппарду ускользнуть незамеченным, вырвавшись из когтей Энн Гудвин. В сопровождении ретривера он отнес припасы в мотель, и вместе они перекусили в темноте у осушенного бассейна.

Он уже чувствовал себя сильнее, уверенный, что сможет выследить Мартинсена и освободить Элейн. На следующей неделе он спал до утра, а днем ремонтировал старый «плимут», конфискованный в ближайшем гараже.

Вскоре Мартинсен, как Шеппард и рассчитывал, снова дал о себе знать – мелкий, выполненный в форме птицы бумажный змей стал регулярно появляться в небе над Коко-Бич. Серебристая леска, державшая его, исчезала где-то в тропиках на севере городка. К одному змею некоторое время спустя присоединилась еще парочка – воздушное трио колебалось в спокойной синеве неба.

В последующие дни птичья символика все чаще попадалась ему на улицах Коко-Бич – пародирующие Пикассо изображения голубей, выведенные мелом то на фронтонах магазина, то на пыльных крышах автомобилей, то на усыпанном сухой листвой полу холла гостиницы «Старлайт», преследовали его с целью передать некое зашифрованное послание от доктора.

Нейрохирург пытался заманить его в лес? Сгорая от любопытства, Шеппард в один прекрасный день поехал в аэропорт Титусвилля. На ветхой взлетно-посадочной полосе было мало машин, и отставной гражданский пилот дремал в своем пыльном кабинете под вывеской, рекламирующей «увлекательные воздушные экскурсии» вокруг мыса Кеннеди.

После недолгих торгов Шеппард арендовал одномоторную «сессну» и стартовал на ней в мягкие сумерки. В ходе своей осторожной разведки он и наткнулся на странный ночной клуб посреди леса и узрел сверхъестественный безволосый призрак, бегущий сквозь заросли. Тогда-то Мартинсен и преподнес ему сюрприз, явно намереваясь устроить засаду и заставить совершить аварийную посадку в джунглях. Но Шеппарду удалось миновать уготованную ему участь, отступив назад к Коко-Бич. Не обошлось и без помощи Энн Гудвин, буквально вытянувшей его из кабины утопающего самолета. Сумев отделаться от нее без лишних объяснений, он помчался обратно к безопасному полумраку «Старлайта».

Тем вечером он приходил в себя в шезлонге на дне пересохшего бассейна. Рядом с ним на подставке стоял проектор, и луч его вычерчивал на дальней стенке образ жены, принимающей душ, – снова и снова, раз за разом, в бесконечном повторе пленочной бобины. Где-то в этих близких соединениях плоти и геометрии, памяти, нежности и желания был ключ к яркому воздуху, к тому новому времени и новому месту, чьи частицы первые космонавты невольно принесли из космоса сюда, на мыс Кеннеди... чьи частицы явились ему самому, когда он сидел в медленно заполняющейся водой кабине «сессны».

На рассвете Шеппард перенес оборудование обратно в гостиничный номер, лег на кушетку и заснул – ради того, чтобы быть разбуженным два часа спустя внезапной переменой освещения в затемненной спальне. Происходило миниатюрное солнечное затмение. Свет еле просачивался внутрь, мерцая по контуру окна. Лежа на койке, Шеппард увидел профиль женщины с мокрыми распущенными волосами, спроецированный на пластиковые ставни.

Желая бросить вызов яркому утреннему свету и сдержать приступы фобии, Шеппард открыл ставни. В двухстах ярдах над шезлонгами, у дальнего конца бассейна, в воздухе кружил воздушный змей, достаточно большой, чтобы нести на себе человека. На фоне солнечного диска выделялась нарисованная фигура крылатой женщины, раскинувшей руки между парусиновыми крыльями. Ее тень пала на ставни, очутившись в нескольких дюймах от вытянутых пальцев Шеппарда, словно ища убежища в безопасности темной комнаты.

Возможно, Мартинсен предлагал ему прокатиться на гигантском воздушном змее? Надев солнцезащитные очки с самыми толстыми стеклами, Шеппард вышел из номера и спустился к пересохшему бассейну. Пришло время бросить светилу пусть скромный, но все же вызов. Змей, двусмысленное послание, доверенное Мартинсеном небу, парил в вышине, слабо покачиваясь из стороны в сторону, прихваченный проволокой, которая исчезала где-то за разграбленной лодочной станцией в полумиле вдоль побережья.

Всецело уверенный в себе, Шеппард отправился в ту сторону. За ночь «сессна» исчезла – ее без остатка поглотили волны. Тень женщины-птицы льнула к его ногам. Почти споткнувшись об нее, Шеппард встал, чтобы осмотреться. После стольких недель и месяцев, проведенных в избегании света, он с неуверенностью реагировал на этот пейзаж при ярком солнце, на плеск моря на краю его сознания, на волны, что набрасывались на берег, будто хищные звери. Не обращая внимания на все эти триггеры, он побежал. Веревка воздушного змея заскользила прочь по обсаженным пальмами улицам.

Шеппард снял солнцезащитные очки и изучил воздух. Его немало удивил тот факт, что небо оказалось намного ближе, чем он помнил ранее. Оно показалось ему почти вертикальным, составленным из множества кубических блоков, по миле каждый, – как стена огромной перевернутой пирамиды.

Волны ласкали влажный песок под его ногами, лестные придворные светового дворца. Берег, казалось, шел под откос, загибаясь куда-то внутрь. Шеппард замер, ухватившись за борт брошенного автомобиля и стараясь прийти в себя. В несчастную сетчатку глаз будто разом вонзались тысячи жал. Лихорадочный блеск охватил крыши мотелей и киосков, заплясал на ржавых неоновых вывесках и в кремнистой пыли, усеявшей твердь, будто мир вдруг охватил неведомый огонь.

Здание лодочной станции качнулось навстречу, и на секунду Шеппарду показалось, что навесная крыша грозит обрушиться ему на голову. Двери резко распахнулись, приглашая внутрь. Он отстранился, на мгновение ослепленный темнотой, и в этот миг фигура крылатого человека рванулась из мрака и промчалась по песку мимо него – навстречу навесу лесополосы, ставшему, видимо, давно знакомым и безопасным укрытием этому существу. Под головным убором из перьев Шеппард различил бородатое лицо. На карнизных планках, прилаженных к рукам, располагались искусственные крылья. Взмахивая ими поочередно вверх-вниз, этот безумный Икар современности бежал среди деревьев, теряя перья и прочие элементы сложной конструкции, явно неспособной одарить хоть кого-нибудь способностью летать. Одно из крыльев сломалось при ударе о ствол пальмы – пространства между деревьями было мало, и сумасброд очевиднейшим образом сам заманивал себя в ловушку; и все же продолжал углубляться дальше, в лабиринт заросших заброшенных улиц, пытаясь придать себе требуемое для поднятия в воздух ускорение единственным уцелевшим крылом.

Слишком изумленный, чтобы смеяться над Мартинсеном, Шеппард бросился следом. Его вел блеск серебристой лески, распутывавшейся за спиной нейрохирурга. Привязанный к ней змей разбился о крышу оставшейся позади аптеки, но Шеппард проигнорировал его и продолжил погоню по узким улицам. Леска застряла под задним колесом брошенного грузовика и оборвалась – но к тому моменту он уже потерял Мартинсена из виду.

Повсюду здесь была птичья символика – на заборах и стволах. Рисунки птиц исчислялись сотнями, формируя зловещего вида птичий вольер, как будто Мартинсен пытался запугать настоящих обитателей леса, выдворить их с мыса. Шеппард сидел на подножке грузовика, теребя оборванную леску змея.

Зачем Мартинсен нацепил на себя эти смехотворные крылья? Зачем ему превращать себя в пернатое существо? В конце дороги доктор даже установил импровизированную западню, достаточно большую для кондора или маленького крылатого человека, – клетку размером с садовый сарайчик, наклоненную назад и держащуюся на балансирующих подпорках из бамбуковых палок.

Ограждая глаза от яркого света, Шеппард залез на крышу грузовика и огляделся. Он попал в незнакомую часть Коко-Бич – среди лабиринта дорог, терявшихся в лесу. Кругом простерлась та самая зона света, замеченная им с «сессны», – сияние, разлившееся от Космического центра за его пределы, наполнившее собой все, что попало в его владения. Оно было глубоким, но при этом резонирующим, будто каждый захваченный им лист и цветок обратился в печное оконце.

На глаза попалось любопытное здание прачечной – самое выдающееся в линии оставленных баров и магазинов. Зажатое между скобяной лавкой и коробчонкой кафетерия, оно напоминало миниатюрный храм с крышей, выложенной позолоченными плитками, кованой дверцей и чистыми окнами. Прачечная светилась изнутри лампадным светом, что только усиливало чувство столкновения с некой святыней.

Следами той же причудливой архитектуры были отмечены соседние, канувшие в лесу улицы. Галантерейный магазин, бензозаправочная станция и автомойка блестели в солнечном свете и выглядели так, словно за их дизайн отвечали некие вдохновленные психоделией космоса энтузиасты из Бангкока или Лас-Вегаса. Поросшие тамариндами и испанским мхом позолоченные фронтоны и окна в стальных рамах были отличительными признаками этого овеянного самоцветным блеском пригорода, отдавшего себя на милость лесу.

Не надеясь уже найти здесь Мартинсена, вполне способного скрыться в любой из этих необычных построек, Шеппард решил вернуться в гостиницу. Он чувствовал себя опустошенным, как будто его тело обмотали тяжелыми цепями. И все же он решил проверить павильон около кафетерия, улыбающегося экстравагантному интерьеру этой обретшей неуместный, казалось бы, лоск автоматической прачечной.

Стиральные машины покоились в своих хромовых подставках, словно ряд часовен, готовых принять на вероисповедание белье и одежду космических инженеров. Рубиновый свет мерцал вокруг Шеппарда, как будто павильон вибрировал от слабого, еле заметного землетрясения. Шеппард коснулся гладкой стены рукой – и удивленно отметил, что ладонь, казалось, сливалась с поверхностью, как будто и стена, и живая плоть были изображениями, спроецированными на один экран. Его пальцы дрожали, обретая сотню контуров, наслаивающихся друг на друга. Плиты пола пронзали реверберирующей дрожью его ноги, захлестывали стремительными водоворотами лодыжки и бедра, как будто Шеппард преобразовывался в голографическое изображение, бесконечность точных копий себя. В зеркале над металлической стойкой кассира, ныне сравнимой с византийским троном, его отражение пылало, словно архангел. Он взял стеклянное пресс-папье со стола – трепетный драгоценный камень, вибрирующий коралл, ушедший в глубину его собственного Красного моря. Рубиновый свет, исходивший от каждой поверхности в прачечной, заряжал его собственный кровоток, сверкая образами, сливающимися в единое целое.

Неотрывно созерцая свои прозрачные руки, Шеппард оставил павильон и побрел вдоль улицы сквозь пиршество интенсивного солнечного света. Сквозь покосившиеся заборы он обозревал истощенные бассейны Коко-Бич, каждый из которых представлял собой сложную геометрическую комбинацию света и тени, кодирующую секретный вход в другое измерение. Он ступал по миру будущего, где космокапсулы, погруженные в землю возле каждого дома и мотеля, ждали своих пилотов – отчаянно верующих путешественников во времени и пространстве.

Улицы казались пустынными, но за спиной он вдруг услышал знакомую тяжелую поступь. Старый ретривер, постоялец первого этажа «Старлайта», тащился вдоль тротуара, теряя на ходу клочья золоченого меха. Шеппард уставился на него – целое мгновение ему казалось, что он видел единорога, описанного Элейн в последнем письме. Он бросил взгляд на свои запястья. Солнце отливало пластины медного света прямо на его коже, украшая его руки и плечи королевской солнечной броней. Время уплотнялось вокруг него, закручивая в вальсе тысячи двойников Шеппарда – из прошлого и из будущего.

Сотканные из света крылья ниспадали от его плеч, переливаясь золотым оперением. Пораженная видом Шеппарда, старуха, вышедшая из лачуги близ лодочной станции, застыла и уставилась в одну точку. Солнечный свет омыл ее, коснулся ее истончившихся немытых волос – и преобразил; вместо побитой жизнью старой карги глазам Шеппарда предстала красавица времен Версаля, пышущая здоровьем и юностью. Тысячи ее юных «я» собирались рядом с ней из всех дней ее жизни, возвращая цвет бледным щекам и согревая жесткие палкообразные руки. Ее пожилой муж, бросивший взгляд из недр своего кресла-качалки и восхитившийся ею впервые за несколько десятков лет, сам преобразовался в романтического конкистадора, отдыхающего на берегу волшебного полуденного моря.

И Шеппард взмахнул руками, приветствуя их всех – бродяг и оборванцев, ползущих навстречу ему и его свету из своих убежищ и укромных уголков и один за другим превращающихся в ангельскую кавалерию, отмеченную приливом сил и вновь расцветшей юностью. Поток света, всепронзающий воздух, начал замедляться, пласты времени схлестнулись друг с другом, тонкие грани прошлого и будущего сплавились вместе. Вскоре безумный танец фотонов стихнет, и пространство с временем обретут установленный навеки новый порядок.

И Шеппард, стремясь стать частью этого манящего мира, расправил крылья – и обратился к солнцу лицом.

– ...Вы хотели взлететь?

...Шеппард сидел на своей кровати, лицом к стене. Его руки, словно искалеченные крылья, были плотно прижаты к бокам и сцеплены в замок перед коленями. Вокруг был привычный интерьер – затемненная спальня, мебель, репродукции картин Магритта и хронофотографий Маре, прикрепленные к зеркалу туалетного столика, проектор, готовый закрутить черную катушку пленки и вывести изображение на стену над его головой.

Все же комната казалась странной – словно каюта, отведенная ему на борту таинственного лайнера, с этой заинтересованной женщиной-психологом, сидящей у подножия кровати. Он вспомнил ее джип, кативший по пыльной дороге, громкоговоритель, ревущий что-то, вспомнил пожилую пару и всех остальных, кто превратились бы в готовых отправиться в полет ангелов, если бы унылый мир вдруг не вернулся, подгоняемый звуком сирены. Прошлое и будущее Шеппарда само сбежало от него – и он очнулся стоящим на улице, среди ветхих баров и лачуг, на дороге, по которой брела старая плешивая собака. Ошеломленные оборванцы, включая пожилую парочку, прижали ладони к сухим щекам и отступили – назад в свои темные комнаты.

Значит, это и было истинное время. Не имея никакого представления о чарующей альтернативе, он, Шеппард, провел всю жизнь в этой серой тюрьме-обманке. Однако в его руке все еще было зажато пресс-папье. Обычное с виду, но стоило поднять его к свету – и оно начинало полыхать снова, порождая картины его краткого прошлого и безграничного будущего.

Шеппард улыбнулся, вспомнив прозрачные крылья, протянувшиеся от его рук и плеч, – мерцающее электрическое оперение, иллюзия объемная и всеохватывающая. Быть может, где-то в будущем он все же станет крылатым человеком – стеклянной птицей, готовой угодить в силки доктора Мартинсена? Он представил себя кондором, исполненным сновидений о солнце, томящимся в клетке...

Энн Гудвин тряхнула головой. Отвернувшись от Шеппарда, она с видимым отвращением оглядела страницы из порнографических журналов, развешанные по дверям платяного шкафа. По их глянцевитой поверхности, нанесенные черным маркером, тянулись некие геометрические диаграммы, под неожиданными углами образующие единое целое, вторую анатомию, с изогнутыми в экстазе женскими телами.

– И это, значит, ваша лаборатория? Мы долго следили за вами. Кто же вы такой?

Шеппард оторвал взгляд от своих запястий. Он витал в сладких думах о золотистой жидкости, которая текла по его темным венам в видении.

– Я – Роджер Шеппард, – сказал он и, подумав, добавил: – Я космонавт.

– Вот как? – Она с интересом уставилась на него, как врач – на трудного больного. – Тогда вы немного припозднились с приездом на мыс Кеннеди. Космическая программа здесь вот уже тридцать лет как мертва.

– Она не мертва, – уверенно и спокойно ответил Шеппард. Ему хотелось, чтобы эта женщина оставила его в покое, но в то же время он понимал – в чем-то она может быть ему полезна. Кроме того, он всеми фибрами души желал помочь ей избавиться от наваждения этого серого мира. – По факту прямо сейчас тысячи людей вовлечены в новую программу, означающую начало истинной Космической эры.

– А, вы про «Союз – Аполлон», наверное.

– Вы меня неправильно понимаете. – Шеппард обвел рукой стены своей космической кельи. – Исследование космоса – это ветвь прикладной геометрии, тяготеющей к порнографии.

– Звучит зловеще, – хмыкнула она. – Есть в этих ваших рисунках что-то предельно безумное. Вам, пожалуй, не стоит выходить днем. Солнечный свет калечит ваши глаза... и рассудок.

Шеппард прижался лбом к холодной стене, задаваясь вопросом, как же избавиться от этой чрезмерно любопытной фанатки психологии. Слепящие лучи, пробивавшиеся сквозь полоски пластмассы, невольно манили его взгляд. Он больше не боялся солнца и не чувствовал себя навек принадлежащим этой комнате, этой темноте. Его истинное «я» принадлежало яркому миру снаружи. Сидя здесь, он чувствовал себя статичным изображением в единственном кадре на свисавшей с катушки, заправленной в проектор на ночном столике, кинопленке. Точно так же, покадрово, воспринималось им теперь и собственное прошлое – детство, школьные годы, Университет Макгилла и Кембридж, друзья из Ванкувера, отношения с Элейн. Мечты и амбиции повседневности, маленькие взлеты и падения – все это было лишь попыткой срастить перечисленные выше разрозненные кадры-элементы в нечто хотя бы приблизительно цельное. Эмоции были линиями натяжения в этой сверхдлинной событийной сети.

– Вы в порядке? Дышать не трудно?

Шеппард ощутил руку Энн Гудвин на своем плече. Он так сильно сжал пресс-папье, что пальцы побелели. Расслабив кисть, он продемонстрировал ей свою находку.

– Знаете, – как можно более небрежным тоном начал он, – здесь сохранились кое-какие весьма любопытные архитектурные решения. Бензозаправочные станции и прачечные, похожие на сиамские храмы... Вы видели их?

Она отвела взгляд.

– Да, на севере Коко-Бич, в заброшенных районах. Я стараюсь держаться оттуда подальше. – Помолчав, она добавила неохотно: – От Космического центра периодически исходит странное сияние. Никто тут не знает, стоит ли верить глазам. – Она взвесила пресс-папье в своей маленькой руке. Шеппарду были видны темные синяки на ее изящных пальцах, оставленные боковым зеркалом машины Мартинсена. – Вы это там нашли? Напоминает какую-то окаменелость из будущего.

– Это она и есть. – Шеппард протянул руку и забрал у нее пресс-папье. Сейчас, чтобы чувствовать себя уверенно, ему требовалась хотя бы эта мизерная частица люминесцентного мира, из чьих пределов Энн безжалостно вырвала его. Увидь она то же самое, что и он, захотела бы присоединиться к нему? Он залюбовался линиями ее лба и высоко вздернутого носа – волнорезы, вполне способные рассекать моря времени. Оценил ее широкие плечи – достаточно сильные, чтобы нести на себе груз пары золоченых крыльев. Ему вдруг захотелось раздеть ее и исследовать ее тело, заставить ее сыграть главную роль в новом видеофильме, оценить ее формы и контуры прикосновениями пилота, поглаживающего фюзеляж и элероны самолета, на котором еще не доводилось летать.

Шеппард встал и отступил к платяному шкафу. Бездумно он начал сравнивать обнаженную фигуру своей жены с анатомией женщины, сидящей на его кровати, с контурами ее груди и бедер, с треугольниками ее шеи и лобка.

– Эй, знаете что? – Энн встала так, чтобы смотреть ему прямо в глаза. – Я не собираюсь помогать вам с вашим экспериментом. Скоро прибудет полиция, они хотят найти ту «сессну» – вы ведь ее так и не вернули. Может, уже объясните толком, что вами движет, для чего вам все это?

– Извините, – опомнился Шеппард. – Все то, что вы видите... все вокруг... это своего рода машина времени. Она приводится в действие тем пустым бассейном снаружи. Я строю ее для того, чтобы воссоединиться со своей женой.

– Вот как. Когда умерла ваша жена?

– Три месяца назад. Но она здесь, в лесу, где-то рядом с Космическим центром. Ее лечащий врач – вы видели его тем вечером... он хочет превратиться в птицу. – Прежде чем Энн Гудвин возразила, Шеппард взял ее за руку и подвел к двери комнаты. – Пойдемте, я покажу вам, как работает бассейн. Только не беспокойтесь. Много времени это не займет.

Она взяла его за локоть, когда они достигли края пустого бассейна. Ее лицо начало расплываться в резком свете. Плиточное дно бассейна было усыпано палой листвой и очками с темными стеклами, что напоминали слепые глаза, безответно обращенные к небу и птицам.

Шеппард дышал свободно в освещенном золотом воздухе. В небе не было никаких бумажных змеев, но к северу от Коко-Бич над лесом кружил самолет, рассекая щербатыми крыльями теплый воздух. По хромированной лестнице Шеппард спустился в неглубокую часть бассейна и подал руку Энн.

– Вот он – ключ, – объявил он. Она слушала внимательно, прикрыв глаза от сводящего с ума свечения. Тени, ложащиеся на ее лицо и на белую плитку за ее спиной, образовывали невиданные геометрические конструкции. – Это – двигатель уникальнейшего типа. То, что Космический центр буквально окружен такими бассейнами, – отнюдь не совпадение. – Ощутив внезапную близость с женщиной-психологом, уверенный в том, что она не сообщила о нем полиции, он окончательно решил посвятить ее в процесс. Когда они спустились в глубокую часть чаши, он держал ее за плечи. Под их ногами хрустели черные линзы десятков солнцезащитных очков, брошенных в истощенные бассейны Коко-Бич подобно монетам в римском фонтане.

– Энн, в этом бассейне есть проход, и я ищу его. Мы сможем сбежать через него, все мы. Это эра космической болезни, а не полет «Аполлона» благоволит нам сейчас – мы думаем о ней как о своего рода сумасшествии, но вдруг это часть резервного плана, установленного миллионы лет назад, – реальная космическая программа, шанс убежать в мир вне времени? Тридцать лет назад мы открыли дверь во вселенную...

...Он сидел, откинувшись, приникнув спиной к стенке бассейна, среди сломанных темных очков, и говорил сам с собой, а Энн Гудвин уже бежала к лестнице наверх и оттуда – к джипу, где лежала ее аптечка.

Пресс-папье раскрошилось в побелевших руках Шеппарда. Кровь играла на солнце, превращая стеклянные осколки в насыщенные, полыхающие красным пламенем рубины.

* * *

Позже, когда они лежали в его комнате в мотеле, и в течение их следующей совместной недели Шеппард вновь и вновь пытался объяснить ей попытку спасти свою жену и найти ключ ко всем событиям последнего времени.

– Энн, выброси свои часы. Раздерни шторы своего восприятия. Думай о Вселенной как о единовременной структуре. Все, что уже когда-то случалось, все события, которым еще только предстоит случиться, – все это существует одновременно в одной точке. Мы можем умереть – и продолжать жить в том же мгновении, в котором мы умерли. Мы пребываем в центре огромной иллюзии и сами себе кажемся чем-то отделимым от окружающего нас мира, от всех привычных вещей. Но это своего рода оптический обман – наши глаза слишком близко посажены друг к другу. Те странные храмы в лесу, фантастические звери и птицы – ты их тоже видела. Нам открылась солнечная сторона бытия, и я бы хотел, чтобы твои дети жили там, а не здесь, как и Элейн...

– Роджер... – Энн убрала его руку со своей левой груди. Пока он говорил, минуты текли мучительно долго, и он, подобно вору, взламывающему сейф, хищнически впитывал поступавшие от кончиков пальцев тактильные ощущения, которые сообщали о плавности форм и размерах. Она уставилась на голое тело этого одержимого человека: белая кожа, чередующаяся на локтях и шее с областями черного загара, геометрия света и оттенка столь же неоднозначная, сколь и там, на дне высохшего плавательного бассейна.

– Роджер, она умерла три месяца назад. Вы показали мне копию свидетельства о смерти...

– Да, она умерла, – согласился Шеппард. – Но лишь в некотором смысле. Она – где-то здесь, в мире, где время материально. Никто из тех, кто когда-либо жил, не может в полном смысле умереть. Я собираюсь найти ее. Я знаю, что она ждет меня. – Он воздел руки к расклеенным по стенам фотографиям и плакатам. – Да, это все смотрится неприглядно... но это работает.

В течение всей недели Энн Гудвин прикладывала все усилия, чтобы помочь Шеппарду построить «машину». Весь день она подчинялась объективу «полароида», запечатлевавшему ее тело, и Шеппард проецировал на стену над кроватью те бесчисленные порнографические позы, которые принимали ее бедра и лобок. Шеппард пристально смотрел в течение многих часов сквозь центр стоп-кадрового фокуса, будто ища среди этих снимков анатомическую дверь, один из ключей в комбинации, другой стороной которой были хронограммы Маре, сюрреалистические картины и истощенные бассейны в еще более ярком солнечном свете снаружи. По вечерам Шеппард выводил Энн в сумрак и усаживал ее около пустого бассейна, нагую выше талии, – женщину мечты на фоне пейзажа в духе Дельво.

Не стихал и поединок Шеппарда с Мартинсеном, начавшийся в небесах над мысом Кеннеди. После шторма затонувшая «сессна» была выброшена на берег – лишенная секции крыла, части внутренней отделки и шасси. Это повторное явление самолета миру ввергло соперников в безумную пучину деятельности. Аэрозольные рисунки птиц множились на улицах Коко-Бич, на стенах домов и витринах магазинов, контуры крылатых гигантов, чьи когти будто вонзались в похороненную во влажном песке «сессну», избороздили берег.

И все время свет продолжал набирать яркость, излучаясь уже за пределы порталов Космического центра, воспламеняя деревья и цветы и устилая пыльные тротуары алмазными коврами. На зрении Энн этот зловещий ореол, покрывший Коко-Бич, казалось, сказывался отрицательно, иссушая сетчатку ее глаз. Избегая окон, она пряталась за Шеппарда все последние дни, и только когда он попробовал задушить ее в неловкой попытке освободить ее прошлые и будущие «я» из стылой пространственной тюрьмы, она сбежала из гостиницы «Старлайт» и направилась в офис шерифа в Титусвилле.

Когда сирена патрульной машины стихла за лесом, Шеппард притормозил у старого моста через Банана-ривер, построенного еще для NASA, и облокотился о руль «плимута». Разжал кулаки, все еще звенящие от борьбы с неподатливой плотью Энн Гудвин. Если бы только она дала ему чуть больше времени, он смог бы показать ей, что лишь пытался освободить ее от преходящей, застывшей во времени плоти, которую еще недавно ласкал с величайшей нежностью.

Повторно заведя двигатель, Шеппард повел машину по подъездной дороге, на которую уже заявил свои права лес. В просторной тени стартовых комплексов лес казался флюоресцентным подводным пейзажем – листья и ветви колебались подобно водорослям на глубине. Реликвии первой космической эры выступали из подлеска светоносными призрачными титанами – сферический топливный бак, облаченный в платье из цветущих лиан, обломки головного обтекателя ракеты, огромный шестиярусный транспортер, стальные решетчатые держатели которого выдавались вперед подобно бивням неведомого зверя.

Проехав еще шестьсот ярдов до конца дороги, отмеченного поваленными стволами пальм, Шеппард заглушил двигатель и вышел из машины. Здесь, на подступах к Центру, время подвергалось метаморфозам, которые нельзя было оставить незамеченными. Гниющие пальмы вдруг оживали снова реверберирующими призраками, их юная нефритовая кора переливалась оттенками зрелой меди.

За прорехами в кронах Шеппард увидел пусковую башню «Аполлона‐12», высящуюся подобно оси гигантских солнечных часов. Ее тень лежала поперек серебрящегося устья Банана-ривер. Припомнив свой полет на «сессне», Шеппард понял, что ночной клуб должен быть от него на расстоянии чуть больше мили к северо-западу. Он отправился пешком через лес, шагая от одного ствола к другому, отдергивая с пути завесы из испанского мха, гирляндами свисающие с ветвей. Он пересек небольшую полянку при ручейке, на которой большой крокодил удовлетворенно купался в лучах генерируемого собственной бревнообразной тушей света – золоченые челюсти расплывались в улыбке, протянувшейся сквозь прошлое, настоящее и будущее. Из влажного перегноя возникали яркие папоротники с богато декорированными, будто штампованными из фольги, листьями. Даже сумах сыто раздулся, как если бы долгое время тянул соки из брошенных здесь тел безымянных космонавтов, погибших во время испытаний. Макрокосм этого леса был буквально напитан Временем.

Рисунками птиц здесь было отмечено чуть ли не каждое дерево – голуби в стиле Пикассо, небрежно выведенные на стволах, словно свидетельствовали о работе некоего безумного сигнальщика, готовящего воображаемую посадочную полосу. Здесь были большие ловушки в укромных местах, явно рассчитаные на крылатую добычу, превосходящую любую здешнюю птицу по размерам. Осмотрев одну из клеток с выбивающейся подпоркой, Шеппард понял, что все они обращены к пусковым башням «Аполлона» – то есть Мартинсен боялся теперь не Шеппарда, а какое-то перемещающееся по воздуху существо, грозящее появиться из самого сердца Космического центра.

Приноровившись, Шеппард выбил подпорку брошенным камнем, и тяжелая клетка из бамбуковых палок упала на землю, взметнув облако светящихся листьев. Почти сразу же в ста ярдах от нее что-то зашевелилось. Подождав немного в укрытии, Шеппард, припав к земле, наблюдал, как приближается бегущая фигура – бородатый мужчина в рваном костюме птицы, в этот раз дополненном яркими перьями попугая, чьи пучки на индейский манер были привязаны к запястьям, и очками-консервами на лбу.

Подбежав к ловушке, человек-птица оглядел ее, пустующую, в смятении. Откинув изодранную перьевую завесу с глаз, он воздел лицо к небу, словно ожидая увидеть свою добычу упущенной, нахально примостившейся на ближайшей высокой ветке.

– Элейн!..

Крик Мартинсена звучал до безумия жалобно. Не зная, чем утешить нейрохирурга, Шеппард распрямился и вышел из укрытия:

– Элейн не здесь, доктор.

Мартинсен, этот бородач с лицом ребенка, вздрогнул и обернулся. Отчаянным взглядом он окинул Шеппарда, с него – переметнулся на светящуюся землю и листву. Нервно замахав руками, будто испугавшись этих хроматических призраков-двойников, льнувших к нему, он сделал угрожающий выпад в сторону Шеппарда, указывая на множественные очертания его рук и ног, образующие светящиеся доспехи.

– Шеппард! Не подходи ко мне. Я слышал шум – тут была Элейн?

– Элейн умерла, доктор.

– Даже мертвым дарована радость мечтать! – выкрикнул Мартинсен, содрогаясь всем телом в лихорадочном спазме, и указал на сработавшую впустую ловушку. – Она мечтает улететь! Я установил это здесь, чтобы поймать ее, если она попытается сбежать.

– Мартинсен... – Шеппард шагнул навстречу измученному доктору. – Пусть себе летит, если хочет. Дай выход ее мечте. Дай ей пробудиться...

– Шеппард! – Мартинсен отступил назад, пораженный видом окутанной солнечным электричеством руки Шеппарда, протянутой навстречу ему. – Она пытается восстать из мертвых!

Прежде чем Шеппард смог подойти к нему, нейрохирург отвернулся. Он пригладил перья и побежал через пальмовую рощу прочь. Крик боли и гнева затих, затерялся в лесу.

Шеппард отпустил его. Он знал теперь, почему Мартинсен запускал бумажных змеев и заполнял лес изображениями птиц. Он приспособил весь Космический центр под Элейн, превратив джунгли в птичий вольер, где она могла бы быть дома. Испуганный видом крылатой женщины, восстающей со смертного ложа, он понадеялся, что так или иначе смог бы удержать ее в пределах волшебного лесного царства мыса Кеннеди.

Оставляя западни позади, Шеппард зашагал среди деревьев, устремив взгляд на пусковые башни, до которых теперь оставалась сотня-другая ярдов. Он мог чувствовать, как ветры времени играют на его коже, выжигая его иное «я» на руках и плечах, преобразовывая его снова в ту ангельскую сущность, шагающую по гниющим улочкам Коко-Бич. Он пересек бетонную взлетно-посадочную полосу и вошел в самую гущу леса – изумрудный мир, украшенный экстравагантными фресками, дворец без стен.

Шеппард почти перестал дышать. Возле Космического центра он чувствовал, как Время стремительно насыщает его. Бесконечное прошлое и будущее леса объединились. Попугай ара застыл среди ветвей над головой Шеппарда, переливаясь оттенками всех старых и новых оперений. Алебастровая змея свисала с сука, вобрав в себя многоцветье всех некогда сброшенных и обретенных вновь кож.

Серебристый язык Банана-ривер пассивно лежал у его ног. На другом берегу, в пятидесяти ярдах от Шеппарда, стоял ночной клуб, замеченный с «сессны». Его цветистый фасад соперничал по яркости с изливавшей зеленоватое солнечное масло листвой.

Шеппард замешкался у края воды, а потом ступил на нее – как если бы то была твердь. Почувствовал хрупкие гофры под ногами. Без преступного времени, стремящегося убежать от самого себя, ничто не могло потревожить воды реки. Перед ночным клубом из кварцевой травы взмывала стая иволг – птицы тихо застыли в воздухе, пойманные в солнечную ловушку.

Шеппард вышел на берег и стал подниматься по склону. Гигантская бабочка расправила свои мраморные крылья, застигнутая остановкой всего и вся в середине величественного полета. Миновав ее, Шеппард зашагал ко входу в ночной клуб, кивнув припаркованной неподалеку летающей этажерке, обмотанной полиэтиленом, как старой доброй знакомой – ее мечевидный пропеллер застыл в полуобороте. Осторожно, стараясь не наступить, обошел лежавшую на ступеньках клуба маленькую ящерку, поверх которой дрожал образ закованной в огрубевшую за годы долгой и сытой жизни чешую игуаны. Как и все прочее в заколдованном Временем лесу, эти существа стали статичными декорациями, лишенными всякой животной агрессии.

Через стеклянную дверь Шеппард заглянул в яркий атриум ночного клуба. Он уже мог убедиться, что этот экзотический павильон когда-то был не чем иным, как хижиной смотрителя парка или временной стоянкой исследователя птиц; но теперь свет личностей бывшего владельца озолотил скромные интерьеры лачуги на манер богатейших казино Вегаса. В волшебном здании нашлась небольшая, но роскошная комната за застекленными дверьми, полная выставленных рядами стульев, – она выглядела как приставная часовня в большом стальном соборе. Вдоль задней стены стоял ряд заброшенных клеток, оставленных много лет назад местным орнитологом.

Шеппард открыл двери и вошел в душную комнату. Вокруг висел неприятный затхлый запах, и не из-за присутствия каких-то птиц, а из-за забытого тела, слишком долго пролежавшего на солнце.

Частично скрытая тенями, отбрасываемыми тяжелыми портьерами, его глазам вдруг предстала огромная клеть с яркими медными прутьями. Воздвигнутая на узкой платформе, она была задрапирована бархатом с одного конца, словно рассеянный фокусник готовил здесь сложный номер с участием своего помощника и стаи голубей, но потом на что-то отвлекся, да так и позабыл весь свой реквизит.

Шеппард пересек комнату, стараясь не задеть яркие стулья. Клетка заключала в себе больничную койку с поднятыми и закрепленными болтами боковыми решетками. На голом матрасе лежала пожилая женщина в халате. Она близоруко смотрела на прутья перед своим лицом, вокруг ее головы, как тюрбан, было обмотано полотенце. Больная артритом рука вцепилась в подушку, и острый подбородок торчал кверху, как долото. Рот был широко открыт и неподвижен, в ужасной гримасе обнажались абсурдно хорошо сохранившиеся зубы.

Поначалу тени сыграли дурную шутку с Шеппардом, и он решил, что взирает на тело собственной матери. Но едва бархатная драпировка упала на пол, взметнув облако пыли, едва солнечный свет коснулся этой женщины-мумии, он узнал эти черты, узнал ту, кто была неотъемлемой частью его жизни на протяжении столь долгого отрезка времени.

– Элейн...

Он уже смирился с мыслью, что она мертва и что ему не удалось вовремя добраться до импровизированного мавзолея, где Мартинсен оплакивал ее труп, держа его закрытым в клетке, пока пытался заманить Шеппарда в лес. Он протянул руку через решетку, коснулся ее лба. Непослушными пальцами размотал тюрбан, обнажив лысую голову. Но прежде чем Шеппард успел прикрыть ей лицо, он почувствовал хватку на своем запястье. Ее правая рука, сморщенный пучок мышц, давно лишившийся малейшей чувствительности, дернулась и схватила его.

Ее близорукий взгляд был исполнен узнавания без тени удивления. Сухой белый язык прошелся по кромке зубов, будто она вспоминала, как им пользоваться – и зачем он вообще нужен.

– Элейн... я пришел, – тихо произнес Шеппард. – Я заберу тебя отсюда.

С чувством огромного облегчения, зная теперь, что боль и неопределенность последних месяцев, ушедших на поиски потайной двери во Время, не были напрасны, он сжал ее руку, пытаясь согреть, чувствуя к ней великую привязанность, вытеснявшую все мрачные эмоции, рожденные горечью и страхом перед ее смертью. Ему не терпелось поведать ей столько всего: об их планах на совместное будущее, о собственной болезни, но прежде всего – о своем долгом поиске сквозь осушенные бассейны мыса Кеннеди.

Снаружи их ждал окутанный золотистым сиянием странный летательный аппарат Мартинсена, на котором они могли бы улететь вместе. Пальцы Шеппарда легли на щеколду замка, запиравшего клетку. Чем больше солнца проникало внутрь, тем сильнее видоизменялось тело Элейн. Серость сходила с ее кожи. Черты лица смягчились, выпирающие костные точки скул исчезли, на закрывшемся рту проступили алые полоски губ, что впервые давным-давно – в другой жизни, двадцать лет назад – улыбнулись ему, когда он, молодой и красивый, нырнул в бассейн теннисного клуба. Из девушки она превратилась в ребенка. Ее иссушенное тело омывалось и очищалось водами Минувшего, уступало дорогу еще не наступившему Будущему.

Она села, сильной рукой сорвала полотенце с головы. Влажные локоны серебристых волос рванулись наружу. Она потянулась к Шеппарду сквозь прутья клетки. Ее руки и плечи стремительно покрывались сияющим оперением, ныне украшавшим и его самого – окрыленного мужа окрыленной девы.

Пока он отпирал клетку, в дверях павильона показался Мартинсен. Его осоловелый взгляд выражал неизбывную тоску и усталость – взгляд человека, пробудившегося от долгого мучительного сна. С его угловатой фигуры, опутанной дюжинами мерцающих изображений себя прошлого и себя грядущего, преломлявшихся сквозь призму времени, опадали перья. Доктор отчаянно жестикулировал Шеппарду, призывая его отступить от тела жены, – он, конечно же, страшился распахнутой клетки, страшился призрака этой крылатой женщины, воспаряющей со смертного одра в сотканном силами Космического центра пышном шлейфе смертей и рождений. Уверенный, что Мартинсен вскоре поймет его, Шеппард обнял жену и поднял ее с кровати, и исходившая от его рук солнечная энергия прошлась по стремительно молодеющему телу, выпуская сонм фейерверков в окутывавшее их обоих солнечное Бытие.

Быть может, именно этого момента – освобождения – они все ждали так долго? Именно об этом думал Шеппард, оставляя павильон ради блистательного мира, лежавшего снаружи. Почти материальные, янтарные воды покидали берега Банана-ривер. Опахало из самоцветов, распускавшееся над высями Космического центра, простерлось над лесом.

Мерцание вспышками прокатилось по золотому потоку – молодая женщина бежала по волнам, ее серебряные волосы развевались за плечами дивным человеческим оперением. Элейн училась летать. Свет от ее протянутых рук пылал на воде и покрывал береговую листву круглыми пятнами мимолетных бликов. Она махала Шеппарду, подзывая его присоединиться к ней – ребенку, девушке, зрелой женщине.

Шеппард шел к воде. Он двигался сквозь стаю иволг, застывших в воздухе. Каждая птичка стала наливным драгоценным камнем, ослепленная собственным отражением. Он взял одну из недвижных птиц и провел пальцами по ее оперению, ища тот же самый ключ, который пробовал найти, когда ласкал Энн Гудвин. Он чувствовал симфонию трепещущих птичьих телец в руках, целую крылатую Вселенную, что полнилась дрожью вокруг одного-единственного сердца.

Птица затрепетала и пришла в себя – живой распускающийся бутон. Из клетки его сплетенных пальцев она взмыла ввысь, к ветвям, оставляя за собой темпоральный след. Довольный этим актом высвобождения, Шеппард стал хватать застывших в воздухе иволг и гладить их – одну за другой. Он освободил гигантскую бабочку, квезала, игуану, каждую застывшую букашку, каждый лист папоротника, каждую водомерку на кромке воды.

Последним он освободил Мартинсена. Он охватил беспомощного доктора, и тот, на миг распавшись на молодого студента и пожилого врача, в один яркий момент слился в единое целое, в существо, в чьем организме прошлое и будущее счастливо и победоносно обвенчались. Он отстранился от Шеппарда, раскинув руки в приветствии, опустился на траву у реки и помчался навстречу Элейн, исполненный нетерпеливого желания увидеться с ней вновь.

Уверенной походкой Шеппард зашагал следом. Скоро лес оживет снова, и он сможет вернуться на Коко-Бич, в гостиницу, где в затемненной спальне на кровати возлежала Энн Гудвин. Оттуда он со своими новообретенными братьями и сестрами пошел бы дальше, к городам юга, к детям-сомнамбулам в парках, к их матерям и отцам, обретшим дар сновидцев и ждущим, что кто-нибудь пробудит их от серой реальности и низвергнет в бескрайнее царство наполняющего все вокруг Времени.

1982

Myths of the Near Future. Первая публикация в одноименном авторском сборнике, сентябрь 1982 года.

Доклад о неопознанной космической станции

Запись 1

По счастливой случайности нам удалось совершить аварийную посадку на этой необитаемой космической станции. Жертв и пострадавших нет. Мы все считаем, что нам повезло найти безопасное убежище в тот момент, когда экспедиция явно была обречена на катастрофу.

Станция не имеет опознавательных знаков и слишком мала, чтобы быть отмеченной на наших картах. Хоть и построенная по устаревшим стандартам, она все равно удачно спроектирована и находится в хорошем рабочем состоянии – и, похоже, в последнее время использовалась в качестве транзитного депо для путешественников, ищущих отдыха в дальней дороге. Интерьер состоит из ряда просторных вестибюлей с комфортабельно оборудованными салонами и залами ожидания. До сих пор нам не удалось обнаружить ни мостик, ни центр управления. Мы предполагаем, что это один из многих спутниковых модулей, обслуживающих большое командное подразделение, и станция была заброшена, когда спад трафика оставил ее избыточной для нужд материнской транзитной системы.

Любопытной особенностью станции является ее мощное гравитационное поле, гораздо более сильное, чем можно было бы предположить по ее небольшой массе. Однако это, вероятно, стоит списать на ошибки в замерах наших приборов. Мы надеемся вскоре завершить ремонт – и благодарны за то, что нашли убежище в этом реликте из эры миграций прошлого, ныне забытых.

Предполагаемый диаметр станции: 500 метров.

Запись 2

Ремонт занимает больше времени, чем мы предполагали. Ряд узловых конструкций придется реконструировать с нуля, и, чтобы упростить задачу, мы проводим обыск нашего временного дома.

К нашему удивлению, мы обнаружили, что станция гораздо больше, чем мы предполагали. Вокруг – тонкая вуальная атмосфера, состоящая из межзвездной пыли, притягиваемой необычно высокой гравитацией. Этот «налет» скрывал значительную часть станции – и заставил нас предположить, что она была не более нескольких сотен метров в диаметре.

Мы начали с того, что пересекли центральный пассажирский вестибюль, разделяющий два полушария станции. Эта широкая палуба обставлена тысячами столов и стульев. Дойдя до высоких перегородочных дверей в 200 метрах от нас, мы обнаружили, что ресторанная палуба – всего лишь скромная пристройка к гораздо большему залу. Огромная трехэтажная крыша простирается над открытым пространством гостиных и променадов. Мы исследовали несколько лестничных пролетов и обнаружили, что они ведут к совершенно идентичным вестибюлям наверху и внизу.

Космическая станция явно использовалась как огромный транзитный объект, способный с комфортом вместить многие тысячи пассажиров. Здесь нет ни кают экипажа, ни постов контроля. Отсутствие хотя бы даже одной каюты указывает на то, что множество пассажиров провели здесь лишь короткий период времени, прежде чем двинуться дальше. Эти люди, должно быть, обладали замечательной самодисциплиной или находились под сильным контролем извне.

Расчетный диаметр станции: 1 миля.

Запись 3

Нашему замешательству нет предела. 48 часов назад двое наших людей отправились исследовать нижние палубы станции и до сих пор не вернулись. Мы провели обширные поиски и опасаемся, что произошел трагический несчастный случай. Ни один из сотен лифтов не работает, но наши спутники, возможно, вошли в пустую кабину и разбились насмерть в шахте. Нам удалось открыть одну из тяжелых дверей, и мы с благоговейным страхом уставились в огромный провал! Многие лифты внутри станции могли с комфортом перевозить тысячу пассажиров. Мы швырнули в шахту несколько предметов мебели, надеясь засечь время до их удара, но ни звука не донеслось до нас. Наши голоса эхом отдавались в бездонной пропасти.

Может быть, наши спутники застряли далеко от нас на нижних уровнях? Учитывая вероятные размеры станции, остается надежда, что обслуживающий персонал занимает каюты экипажа на какой-нибудь отдаленной верхней палубе, не подозревая о нашем присутствии здесь. Как только мы свяжемся с ними, они помогут спасти наших товарищей.

Расчетный диаметр станции: 10 миль.

Запись 4

В очередной раз наша оценка размеров станции была существенно пересмотрена. Станция явно имеет размеры большого астероида или даже маленькой планеты. Наши приборы показывают, что существуют тысячи палуб, и каждая простирается на многие мили по недифференцированному лиминальному ландшафту пассажирских залов, мест ожидания и террас ресторанов. Как и прежде, никаких признаков экипажа или обслуживающего персонала. И все же каким-то образом огромное число пассажиров посещало этот планетарный зал ожидания.

Отдыхая в креслах под неизменным светом, мы все заметили, как быстро исчезает чувство направления. Каждый из нас занимает конкретную точку пространства, но эта точка в то же время, кажется, не имеет точного местоположения и может находиться где угодно в этих бесконечных сегментах со столами и креслами. Можем только предполагать, что пассажиры, двигавшиеся по этим палубам, обладали неким инстинктивным чувством самонаведения, ментальной моделью станции, позволявшей прокладывать себе путь внутри нее.

Чтобы установить точные размеры станции и, если возможно, спасти наших спутников, мы решили отказаться от ремонтных работ и отправиться исследовать наш временный привал – и неважно, как далеко заведут нас поиски.

Расчетный диаметр станции: 500 миль.

Запись 5

Никаких следов наших спутников. Безмолвные внутренние пространства станции начали влиять на наше чувство времени. Мы двигались по прямой через одну из центральных палуб в течение, казалось бы, необъяснимо длительного временного промежутка. Те же пешеходные переходы, те же антресоли, примыкающие к лестницам, и те же пассажирские салоны тянутся на многие мили под неизменным светом. Энергия, необходимая для поддержания такой степени освещенности, говорит о том, что пассажиропоток здесь был огромен – иначе как объяснить подобные энергозатраты? Однако есть и безошибочные признаки того, что здесь никто не бывал со времен далекого прошлого. Очевидно, тот, кто проектировал станцию, основывал транзитную систему внутри нее на умышленном непомерном масштабировании.

Двигаемся дальше, следуя по тому же проходу, который разделяет два соседних зала. Берем небольшие паузы на отдых через определенные промежутки времени, но, несмотря на наше постоянное движение, мы чувствуем, что совсем не движемся и вполне можем оказаться в ловушке в маленьком зале ожидания, чьи кажущиеся бесконечными размеры мы обходим раз за разом, как муравьи, ползающие по сферическому объекту. Парадокс, но наши приборы подтверждают, что мы проникаем в структуру быстро увеличивающейся массы. Неужели вся Вселенная – не более чем бесконечно огромный космический терминал?

Расчетный диаметр станции: 5000 миль.

Запись 6

Мы только что сделали замечательное открытие! Наши приборы обнаружили, что в полу станции заложена небольшая, но заметная кривизна. Потолки отступают позади нас и частично опускаются к палубе внизу, в то время как исчезающие полы образуют четкий горизонт.

Итак, станция – это криволинейная структура конечной формы! Должны быть меридианы, очерчивающие ее контуры, и экватор, способный возвратить нас к исходной точке. Все мы чувствуем мгновенный прилив надежды. Возможно, мы уже наткнулись на экваториальную линию и, несмотря на огромную протяженность захода, возвращаемся-таки назад.

Расчетный диаметр станции: 50 000 миль.

Запись 7

Наши надежды оказались недолговечными. Возбужденные мыслью о том, что овладели секретом станции и накинули сеть на ее невидимую громаду, мы с новой уверенностью двинулись вперед. Однако теперь мы знаем, что, хотя эти искривления и существуют, они простираются во всех направлениях. Каждая из стен изгибается от своих соседей, полы – от потолков... Станция, по сути, представляет собой расширяющуюся структуру, чьи размеры, по-видимому, нарастают экспоненциально. Чем дольше пассажир путешествует по ней, тем большее расстояние ему приходится преодолеть. Практически неограниченные возможности станции позволяют предположить, что ее пассажиры отправились в чрезвычайно продолжительные, если не бесконечные, путешествия.

Излишне говорить, что сложная архитектура станции грозит нам зловещими последствиями. Мы понимаем, что размеры станции – это мера не количества пассажиров на борту, хотя оно должно было быть огромным, а длительности перемещений, произведенных внутри нее. Действительно, в идеале нужен только один пассажир. Одинокий путешественник, отправившийся в бесконечное путешествие, потребовал бы бесконечного количества транзитных залов ожидания. Поскольку нас, к счастью, больше, чем один, мы можем предположить, что станция – конечная структура, лишь предстающая нам бесконечной. Степень ее приближения к бесконечности – лишь производная от желаний и амбиций пассажиров.

Расчетный диаметр станции: 1 миллион миль.

Запись 8

Как раз в тот момент, когда наш энтузиазм практически обнулился, мы сделали небольшое, но важное открытие. Мы двигались по одной из бескрайних пассажирских палуб, став жертвой всех возможных страхов и абсурдных предположений, когда заметили признаки недавнего обитания. В недавнем прошлом здесь останавливалась группа путешественников. Стулья в центральном вестибюле были потревожены, дверь лифта взломана, и есть безошибочные следы, оставленные чьими-то ногами. Без сомнения, их было гораздо больше двух – так что, к сожалению, это не наши потерянные товарищи.

Значит, на станции есть и другие, возможно отправившиеся в путешествие, такое же бесконечное, как и наше!

Мы также заметили небольшие изменения в декоре станции, в дизайне светильников и напольной плитки. Они могут показаться тривиальными, но, умножая их на практически бесконечные размеры станции, мы можем представить себе постепенную эволюцию ее архитектуры. Где-то на станции вполне могут быть населенные анклавы, даже целые города, окруженные пустыми пассажирскими палубами, тянущиеся бесконечно, как свободно расширяющееся лиминальное пространство. Возможно, существуют целые национальные государства – цивилизации там слагались естественным образом, когда их «народы» принимали решение остановиться в своих бесконечных миграциях через станцию.

Куда они направляются? И что за сила толкала их в эти бессмысленные путешествия? Остается только надеяться, что их гнал вперед величайший из всех инстинктов – жажда истины, священная потребность установить объективные размеры станции.

Расчетный диаметр станции: 5 световых лет.

Запись 9

Мы ликуем! Растущая эйфория охватила нас, когда мы двигались по этим огромным залам. Мы больше не видели следов наших попутчиков, и теперь кажется вероятным, что мы следовали по одному из встроенных изгибов станции – и наткнулись на собственные следы.

Но эта маленькая неудача сейчас ничего не значит. Мы приняли безграничные размеры станции, и это осознание наполняет нас почти религиозными чувствами. Наши приборы подтверждают то, что мы давно подозревали: пустое пространство, преодоленное в рамках нашей собственной солнечной системы, на самом деле находится внутри станции, в одной из многих огромных лакун, расположенных в ее бесконечно изогнутых стенах. Наша солнечная система и ее планеты, миллионы других солнечных систем, составляющих нашу галактику, и сами «островные» вселенные – все это находится в пределах этой станции. Станция – ровесница космоса и, по сути, составляет космос. Наш долг – пересечь ее в путешествии, чью отправную точку мы уже начали забывать, и конечным пунктом является сама станция – каждый этаж и вестибюль внутри нее.

Поэтому мы движемся дальше, поддерживаемые нашей верой в станцию, осознавая, что каждый шаг позволяет нам чуть приблизиться к намеченному нами вечность назад пункту назначения. Своим существованием станция поддерживает нас и придает нашей жизни единственный смысл. Мы так рады этому факту, что в качестве ответной меры начали поклоняться станции как Богу.

Расчетный диаметр: 15 миллионов световых лет.

1982

Report on an Unidentified Space Station. Первая публикация в журнале City Limits, 10 декабря 1982 года.

Объект нападения

Из рабочих записей доктора Ричарда Гревилля, главного консультанта по психиатрии при министерстве внутренних дел.

7 июня 1987 года. Беспокойная неделя: два отборочных комитета; неудача с тем, что на аукционе «Сотбис» сомнительный Палмер матери не достиг резервной цены – полагаю, они могут атрибутировать его как Китинга, что для них вдвойне оскорбительно; и изматывающие споры с Сарой по поводу нашего нескончаемого развода и ее неоправданной веры в ЭКТ – она отстаивает первое, я категорически против второго... подозреваю, что за меня страдают ее пациенты.

Но прежде всего мой визит к Мальчику. Озадачивающий, неприятный, удивительно воодушевляющий. Губернатор Хенсон, приглашая меня в Давентри, обозначил его, как принято в МВД, «мальчиком», но, как мне кажется, он уже заслужил заглавную букву. Годы переводов, из Рэмптона в Бродмур и в особую колонию внутренних дел в Давентри, жестокое обращение и одиночное заключение не смогли его покорить.

Он стоял в душевой кабинке штрафного крыла, целиком одетый, в полотняном костюме заключенного, с потеками крови от ссадины на лбу, и явно сходил с ума от резкого света, отражающегося от белого кафеля. Привыкнув к побоям, он отпрянул и от меня, но я почувствовал, что он чуть ли не напрашивается на физическое насилие. Он гораздо меньше, чем я ожидал, выглядит всего лет на семнадцать или восемнадцать, хотя ему уже двадцать девять, но силен и опасен; президент Рейган и ее величество, возможно, спаслись чудом.

Физическое состояние: отсутствующие коронки на обоих клыках, контактная деформация кожи головы, интенционный тремор левой руки, признаки истерической фотофобии. Он как будто задыхался от страха, и губернатор Хенсон пытался его успокоить, но я предполагаю, что он вовсе не был испуган, а выражал презрение к нам намеренной гипервентиляцией. Он тянул что-то вроде «Аллах акбар», восклицание «Велик господь», которым вращающиеся дервиши вызывают у себя галлюцинации; то же аналогичное перенасыщение мозга кислородом в более умеренной форме возникает при пении церковных гимнов или кричалках в финале Игр.

Мальчик, безусловно, напоминает религиозных фанатиков – возможно, он обратился в мусульманство, стал шиитом? Он сделал паузу, только чтобы посмотреть в потолочный люк на воздушное шоу Давентри. Когда надзиратель закрыл люк, он заскулил и снова принялся пыхтеть. Я попросил охранника обработать ему рану на голове, но, пока я помогал с перевязкой, он рванулся вперед и выбил у меня портфель. Несколько секунд он пытался спровоцировать нападение, а потом заметил среди рассыпавшихся бумаг каталог «Сотбис» и репродукцию принадлежащего матери Сэмюэла Палмера. Безмятежное сияние невиданных лугов, ветви дубов, подобные витражам небесного собора, как будто успокоили его. Он странно взглянул на меня и поклонился – возможно, принял за художника.

Позже, в кабинете губернатора, мы коснулись истинной цели моего визита. Всех вымотали месяцы его разрушительной деятельности, но прежде всего там боятся побега и новой атаки на ее величество. Да и убийство президента США бывшим пациентом британской психиатрической больницы принесет мало хорошего Атлантическому союзу. Хенсон и постоянный наблюдающий врач при поддержке министерства спешат перейти от хлорпромазина к новым ЦНС-депрессантам многократного применения – побочным продуктам разработанных в Портон-Дауне нервно-паралитических газов. Их продолжительное применение вызовет расфокусировку зрения и двигательную атаксию, но в то же время подавит всю кортикальную активность, что послужит эффективной заменой лоботомии. Я вспомнил наши с Сарой ссоры по поводу ЭКТ – психиатрия ждет не дождется возвращения темных веков – и вежливо наложил вето на постоянный прием депрессантов, пока не разберусь с историей их применения по досье Особого отдела. Но думал я о том, какими глазами смотрел Мальчик на сомнительного Палмера.

Покушение

В 1982 году во время визита президента Рейгана в Соединенное Королевство на августейшую семью и их гостя в Виндзорском замке было совершено покушение с воздуха. Вскоре после прибытия вертолета Рейгана над дворцовым парком был замечен миниатюрный планер, летящий в северо-западном направлении. Примитивный летательный аппарат двигался на высоте около ста двадцати футов и, разумеется, прошел над стенами замка. Однако снайперы Особого отдела и Секретной службы не успели расстрелять пилота, поскольку планер запутался в антеннах над королевским мавзолеем Фрогмор-хауса и упал рядом с Длинной дорогой.

На груди потерявшего сознание пилота обнаружили пояс со взрывчаткой – двадцать четыре брикета коммерческого гелигнита с детонаторами ВСБ и модифицированным парашютным шнуром, приспособленным для ручного подрыва. Пилот был задержан, но ни словечка о предполагаемом покушении не дошло до публики и гостей приема. Информировали только ее королевское величество, что, возможно, объясняет ее нервную реакцию на задержку президента, остановившегося поболтать с журналистами во время конной прогулки.

Обвинений пилоту не предъявили, перед судом он не предстал, а был задержан согласно Акту о психическом здоровье и помещен под наблюдение МВД в Спрингфилдскую больницу. Это оказался двадцатичетырехлетний программист видеоигр и несостоявшийся послушник ордена иезуитов Мэттью Янг. Последние восемь месяцев он проживал в закрытом гараже за пустующей баптистской церковью в Хайбери на севере от Лондона, где и построил свою летающую машину. Заведующий отделом музея гражданской авиации опознал в этом аппарате точную копию планера пионера авиации Отто Лилиенталя. Более подробное исследование вопроса показало, что в этой машине Лилиенталь в 1896 году встретил свою смерть. Соседи по гаражу, бывшие подруги несостоявшегося убийцы и его наблюдающий инспектор засвидетельствовали, что планер строился весной 1982 года. По сей день остается тайной, как Янг сумел запустить это древнее сооружение: ближайшая возвышенность, диспетчерская вышка Хитроу, расположена в пяти милях, и непонятно, как аппарат продержался в воздухе до дворцового парка.

Позже, в допросной, Мальчик, надежно закованный в наручники, сидел между двумя надзирателями. Избитый, пыхтящий тип сменился кротким юношей, вроде внезапно «прозревшего» скинхеда. О планере и поясе со взрывчаткой напоминала только обращенная ко мне жутковатая улыбка. Он, как всегда, отказался отвечать на вопросы, и молчание нарушалось только его шепотом, твердящим все тот же рефрен.

Я, игнорируя это загадочное бормотание, изучал список присутствовавших в Виндзоре.

Президент Рейган, ее величество королева, миссис Рейган, принц Филипп, принц Чарльз, принцесса Диана. Посол США, доктор Билли Грэм, астронавт программы «Аполлон» полковник Том Стэмфорд, мистер Генри Форд III, мистер Джеймс Стюарт, президенты «Хайнц», IBM и «Локхид», конгрессмены, военные и флотские атташе, представители госдепартамента и ЦРУ.

Лорд Делфонт, мистер Эндрю Ллойд Вебер, мисс Джоан Ламли...

Я разложил перед Янгом на разделяющем нас столе фотографии президента Рейгана, королевы, принцев Филиппа и Чарльза и Дианы. Он никак не отреагировал, склонился вперед и ткнулся изрезанным подбородком в каталог «Сотбис» в моем открытом портфеле. Он прижал репродукцию Палмера к левому плечу и благодарно улыбнулся. Хитрая лицемерная улыбочка как бы намекала, что мы с ним сообщники. Я помнил, какими искусными манипуляторами бывают подобные психопаты. Майра Хиндли, Брэйди и Мэри Белл убедили в своем «религиозном обращении» немало наивных и благонамеренных людей.

Совершенно случайно я достал из папки последнюю фотографию: полковника Стэмфорда, плывущего в белом скафандре над орбитальной станцией в открытом космосе.

Бормотание смолкло. Я услышал, как пятки Янга ударили по металлическим ножкам стола – он невольно подтянулся. Наручники зазвенели от локального эпилептического припадка, захватившего правую руку. Он уставился на фотографию, но взгляд его был направлен на объект атаки далеко за пределами камеры, и я заподозрил, что он испытывает эпилептическую ауру перед приступом. Отчетливо вскрикнув, он напрягся и соскользнул со стула, забившись в «гран мал»^[60].

Пока его голова колотилась о ботинки охранников, я сообразил, что твердил он не «Аллах акбар», а «астро-навт».

– Астроноль?

Мэттью Янг, личная история психопата

Итак, что известно о Мальчике. Следователи Особого отдела собрали на больного солидное досье.

Родился в 1958-м в Абу-Даби, отец – управляющий опреснительным заводом «Амоко». Детство в районе Персидского залива, на Аляске и в Абердине. Необучаем, подозрение на пти-эпилепсию, однако в 1975 году два семестра посещал лекции Стратклайдского университета, курс компьютерной грамотности. В 1976 году вступил в партию Революционных рабочих, был арестован перед посольством США в Лондоне во время демонстрации против атомного оружия. Работал на установке лесов и покраске в радиообсерватории «Джодрелл-Бэнк» в 1977-м; обвинялся в злоумышленном повреждении антенны. Послушник у иезуитов, семинария св. Франциска Ксаверия в Дандолке в 1978 году; исключен после трех недель обучения за сексуальные провинности с матерью другого послушника. Оштрафован за нарушение порядка в пьяном виде на выставке «Скульптура космического века» в лондонской галерее «Серпентайн». Программист видеоигр на студии «Вирджин Рекордс», 1980-й. Работал на пиратской радиостанции, пытавшейся глушить передачи с космического «Шаттла», «Бритиш Телеком» предъявлял ему иск. Зарегистрировал личные патенты на видеоигры «Мишень – “Аполлон”» и «Атака на “Шаттл”» в 1981-м. Многократно осуждался за хулиганские нападения, хранение наркотиков, опасное вождение, мошенничество с пособием по безработице и нарушение порядка. В 1982-м опубликовал «Космологический Завет» – блейковскую смесь из натурмистицизма, апокалиптических фантазий и псевдоматематических доказательств несуществования пространства-времени.

В общем итоге – классический правонарушитель с мессианскими идеями и асоциальным поведением; такие постоянно обнаруживаются в истории цареубийств. Покушение на мистера Рейгана отражает присущую многим психопатам-одиночкам мечту об убийстве президента. В президентах Соединенных Штатов, самых могущественных из мировых лидеров, выражается не только вся полнота власти над современным миром, но и сама идея существования – пространственно-временной континуум, объемлющий как убийцу, так и избранную им жертву. Убийца, подобно впавшему в истерику ребенку, громящему свою детскую, стремится стереть образ собственной личности, идентифицирующейся у него с образом внешнего мира. Самоубийство не затронуло бы остальной вселенной, между тем как истинной целью покушения является сама идея существования, воплощенная в лице президента.

Мечта о Смерти Воздушной

«...при Втором Грехопадении, в попытке вырваться с родной планеты человечество Земли накликает смерть на планету, избирая невесомость ложного пространства и времени, возвращаясь к Первому Грехопадению Человека...»

КОСМОЛОГИЧЕСКИЙ ЗАВЕТ, КНИГА 1

Мечта о Смерти Водной

«...море – это открытая кора мозга, эпидермис спящего гиганта, которого пробудят, приводняясь, «Аполлоны» и «Скайлабы». Все население планеты пойдет, полетит, устремится к ближайшему берегу. На катерах и кораблях, покинув материки, они соберутся на последнем берегу мира и сделают шаг дальше...»

КОСМОЛОГИЧЕСКИЙ ЗАВЕТ, КНИГА III

Мечта о Смерти Земной

«...самые зловещие и опасные края изобретены человечеством при внутренней колонизации своей планеты. Образы выродившегося внешнего пространства применяются к внутреннему миру: тюрьмы, темницы, крепости, бункеры, зинданы, подземные гаражи, всякого рода туннели источили его сознание, как черви – мозг трупа...»

КОСМОЛОГИЧЕСКИЙ ЗАВЕТ, КНИГА VII

Безусловно, любопытный томик, но в нем ни намека на огненную смерть, а также на Рейгана, ее величество, принцессу Диану, мисс Тэтчер?..

Средство побега: комната Эймса

14 октября 1987 года. Мальчик сбежал. Утром меня экстренно вызвал губернатор Хенсон. Я тотчас вылетел в Давентри на переполненном вертолете МВД. Мэттью Янг пропал: вероятно, это самый изощренный из всех известных побегов. Губернатора и его штаб я застал в полной растерянности. Хенсон расхаживал по кабинету, трогал книжные полки, передвигал мебель, словно убеждая себя в их реальности. Повсюду были люди из МВД и Особого отдела, тем не менее мне удалось успокоить Хенсона и разобраться в происшедшем.

После моего последнего визита Мальчику смягчили режим. Его таинственным образом успокаивала иллюстрация Палмера из каталога «Сотбис». Он больше не бился головой в стены камеры, а прилепил Палмера над койкой и таращился на него, как верующий на икону. Если это все же Китинг – старый мошенник был бы в восторге. Как бы то ни было, репутация изготовителя подделок Китинга могла навести Янга на план побега.

Янг отказывался выходить во двор для прогулок – его явно беспокоили антенны «Бритиш Телеком»; Хенсон заменил прогулки пребыванием в тюремной часовне. С этого все и началось – и стало очевидным, едва губернатор провел меня в часовню, где прежде располагался частный кинотеатр «Направление атаки», а после поставили скамьи для молящихся, алтарь, кафедру и прочее. Дверь из соображений безопасности всегда запирали, а дежурные надзиратели присматривали за Янгом через отверстие для проектора в кабине кинооператора. В результате охрана видела часовню лишь под одним углом. Янг хитро воспользовался этим обстоятельством, переставив скамьи, кафедру и алтарный столик так, что возник эффект комнаты зрительных иллюзий, созданной американским психологом Адельбертом Эймсом-младшим. Его комнаты выглядят вполне обычными при взгляде через глазок, но в действительности заполнены разрозненными фрагментами мебели и декора.

Янг значительно усложнил иллюзию Эймса. Казалось, будто крест и золоченый канделябр стоят на алтаре, в действительности же они висели десятью футами дальше, на нитях, которые он вытянул из своего комбинезона. Скамьи он приподнял на стопках молитвенников и Библий, создав иллюзию обычного нефа. Но, войдя из будки в часовню, мы убедились, что скамьи составлены ступенчатой пирамидой, ведущей к вентиляционной решетке за алтарем. Надзиратели через глазок в операторской будке видели Янга на коленях перед распятием, когда в действительности он находился на верхней скамье пирамиды и отвинчивал металлическую решетку.

Хенсона побег Янга привел в ужас, меня же впечатлило изящество оптической иллюзии. Инспекторы из министерства, как и Хенсон, ожидали нового покушения на ее величество. Но меня причудливый вид часовни почему-то убедил, что королеве и президенту ничто не грозит. Янг заклеил облупленную стену над алтарем газетными и журнальными вырезками с фотографиями русской и американской космических программ. Лица астронавтов на всех снимках были заштрихованы, «Скайлабы» и «Шаттлы» исчерканы непристойными надписями. Обустроенная им Черная Часовня была хитроумным средством побега не только из Давентри, но и от угрозы, которую несли астронавты, из куда более просторной тюрьмы, чьи стены – сам космос.

Астромессия

Полковник Томас Джефферсон Стэмфорд, ВВС США (в отставке). Родился в 1931 году в Бригам-сити, Юта. Скаут Орла, 1945 год. Бакалаврская степень по физике, Калифорнийский технологический, 1953 год. Окончил академию ВВС США в 1957-м, служба во Вьетнаме, 1964–69 годы. Зачислен в NASA в 1970-м, заместитель наземного диспетчера, «Скайлаб III». В 1974-м, по слухам, командовал секретной миссией «Аполлон‐20» на Луну, с посадкой дистанционно управляемой атомной ракетной установки в Море Дождей. В отставке с 1975-го, назначаемый вице-президент корпорации «Пепси-Кола», в 1976-м сценарный консультант киностудии «Двадцатый Век Фокс» по подготовке биографического фильма «Люди с плавниками».

С 1977-го вступает в движение «Драгоценный свет» – калифорнийское общество расширения сознания, призывающее к легализации ЛСД. В 1978-м отходит от движения после госпитализации в больницу для ветеранов во Фресно. После выписки уходит на девять месяцев на Гору Истины в Айдахо, в межконфессиональный орден мирских монахов, в 1979-м основывает «Космические пути» – центр по реабилитации наркоманов в Санта-Монике. В 1980–1981 годах в сотрудничестве с Билли Грэмом распространяет идеи возрожденцев в Европе и Австралии. 1982-й: посещает Виндзорский замок с президентом Рейганом. 1983-й: основывает евангелический траст «Пришествие, инк.», объезжает Алабаму и Миссисипи в качестве самопровозглашенного 13-го апостола. 1984-й: поездки в Африку, на Средний Восток, вмешательство в Ирано-Иракский конфликт, обращение к совету министров НАТО с призывом к разработке лазерного оружия и нейтронной бомбы. 1986-й: по приглашению королевской фамилии гостит в Букингемском дворце, присутствует при рождественском телеобращении королевы, оказывает помощь принцу Уильяму, становится конфидентом и духовным наставником принцессы Дианы. «Человек года» по версии журнала «Тайм», «Ньюс уик» пишет о нем как о «мессии космической эры и основателе первой космической религии».

Не мог ли этот популярный экс-астронавт, народный герой, принявший на себя роль Линдберга в восьмидесятых годах, быть реальной мишенью атаки в Виндзоре? Линдберг был на короткой ноге с королями и канцлерами, однако его неустойчивые политические взгляды запятнала симпатия к национал-социализму. Полковник Стэмфорд, напротив, являет собой популистскую смесь христианской и антикоммунистической риторики и в Белом доме далеко не свой. Наблюдая изредка выступления Стэмфорда по телевизору, я отмечал некоторый гипертонус лицевой мускулатуры, присутствовавший у Гитлера, Каддафи и наиболее страстных мулл Хомейни, но не видел в нем достойной цели покушения – той психодрамы, которую разыграл Мэттью Янг на своем «Лилиентале».

И все же... кто, как не пионер аэронавтики, мог бы убить пионера астронавтики, открутив на ноль стрелки часов космической эры?

10 февраля 1988 года. Три месяца энергичного розыска Мэттью Янга не дали результата. Особый отдел усилил меры по охране королевы, премьер-министра и старших членов кабинета, а некоторых членов королевской семьи вооружили миниатюрными пистолетами. Надо надеяться, они не причинят вреда ни себе, ни окружающим. Потайная кобура на принцессе Диане уже вызвала волну подражаний, и молодые лондонские модницы, сами не зная зачем, носят такие же аксессуары, словно позаимствованные из реквизита мюзикла «Перестрелка у корраля О-Кей»^[61].

Бывшие подружки Мальчика, его родственники, ответственный за него инспектор и коллеги-программисты со студии «Вирджин» находятся под наблюдением и/или подвергнуты допросу. Отмечены несколько подозрительных событий: в ноябре молодой оригинал в кожаных гетрах и антикварном костюме пилота времен Первой мировой записался на курс в летной школе Элтри, но свалился с эпилептическим припадком после первого же взлета. В лондонском метро обезображены сотни афиш с рекламой пасхального митинга полковника Стэмфорда в Эрлс-Корте. Поджог в студии «Пайнвуд» частично уничтожил материалы к научно-фантастическим фильмам с десятимиллионным бюджетом «Месть R2-D2» и «C‐3PO встречает Инопланетянина». Офис «Пришествия, инк.» ночью был взломан, а в тысячи рекламных видео тайно вмонтированы оскорбительные обращения, адресованные полковнику Стэмфорду. Несколько игровых залов на Пикадилли были перепрограммированы таким образом, чтобы на мишени возникало лицо полковника.

Возможно, более существенно, что абонент с «голосовой подписью» Мэттью Янга настойчиво дозванивался архиепископу Кентерберийскому. Три дня назад в саду Вестминстерского аббатства был замечен молодой человек, молящийся перед причудливой композицией из окровавленного скафандра полковника Стэмфорда и его шлема, ранее украденных с выставки в Музее науки. Объекты были расположены в нише за главным алтарем. Кровь редкой третьей группы принадлежала не полковнику, а Мальчику.

Сообщения о молящемся Мэттью Янге напомнили мне рассказ губернатора Хенсона о молившемся в иллюзорной часовне заключенном. Какой пугающий контраст между огромным митингом возрожденцев на парижском «Парк-де-Пренс» с освещенной прожекторами фигурой экс-астронавта и темным нефом аббатства, где беглый душевнобольной молится над краденым скафандром, залив его собственной кровью. Видимо, вдохновляющий полковника Стэмфорда образ внешнего пространства отождествляется для Мэттью Янга с неким неопределенным злом, с поклонением лжемессии. Его молитвы в Давентри, коленопреклонение перед иллюзией алтаря были шифрованным языком тела, судорожной попыткой избавиться от зловещих объятий полковника Стэмфорда.

Я еще раз перечитал собранные Особым отделом показания.

Маргарет Даунс, системный аналитик в «Вонг компьютерс»: «Он постоянно молился, вечно протирал колени. Даже заставил заснять его на видео и часами пересматривал. Это было уже слишком...»

Дорин Джессел, инструктор группы оздоровительной гимнастики: «Поначалу я решила, что он страдает тяжелой дыхательной недостаточностью. Какие-то динамические медитации, как он это называл, акробатические трюки. Я уговаривала его обратиться к психоаналитику...»

Джон Хэттон, наблюдающий инспектор: «Он, вопреки голосу здравого смысла, убедил меня, что его действия оказывают терапевтический эффект. Эти упражнения воспроизводили эпилептические судороги...»

Преподобный Морган Иванс, самаритянин: «Он принял идею Роберта Грейвса о колченогом мессии – ту особенную скособоченную походку, свойственную различным религиозным пляскам и мифам, касающимся ахиллесовой пяты. Он говорил мне, что она происходит от неуклюжей лунной походки, которую приобрели астронавты в невесомости...»

Сержант Дж. Меллорс, Королевские ВВС: «Поза походила на припавшего на колено стрелка, так приходится стрелять из винтовки с большой отдачей, например из “Ли-Энфилд” или “Манлихер-Каркано”. Я запретил ему появляться на стрельбище...»

Возможно ли, что Мэттью Янг разбирает и собирает заново элементы собственного разума – как составляющие комнаты Эймса? Вертолетчик министерства внутренних дел живописно описывал пространственную дезориентацию, постигшую кое-кого из особых заключенных, которых перевозили в Давентри «Шаттлом», – в особенности крики и судороги палестинского угонщика, вообразившего себя гибнущим астронавтом. Угонщики самолетов, как и некоторые шаманы, зачастую страдают дефектами вестибулярного аппарата, вызывающими пространственную дезориентацию, подобную головокружению от невесомости на орбите.

Итак, возможно, что дефекты вестибулярного аппарата привлекают страдающих ими к скоростным летательным аппаратам, и угон – бессознательная попытка избавиться от этого органического недуга. Молитвы, нарушения равновесия, угон... Наблюдая за полковником Стэмфордом на «Парк-де-Пренс», я отметил, что он, спускаясь с кафедры, иногда спотыкается, а руки его стиснуты в характерном молитвенном жесте, давно знакомом по выпускам новостей и ставшем темой для шуток телевизионных комиков.

Не пытается ли полковник Стэмфорд угнать целый мир?

28 марта 1988 года. Все идет вразнос. Полковник Томас Джефферсон Стэмфорд, завершив триумфальное турне по некоммунистическому миру, прибыл в Лондон. Он встречался с генералами и церковниками правого крыла и примирял воюющих от Голанских высот до Западной Сахары. Он неизменно призывал противников объединиться против истинного врага, проклиная Советы и прославляя воинствующую церковь так, что ЦРУ рядом с ним выглядело Красным Крестом. Он мелькал по телевидению и в газетах рядом с главами государств и отставными премьерами, с Колем, Тэтчер и Миттераном, со скандинавскими августейшими особами и британской королевой.

При всем при том полковник Стэмфорд не позволял забыть, что он был астронавтом. Для его митингов на «Парк-де-Пренс» и мюнхенском олимпийском стадионе огромные спортивные арены преображались в интерьер космического корабля-гиганта. Искусное использование круговых экранов превращало его появление на эстраде в приземление с орбиты под оглушительные фрагменты из «Так говорил Заратустра» и «Планет» Холста. Проекции и игра света превращали митинги в огромные комнаты Эймса, в которых евангелизм, астронавтика и кибернетика киноиндустрии сливались в сильнодействующую смесь. Перед нами является мессия «Интелсата», мана-личность эпохи кабельного телевидения.

Тысячи его последователей раскачивались в креслах, прижимая к себе промовидео «Пришествия, инк.», как Красная гвардия Мао – красные цитатники своего вождя. Не наблюдаем ли мы первую видео-религию, экстравагантное световое шоу с лазерной графикой от «Лукасфильм, инк.»? Мессия митингов, мессия видео... не для того ли полковник Томас Стэмфорд вернулся на Землю, чтобы возглавить крестовый поход морали против безбожных марксистов? Не для того ли Море Дождей выбросило со своего алтаря 13-го апостола Второго пришествия?

Двое бывших астронавтов программы «Аполлон» уже присоединились к этому крестовому походу, уйдя с директорских постов корпораций «Авис» и «Дисней», а члены «Направления атаки» из проектов «Скайлаб» и «Шаттл» обещали свою поддержку. Не превратится ли со временем NASA в религиозную организацию? Лидеры республиканской и демократической партий призвали полковника Стэмфорда выдвинуть свою кандидатуру на президентских выборах. Однако я подозреваю, что Великий Небесный Диспетчер намерен превзойти президента и обратиться прямо к народу Соединенных Штатов с призывом космического мессии, снизошедшего на землю для основания религиозной республики.

Первая Церковь Божественного Астронавта

Мессианство напомнило мне о Мальчике, заклятом враге всех астронавтов. В день пасхального митинга полковника, на котором намеревались присутствовать принц Чарльз, принцесса Диана и чудесным образом исцеленный принц Уильям, я снова приехал к закрытому гаражу в Хайбери. Я неоднократно предупреждал МВД о вероятности покушения, но они, вместе со всем Лондоном поддавшись гипнозу Стэмфорда, не верили в нападение на последнего.

Констебль Виллингс остался ждать под дождем, а я разглядывал засаленную раскладушку и мойку с пустыми жестянками от растворимого кофе. Следователи Особого отдела выгребли из гаража все, но почему-то упустили открытку, прикрепленную кнопкой к обшарпанной стене. Подойдя, я разглядел маленькую репродукцию Сэмюэла Палмера: «Мечта о Смерти Огненной», фантастическая сцена гибели ложной церкви в сиянии истиной природы. Эта работа считается одной из самых амбициозных подделок Китинга.

Фальшивый Китинг как метафора смерти ложного мессии? Эта недавно приколотая к сырой стене открытка была для меня очевидным приглашением от Мэттью Янга. Но где его искать? И тут сквозь открытую дверь я увидел за гаражами заброшенную баптистскую церковь.

Едва войдя в полумрак, я убедился, что целью Мэттью Янга был не президент Рейган и не королева. Кусачки, которые я одолжил у констебля Виллингса, перерезали ржавую цепочку. Когда констебль отъехал, я толкнул источенные червями двери. Какая-то телекомпания использовала лишенную святости церковь под склад реквизита. Декорации и раскрашенные панели оборванных научно-фантастических сериалов пылились у стен.

Я вошел в проход между скамьями и остановился. Затем, сделав еще шаг, увидел вдруг диораму лунной поверхности. Передо мной был миниатюрный павильон, сооруженный из старых афиш к «Звездным войнам» и декораций к «Доктору Кто». Над лунным ландшафтом парил, раскинув руки, астронавт.

Я правильно догадался, что диорама входила в очередную комнату Эймса. Фигура астронавта воспринималась только при взгляде от церковных дверей. Едва я приблизился, иллюзия распалась. Перчатка висела сама по себе, отдельно от руки. Поодаль парили туловище и фрагменты ног, подвешенные на тонкой проволоке к балкам свода. Голова в шлеме отправилась в собственный полет отдельно от плеч. Я стоял у алтаря, и расчлененный астронавт летел надо мной блестящим трупом, разорванным скрытой в скафандре миной-ловушкой.

Под этой жуткой инсталляцией распростерся на полу Мэттью Янг. Он лежал навзничь в пыли на разбитых камнях, растянув искусанные губы в бескровной гримасе, обнажив сломанные зубы с разбитыми коронками. Он упал на пол в эпилептическом припадке «гран мал», сорвав в падении кусок афиши «Звездных войн», который накрыл его наподобие савана. Кровь скопилась в большой ссадине на скуле, словно при локальном припадке его правая рука пыталась приложить к глазу телескопический прицел сжатой в кулаке снайперской винтовки.

Я освободил ему язык и дыхательные пути и стал растирать диафрагму, пока не восстановилось дыхание, а потом подложил под плечи молитвенную подушечку. На полу рядом с ним валялись ствол, ствольная коробка, затвор и магазин винтовки без приклада, которую он смазывал перед приступом и которую, как я понимаю, соберет, едва придет в себя.

Пасха, 1988 год. Сегодня вечером состоится митинг полковника Стэмфорда в Эрлс-Корте. Бывший астронавт с самого прибытия в Лондон в качестве гостя Букингемского дворца был чрезвычайно занят, готовя подкидную доску, которая должна была перебросить его через Атлантику. Три дня назад он обратился к палатам Парламента в Вестминстер-Холле. В своем телеобращении он призвал к крестовому походу против зловещей империи неверующего мира, к сооружению орбитальной атомной базы для запуска геосинхронного лазерного оружия, нацеленного на Тегеран, Москву и Пекин. Кажется, он требует уничтожить не только Советский Союз, но и весь нехристианский мир, а также отвоевать Иерусалим и обратить мусульман.

Полковник Стэмфорд, очевидно, безумен как Гитлер, но, к счастью, его последнее приземление уже скоро. Полагаю, сегодня вечером Мэттью Янг посетит митинг в Эрлс-Корте. Я не стал сообщать о нем в полицию и уверен, что он успеет собрать винтовку и пробраться в одну из пустующих операторских будок на крыше. Мальчик увидит прибытие полковника Стэмфорда из «Космоса», услышит его призыв к ядерному джихаду против сил Антихриста. С этой узкой, но тем более жизненной перспективы Мэттью Янг сумеет еще раз разложить пространство иллюзий и насладиться вечной тайной комнаты Эймса.

1984

The Object of the Attack. Первая публикация в журнале Interzone, осень 1984 года.

Во что я верю

Я верую в то, что фантазия мир изменяет и с правды,

что в людях сокрыта, снимает вуаль,

И в то, что способна она мрак ночной изгонять

и на смерти самой ставить крест,

И в то, что она приближается к птицам и к трассам,

стремящимся в дальнюю даль,

И в то, что способна она заручиться поддержкой

безумцев, снующих окрест.

Я верю тому, чем я сам одержим: сокрушенью металла авто и затопленным темным лесам,

Истоме курортов пустых, элегантности кладбищ

разбитых машин и парковочных зон,

Поэтике комнат в отелях, уэйк-айлендским

взлетно-посадным пустым полосам,

Направленным в море всех грез, что слагают единый

большой человеческий сон.

Я верю сокрытой красе Мэгги Тэтчер – в сей профильорлиный, в ее белоснежный оскал,

В тоску аргентинских солдат, и в тревогу улыбок ребят у заправочных бункеров «Шелл»,

И в то, как мою Мэгги Тэтчер младой аргентинский солдат в захудалом мотеле ласкал,

Покуда за этим чахоточный служащий бензоколонки

украдкой смотрел.

Я верю красе каждой женщины, полной так близких по духу и мне переменчивых грез,

В союз кожи дам, изнемогших от быта, с чарующей сталью пустых магазинных телег,

И в то, как причуды мои эти дамы готовы принять

абсолютно и точно всерьез,

И в то, как умрет поутру в предстоящем нам дне весь

отпущенный век.

Что Хроноса стихнет поток – в это тоже я верю

и также охотно готов воспринять;

Но верю вдобавок, что нового времени месторожденья мы, люди, способны открыть

На краешках губ официанток в дешевых кафешках

(о, шарма у этаких мест не отнять!),

В усталых очах у диспетчера аэропорта, забывшего самый последний отлет отследить.

Я верю, что Рейган и Тэтчер, принцесса Диана

и прочих известных персон легион

Навеки восславлены – все как один! – в демонстрации голых своих продуктивных систем,

Я верю в тот запах, что их источают уста,

этот вкрадчивый мускусный одеколон —

Им полнится воздух в тот миг, когда камеры образ хватают, и шлют, и транслируют всем.

Я верю в безумие. В истину необъяснимого.

В то, что имеется ум у камней.

Я верую в буйство цветов и что с неба принес «Аполлон» нам какую-то хворь,

Я верю в ничто; ничему я не верю, не жду;

от «чего-то» реальность не станет полней,

Я верую в ноль.

Я верю художникам: Гойе, Вермееру, Ки́рико, Эрнсту, Дельво, Тициану с Дали,

Редо́ну, Магритту и Дю`реру; Танги, да Винчи, Шевалю, известному как Почтальон,

Я Бёклину верю, и Фрэнсису Бэкону верю, и башням

в районе Уоттс от Симона Родьи,

И всем неприметным творцам в психлечебницах

этой планеты – каких миллион.

Я верю, что жизнь как явленье постичь мы не сможем; и в смех, доносящийся с гор,

В абсурд электричества, в геометрический фарс,

в арифметики бесчеловечную суть,

Я верю в убийственность логики, в дьявольский замысел дев, что берут естество на измор,

Кладя ногу на ногу, мылясь и моясь в убогих отелях

пред тем, как отправиться в путь.

Я верю в полет – в элегантность крыла и в величье всего, что способно летать к небесам,

Я верю, что камень, ребенком заброшенный в омут,

всему задает резонанс – или курс,

Я верую в мудрость чинуш, повитух, в нежный скальпель хирурга; и, о, чудеса! —

Я верю, внимая широким экранным углам, что кино —

это пик всех возможных искусств.

Я верю, что можно купить в супермаркете мир;

что планеты в эфире ведут болтовню,

В природу фракталов и в то, будто Солнце – одно

и других с нами звезд больше нет;

Охотно поверю, что нет и Вселенной в помине

и все мы – копирки под что-то одно,

Я верю, что атом скучает давно – годы, сто, миллион,

миллиард праздных лет.

Я верю, что видеомагнитофоны в витринах салонов

прокатных несут миру Свет;

Я верю в Мессию как в самый крутой концепт-кар

с радиаторной пастью из хрома,

Я верю, что в масляных пятнах от топлива «Боинга»

задан вопрос на какой-то ответ,

Вот мне и искать его здесь – у ангаров, под брюхом

летучих машин, в поле аэродрома.

Я верю в расстроенность чувств; верю Кафке, Берроузу, Кэрролу, Жану Жене,

Я верю Селину и Свифту – как Кольриджу, Рэмбо,

Кальвино и Генриху Беллю;

Я верю Гюисмансу также – как тем, кто в египетской древней песчаной стране

Воздвиг пирамиды, и тем, кто Эмпайр-стейт-билдинг

поставил на месте отеля.

Я верю, что прошлое нам не вернуть – а грядущий день, кажется, сгнил,

Но в миге насущном – в возможностей массу я,

в общем-то, верю,

Я верую в тех, кто, сложив пирамиды, тень бросил

на Нил,

Я верую тем, кто открыл в бункер фюрера ржавые двери.

Я верю в душок, у Дианы, принцессы Уэльской,

что шел из трусов,

Я верю в пять новых минут, в календарный кошмар

и в историю голеностопа,

Я верю мигреням – полуденной скуке —

измене настенных часов,

Я верю в тревоги, в психозы и в гнет накануне

Потопа.

Я верю в перверсии – странной любовью мы можем

любить

Деревья, принцесс и министров, созданий летучих и тучи.

Я верю, что бензоколонке прекраснее Таджа дозволено быть,

Я верую в гибель эмоций, в фантазий триумф

неминучий.

Я в Токио верю, в Гранд-Мот, в Эниве́ток и в боль,

И пусть Бенидорм с Дили-Плазой отмечены будут

мной тоже,

Я верю всем детям – я верую, верую в ноль

И всем оправданьям с причинами верю, похоже.

Все карты и схемы объектами веры моей

Останутся точно; гамбиты, дебюты и пазлы,

Отлеты, прилеты, с большим расписаньем

дисплей —

Все это как бред; но и в бред я уверую страстно.

Я верую в бредни, я верую в гнев, и я верую в миф,

И в память, и в ложь, и в фантазии, в смысла утерю;

Я верю в печали и тайны руки; в доброту лесных нимф

И в мудрость верховную Света – я верю, я верю,

я – Верю.

1984

What I Believe. Первая публикация на французском языке в авторской антологии Science-Fiction Numero 1: Ballard в 1984 году. Первое издание на английском языке в издании Re/Search: J. G. Ballard, № 8/9, 1984 год.

Ответы на допросный лист

1) Да.

2) Мужской (?)

3) Через терминал 3 лондонского аэропорта Хитроу.

4) Двадцать семь.

5) Неизвестен.

6) Начальная школа д-ра Праймри в Кингстоне-на-Темзе; Королевская Бурстал в Сэнде, Суррей; факультет компьютерных наук в университете Брунеля.

7) Уборщик в игровом зале «Мекка» на Лейчестер-сквер.

8) По возможности избегаю.

9) Системный аналитик, «Сперри-Унивак», 1979–83 гг.

10) Манчестерский суд короны, 1984 г.

11) Мошенничество с кредитными картами и компьютерами.

12) Виновен.

13) Два года, Королевская тюрьма в Паркхерсте.

14) Штокхаузен, де Кунинг, Джек Керуак.

15) По возможности.

16) Дважды в день.

17) Неспецифический уретрит, герпес, гонорея.

18) Мужья.

19) Моя заветная мечта – выступить по телевидению.

20) Я впервые увидел покойного 17 февраля 1986 года в часовне Лондонского аэропорта. Он молился в первом ряду.

21) В то время я проживал в неработающей кабинке туалета для диспетчеров в терминале 3.

22) Приблизительно 5 футов 7 дюймов, возраст тридцать три, легкого сложения, кожа альбиноса и узкая черная бородка, шрамы на обеих руках. Сперва я принял его за палестинского террориста.

23) Он был в краденых форменных брюках аэродромного механика «Эль Аль».

24) Я на последние деньги купил ему праунбургер в кафетерии на мезонине. Он меня поблагодарил и, не имея при себе банковской карты, снял сотню со служебного терминала на главном проходе.

25) Я уже не сомневался, что имею дело с мессией, который поможет мне взломать компьютерные коды депозитного счета «Нат Вест».

26) Секса не было.

27) Я отвел его на каток «Ричмонд», где он незамедлительно исполнил шесть тройных сальхов. Я уговаривал его исполнить танец на льду с прицелом на чемпионат Европы и, со временем, на золото в Сеуле, однако он начал вычерчивать на льду огромную двойную спираль. Я пытался ему объяснить, что этот элемент не входит в обязательную программу, а он ответил, что спирали представляют собой модель синтетической ДНК.

28) Нет.

29) Он дал мне понять, что располагает серьезными связями на высшем уровне.

30) Номер 17В в лондонском отеле «Пента». Я спал на полу в ванной.

31) Терминалы на Оксфорд-стрит, в Найтбридже и Эрлс-Корте.

32) Прибл. 275 000 фунтов стерлингов за три недели.

33) Порнофильмы. Он особенно интересовался «Камера Климакс» и «Электрик Блу».

34) Почти каждый день.

35) Когда он бывал пьян. Он заявлял, что принес дар вечной жизни.

36) Я в отеле «Пента» пытался представить его Торвиллю и Дэну. Он же интересовался только знакомствами с членами обменной биржи и членами Королевского общества.

37) Женщины любого возраста.

38) Групповой секс.

39) Мэрри Драммонд, двадцати двух, ассистент по продажам студии HM; Дениза Аттвелл, пятидесяти пяти, дьяконесса, книжная лавка Библейского общества; Анджелина Гомес, двадцати трех, стюардесса, авиалинии Иберии; Феба Адамс, сорока трех, протестующая, Камп-оранж, Гринхэм.

40) Иногда.

41) Неудовлетворительно.

42) Преждевременная эякуляция, импотенция.

43) Он уговаривал меня на операцию.

44) Национальная галерея, коллекция Уоллеса, Британский музей. Он весьма интересовался изображениями Иисуса, Заратустры и Гаутамы Будды и обсуждал сходство.

45) С разрешения управляющего, район NE, «Бритиш Телеком».

46) Мы установили антенну на крыше башни главпочтамта.

47) 2500 КГц.

48) На созвездие Ориона.

49) Я слышал его голос, переданный, по всей видимости, со звезды Бетельгейзе 2000 лет назад.

50) Нарушение приема телевизоров по всему Лондону и юго-востоку.

51) № 1 в рейтинге BARB, превзойдя совместную аудиторию «Коронэйшен-стрит», «Далласа» и «Династии».

52) Среди постоянных гостей были принцесса Диана, принц Чарльз и преподобный Билли Грэм.

53) Он снял конференц-центр «Уэмбли».

54) «Бессмертие на службе человечества».

55) Гости приглашались из мира науки и политики, церкви, вооруженных сил и «Инлэнд Ревеню».

56) Щедрый гонорар.

57) Служебные терминалы на Мэйфейр и Риджент-стрит.

58) Он весьма ценил деньги, но остался равнодушен к моему рассказу о гонорарах Торвилла и Дэна.

59) Он был одержим природой химической связи.

60) Во главе стола рядом с ним сидели (1) Глава оппозиции ее величества, (2) Президент Королевского общества, (3) архиепископ Кентерберийский, (4) главный раввин, (5) председатель обеденного клуба, (6) председатель Английского банка, (7) Генеральный секретарь федерации «Инлэнд Ревеню», (8) президент службы аренды машин Герц, (9) президент IBM? (10) начальник главного штаба, (11) Генри Киссинджер, (12) я сам.

61) Он утверждал, что синтетическая ДНК, введенная в плазму человеческого зародыша, остановит процесс старения и продлит срок человеческой жизни почти до бесконечности.

62) Возможно, 1 миллион лет.

63) Он объявил, что принцесса Диана бессмертна.

64) Изумление / недоверие.

65) Он рекомендовал собравшимся щедро инвестировать в индустрию досуга.

66) Курс 1 фунта стерлингов вырос до 8,75 доллара США.

67) Американское телевидение, журнал «Тайм» и «Ньюсуик».

68) Второе пришествие.

69) Он выразил серьезную разочарованность негативным отношением к третьему миру.

70) Кремль.

71) Он хотел сделать меня боеголовкой межконтинентальной ракеты.

72) Растущее разочарование.

73) Половая слабость.

74) Он жаловался, что я слишком много времени провожу на Ричмондском катке.

75) Королевское воззвание.

76) Курс 1 фунта стерлингов вырос до 75,50 доллара США.

77) Принц Эндрю. Неоднократно.

78) Инъекция в тестикулы.

79) Побочным эффектом оказались постоянная импотенция и бесплодие. Однако при обеспеченном бессмертии отпала нужда в потомстве, и позыв к продолжению рода должен был атрофироваться.

80) Я серьезно обдумывал операцию.

81) Правительство. «Белый лист о бессмертии».

82) Обязательная инъекция в тестикулы всему мужскому населению старше одиннадцати лет.

83) Короткоствольный «Смит-и-Вессон» тридцать восьмого калибра.

84) Моя идея.

85) Долгими часами на Ричмондском катке в безуспешных попытках стереть спирали ДНК.

86) Вестминстерский дворец.

87) Заранее. Я усомнился в искренности его мотивов.

88) Убийство.

89) Я никогда не брал денег и не действовал по указке агентов иностранных властей.

90) Отчаяние. Мне хотелось вернуться в кабинку Лондонского аэропорта.

91) Между принцессой Дианой и губернатором Невады.

92) В кульминации «Так говорил Заратустра».

93) Семь футов.

94) Три выстрела.

95) Группа крови 0.

96) Мне не хотелось провести остаток вечности в собственном обществе.

97) В камере смертников меня посетил особый посланник архиепископа Кентерберийского.

98) Что я убил сына Божьего.

99) Он чуть прихрамывал. Сказал мне, что я, как ожидающий приговора заключенный, избежал стерилизующей инъекции, так что восстановление уровня рождаемости нации теперь – мой единственный долг.

100) Да.

1985

Answers to a Questionnaire. Первая публикация в журнале Ambit, весна 1985 года.

Человек, который ступал по Луне

Я тоже когда-то был астронавтом. Вы, видя меня в скромном кафе, из которого вдалеке просматривается кусочек пляжа Копакабаны, могли бы решить, что я немногого достиг в жизни. Потертый портфель между сбитых каблуков, костюм в пятнах, с обтрепанными манжетами, неухоженные руки готовы ухватиться за любое предложение выпить, и в целом дух неудачника. Вы, конечно, приняли меня за мелкого клерка, которого слишком часто обходили повышением и он ничего не добился, живет без прошлого и без будущего.

Я сам много лет себя таким считал. Власти меня бросили, с радостью сплавили на другой континент, оставили просить милостыню у американских туристов. Я страдал острой амнезией, у меня были семейные проблемы с женой и матерью. Теперь обе живут в моей маленькой квартирке на Ипанеме, а я вынужден ютиться в комнатушке над операторской будкой в кинематографе «Люксор», где саундтреки научно-фантастических фильмов заливают мои мысли.

Так много было трагических событий, что я сам в себе не уверен. Тем не менее вера в себя возвращается, а с ней память о моей подлинной истории и понимание, чего я стою. Целые главы моей жизни еще скрыты от меня и перепутаны, как фрагменты фильмов, которые прокручивает оператор, настраивая камеру по утрам. Я пока еще не вспомнил годы подготовки, и барьеры в памяти перекрывают доступ собственно к космическим полетам. Но я уверен, что был когда-то астронавтом.

Много лет назад, до выхода в космос, я перепробовал много профессий: журналист-фрилансер, переводчик, побывал даже военным корреспондентом на мелкой войне, которая, увы, так и осталась необъявленной. Я целыми днями мотался по редакциям газет в надежде на поручение, достойное моих талантов.

К сожалению, я так и не сумел пробиться наверх, а через десять лет почувствовал, что меня теснит новое поколение. Сдержанность характера и резкость манер отдалили меня от коллег-журналистов. Даже редакторы смеялись мне в спину. Мне давали мелкие задания: обзор фильма, отчет о ярмарке офисного оборудования. С началом тиражных войн, в безнадежной обороне против наступающего телевидения, издатели открыто отвергли мой едкий стиль. Я стал переводчиком на полставки, час в день преподавал иностранный язык, но доход мой рухнул. Матери, которую я поддерживал много лет, пришлось переселиться из собственного дома к нам с женой, в квартирку в Ипанеме.

Моей жене это поначалу не понравилось, но вскоре они с матерью заключили союз против меня. Их раздражали мои многочасовые хождения по редакциям в надежде найти работу – путешествия от двери, захлопнутой за моей спиной, к двери, захлопнутой перед носом.

Последний мой друг по газетной работе сжалился надо мной, увидев потерянно стоящим в вестибюле.

– Ради бога, найди человеческий сюжет! Нежный и трогательный – какие любят наверху! Жизнь – это тебе не авангардистский фильм.

Обдумывая его благоразумный совет, я блуждал в уличной толпе. Страшно было подумать: вернуться домой, не найдя работы! Две женщины повадились вместе открывать мне дверь и встречали такими укоризненными взглядами, что я едва решался войти в собственный дом.

Меня окружал многоликий город. Каждый был так занят собственной жизнью, что чуть не сносил меня с тротуара. Миллионы человеческих историй, банальных и бессмысленных – энциклопедия посредственности... Сдавшись, я свернул с авеню Копакабана, спрятался среди столиков маленького кафе в боковой улочке.

Там я и повстречался с американским астронавтом, оттуда и началась моя космическая карьера.

Терраса кафе была почти пустой, офисные работники отобедали и разошлись по конторам. За спиной у меня в тени полотняного навеса сидел перед пустым стаканом светловолосый мужчина в поношенном тропическом костюме. Я, охраняя свой кофе от мух, вглядывался в кусочек моря, видный за пляжем Копакабаны. Американские и европейские туристы, притормозившие на обед, расходились из своих отелей, отбиваясь от продавцов бижутерии и лотерейных билетов. Быть может, мне предстояло посетить Париж или Нью-Йорк, начать новую жизнь в роли литературного критика?

Клетчатая рубаха заслонила мне вид на море и мечту о побеге. На мой столик навалился пожилой американец с висящей на толстой шее камерой. Рядом стояла его седая жена в мешковатом цветастом платье.

– Вы астронавт? – спросила женщина дружески, но с хитринкой, как будто напрашивалась на нескромность. – В отеле посоветовали искать вас в этом кафе...

– Астронавт?

– Да, астронавт коммандер Скрантон?..

– Нет, я, к сожалению, не астронавт. – Тут мне пришло в голову, что этой паре провинциалов, возможно дантисту с женой из кукурузных районов, не помешал бы осведомленный помощник. Они, похоже, вообразили, что их круизный лайнер причалил в Майами? Встав, я выдавил галантную улыбку.

– Конечно, я квалифицированный переводчик, и если вам...

– Нет-нет... – они, отмахнувшись, двинулись к свободным столам. – Мы искали мистера Скрантона.

Оставшись в недоумении от этого причудливого диалога, я следил, как они направляются к мужчине в тропическом костюме. Неприметный тип лет сорока с лишним, с редеющими светлыми волосами и по-американски сильной челюстью, давно, впрочем, не выражавшей уверенности в себе.

Он рассеянно разглядывал свои ладони, лежавшие по сторонам пустого бокала, словно не знал, как объяснить, что им в этот день досталось мало укрепляющего напитка. Заметно было, что мужчина недоедал: он походил на списанного с корабля моряка, одного из тысяч, выживающих в меру смекалки на самой твердой мостовой мира.

Однако подошедшую пожилую пару он встретил острым взглядом и на вопрос об астронавте жестом предложил им сесть. К моему удивлению, был призван официант, к столику доставили выпивку. Муж расчехлил свою камеру, а между его супругой и тощим посетителем завязался неторопливый разговор.

– Дорогой, не забудь мистера Скрантона...

– О, прошу прощения!

Супруг извлек из бумажника несколько купюр. Жена через столик передала их Скрантону, и тот встал. Они сфотографировались: сперва Скрантон, стоящий рядом с улыбающейся женой, потом скалящий зубы муж рядом с костлявым американцем. Причина такой радости ускользала от меня, как и от Скрантона, глаза которого озирали улицу с почтением, достойным лунной поверхности. Между тем от Копакабаны уже подходила новая группа туристов, и я услышал смех в ответ на восклицание одного их них: «Это же астронавт!..»

Заинтригованный, я наблюдал за новым сеансом фотосъемки. Улыбающиеся пары позировали по сторонам от американца, как рядом с погонщиком верблюдов, выклянчивающим пенни на фоне пирамид.

Я заказал официанту маленький бренди. Тот наблюдал за происходящим равнодушно, с невозмутимой миной пряча в карман чаевые.

– Кто это? – спросил я его. – Астронавт?

– А то как же! – Официант помахал в воздухе бутылкой и с усмешкой всезнайки покосился на небо. – Кто же, как не человек с Луны?

Туристы разошлись, отправились гулять между киосками с бижутерией и кожаными изделиями. Оставшийся один после минутной славы американец сидел перед пустыми бокалами.

– Человек с Луны?

Тут я вспомнил газетные заголовки и сюжет двухлетней давности о разорившемся американце, который выдавал себя за астронавта и зарабатывал выпивку рассказами. Поначалу почти все ему верили, и он стал популярен в вестибюлях отелей Копакабаны. Он якобы взлетел на одном из «Аполлонов» с мыса Кеннеди в семидесятых годах, а его лицо с длинным подбородком и жесткими глазами пилота выглядело смутно знакомым по журнальным фото. Он был немногословен, но под давлением туристских долларов мог разговориться о первых лунных миссиях. Было нечто глубоко трогательное в том, чтобы посидеть за столиком кафе с человеком, ступавшим по Луне. Но потом слишком любознательный репортер испортил всю игру. Никакой Скрантон в космос не летал, а фото, как заверили американские власти, не относилось ни к кому из бывших и действующих астронавтов. На деле этот человек опылял посевы во Флориде, лишился пилотской лицензии, а все, что знал о полетах «Аполлонов», нарыл в газетах и телепрограммах.

Как ни странно, карьера Скрантона на этом не кончилась, а перешла в фазу трагикомедии. Разоблачение не швырнуло его в забвение, а принесло маленькую, зато подлинную славу. Изгнанный из крупных отелей Копакабаны, он околачивался в маленьких кафе и по-прежнему выдавал себя за астронавта, игнорируя сыпавшиеся из окон автомобилей насмешки. Держался он с таким достоинством, что заслужил добродушное снисхождение, с каким в США относятся к старым чудакам, до смерти выдающим себя за ветеранов Гражданской войны.

Так Скрантон и держался: за несколько долларов охотно толковал о путешествии на Луну, цитировал те же избитые фразы, которые не убеждали уже даже младших школьников. Вскоре его перестали дотошно выспрашивать, и главной обязанностью его стало фотографирование с гостями. Он превратился в забавную диковинку на туристическом маршруте.

Впрочем, возможно, американец был изощреннее, чем представлялось при виде его потрепанного костюма и глаз голодной собаки? Сидя над бренди, которое я едва ли мог себе позволить, я злился на фальшивую славу Скрантона и вызванное ею почтение туристов. Я сам не один год хранил тайну, прикрывая ее перед коллегами из газетного мира маской добродушия, – но мне она ничего не дала. Скрантона хотя бы оставляли большей частью в покое, которого я жаждал больше любой славы. Сравнивая себя с ним, я находил большую несправедливость – знаменитый британский преступник, зарабатывавший на комфортную жизнь фотографиями с туристами по дорогим ресторанам Копакабаны, хотя бы ограбил когда-то почтовый поезд ее величества.

В то же время не здесь ли скрывалась человеческая история, способная восстановить мою карьеру? Сумею ли я обнаружить иронию сюжета в том, что благодаря разоблачению астронавт-самозванец стал вдвое успешнее?

Я еще несколько дней заходил в полдень в то кафе. Держа блокнот под рукой, пристально наблюдал за Скрантоном. Тот обычно появлялся в начале дня, едва допивали кофе клерки и секретарши. В короткий час затишья, когда тени переползали через улицу, Скрантон возникал, словно из потайного люка в мостовой. Он всегда был один, шагал с прямой спиной под линялым костюмом, но чувствовалась в нем неуверенность, словно он запамятовал назначенный день встречи. Он проскальзывал на свое место под навесом, заказывал у скептика-официанта стакан пива и вглядывался через улицу в просторы невидимого космоса.

Вскоре стало ясно, что слава Скрантона обветшала не меньше, чем его манжеты. Туристы подходили к нему нечасто, а бывало, целый день проходил без единого клиента. Тогда официант принимался шумно двигать стулья у столика Скрантона, норовя вырвать его из воспоминаний о воображаемой Луне. А на четвертый день, едва Скрантон уселся, официант шлепнул по столику своим полотенцем, преждевременно закрывая дневное выступление.

– Уходите, уходите... это же невозможно. – Он выхватил подобранную Скрантоном на соседнем стуле газету. – Хватит рассказов про Луну...

Скрантон поднялся, пригнув голову, чтобы не задеть навес. Оскорбление как будто не задело его.

– Прекрасно... я могу вести дела в соседнем заведении.

Я, чтобы не дать ему уйти, встал с места и двинулся между пустыми столами.

– Мистер Скрантон? Нельзя ли с вами побеседовать? Я предложил бы вам выпить.

– Безусловно. – Скрантон жестом предложил мне сесть. Приготовившись к деловому разговору, он выпрямился и сознательным усилием оторвал взгляд от бесконечности, сфокусировав его в каких-нибудь пятидесяти футах от нас. У него был голодный вид, а плохо выбритая кожа отличалась почти чахоточной бледностью. И все же была в этом бродяге какая-то неожиданная для меня решимость. Сидя рядом, я ощутил его острое, почти нарочитое одиночество не только в этом чужом городе, но и во всем мире.

Я показал ему визитку.

– Я работаю над книгой – критикой научно-фантастического кино. Мне было бы интересно ваше мнение. Вы ведь коммандер Скрантон, астронавт «Аполлона?»

– Верно.

– Прекрасно. Мне хотелось бы знать, как вы воспринимаете научно-фантастические фильмы... насколько убедительны картины космоса, лунной поверхности и тому подобного?

Скрантон уперся взглядом в стол. Слабая улыбка обнажила его желтоватые зубы, так что мне подумалось, что он видит мою нехитрую уловку насквозь.

– Рад был бы помочь, – заявил он, – но за небольшую плату.

– Конечно. – Я порылся в карманах. – Естественно, за профессиональную экспертизу...

Я выложил на стол несколько монет, собираясь откопать еще купюру скромного достоинства. Скрантон отобрал три из них – хватило бы, чтобы купить хлеба, – а остальные толкнул ко мне.

– Научная фантастика... Фильмы хороши. Весьма точны. В целом, я бы сказал, отменно сделаны.

– Радостно это слышать. Обычно голливудская продукция не отмечена особым реализмом.

– Ну... вам следует иметь в виду, что команды «Аполлонов» отсняли немало материала.

– Еще бы. – Я старался не выдать улыбки. – Студии должны быть вам благодарны. Как-никак вы могли бы описать подлинные прогулки по Луне.

Скрантон торжественно кивнул.

– Я консультировал одну из крупнейших голливудских студий. В общем, поверьте моему слову, эти картины вполне реалистичны.

– Как увлекательно... вы в этом вопросе авторитет. Интереса ради, каково на самом деле побывать на Луне?

Скрантон словно впервые заметил меня. Не разглядел ли он сходства наших характеров? Этого замученного американца отличала изысканность безработного автомеханика, и все же он как будто готов был принять меня в качестве друга.

– Побывать на Луне? – Его усталый взгляд изучал улочку между дешевыми ювелирными лавчонками, конторами и лотерейными прилавками, на которой, прислонясь к машинам, дожидались работы шоферы. – Точь-в-точь как здесь.

– Так-так... – Я убрал блокнот. Записывать дальше не стоило. Я представлял нашу беседу шуткой, но Скрантон был искренен и к тому же вполне равнодушен к моему мнению. Туристы и полицейские, как и женщина средних лет за соседним столиком, для него почти не существовали. Они были не более чем тенями на экране его сознания, за которым ему виделись горизонты едва ли не планетарной пустоты.

Я впервые оказался в присутствии человека, у которого не было ничего – меньше, чем у любого нищего в Рио, ведь тех связывала с материальным миром хотя бы зависть к нему. Скрантон воплощал абсолютное одиночество человеческого существа в пространстве и времени – ситуация, которую во многих смыслах разделял и я. Даже убеждая себя, будто он – бывший астронавт, он подчеркивал свою изоляцию.

– Замечательный рассказ, – заметил я. – Невольно задумаешься, не напрасно ли мы покидаем эту планету. Мне вспоминается вопрос, поставленный чилийским художником Маттой: «Почему только страх перед космической катастрофой помогает нам понять свое время?» Жаль, что вы не захватили с прогулки по Луне никакой памятки.

Скрантон расправил плечи. Я видел, как он подсчитывает лежащие на столике монеты.

– Кое-какие материалы я сохранил.

Я чуть не расхохотался.

– Какие же? Лунный камень? Немного лунной пыли?

– Различные фотографии.

Фотографии? Возможно ли, что Скрантон не лгал и в самом деле был астронавтом? Сумей я доказать, что его сочли самозванцем по ошибке, по оплошности изучавшего его дело журналиста, мне отвели бы первую полосу!

– Нельзя ли посмотреть? Я мог бы использовать их в своей книге...

– Ну... – Скрантон пощупал монеты в кармане. Видно было, что он голоден и думает потратить их на хлеб.

– Конечно, – добавил я, – за особую плату. Если использовать их в книге, издатель может заплатить не одну сотню долларов.

– Не одну сотню... – Это явно произвело впечатление. Скрантон покачал головой, словно обычаи этого мира его забавляли. Я ожидал, что он постесняется показывать мне свое жилье, но он встал и жестом предложил мне допивать. – Я живу в нескольких минутах ходьбы.

Он ждал между столиками, разглядывая улицу. Видя прохожих его глазами, я отметил, что те приобрели некоторую прозрачность, словно актеры-тени, созданные шалостями солнца.

Мы быстро добрались до его скромной комнаты за маленьким кинотеатром «Люксор», видавшим лучшие времена. Две бывшие кладовые и конторское помещение над операторской превратили в жилье. Добираться к нему приходилось по сырой пожарной лестнице.

Утомленный подъемом, Скрантон привалился к двери. Вытерев слюну, капнувшую из его рта на лацкан пиджака, он пригласил меня в комнату.

– Располагайтесь поудобнее.

Пыльный свет падал на узкую кровать и отражался в кране для холодной воды над жирной раковиной, державшейся у стены на сливной трубе. Подушка была обернута газетными листами в пятнах пота и нездоровых выделений – возможно, после приступа малярии или туберкулезной лихорадки.

Спеша выбраться из этого заразного логова, я достал бумажник.

– Фотографии?

Скрантон опустился на кровать, уставившись в стену за моей спиной, словно забыв обо мне. Я снова отметил его умение отгородиться от окружающего мира – талант, которому я завидовал, даже если больше не завидовал ничему.

– Конечно... они здесь. – Поднявшись, он подошел к лежавшему на карточном столе у двери чемодану. Приняв у меня деньги, открыл крышку и достал пачку журналов. Среди них попадались страницы, вырванные из «Лайф» и «Таймс», и вкладки местных газет, посвященные полетам «Аполлонов» и высадкам на Луну. Без конца повторялись знакомые фото Армстронга и лунных модулей, выходов в космос и приводнений. Заголовки были размечены цветными карандашами, словно Скрантон часами изучал эти снимки, доставленные из космических пространств.

Я сдвинул в сторону журналы в надежде найти документальные свидетельства участия Скрантона – может быть, фото крупного плана, сделанные его товарищем по полету?

– Это все? Больше ничего нет?

– Это все. – Скрантон щедро повел рукой. – Хорошие снимки. Примерно так все и было.

– Полагаю, да. Я-то надеялся...

Я покосился на Скрантона, ожидая признаков хоть какой-то неловкости. Эти поблекшие страницы – ничего похожего на сувениры подлинного астронавта – были явной визитной карточкой самозванца. И все же я нисколько не сомневался, что Скрантон искренен.

Я постоял на улице перед крыльцом «Люксора» с броскими афишами научно-фантастического кино, пылающими, как мозг этого американца. Я подозревал заранее, что так и будет, но все же был сильно разочарован. Я обманывал себя, вообразив Скрантона спасителем моей карьеры. А теперь мне остался пустой блокнот да поездка на трамвае к тесной квартирке на Ипанеме. Я с ужасом представлял лица жены и матери в дверях, их глаза, сфокусированные в одной обвиняющей точке.

Тем не менее я двинулся по авеню Копакабана к трамвайной остановке. Я испытывал любопытное чувство свободы. Шумный тротуар, надменные карманники, дергавшие меня за полы, уличное движение, легко обострявшее склонность к мигреням, – все будто отступило, словно переполненный мир отодвинулся от меня на некоторое расстояние. Встреча со Скрантоном, короткое взаимодействие с этим одиноким человеком, позволила взглянуть на все со стороны. Бизнесмены с портфелями, торговцы с листами лотерейных билетов смотрели на меня едва ли не с почтением. Время и пространство сменили перспективу: город покорялся мне. Пока я переходил дорогу к остановке, казалось, прошло несколько минут. Но никто меня не сбил.

Это ощущение пространства сохранилось и во время поездки до Ипанемы. Пассажиры, вечно раздражавшие меня дешевыми духами и вульгарной одеждой, видом скучающих в зверинце животных, теперь почти не вторгались в поле зрения. Я смотрел в коридоры света, протянувшиеся между ними, как проходы собора под открытым небом.

– Ты напал на сюжет! – объявила жена, едва открыв мне дверь.

– Тебе заказали статью, – подтвердила мать. – Я знала, что так будет!

Они, расступившись, следили, как я неторопливо прохаживаюсь по квартире. Они донимали меня вопросами, но даже их присутствие стало не таким назойливым. Вселенная, благодаря примеру Скрантона, разжала свою хватку. Усевшись за обеденный стол, я движением пальца заставил женщин замолчать.

– Я начинаю новую карьеру.

Отныне я буду еще теснее связан со Скрантоном. Я не собирался больше видеться с этим американцем, но вирус его одиночества проник в мою кровь. Через два дня я вернулся в кафе на боковой улочке, но столики там пустовали. Я видел, как две группы туристов расспрашивали про «астронавта». Потом я спросил официанта – заподозрил, что тот выгнал беднягу. Но нет, американец должен был завтра вернуться, он приболел или, может быть, тайно отправился по делам на Луну.

В действительности Скрантон возвратился только через три дня. Материализовавшись из послеполуденного зноя, он вошел в кафе и сел под навесом. Меня он заметил не сразу, но мне было достаточно одного его присутствия. Толпа и уличное движение, уже смыкавшиеся вокруг меня, притихли и отступили. На шумной улице восстановилась лунная тишина.

Однако же было очевидно, что Скрантон болел. Лицо его стало мучнистым от лихорадки, и он скоро устал сидеть на стуле. Когда к его столику подошел первый американский турист, он едва привстал с места, а фотографируясь, крепко держался за навес над головой.

На следующий день лихорадка отступила, но он был таким изнуренным и неухоженным, что официант не сразу согласился впустить его в кафе. Троица старых дев из Калифорнии явно усомнились, что эта полуживая тень и есть самозваный астронавт, и так и ушла бы, не возврати я их к Скрантону.

– Да, это коммандер Скрантон, прославленный астронавт. Я его помощник – позвольте, я подержу вашу камеру.

Я с нетерпением дождался, пока они уйдут, и подсел к Скрантону. Как бы ни был болен американец, я в нем нуждался. Заказав бренди, я помог ему удержать рюмку. Запихивая Скрантону в карман купюру от старых дев, я почувствовал, что его одежда мокрая от пота.

– Я провожу вас до комнаты. Не благодарите, мне по пути.

– Да, мне бы не помешала поддержка.

Скрантон не сводил взгляда с улицы, словно эти несколько ярдов скрывали в себе космический Большой каньон.

– Путь будет дальний.

– Дальний путь! Скрантон, я вас понимаю.

На несколько сотен ярдов до кино «Люксор» у нас ушло полчаса. Но время уже стало эластичным измерением, и с тех пор я проводил большую часть рабочего времени со Скрантоном. Каждое утро я заходил в трущобную комнатушку за кинотеатром, приносил бумажный пакет с кексами и фляжку с чаем, который заваривал дома под подозрительным взглядом жены. Американец часто не мог вспомнить, кто я такой, но меня это больше не волновало. Он лежал на узкой кровати и позволял мне поднять ему голову, чтобы сменить листы газеты на подушке. Говорил он еле слышно, голос заглушался саундтреками научно-фантастических фильмов, гремевших сквозь крошащиеся стены.

Даже в предсмертном состоянии пример Скрантона служил мощным стимулом, и, уходя от него вечером, я мог без малейшего страха перейти людную улицу. Бывшие коллеги иногда окликали меня со ступеней редакции, но я их почти не замечал, словно пришельцы с иной планеты кричали мне с кромки дальнего кратера.

Оглядываясь на те восхитительные дни, я сожалею только, что так и не пригласил к Скрантону врача. Впрочем, к американцу временами возвращались силы, и я выводил его на улицу, предварительно побрив. Я наслаждался этими выходами со Скрантоном. Рука об руку мы двигались сквозь вечернюю толпу, словно раздававшуюся перед нами. Другие пешеходы делались отдаленными и мимолетными, почти игрой солнечных бликов. Порой я переставал различать их лица. Тогда я видел мир глазами Скрантона и понимал, что значит быть астронавтом.

Нечего и говорить, что остаток жизни уходил у меня из-под ног. Забросив работу переводчика, я скоро остался без денег и вынужден был одалживать у матери. Стараниями моей жены мне позвонил газетный редактор и в качестве великой услуги – на самом деле он всегда интересовался моей женой – поручил обзор идущего в «Люксоре» научно-фантастического фильма. На прощанье я сказал ему, что слишком хорошо знаю этот фильм и надеюсь увидеть, как его навеки запретят в этом городе.

Тем и закончились мои дела с газетой. Вскоре после того две женщины изгнали меня из квартиры. Я ушел с радостью, захватив только разваливающийся шезлонг, в котором жена проводила бóльшую часть дня, готовясь к карьере модели. Этот шезлонг, когда я въехал к Скрантону, стал моей постелью.

К тому времени состояние его здоровья вынудило меня проводить со Скрантоном все время. Дело было не в милосердии: Скрантон стал для меня единственным источником дохода. Мы могли прожить несколько дней за счет одной встречи с американскими туристами. Я заботился о Скрантоне как мог, но во время его последней болезни слишком погрузился в ощущение пустеющего мира, чтобы заметить даже молодого врача, чье тревожное присутствие заполнило комнатушку. Последний иронический штрих: под конец даже Скрантон стал для меня почти невидим. Когда он умирал, я читал пропитанные мокротой заголовки на его подушке.

После смерти Скрантона я остался в его комнате в «Люксоре». Несмотря на былую славу астронавта, на его похоронах на протестантском кладбище присутствовал я один. В каком-то смысле это было справедливо, ведь мы с ним были единственными реальными обитателями города. Позже я перебрал его портфель и нашел полинявший летный журнал. Его страницы подтверждали, что Скрантон все годы программы «Аполлон» проработал пилотом во флоридской компании по опылению полей.

Тем не менее Скрантон побывал в космосе. Он познал одиночество оторванности от рода людского, он заглянул в пустоту, которую видел и я. Как ни странно, вырванные из журналов страницы представлялись реальнее летного журнала. Фотографии Армстронга и других астронавтов изображали в действительности нас со Скрантоном, гуляющих по луне этого мира.

Я размышлял об этом, сидя в маленьком кафе на боковой улочке. В память о Скрантоне я выбрал его место под навесом. Я думал об инопланетных ландшафтах, видеть которые научил меня Скрантон, – о пустынных просторах, где нет людей. Я уже вспоминал свою прошлую карьеру, прежде скрытую от меня женой и гнетом будничных дел. Там были годы подготовки к великому странствию, и вдаль уходила береговая линия, похожая на берег мыса Кеннеди.

Мою задумчивость прервала пара американских туристов. Мужчина средних лет с дочерью, державшей под подбородком семейный фотоаппарат, приблизились к столику.

– Простите, – заговорил мужчина, слишком старательно улыбаясь. – Вы... астронавт? В отеле мне сказали, что вас можно найти здесь.

Я взглянул на них без злобы, позволив им заглянуть в глаза, видевшие бездну. Я тоже ступал по Луне.

– Садитесь, пожалуйста, – небрежно ответил им я. – Да, я астронавт.

1985

The Man Who Walked on the Moon. Первая публикация в журнале Interzone, осень 1985 года.

Тайная история Третьей мировой войны

Теперь, когда Третья мировая война благополучно закончилась, я чувствую себя вправе прокомментировать два поразительных аспекта этого пугающего события. Первый состоит в том, что долгое время внушавшее ужас ядерное противостояние, которое, как в общем-то ожидалось, сотрет с лица земли всю жизнь, длилось всего четыре минуты. Это вызовет у многих читающих данный текст изумление, но Третья мировая война имела место 27 января 1995 года, с 6:47 до 6:51 пополудни по восточному поясному времени. Полная длительность военных действий, от формального объявления президентом Рейганом войны до запуска пяти ракет морского базирования – трех американских и двух русских – и до первого дипломатического зондирования и прекращения военных действий, согласованного президентом и господином Горбачевым, не превышала 245 секунд. Третья мировая война закончилась, когда еще почти никто не понял, что она началась.

Другая необычная черта Третьей мировой войны заключается в том, что я – фактически единственный, кто знает, что она вообще имела место. Может показаться странным, что в курсе этого уникального исторического события оказался только провинциальный врач-педиатр, проживающий в Арлингтоне, в нескольких милях к западу от Вашингтона, округ Колумбия. Если разобраться, новости о каждом усугубляющем политический кризис шаге к пропасти, объявление войны заболевшим президентом и последующий обмен ядерными ударами широко освещались национальным телевидением. Третья мировая война не была тайной, однако умы людей занимали более существенные материи. В своей навязчивой озабоченности здоровьем политического лидера они были готовы чудесным образом игнорировать куда большие угрозы своему собственному благополучию.

Конечно, строго говоря, я был не единственным свидетелем Третьей мировой войны. Небольшое число старших военных чинов в НАТО и высшее командование организации Варшавского договора, как и президент Рейган, господин Горбачев и их помощники, как и офицеры подводных лодок, которые расшифровали коды запуска и отправили ракеты с ядерными боеголовками в заданном направлении – в ненаселенные районы Аляски и Восточной Сибири, – отлично знали, что была объявлена война, а четырьмя минутами позже – заключено соглашение о прекращении огня. Но я пока не встречал никого из обычной публики, кто слышал бы о Третьей мировой войне. Стоит мне упомянуть о ней, как люди смотрят на меня с недоверием. Несколько родителей забрали своих детей из педиатрической клиники, очевидно озабоченные моей умственной устойчивостью. Буквально вчера одна мать, в присутствии которой я случайно обмолвился об этой войне, позже позвонила моей жене, чтобы выразить свое беспокойство. Но Сьюзен, как и все остальные, уже забыла о войне, хотя я и ставил ей видеозаписи новостей по Эй-би-си, Эн-би-си и Си-эн-эн от 27 января, в которых фактически объявляется, что началась Третья мировая война.

* * *

То, что о войне известно только мне, я списываю на необычный характер третьего рейгановского срока. Не будет преувеличением сказать, что Соединенным Штатам, как и большей части западного мира, глубоко не хватало симпатичного старого актера, удалившегося после инаугурации своего незадачливого преемника от дел в Калифорнию. Нарастание мировых проблем – обострившийся энергетический кризис, второй ирано-иракский конфликт, нестабильность азиатских республик Советского Союза, назойливая смычка ислама с воинствующим феминизмом в США – все вызывало стойкую ностальгию по рейгановским годам. Оставалась огромная теплая память о его оплошностях и некомпетентности в мелочах, о его любви – разделяемой теми, кто его выбрал, – смотреть телевизор в пижаме, вместо того чтобы заниматься более насущными делами, его путаница реальности с полузабытыми фильмами его юности.

У ворот дома, где Рейган нашел уединение, сотнями собирались туристы, и время от времени бывший президент ковылял наружу, чтобы попозировать на балконе. Оттуда, по подсказке все еще элегантной Нэнси, он изрекал милые благоглупости, от которых на глаза слушателей наворачивались слезы и крепились их сердца – и биржевые курсы по всему миру. Когда срок полномочий его преемника подходил к своему унылому завершению, через обе палаты Конгресса была спешно проведена поправка к конституции, недвусмысленно нацеленная на то, чтобы Рейган смог насладиться третьим сроком в Белом доме.

В январе 1993 года приветствовать его инаугурационный проезд по Вашингтону на улицы вышло более миллиона людей, а остальной мир прильнул к телевизорам. Если катодный глаз способен прослезиться, он так и сделал.

Тем не менее кое-какие сомнения остались, поскольку мощные кризисы мировой политики упрямо отказывались отступать даже перед вкрадчивой усмешкой престарелого президента. Ирано-иракская война угрожала перекинуться на Турцию и Афганистан. В противовес Кремлю балтийские республики СССР организовали вооруженное ополчение. Ив Сен-Лоран в своих цитаделях моды на Манхеттэне, в Лондоне и Париже разработал первую чадру для желающих продемонстрировать свою силу исламизированных феминисток. Могло ли даже рейгановское президентство справиться со столь перекошенным миром?

Как и мои коллеги-врачи, наблюдавшие за президентом по телевизору, я в этом серьезно сомневался. К тому времени, в середине 1994-го, Рональду Рейгану исполнилось 83 года, и он выказывал все признаки старческого маразма. Как и многим другим престарелым, ему выпадало несколько минут относительной ясности в день, когда он был способен отпустить какие-то гномические высказывания, после чего впадал в остекленевшее сумеречное состояние. Его зрение слишком помутилось, чтобы он мог читать бегущую строку телесуфлера, но администрация Белого дома с выгодой воспользовалась слуховым аппаратом, который он постоянно носил, вмонтировав туда микрофон, так что он мог произносить свои речи, повторяя, как ребенок, все, что слышит в своем наушнике. Паузы редактировались телеканалами, но риск дистанционного управления вскрылся, когда президент, обращаясь к Католическим матерям Америки, огорошил ряды холеных матрон, внезапно повторив не относящуюся к делу реплику студийного инженера: «Подвинь попу, я хочу отлить».

Наблюдая за роботоподобной фигурой с ее жуткими улыбками и тупыми ухмылками, многие задавались вопросом, не перенес ли президент смерть мозга – да и вообще, жив ли он. Чтобы успокоить нервную американскую публику, обеспокоенную падением биржевых индексов и новостями о вооруженном восстании на Украине, врачи Белого дома начали выпускать серию регулярных отчетов о здоровье президента. Команда специалистов из госпиталя Уолтера Рида убедила нацию, что по крепости сложения и живости ума ему можно дать на пятьдесят лет меньше, чем на самом деле. Точные данные о рейгановском кровяном давлении, количестве белых и красных кровяных телец, пульсе и дыхании были переданы по телевидению и немедленно оказали успокоительный эффект. На следующий день мировые фондовые биржи продемонстрировали впечатляющий рост, процентные ставки упали и господин Горбачев был в состоянии объявить, что украинские сепаратисты умерили свои аппетиты.

Успешно воспользовавшись непредвиденной политической выгодой, доставленной телесными функциями президента, Белый дом решил начать выпуск еженедельной медицинской сводки. На это не только положительно откликнулся Уолл-стрит, но и опросы общественного мнения показали, что Республиканская партия в целом отвоевывает утраченные позиции. Ко времени промежуточных выборов в Конгресс медицинские отчеты выходили ежедневно, что, благодаря вышедшему накануне выборов бюллетеню о нормальности кишечной деятельности президента, позволило удачливым республиканским кандидатам получить контроль как в Палате представителей, так и в Сенате.

Далее на американскую публику обрушился непрерывный поток информации о здоровье президента. На протяжении всего дня последние известия сплошной чередой поставляли самую свежую информацию о побочных эффектах легкой простуды или улучшении кровообращения вследствие купания в пруду Белого дома. Отлично помню, как смотрел новости на сочельник, пока жена готовила ужин, и заметил, что пять шестых из основных новостных тем относятся к состоянию здоровья президента.

– Ну вот, сахар у него в крови чуть-чуть снизился, – заметила Сьюзен, накрывая праздничный стол. – Отличная новость для «Куэйкер оутс» и «Пепси».

– Неужели? Побойся бога, разве между этим есть какая-то связь?

– Много бóльшая, чем ты догадываешься. – Она уселась рядом со мной на диван с мельницей для перца в руках. – Надо еще дождаться последних анализов мочи. Это будет критично.

– Дорогая, критично то, что происходит на пакистанской границе. Горбачев пригрозил взбунтовавшимся анклавам предупредительной забастовкой. США обременены союзническими обязательствами, теоретически война вполне может...

– Тсс... – Сьюзен постучала меня по колену перечной мельницей. – Они как раз прокрутили личностный опросник Айзенка – старина получил отличные оценки по эмоциональному отклику и способности устанавливать личный контакт. Результаты скорректированы по возрасту, не знаю, что это значит.

– Это значит, что он – фактически овощ.

Я собирался переключить канал, надеясь отыскать какие-нибудь новости о настоящих очагах напряженности в мире, но вдоль нижнего края экрана вдруг возник любопытный узор, своего рода рождественские гирлянды, решил было я, гирлянда стилизованных листьев падуба. Ритмическая волна неспешно побежала слева направо в сопровождении успокоительной и ностальгической мелодии «Белого рождества».

– О боже... – испуганно прошептала Сьюзен. – Это пульс Ронни. Ты слышал диктора? «Передается в прямой эфир из сердца президента».

* * *

И это было только начало. За несколько следующих недель, благодаря чудесам современной радиотелеметрии, экраны телевизоров по всей стране превратились в информационные табло, отражающие каждую деталь физических и умственных функций президента. Его добротное, если и неровное, сердцебиение прочерчивало свой след вдоль нижнего края экрана, тогда как поверх него дикторы располагали дополнительную информацию касательно повседневной физической рутины, пройденных им в розовом саду 28 футах, количества калорий в скромном ланче, результатов последнего просвечивания мозга, данные о функциях почек, печени и легких. В дополнение не было недостатка в личностных тестах и тестах на коэффициент интеллекта, призванных заверить американскую публику, что человек у руля свободного мира более чем адекватен обескураживающим задачам, маячившим перед ним через овальный стол в его кабинете.

Для всех практических целей, как я пытался объяснить Сьюзен, президент вряд ли был больше чем обеспеченным звукоаппаратурой телом. Я и мои коллеги по педиатрической клинике отчетливо понимали, что престарелый президент подвергался суровому испытанию всей этой тяжелой артиллерией тестов. Однако администрация Белого дома знала, что американская публика почти загипнотизирована зрелищем президентского сердцебиения. След теперь бежал и под всеми остальными программами, сопровождая комедийные сериалы, баскетбольные матчи и старые фильмы о Второй мировой войне. Необъяснимым образом его убыстряющийся ритм подчас соответствовал эмоциональному отклику самой публики, указывая, что те же военные фильмы, в том числе и со своим участием, смотрит и сам президент.

Чтобы завершить отождествление президента, публики и телеэкрана – о реализации которого так долго мечтали все политические советники, – администрация Белого дома наладила передачу следующих уровней информации. Скоро треть телеэкранов занимали распечатки сердцебиения, кровяного давления и показаний электроэнцефалограммы. Вспыхнули было дебаты, когда стало ясно, что в ней преобладают дельта-волны, что подтверждало устоявшееся представление, будто президент большую часть дня спит. Однако аудитория жаждала знать, когда мистер Рейган погружается в быстрый сон, чтобы нация грезила в унисон с главой исполнительной власти.

Не затронутые этим шквалом медицинской информации, события в реальном мире продолжали свой рискованный путь под откос. Я покупал каждую газету, которую только мог найти, но на их страницах господствовали графические материалы сводок о рейгановском здоровье и объяснительные статьи, которые в общих чертах обрисовывали функциональное значение ферментов его печени и мельчайшие повышения или понижения в президентской моче. И лишь на последней странице я находил втиснутые короткие упоминания о гражданской войне в азиатских республиках Советского Союза, о попытке просоветского путча в Пакистане, китайском вторжении в Непал, мобилизации резервистов НАТО и организации Варшавского договора, об усилении Пятого и Шестого флотов США.

Но этим зловещим событиям и угрозе Третьей мировой войны не повезло совпасть с легким спадом в здоровье президента. Впервые обнародованная 20 января, эта подцепленная Рейганом от навестившего его внука банальная простуда стерла с экранов телевизоров все остальные новости. Вокруг Белого дома разбила лагерь армия репортеров и кинооператоров, а с канала на канал, истолковывая поток медицинских данных, кочевала оперативная группа специалистов из крупнейших исследовательских организаций.

Как и сто миллионов американцев, Сьюзен провела следующую неделю у телевизора, не отрывая взгляда от распечатки рейгановского сердцебиения.

– Это по-прежнему всего лишь простуда, – успокоил ее я, вернувшись из клиники 27 января. – Что нового в Пакистане? Прошел слух, что Советы высадили парашютистов в Карачи. Спецподразделение «Дельта» движется из Субик-Бей...

– Не сейчас! – она отмахнулась от меня и добавила громкости, когда ведущий программы приступил к новой сводке.

«...поступили обновления к нашему отчету двухминутной давности. Хорошие новости о компьютерной томограмме президента. В размере и форме желудочка президента какие-либо аномальные отклонения не зафиксированы. В округе Колумбия сегодня ночью ожидается слабый дождь, а Восьмая воздушно-десантная группа вступила в перестрелку с советскими пограничными патрулями к северу от Кабула. Мы вернемся после паузы и расскажем о значении этого левого пика височной доли...»

– Бога ради, это не имеет никакого значения!

Я взял пульт из стиснутой руки Сьюзен и начал прочесывать каналы.

– А что там с русским Балтийским флотом? Кремль оказывает ответное давление на северном фланге НАТО. Соединенные Штаты должны ответить...

По счастливой случайности я застал, как диктор одного из ведущих каналов завершал сводку новостей. Он самоуверенно расточал зрителям ослепительные улыбки, дожидаясь своей очереди, заблаговременно улыбалась и его очаровательная напарница.

«...можем сообщить, что на 5:05 по восточному поясному времени внутричерепное давление мистера Рейгана удовлетворительно. Все моторные и когнитивные функции находятся для его возраста в норме. Повторяю, моторные и когнитивные функции в норме. А сейчас – только что поступившее экстренное сообщение. В 2:35 по местному времени президент Рейган успешно опорожнил кишечник. – Диктор повернулся к своей напарнице. – Барбара, надеюсь, у тебя не менее хорошие новости и о Нэнси?»

«Спасибо, Дэн, – плавно включилась она. – Да, ровно через час, в 3:35 по местному времени, Нэнси опорожнила свой, уже второй раз за день, так что все в первой семье страны идет в штатном режиме. – Она мельком взглянула на протянутую поперек стола полоску бумаги. – На Пенсильвания-авеню вновь намечается пробка, а истребители F‐16 Шестого флота сбили над Беринговым проливом семь истребителей МиГ‐29. Кровяное давление президента составляет 100 на 60. Электроэнцефалограмма показывает легкий тремор левой руки...»

– Тремор левой руки... – повторила Сьюзен, нервно сжав кулаки. – Это, наверное, серьезно?

Я постучал по переключателю каналов.

– Может статься. Чего доброго, он думает о том, что должен нажать ядерную кнопку. Или же...

Мне внезапно пришла в голову еще более пугающая возможность. Я очертя голову ринулся через попурри конкурирующих новостных выпусков, надеясь, что отвлеку Сьюзен, пока краем глаза осматривал ночное небо над Вашингтоном. Советский подводный флот патрулирует в 400 милях от восточного побережья Соединенных Штатов. Скоро над Пентагоном могут взойти грибовидные облака.

«...сообщается о легкой слизеобразующей дисфункции, и врачи президента выразили умеренный уровень озабоченности. Повторяю, умеренный уровень озабоченности. Около тридцати минут тому назад президент созвал Совет национальной безопасности. Штаб Стратегического авиационного командования в Омахе, штат Небраска, доложил, что в воздух подняты все штурмовые эскадрильи стратегических бомбардировщиков B‐52. Далее, мне только что передали последнюю сводку Онкологического отделения Белого дома. В 4:15 по вашингтонскому времени было подвергнуто биопсии доброкачественное кожное новообразование...»

«...врачи вновь выразили озабоченность обызвествлением артерий и отвердением клапанов сердца мистера Рейгана. Ураган “Клара”, как ожидается, обрушится теперь на Пуэрто-Рико, и президент воспользовался Чрезвычайным законом о военных полномочиях. После паузы мы приведем более подробный анализ ретроградной амнезии мистера Рейгана. Не забывайте, что это состояние может указывать на синдром Корсакова...»

«...психомоторные приступы, искаженное чувство времени, цветовые изменения и головокружение. Мистер Рейган также сообщает о нарастающей назойливости токсичных запахов. Другие из последних новостей – снежная буря накрыла Средний Запад, а Соединенные Штаты и Советский Союз находятся теперь в состоянии войны. Оставайтесь на нашем канале, чтобы узнать последние новости о мозговом метаболизме президента...»

– У нас война, – сказал я Сьюзен и обнял ее за плечи. Но она показывала на хаотичные сердечные метания на экране. Не пережил ли президент временное помрачение сознания, обрушив на русских все свои ядерные ресурсы? Не были ли непрекращающиеся медицинские сводки умной маскировкой, призванной прикрыть изменчивую телевизионную аудиторию от последствий отчаянного ответа на критическое положение нации? Русским ракетам понадобятся считаные минуты, чтобы добраться до Вашингтона... Я продолжал пялиться в безмятежное зимнее небо. Не выпуская Сьюзен, я слушал какофонию медицинских сводок, пока минуты через четыре не услышал:

«...врачи президента сообщают о расширении зрачков и конвульсивном треморе, но системы нейрохимической поддержки функционируют должным образом. Метаболизм президентского мозга показывает нарастающую выработку глюкозы. Сегодня ночью ожидаются отдельные случаи ливневого снега, и между США и СССР достигнута договоренность о прекращении военных действий. После паузы – самые свежие комментарии экспертов о приступе метеоризма у президента. И почему нужно подтянуть левое веко Нэнси...»

Я выключил телевизор и откинулся в странной тишине. Серое небо над Вашингтоном пересекал маленький вертолет. И как-то запоздало я сказал Сьюзен:

– Между прочим, только что кончилась Третья мировая война.

Конечно же, Сьюзен и не догадывается, что война вообще начиналась, общий пробел для самой широкой публики, как я мог убедиться на протяжении нескольких следующих недель. У большинства людей осталось только смутное воспоминание о беспорядках на Среднем Востоке. Сообщения о том, что среди пустынных гор Аляски и Восточной Сибири были сброшены атомные бомбы, затерялись в потоке медицинских отчетов, сопровождавших выздоровление президента Рейгана после простуды.

Во вторую неделю февраля 1995 года я смотрел по телевизору, как он председательствует на церемонии Американского легиона на лужайке возле Белого дома. Его состарившееся лицо цвета слоновой кости складывалось в традиционную дружескую улыбку, пока он стоял, не в силах сфокусировать глаза, поддерживаемый двумя помощниками, с как всегда неусыпной и по-своему стальной первой леди рядом с ним. Откуда-то из недр громоздкого черного пальто радиотелеметрические датчики поставляли непосредственные данные о пульсе, дыхании и кровяном давлении, которые мы могли видеть на наших экранах. Я догадался, что президент тоже забыл, что буквально на днях развязал Третью мировую войну. В конце концов, никто не был убит, и в глазах публики единственной жертвой тех рискованных часов был сам мистер Рейган, боровшийся за жизнь после простуды.

Между тем мир оказался безопаснее, чем раньше. Краткий ядерный обмен послужил предупреждением враждующим группировкам по всей планете. Сепаратистские движения в Советском Союзе самораспустились, в то время как в других местах вторгшиеся было армии отступили за свои границы. Я, пожалуй, мог бы поверить, что Третья мировая война была разработана Кремлем и администрацией Белого дома как метод умиротворения, а простуда Рейгана послужила отвлекающей внимание ловушкой, в которую с готовностью попались телевидение и газеты.

Воздавая должное восстановительным способностям президента, печеночные линии его жизненных функций все еще прочерчивали свой путь по телевизионным экранам. Когда он приветствовал собравшихся ветеранов Американского легиона, я почувствовал, что коллективный пульс присутствующих забился быстрее, когда сердце старого актера откликнулось на волнующее зрелище всех этих марширующих людей.

И тут среди награжденных Почетной медалью я заметил взъерошенного молодого мужчину в нелепо сидящей форме, шагающего не в ногу со своими старшими товарищами. Вытащив из-под кителя пистолет, он начал проталкиваться сквозь марширующие ряды. Всех накрыла волна неразберихи, охранники сцепились вокруг подиума в кольцо. Камеры рыскали, пытаясь поймать рванувшего к президенту мужчину. На нерешительную мелодию оркестра наложились звуки выстрелов. Среди паникующих людей в форме президент вроде бы упал на руки первой леди и был быстро унесен прочь.

Первое, что я увидел, бросив взгляд на выведенные внизу телеэкрана данные, – кровяное давление президента катастрофически рухнуло. Хаотичный пульс выровнялся в гладкую горизонтальную линию, и прекратились все дыхательные функции. Всего через десять минут, в выпуске новостей о неудачном покушении, линии возобновили свою уверенную роспись.

Не умер ли президент, быть может – во второй раз? Жил ли он – в строгом смысле слова – вообще во время своего третьего срока? Не пойдет ли его одушевленный фантом, реконструированный по продолжающим свой парад на экранах наших телевизоров медицинским данным, и на последующие сроки, развязывая Четвертую и Пятую мировые войны, тайные истории которых угаснут в расщелинах телевизионных программ, навсегда затерявшись в окончательном анализе мочи, последней великой биопсии небес?

1988

The Secret History of World War 3. Первая публикация в журнале Ambit, осень 1988 года.

Любовь в умеренном климате

Всякий прочитавший это признание в 1989-м – в год моего рождения – поразился бы моим жалобам на положение, которое по всем признакам должно представляться райской жизнью. Однако вчерашние небеса слишком легко оборачиваются сегодняшним адом. Величайшая сладострастная мечта человечества, вдохновлявшая поэтов и художников, президентов и крестьян, всего двадцать два года спустя обернулась кошмаром наяву. Для молодежи моего поколения – от одного этого слова содрогается сердце – ситуация стала настолько отчаянной, что оправданным представлялся любой путь бегства. Может показаться, что цена моей свободы слишком высока, но я счастлив, что заключил эту дикую, пусть и странную сделку.

Вскоре после двадцать первого дня рождения я был призван на двухгодичную службу нации и, помнится, думал, как бы позавидовали мне отец и деды. Приятным вечером 2010 года после утомительного дня в медицинском институте я позвонил в дверь квартиры, где проживала привлекательная молодая женщина, чье имя мне назвали. Я с ней никогда не встречался, но был уверен в самом дружеском приеме – настолько дружеском, что спустя несколько минут мы вместе окажемся нагишом в постели. Не стоит и говорить, что о деньгах речи не шло, что и она, и я исполняли свои роли из самых патриотических чувств. Однако вид и прикосновение партнера вызовут у нас обоих отвращение, и расстанемся мы несколько часов спустя с большим облегчением.

И дверь, разумеется, открылась, показав мне самоуверенную молодую брюнетку с гостеприимной – и отважной – улыбкой. Согласно карточке с назначением, ее звали Виктория Хэйл и она вела финансовую колонку в еженедельном журнале. Ее глаза оценили мое лицо и костюм с проницательностью, с какой она, вероятно, оценивала ценный, но скучный проспект компании.

– Дэвид Брэдли? – Она прочла мое имя по своей карточке и усилием воли изобразила энтузиазм. – Студент-медик... чудесно!

– Чудо – встреча с вами, Виктория, – парировал я. – Мне всегда хотелось побольше узнать... об экономической журналистике.

Я неловко стоял посреди ее квартиры, ноги у меня налились свинцом. Эти реплики, как и последовавшие за ними, с первого раза казались натянутыми. Но мой супервизор благоразумно настаивал, чтобы я держался сценария, и, отслужив нации всего три месяца, я осознал, что формальный диалог, как и наши нелепые костюмы, обеспечивал фон, за которым можно было скрыть настоящие чувства.

На мне был стандартный костюм «Принц Вэлиант»: согласно тщательному анализу телепрограмм шестидесятых годов – самый сексуальный наряд для хищного самца. В таком костюме Элвис Пресли в Лас-Вегасе доводил пожилых дам до самозабвенного экстаза, хотя лично я находил его золотое шитье, кисточки и стесняющие движения брюки не более подходящими, чем украшения с рождественской елки.

Виктория Хэйл, в свою очередь, нарядилась в классический костюм зайки из «Плейбоя» того же периода. Когда она наливала мне капельку водки, груди ее скрывались и обнажались одновременно, что должно было завораживать молодежь предыдущего поколения, как и кроличий хвостик, прыгавший над ее сведенными ягодицами меховым метрономом, уже заставившим меня взглянуть на часы.

– Довольно об этом, мистер Брэдли, – решительно заметила она, отходя от сценария, но тут же добавила: – Теперь расскажи мне о своей работе, Дэвид. Я вижу, ты интересный человек.

Ей со мной было столь же скучно, насколько мне с ней некомфортно, но через несколько минут нам предстояло оказаться в постели. Если повезет, мои гормональная и нервная системы не подведут, и наша встреча достигнет кульминации. Мы подпишем друг другу карточки назначения и с облегчением вернемся к обычной жизни. Однако уже следующим вечером другой юноша в костюме «Принц Вэлиант» позвонит в дверь ее квартиры и эта внимательная журналистка откроет ему в том же гротескном костюме. Я же, в свою очередь, в восемь часов вечера отложу учебник анатомии и отправлюсь по усталым улицам на условленную встречу в незнакомой квартире, где другая приятная девушка – студентка, официантка или библиотекарь – приветствует меня той же формальной улыбкой и стоически примет меня в постели.

Чтобы понять этот странный мир, где секс стал принудительной обязанностью, следует вспомнить опустошения последних десятилетий двадцатого века, эпидемию СПИДа и других болезней, сопутствующих его бесконечно мутирующему вирусу. К середине девяностых свирепая чума угрожала миллионам жизней. Эта беспощадная болезнь подточила институты брака и семьи, идеалы родительства, социальный договор между полами и даже телесные отношения между мужчиной и женщиной. Из боязни заразиться люди приучились воздерживаться от физических и сексуальных контактов. Начиная с подросткового возраста между полами воздвигались всевозможные преграды. Молодые мужчины и женщины в конторах и на фабриках, в школах и университетах сторонились друг друга. Мои родители, поженившиеся в восьмидесятых, принадлежали к последнему поколению, которое не боялось последствий брака. К девяностым ухаживание и женитьба слишком часто оборачивались серией загадочных хворей, паническими визитами в лабораторию, положительным ответом и последним хосписом.

Правительство, столкнувшись с катастрофическим падением рождаемости и возобладавшим в нации целибатом, прибегло к привычным орудиям: законотворчеству и принуждению. При всемерной поддержке протестантской и католической церквей приход третьего тысячелетия ознаменовался обязательным отныне сексом. Все здоровые, плодовитые и ВИЧ-отрицательные молодые мужчины и женщины должны были исполнить патриотический долг. После двадцать первого дня рождения каждому назначали личного супервизора, обычно – местного священника, поскольку только священство обладало моральными полномочиями для столь деликатной миссии, – который составлял список возможных партнеров и программу сексуальных взаимодействий. Надеялись, что рождаемость через год взлетит вверх, а институты брака и семьи восстановятся.

Изначально назначалась всего одна встреча в неделю, но уровень рождаемости упорно отказывался расти – возможно, из-за сексуальной неопытности целомудренных мужчин и женщин. К 2005 году число обязательных свиданий достигло трех в неделю. Поскольку природе места не осталось, участников снабжали костюмами, увеличивающими их привлекательность. Кроме «Принца Вэлианта» и зайки из «Плейбоя», имелись «официант-кастилец» и «разбойник-цыган» для мужчин, форма чирлидерши и купальник «мисс Америки» для женщин.

И все равно первые участники, бывало, часами просиживали в молчании, не зная, как заговорить друг с другом, не то что взяться за руки. Поэтому священники-супервизоры стали наставлять их в искусстве любви, прокручивать им эротические видео в церковных залах, где теперь в изобилии хранились порнофильмы и журналы.

Как и следовало ожидать, два года принудительной сексуальной активности вызвали глубокий протест у обреченных на нее молодых людей. Уклонисты были готовы на многое, в том числе стала популярна вазэктомия, хотя попавшихся приговаривали к трансплантации тестикул. Для борьбы с уклонением от сексуальной обязанности создали сеть тайных инспекторов – обычно из послушников и послушниц, поскольку только в них сохранился необходимый дух самопожертвования, – прямо на месте выписывавших жестокие штрафы за отлынивание и недостаток усердия.

Все это наконец привело к медленному, неохотному росту рождаемости. Это известие мало утешило таких, как я, вынужденных каждый вечер уходить из дома и тащиться на очередные часы безлюбовного секса. Как я ждал июня 2012-го, когда истечет мой срок патриотического секса и начнется настоящая жизнь вечного целибата!

Но весна 2011-го покончила с этими мечтами. Визит к Люсиль Маккаб разбудил меня, открыв затерянный мир страсти и чувств, о существовании которых я не подозревал. Моя жизнь наполнилась совершенно непредвиденным смыслом.

Люсиль Маккаб, назначенная мне на тот вечер, жила в испанском квартале, и я, чтобы избегнуть насмешек – исполнявшие патриотический долг навлекали на себя не зависть, а издевательское улюлюканье, – оделся кастильским официантом. Квартира располагалась в неприметном доме, державшемся на подпорках пожарных лестниц. Лифт, словно сбежавший из музея промышленной археологии, поднял меня на седьмой этаж. Звонок болтался на проводе, и мне пришлось несколько раз постучать в дверь. Тишина зародила во мне надежду, что преподавательница английской литературы мисс Маккаб отлучилась на этот вечер.

Но дверь распахнулась, явив мне маленькую белолицую женщину с колючими черными волосами. На ней был клоунский костюм в горошек.

– Мисс Маккаб?.. – начал я. – Вы...

– Решили, что заказать? – она, насмешливо округлив глаза, разглядывала мой костюм официанта. – Да, мне паэлью с креветками, и не забудьте табаско.

– Табаско? Послушайте, я Дэвид Брэдли, ваш партнер на...

– Расслабьтесь, мистер Брэдли. – Она закрыла дверь и, выдернув из замка ключ, позвенела им перед моим носом. – Шучу. Помните, что это значит?

– Едва-едва... – Я, очевидно, наткнулся на диссидентку из тех причудниц, что отгораживались от происходящего клоунадой. – Итак, чудо – встреча с вами, Люсиль. Мне всегда хотелось побольше узнать об английской литературе.

– Брось! Ты давно этим занимаешься? Выглядишь не совсем тупым. – Она встала ко мне спиной перед забитыми книжными полками, пробарабанила пальцами по корешкам, словно искала справочник по обращению с такими, как я. Вопреки всей браваде, плечи ее вздрагивали. – Теперь мне полагается подать тебе выпивку? Никак не запомню этот жуткий сценарий.

– Пропустим выпивку. Если ты спешишь, перейдем прямо к делу.

– Вовсе я не спешу. – Она неловко прошла в спальню и села на застеленный диван, как надувшаяся девочка. Ни консультации с супервизором, ни долгие часы просмотра порно в церковном зале не подготовили меня к такому: костюм не по форме, скомканные простыни, отсутствие лестных реплик. Может, она тайный проверяющий новой породы: агент-провокатор для разоблачения потенциальных подрывных элементов вроде меня? Я уже будто видел, как норму мне увеличивают до семи вечеров в неделю. Страшнее была только угроза стимуляции яичников...

Тут я заметил на ковре у нее под ногами порванную карточку с назначением. Ни один инспектор, даже самый коварный, не стал бы так обращаться с официальным документом.

Не зная, как ее утешить, я направился к девушке. Но, едва перешагнул порог, вверх взметнулась маленькая сильная рука.

– Не подходи!

Она смотрела на меня отчаянными глазами ребенка, защищающегося от удара, и тогда я понял, что при всей своей яростной браваде она новобранец и, возможно, это ее первое назначение. Ее торчащие дыбом волосы вздрагивали, как перышки над глазами пойманной в силки павы.

– Ладно, можешь войти. Есть хочешь? Гарантирую лучший в городе омлет: руки так дрожат – в самый раз взбивать яйца. Как ты все это терпишь?

– Я уже об этом не думаю.

– А я только об этом и думаю! Слушай, мистер Брэдли, или Дэвид, или как там тебя, – я не выдержу! Я не хочу с тобой драться...

– Не волнуйся. – Я поднял руку, уже строя планы на освободившийся вечер. – Я ухожу. Нам запрещено применять силу: никакого выламывания рук и борьбы.

– Как благоразумно! И как непохоже на времена наших бабушек. – Она улыбнулась, словно представляя себе то ухаживание, что привело к зачатию ее матери. И, нервно передернув плечами, проводила меня к двери. – Скажи, что теперь будет? Знаю, ты обязан обо мне доложить.

– Ну... ничего такого серьезного. – Я не знал, как описать долгую консультацию с супервизором и недели с назойливыми монахинями, вооруженными видео. После разговоров наступит время химиотерапии, отупляющей до полного безразличия, а потом она закроет глаза и вспомнит про патриотический долг, про следующее поколение, про детскую площадку, полную смеющихся малышей, среди которых и ее... – Я бы не беспокоился. Они очень культурные. Во всяком случае, получишь квартиру получше.

– О, спасибо. Должно быть, ты когда-то был очень милым. Но и тебя достали.

Я взял у нее из руки ключ и задумался, чем ее успокоить. С ее напудренного лба стекала краска – боевой узор, прочерченный через мозг. Она прижалась спиной к полкам: разукрашенная Боудикка перед римскими легионами. Вопреки ее отчаянию, у меня возникло странное чувство, будто она заботится не только о себе, но и обо мне и даже сейчас разрабатывает стратегию, которая спасет нас обоих.

– Нет. – Я закрыл и снова запер дверь. – Они до тебя не доберутся. Может быть...

Наша любовь с Люсиль Маккаб началась в тот вечер, но подробности нашей жизни касаются только нас. Не то чтобы там были такие уж аппетитные подробности. Вышло так, что наши отношения физически были не особенно страстными, но от этого моя увлеченность замечательной молодой женщиной не ослабевала. Несмотря на долгие месяцы службы нации, на сотни равнодушных Ребекк и невозмутимых Сюзанн, я скоро почувствовал, что по-настоящему знал только одну женщину – Люсиль Маккаб. За полгода нашей тайной любви я открыл такое богатство чувств, что мне позавидовали бы все прежние поколения.

Вначале я хотел всего лишь спасти Люсиль. Я подделывал подписи, морочил рассеянного инспектора, блуждавшего по ветхому многоквартирному дому, выпрашивал или выкупал у друзей обмен сменами, а Люсиль с помощью корыстного лаборанта подделала тест на беременность. Брак и моногамные отношения на период исполнения патриотического долга были под запретом, поскольку целью был открытый промискуитет и максимальное перемешивание генного пула. Тем не менее я умудрялся проводить с Люсиль все свободное время, совмещая роли любовника, ночного сторожа, шпиона и телохранителя. Она, в свою очередь, заботилась, чтобы я не забрасывал занятия медициной. После того как я получу диплом, а она освободится, мы могли пожениться, стать законными мужем и женой.

Как и следовало ожидать, нас разоблачил бдительный инспектор с суперчувствительным компьютером. Я, уже понимая, что разоблачение неизбежно, в последние месяцы все больше стремился защитить Люсиль, и даже ощущал первые приступы ревности. Я готов был посещать ее лекции, сидеть в заднем ряду и злобствовать на студентов, вылезающих с хитроумными вопросами. Она по моему настоянию сменила растрепанную прическу на менее вызывающую и скромно опускала глаза перед мужчинами на улице.

Вот сколько напряжения скопилось, чтобы взорваться при визите супервизора в квартирку Люсиль. Увидев этого темноглазого молодого иезуита в цыганском костюме, гладко проговаривающего текст влюбленного и увлекающего Люсиль к спальне, я не выдержал. Я сорвался на насилие и вышвырнул его за дверь.

После вызова скорой помощи и полиции нашей тайне пришел конец. Люсиль направили в реабилитационный центр – бывший приют для заблудших матерей, а я предстал перед трибуналом национальной службы.

Тщетно я пытался доказать, что хотел жениться на Люсиль и стать отцом ее детей. Я всего лишь вел себя как все мужчины в старину, был страстно предан будущей жене и семье.

Мне возразили, что это эгоистическая аберрация. Я был признан виновным в романтизме и восторженной идеализации женщины. И приговорен к дополнительным трем годам патриотической службы.

При отказе мне грозила высшая мера.

Зная, что выбор последней позволит мне видеться с Люсиль, я решился. Трибунал махнул на меня рукой, но в качестве послабления, как бывшему студенту-медику, мне позволили самому выбрать себе хирурга.

1988

Love in a Colder Climate. Первая публикация в журнале Interview Magazine, январь 1989 года.

Огромный космос

Я решился этим утром – вскоре после восьми часов, стоя перед входной дверью, собравшись выехать в контору. По всему судя, у меня не было иного выхода. И все же, учитывая, что это важнейшее в моей жизни решение, представляется странным, что ничего не изменилось. Я ждал, не содрогнутся ли стены, не сдвинется ли что в обстановке знакомых комнат.

В каком-то смысле отсутствие перемен отражает невозмутимый дух лондонской подземки. Живи я не в Кройдоне, а в Бронксе или западном Бейруте, мои действия оказались бы не более чем благоразумным приспособлением к местности. Здесь же они идут поперек всех общественных устоев, но невидимы для тех, кого сильнее всего задевают.

Даже теперь, три часа спустя, все спокойно. Листья над бульваром неподвижны, как всегда. Доставленная почта лежит невскрытой на стойке. Из окна столовой мне виден техник «Бритиш Телеком», возвращающийся в свой фургон после ремонта телефона у Джонсонов – их дочка-подросток по меньшей мере дважды в месяц доводит аппарат до нервного срыва. Миссис Джонсон в бирюзовом костюме закрывает ворота и поглядывает на мою машину. Из выхлопной трубы вытекает тонкая струйка пара. Двигатель еще работает вхолостую, хотя прошло уже несколько часов, как я, не закончив завтрак, запустил подогрев ветрового стекла.

Эта маленькая оплошность может выдать мою игру. Нетерпеливо наблюдая за машиной, я борюсь с искушением выйти и выключить зажигание, но останавливаю себя. Что бы ни случилось, я должен держаться принятого решения со всеми вытекающими из него последствиями. К счастью, по небу проносится «Эйр-Индия-747», небрежно высматривает сверху лондонский аэропорт. Миссис Джонсон, чем-то схожая с его тяжеловесным изяществом, поднимает глаза на шум турбин. В ее мечтах Мартиника или Маврикий, а в моих мечтах ничто.

Мечтать эту мечту я решился утром, но, полагаю, тайная логика решения проникла в мою жизнь много месяцев назад. Неведомый источник силы поддерживал меня в злосчастные времена после автомобильной аварии, во время лечения, развода и бесконечных проблем, которыми встретил мое возвращение коммерческий банк. Остановившись перед дверью после утреннего кофе, я видел, как проясняются запотевшие окна «вольво». Портфель в руке напоминал о дневном собрании финансового комитета, на котором мне опять предстояло отстаивать бюджет моего осажденного научного отдела.

Потом, устанавливая охранную сигнализацию, я сообразил, что мог бы одним поступком изменить течение своей жизни. У меня имелось простейшее оружие, позволявшее отрезать мир и решить все затруднения, – дверь собственного дома. Достаточно было закрыть ее и решиться никогда больше не выходить за порог.

Конечно, решение это подразумевало больше, нежели простое домоседство. Помнится, я прошел в кухню, поражаясь такому внезапному проявлению силы, и попытался просчитать последствия сделанного. Еще не сняв делового костюма и галстука, я сел за кухонный стол и отточил до совершенства свою декларацию независимости.

Закрыв входную дверь, я отгораживался не только от общества. Я отвергал друзей и коллег, своего бухгалтера, врача и адвоката, и прежде всего бывшую жену. Я рвал все практические связи с внешним миром. Я никогда не выйду за дверь. Я приму воздух и свет, электричество и воду, поступающие через счетчики. Я буду есть только то, что найду в доме. А потом буду питаться тем, что пошлют мне пространство и время.

Мотор «вольво» еще работает. Сейчас три часа дня, семь часов, как я включил зажигание, а вот когда пополнял бак, не помню. Удивительно, как мало прохожих замечают струйку из выхлопной трубы – только отставной директор, патрулирующий бульвар по утрам и после полудня, остановился посмотреть. Я видел, как он ворчит себе под нос и потрясает тростью, прежде чем прошаркать дальше.

Бормотание двигателя тревожит меня, как и назойливый звонок телефона. Я догадываюсь, кто звонит: моя секретарша Бренда, глава отдела маркетинга доктор Барнс, менеджер по персоналу мистер Остин – я уже пропустил по болезни три недели. Секретарь дантиста – чувствительность корневого канала напоминает, что я был назначен на вчера; адвокат жены, требующий первой выплаты алиментов в шестимесячный срок...

Наконец я выдергиваю провод телефона, заткнув его надоедливый звон. Успокоившись, я смиряюсь с тем, что придется впускать в дом людей, имеющих законное право войти: телемастера, проверяющих счетчики газа и электричества, даже местную полицию. Не стоит ожидать, что меня полностью оставят в покое. В то же время пройдет не один месяц, пока мое поведение вызовет серьезные подозрения, а к тому времени, уверен, я давно перейду в иной мир.

* * *

Я чувствую себя невероятно бодрым, почти до головокружения. Ничто больше не имеет значения. Мысли только о важном: о физике гироскопа, о потоках фотонов, об архитектуре очень больших структур.

Пять вечера. Пора проверить и подсчитать ресурсы дома, в котором я прожил семь лет.

Прежде всего я переношу невскрытую почту в столовую, открываю спичечный коробок и устраиваю в камине маленький уютный костерок. Докладываю в пламя содержимое своего портфеля, все банкноты из бумажника, кредитные карты, водительские права и чековую книжку.

Я инспектирую полки в кухне и кладовой. Маргарет перед уходом заполнила морозилку и холодильник, оставив двухнедельный запас яиц, ветчины и прочих холостяцких продуктов, – многозначительный жест, учитывая, что она собиралась отчалить в неизвестность с любовником, нудным менеджером по продажам. Этот основной рацион исполняет роль бочонка пресной воды и мешка муки, брошенных к ногам высаженного с корабля моряка: напоминает, что мир его отверг.

Я взвешиваю на руке несколько упаковок спагетти, банки с рисом и фасолью, томаты и цукини, связку чеснока. С банкой анчоусов и несколькими порциями копченой форели в морозилке калорий и белков мне хватит по меньшей мере на десять дней, и втрое больше, если я посажу себя на паек. Потом придется варить питательный бульон из картонных коробок и полагаться на милость ветра.

В четверть седьмого мотор запинается и смолкает.

Я во всех отношениях – забытый на острове моряк, однако мой сокращенный вариант Крузо отвергает те самые элементы бюргерской жизни, которые так тщательно воспроизводил оригинал. Крузо стремился перенести на остров Кройдон свое время. Я хочу от него избавиться и вместо него отыскать куда более богатый мир, созданный из элементов света, времени и пространства.

Первая неделя заканчивается мирно. Все хорошо, я самым приятным образом установил себе распорядок дня. Удивительно, как просто оказалось отвергнуть мир. Меня почти никто не беспокоит. Почтальон принес несколько конвертов, которые я прямиком отправил в камин. На третий день в дверь позвонила моя секретарша Бренда. Я, победно улыбаясь, заверил ее, что просто продлил себе отпуск. Она послала мне сладкий, но проницательный взгляд – она старательно опекает меня со времени развода и кризиса в офисе – и ушла, пообещав быть на связи. Письмо за письмом шлет доктор Барнс, но я грею над ними руки. Камин в столовой служит отличным крематорием, в котором я уничтожаю все бумаги из прошлого: свидетельство о рождении, дипломы, акции, необналиченные дорожные чеки и 2000 французских франков, оставшиеся от нашего последнего неудачного отпуска в Ницце, письма от брокера и врача-ортопеда. Документы умершего прошлого ненадолго оживают в пламени и обращают себя в прах.

Избавление от этих окаменелостей составляет мою занятость. Я раздвинул тяжелые шторы на окнах. Свет залил комнаты, превратив каждую стену и потолок в яркие «табула раса». Маргарет забрала бóльшую часть украшений и безделушек, а что осталось, я свалил в шкаф. Залитый светом дом теперь дышит. Окна верхнего этажа открыты небу. Комнаты стали больше и не такими замкнутыми, словно и они обрели свободу. Я хорошо сплю и просыпаюсь по утрам, чувствуя себя как на вершине швейцарских гор, где полнеба лежит подо мной.

Безусловно, мне намного лучше. Я удалил прошлое – зону, в которую не мог вступить без сожалений. Я наслаждаюсь особым покоем независимости ни от кого, даже от самых доброжелательных людей.

В первую очередь я больше не завишу от себя. Я ничего не должен тому, кто меня кормил и обихаживал, кто поставлял мне дорогую одежду, кто возил меня в автомобиле, кто снабжал мой мозг умными книгами и представлял ему интересные фильмы и художественные выставки. Ничего этого больше не желая, я ничем не обязан этому человеку – себе. Я наконец волен думать только о главных элементах бытия – о визуальном континууме вокруг, об игре воздуха и света. Дом стал напоминать сложную математическую поверхность, трехмерную шахматную доску. Фигуры еще предстоит расставить, но я чувствую, как они формируются в моем сознании.

К дому подходит полицейский. Констебль вышел из патрульной машины, остановившейся у ворот. Он осматривает крышу под взглядами пожилой пары, которая, видимо, его и вызвала.

Я в растерянности решаю, открывать ли на звонок. Руки и рубашка у меня в полосах золы из камина.

– Мистер Баллантайр? – довольно наивный молодой констебль осматривает меня с головы до пят. – Вы домовладелец?

– Чем могу помочь? – Я убедительно изображаю законопослушного жителя пригородного особняка, которого застали за обрядом религии «Сделай сам».

– К нам поступило сообщение о взломе, сэр. По словам соседей, у вас всю ночь открыты верхние окна – вторую или третью ночь подряд. Они подумали, что вас нет дома.

– Взлом? – Я сбит с толку. – Нет, я здесь. В сущности, я никуда не собираюсь выходить. Я чистил камин, офицер, избавлялся от старой золы и пыли.

– Понятно... – Он медлит уйти, чует какое-то отклонение от нормы, словно ищейка, взявшая невидимый след. Он уверен, что я в чем-то нарушаю правила тихого пригородного района, как нарушает их человек, бьющий жену или детей.

Я дожидаюсь, пока он уедет, скроется среди затертых голограмм, именуемых реальностью. Потом, утомленный ложной тревогой, прислоняюсь к двери. Улыбка далась мне трудно, напомнив, как далеко внутрь себя ушел я за последнюю неделю. Однако нужно соблюдать осторожность, скрывать задуманный переворот за фасадом социальных норм.

Я закрыл выходящие на улицу окна и с облегчением ушел в спальню, выходящую в сад. Стены ее образуют часть огромной коробчатой антенны, настроенной на свет. Я вспоминаю асфальтовый спуск старой беговой дорожки в Брукленде и гигантские пустоты, выкопанные в бокситовых утесах Ле-Бо, где Маргарет впервые стала отдаляться от меня.

Взлом, конечно, имел место. Очень необычный взлом.

Прошел месяц, время большого прогресса и нескольких отступлений. Устроившись в кухне рядом с опустевшим холодильником, я доел анчоусы и провел инвентаризацию самого себя. Я совершил долгую внутреннюю миграцию по маршруту, записанному отчасти у меня в голове, а отчасти в структуре дома, который оказался устроен гораздо сложнее, чем мне представлялось. Я чувствую, что комнат в нем больше, нежели видно на первый взгляд. Семь лет прожив здесь с Маргарет, я и не догадывался о богатстве его внутренних пространств. Свет заливает все, раздвигает измерения стен и потолка. Эта тихая улочка пролегла на месте старого Кройдонского аэродрома, и чудится, будто травянистая взлетная полоса возвратилась на опрятные газоны и в умы тех, кто их подстригает.

Все эти переживания подбили меня нарушить мою систему питания. В кладовой почти ничего не осталось: коробочка сахара-рафинада, тюбик томатной пасты и несколько засохших пучков спаржи. Я облизываю пальцы и провожу ими по дну пустой хлебницы. Я уже ловил себя на сожалении, что не запасся провизией, прежде чем отправиться в экспедицию. Но достигнутое – это великое чувство свободы, ощущение открытых дверей и дверей, которые вот-вот откроются, – не позволяет мне прерваться.

И все равно я стараюсь не выдавать своей игры. Я в меру необходимости слежу за собой, машу из верхнего окна миссис Джонсон и виновато развожу руками на заросший газон. Она понимает: меня бросила жена, обрекла на отчаяние мира-без-женщины. Я вечно голоден, питаюсь чаем с сахаром и не более того. Я сбросил вес: потерял пятнадцать фунтов, и голова все время кружится.

Между тем внешний мир продолжает бомбардировать меня никому не нужными посланиями: почтовым хламом, бесплатными газетами и потоком писем – от доктора Барнса и банковского отдела персонала. Горят они тяжелым торжественным пламенем, и я считаю себя в осаде. Три дня назад заходила Бренда, ее все так же смущает моя веселость. Рассказала, что ее перевели на другую должность, а из моего кабинета вынесли папки и мебель.

Гремит щель для писем. Я подбираю с коврика две рекламные листовки и пластиковый конверт – бесплатный образец новой марки шоколада. Рву пакет и вонзаю зубы в резиновую начинку, слюна заливает рот. Я так ошеломлен вкусом еды, что не сразу слышу звонок в дверь. За дверью обнаруживается стильно одетая женщина в твидовом костюме и шляпке, по-видимому жена какого-то адвоката, волонтерствующая в местной больнице.

– Да? Чем могу? – я с трудом узнаю ее, облизывая с зубов остатки шоколада. – Маргарет?..

– Конечно! – Она качает головой, словно эта мелкая светская оплошность говорит обо мне все, что требуется. – А ты думал, кто? Ты здоров, Джеффри?

– Да, все хорошо. Очень занят. Зачем ты пришла? – В голову мне приходит страшная мысль. – Если решила вернуться...

– Боже мой, вот уж нет! Мне позвонил доктор Барнс. Сказал, что ты уволился. Я удивилась.

– Нет, я решил уйти. Начать собственный проект. Мне всегда этого хотелось.

– Знаю. – Она обыскивает взглядом коридор и кухню, не сомневаясь, что есть перемены.

– Кстати, я оплатила счет за электричество, но это в последний раз.

– Справедливо. Ну, мне нужно работать.

– Хорошо. – Она явно удивлена моей деловитостью. – Ты сбросил вес. Тебе идет.

Дом выпускает меня из защитной оболочки. После ухода Маргарет я размышляю, как быстро ее забыл. Прежние чувства не влекут меня. Я переменился, все ощущения настроены на волну невидимого. Маргарет осталась в более ограниченном мире, в мире множества ролей провинциальной мелодрамы, именуемой обыденной жизнью.

Желая как можно быстрее стереть память о ней, я поднимаюсь наверх и открываю окно, чтобы в полной мере насладиться игрой вечернего солнца. Комнаты, выходящие на запад, в сад, стали гигантской обсерваторией. Пыль облекает все мескалиновым туманом фиолетовых лучей, фотоны отскакивают, ударившись о поверхность подоконника и туалетного столика. Маргарет забрала многое из мебели, оставив провалы и промежутки в неожиданных местах, так что получилась перевернутая пространственная вселенная – отпечаток той, где мы жили вместе. Я почти сажусь в отсутствующее кресло «Вильям Моррис», почти вижу свое отражение в модернистском зеркале, оставившем след хромированной рамы на стене ванной.

Любопытное открытие – комната увеличилась. Сперва я думал, это иллюзия, вызванная отсутствием мебели, но дом всегда был больше, чем мне представлялось. Теперь мои глаза видят его таким, как есть, не стесненным мелочами привычной жизни; так бывает в короткие драгоценные мгновенья, когда возвращаешься из отпуска и видишь свое место обитания в истинном свете.

Опьяненный ярким воздухом, я вваливаюсь в спальню Маргарет. Стены странно сместились, словно бригада сценических рабочих отодвинула их, устанавливая новые декорации. От кровати нет и следа, на голом матрасе винное пятно – я его пролил в тот вечер, когда она ушла, сочувствуя ее зануде-любовнику. Я забрел в незнакомую область комнаты, очутился где-то между ванной Маргарет и встроенным шкафом. Остатки комнаты шарахаются от меня, свет раздвигает стены. Я впервые вижу кровать, но она далека, как старый диван, забытый в дальнем конце пустого склада.

Еще одна дверь выводит в широкий тихий коридор, куда явно не заходили много лет. Лестницы из него нет, зато вдали выходы в другие помещения, наполненные тем светом, который мерцает на рентгеновском экране. Там и тут у стен притулились отдельные стулья, в одной безмерной комнате нет ничего, кроме туалетного столика, в другой поблескивает шкафчик дедовских часов, воздвигнутых над бесконечным ковром.

Дом ненавязчиво открывает мне себя. Дивясь его перспективам, я запинаюсь о собственные ноги и чувствую, как сердце выпрыгивает из груди, обгоняя меня. Я отыскиваю стену и прижимаю ладонь к полосатым обоям, потом через сияющий воздух неуклюже спешу к площадке. Наконец подо мной открывается огромная лестница, перила которой спутываются между собой, пока я лечу к безопасному нижнему этажу.

Истинные измерения дома восхищают, но с этих пор я буду спать внизу. Не факт, что время и пространство на моей стороне.

Я изловил кота. Блуждания по собственному дому так выбили меня из колеи, что я заметил маленького сожителя только через полчаса. Это белый перс миссис Джонсон. Пока я блуждал по Мариенбадскому дворцу, занявшему теперь первый этаж, кот через открытое окно веранды вошел в гостиную и попался, когда порыв ветра захлопнул створку.

Он дружелюбно трется у моих ног, ждет угощения, но сейчас я сам нуждаюсь в милостыне от него.

Прошло уже два месяца. Эта заурядная пригородная вилла – по сути, промежуток между малым иллюзорным миром и другим, больше и реальнее. Я чудом выжил, хотя последние запасы еды иссякли несколько недель назад. Маргарет, как я и ожидал, нанесла мне второй, и последний, визит. Озадаченная моей уверенностью в себе и приятной стройностью, она заявила, что больше не отвечает за накапливающиеся долги. Я распрощался и пошел доедать пирог из пуделя.

Мысль, что я больше не увижу Маргарет, придала моей скромной трапезе особый вкус, и после я тщательно установил ловушку на собак в открытой двери гостиной. Неухоженный садик, заросший по колено травой, привлекает соседских питомцев – доверчивых животных, радостно семенящих ко мне, пока я с улыбкой сижу в кресле, скрыв топорик для мяса среди заманчивых подушечек. К тому времени, как несколько дней спустя ко мне заглядывают не теряющие надежды хозяева, я успеваю скрыть кости в пространстве под полом гостиной – этот оссуарий уже дал последний приют Бонзо, Майору, Йорки и Мистеру Фреду.

Собаки, кошки и несколько пойманных птиц стали моим единственным пропитанием. Однако соседи начали тщательнее приглядывать за своими питомцами, и мне пришлось перейти на воздушную диету. К счастью, телекомпания щедро пополнила мой рацион, прислав мастера для отключения телевизора.

Я запомнил сурового юношу с набором инструментов, явившегося снимать антенну. Он обходил несколько домов по нашей улице и свой фургон оставил в нескольких сотнях ярдов от меня. Я поднялся за ним наверх, опасаясь, что он заблудится в гигантских пространствах комнат. К сожалению, мои предостережения не подействовали. Только ступив в первую из белых палат, огромных, как аэродромный ангар, высеченный под крышей айсберга, он, кажется, понял, что попал в опасные места. Я сцепился с ним, пока он блуждал по белому миру, словно полярный исследователь, потерявший ориентировку в нескольких шагах от палатки. Час спустя, когда я успокоил его страхи и на руках отнес вниз по лестнице, он, увы, не устоял перед ужасами света и пространства.

* * *

Три месяца – период продолжающихся открытий и новых интерпретаций. Внешний мир наконец решил оставить меня в покое. Я больше не открываю дверь, да почти никто и не заходит, хотя из местного совета, водопроводной и электрической компании поступают угрожающие письма. Но несокрушимая логика заверяет меня, что мой проект будет завершен до отключения света и воды.

Дом разрастается вокруг меня. Вторжение света, открывшее его истинные измерения, коснулось уже и первого этажа. Мне пришлось отступить в кухню, куда я перенес матрас и одеяла. Время от времени я отваживаюсь на вылазки в коридор и исследую грозные перспективы. Поражаюсь, как мы с Маргарет, живя в этой громадной пирамиде, сокращали ее в своем восприятии.

Я уже чувствую, как распадаются вокруг меня стены кухни. Я провел в ней целый день, сидя на полу. Плита, холодильник и посудомоечная машина стали безымянными объектами в некоем отдаленном отделе кладовой. Сколько еще будет продолжаться эта экспансия? Рано или поздно процесс остановится, открыв истинные измерения мира, скрытые доселе зрительными центрами наших робких мозгов. Я на краю небывалого откровения, равного открытию Колумбом Нового Света. Жду не дождусь, когда принесу это известие соседям: скромная вилла, хозяйкой которой считает себя миссис Джонсон, – на самом деле огромный Версаль!

Кости телемастера лежат под желтым линолеумом неподалеку, как ребра и череп истлевшего в пустыне странника.

Где-то пытаются взломать дверь. Я слышу скрежет ключа, не подходящего к замку, потом стук каблуков к двери на террасу и шум очередной попытки вскрыть французское окно.

Поднявшись, я мчусь по кухне, придерживаюсь дрожащими руками за далекую посудомоечную машину. Поворачивается ключ, где-то за устеленными ковром просторами гостиной открывается дверь.

В дом входит молодая женщина. Пока она возвращает ключи в сумочку, я узнаю свою секретаршу Бренду. Она разглядывает разобранный капкан на собак под окном, осматривает комнату и последним замечает меня, сидящего у двери.

– Мистер Баллантайн? Простите, что я к вам вломилась. Я беспокоилась, вдруг вы... – Она ободряюще улыбается и достает из сумочки ключи. – Миссис Баллантайн разрешила мне воспользоваться ее запасными. Вы не отвечали на звонки, и она подумала, не заболели ли вы...

Она идет ко мне, но так медленно, что громада комнаты словно уносит ее в ширящуюся даль. Она приближается и одновременно удаляется, и я тревожусь, не заблудилась бы она в планетарных просторах этого дома.

Я уже неделю не ел, но теперь не решаюсь выйти из кладовой и редко осмеливаюсь сделать больше шага от своего места. В кухне легко потеряться и уже не вернуться в единственную точку, где мне безопасно и не одиноко.

Для отступления остался единственный шаг. Пространство так далеко ушло от меня, что я, должно быть, близок к несводимому ядру реальности. Этим утром я ненадолго поддался внезапному страху, что все это происходит лишь у меня в голове. Вдруг, отгородившись от мира, мой разум уплыл в мир без меры и масштаба? Я так много лет мечтал о пустом мире, что мог бессознательно выстроить его в своем доме. Время и пространство хлынули в созданную мною пустоту. Мне даже пришло в голову покончить с экспериментом, и я, встав, попытался дойти до входной двери – путешествие безнадежное, как возвращение Скотта с Южного полюса. Нечего и говорить, что от этой попытки пришлось отказаться задолго до того, как я перешагнул порог холодильника.

За моей спиной уютно устроилась Бренда, ее лицо всего в нескольких дюймах от моего. Но и она начинает от меня удаляться. Покрытая искрящейся изморозью, она тихо покоится в морозилке – королева, ожидающая пробуждения от ледяного сна.

Линии перспективы утекают от меня, увеличивая пространство морозильного отделения. Скоро я лягу рядом с ней в сомкнувшем кристаллы ледяном дворце и обрету наконец неподвижный центр мира, предъявившего на меня свои права.

1989

The Enormous Space. Первая публикация в журнале Interzone, июль-август 1989 года.

Величайший в мире тематический парк

Создание объединенной Европы, о которой так долго мечтали и за которую так ожесточенно боролись, привело к неожиданным последствиям. Исполнение вековой мечты, естественно, вызвало торжества, бесконечную череду уличных фестивалей, банкетов и речей с поздравлениями самих себя. Но Европа, породившая Ренессанс и протестантскую Реформацию, современную науку и промышленную революцию, таила в рукаве еще один сюрприз.

Нечего и говорить, что в 1993 году все это было неочевидно. Уничтожение множества фискальных и бюрократических преград привело наконец к культурному и политическому единству. В 1995-м, самом здоровом году с 1968-го, дюжина парламентов быстро приняли необходимые законные акты и передали власть Ассамблее Европы в Страсбурге. Итак, возникла новая Европа, царство будущего, чудесно сочетающая дух Карла Великого и смарт-карты, Микеланджело и «Клуб Мед», святого Августина и святого Лаврентия.

В счастливом изнеможении новая Европа устремилась на пляжи Средиземноморья, и лето 1995-го растянулось от апреля до октября. Сотни миллионов европейцев загорали на песочке, оставив охранять музеи, галереи и соборы малое воинство смотрителей. Огромный поток туристов, воодушевленных идеей федеративной Европы, хлынул из США, Японии и недавно освобожденных государств советского блока. С путеводителями в руках они поглощали европейскую историю и культуру, объединенную теперь в единый тематический парк мира.

Экю, разбухнув на доходах от туризма, взмыл над долларами и йенами, несмотря на то, что конторы и фабрики от Афин до Атлантики опустели. Брюссельские экономисты только осенью 1995-го отметили парадокс, с каким не сталкивалось ни одно прошлое правительство: наперекор протестантской этике, так плачевно опростоволосившейся в прошлом, нынешняя Европа богатела и процветала тем больше, чем меньше работала. С удовольствием доказывая этот факт, миллионы отдыхающих европейцев едва поднимались с лежаков на средиземноморских пляжах. Автострады и шоссе затихли, кривые промышленного производства разгладились, как линии энцефалограммы при смерти мозга.

Скоро выявилось еще более существенное обстоятельство. Большинство европейских отдыхающих растянуло каникулы до двух, а то и трех месяцев, но значительное меньшинство вовсе не вернулось из отпусков. Тысячи французских, британских и немецких туристов с пляжей Коста-дель-Соль и Лазурного Берега не спешили на обратные рейсы из ближайшего аэропорта. Они оставались в своих отелях и апартаментах, лежали у бассейнов и отдавались благоговейному уходу за кожей.

Поначалу решение остаться принимали в основном молодые и свободные от уз брака, бывшие студенты и традиционная пляжная люмпен-интеллигенция. Но скоро отказы захватили адвокатов, врачей и бухгалтеров. Даже семьи с детьми предпочитали остаться на вечные каникулы. Они игнорировали телеграммы и звонки встревоженных работодателей из Амстердама, Парижа и Дюссельдорфа, подыскивали вежливые отговорки, мазали плечи маслом для загара и возвращались на яхты и водные велосипеды. Становилось ясно, что вместе с границами и национальными интересами старой Европы они отвергли стоявшие за ними буржуазные ценности. Профессиональные требования, высокий доход, будущее, заложенное богам социального и профессионального статуса, – все это стало ненужным.

К ноябрю 1995-го движение, ограничивавшееся несколькими курортами средиземноморского побережья, постепенно захватило десятки тысяч отдыхающих. Те, кто возвращались домой, испытывали сложные чувства. К весне 1996-го миллионы экспатриантов поселились в вечном изгнании среди отелей и квартирных комплексов Средиземноморья.

К лету число их безмерно возросло, вызвав большие демографические и психологические перемены. До сих пор пляжный исход мало влиял на экономику Европы. Экю держался на плаву за счет туризма и скупки ретивыми японскими корпорациями целых областей промышленности. А для беглецов на Минорку, Миконос и на Коста-Браву жизнь была дешевой, да и довольствовались они малым. Хиппи и бывшие студенты подворовывали по мелочи и спали на пляжах. Адвокаты и бухгалтеры могли, когда кончались их личные ресурсы, взять заем в банке, закладывая дома и предприятия. Жены продавали драгоценности, а пожилые родственники обходились мелкими кредитами.

К счастью, солнце все так же светило сквозь многочисленные озоновые дыры, и повсюду предсказывали самое жаркое лето столетия. Решимость изгнанников не возвращаться в конторы и на заводы подкреплялась новой философией праздности и чувством ценности жизни. Логика ежегодного пляжного отдыха, питавшая Европу со времен Второй мировой, просто дошла до естественного итога. Не было ни преступлений, ни правонарушений, а социальную и расовую толерантность в шезлонгах на краю бассейнов доводили практически до бесконечности.

Не готовилась ли Европа на грани третьего тысячелетия подвести мир к новому прорыву? Процветал вольный, непуританский сексуальный режим, возникала новая гордость за свое физическое совершенство. Спорт шел в наступление, открывались классы дзюдо и карате, аэробики и тай-чи. Философские течения числом соперничали с калифорнийским многообразием. На пляжах Торремолиноса и Сен-Тропе произрастали первые солнечные культы. Если некогда средиземноморское побережье было европейской Флоридой, сухим парадом набережных и отелей, то теперь оно стало Венецианским берегом, где тусовались культуристы и тысячелетние мечты.

К лету 1996-го этому правлению праздности был брошен первый вызов. Население пляжей к этому времени насчитывало пять миллионов изгнанников, а финансы их истощились. Блокировались кредитные карты, замораживались банковские счета, а власти в Париже, Лондоне и Бонне ожидали возвращения экспатриантов к рабочим столам и станкам.

Как ни удивительно, решимость пляжников не поколебалась. Они вовсе не спешили на заждавшиеся их обратные рейсы, а твердо отстаивали свое место под солнцем. Это вскоре привело к прямому конфликту с местными отельерами и владельцами апартаментов, поневоле дававшими приют полчищам незваных гостей. На помощь призвали полицию, и на пляжах Малаги, Ментоны и Римини разгорелись первые мятежи.

Но выставить изгнанников оказалось не так-то просто. Год на солнце и гимнастические упражнения превратили их в идеальных атлетов, которым были нерóвней местные лавочники, официанты и отельеры. Банды мускулистых молодых людей, поднаторевших в боевых искусствах, рыскали по супермаркетам Испании и Лазурного Берега, безбоязненно грабя полки. Откровенное запугивание быстро усмирило управляющих отелями и гостевыми домами.

Местная полиция, со своей стороны, не спешила вмешаться из страха навредить туристическому сезону. Адвокаты и финансисты из числа изгнанников, превосходившие провинциальных соперников образованием и интеллектом, противодействовали каждому обвинению в воровстве или неуплате. Пассивный прежде режим песка и солнца уступил место более воинственному настрою, подпитанному убежденностью изгнанников в своей моральной и духовной правоте. Объединившись, они захватывали пустующие виллы и гостевые дома, а запуганные владельцы отмалчивались или убирались с места действия.

Культ телесного совершенства завладевал воображением. Тела, изуродованные годами корпения над клавиатурой или прилавком фастфуда, стройнели и распрямлялись, приобретая идеальные пропорции с фриза Парфенона. Вернулось из небытия новое «евангелие» восьмидесятых – евангелие спортзалов и фитнес-клубов. Стремление к физическому совершенству правило распорядком дня строже любого бригадира на производстве.

Праздность по необходимости стала более дисциплинированной. На рассвете пляжи средиземноморских курортов наполнялись энтузиастами боевых искусств, дружно пинавшими воздух ногами под выкрики хором. Бригады покрытых красивым загаром мужчин и женщин совместно занимались гимнастикой под восходящим солнцем. Теперь они тратили время не на лежание на песочке, а на соревнования и спортивные игры.

Среди сильнейших и наиболее харизматичных уже выдвигались первые лидеры. Непринужденная анархия первых дней уступала продуманной и благожелательной демократии: члены неформального пляжного сообщества теперь, прежде чем захватить пустой отель или разграбить винный магазин, голосованием избирали наилучшую стратегию. Но эта демократическая стадия не отвечала нуждам и эмоциям времени, и скоро пляжные сообщества подчинились более авторитарному правлению.

Отпускной сезон 1996 года принес долгожданное облегчение и миллионы новобранцев с кошельками, распухшими от экю. Прибывших в Марбелью, Ла-Гран-Мотт, на Левант и Ибицу встречали горячими приглашениями в пляжные общины. К августу 1996-го, когда на солнечные берега перебралась почти вся Европа, правительства стран – членов союза столкнулись с реальной перспективой невозвращения населения по домам. Мало того что в таком случае навеки закрылись бы фабрики и конторы – некому было бы заходить в музеи и галереи, а значит, и собирать доллары, йены и рубли с иностранных туристов, на которых только и держалась экономика. Лувру и Букингемскому дворцу грозила продажа под японские отели, соборы в Шартре и Кельне стали бы филиалами Диснейленда.

Страсбургская Ассамблея вынуждена была отправить на юг массу особых агентов. Маскируясь под отдыхающих, следователи обходили кафе и бассейны в отелях. Но жалкая попытка внедрить бюрократов в бикини не расшатала пляжные анклавы, а многие из агентов переметнулись на другую сторону, пополнив число изгнанников.

Наконец в октябре 1996 года Страсбургская Ассамблея объявила о закрытии средиземноморских пляжей, поставила вне закона все виды упражнений вне рабочего места или собственной спальни, а загар объявила недопустимым для появления в обществе. И приказала вернуться домой тридцати миллионам отсутствующих граждан.

Нечего и говорить, что приказы остались без внимания. Отдыхающие, оккупировавшие полосу городского побережья протяженностью в триста миль и шириной в триста метров, представляли к этому времени совсем особое племя. Полиция и жандармерия, явившись в приморские курорты, столкнулась с воинственными бандами культуристов, вовсе не собиравшихся возвращаться к прежней жизни.

В ожидании столкновений с властями они принялись оборонять свои территории: перекрывали брошенными машинами подъезды к пляжам, укрепляли входы в отели и гостевые дома. Днем их аквалангисты ловили рыбу в прибрежных водах, а ночью совершали набеги вглубь материка, угоняя овец и разживаясь овощами с чужих полей. Изгнанники заняли большие участки Малаги, Сен-Тропе и Корфу, а многие курорты поменьше, такие как Розес и Форментера, полностью перешли в их руки.

Первый открытый конфликт, случившийся в Гольф-Жуане, отличался характерной быстротечностью и нерешительностью. Полиция, видимо, подсознательно ожидая высадки бежавшего с Эльбы императора, не противилась воинственному полку забронзовевших нагих матерей, маршировавших прямо на водометы и скандировавших «зеленые» и феминистические лозунги. Спецназ из дантистов и архитекторов, свирепо пиная ногами воздух, шествовал по узким улочкам, а невиданные толпы американских и японских туристов из всех отелей Канн стекались полюбоваться на новую народную традицию. Полиция в Порт-Вандре, Ситжесе и Бане отступала в смятении, не в силах отличить изгнанников от подлинных отдыхающих.

Когда же полиция вернулась при поддержке воинских частей, их появление лишь укрепило решимость пляжников. Многоязычное смешение первопоселенцев раскололось на национальные группы, которые рекрутировали новобранцев, каждая со своего традиционного курорта: британцев из Торремолиноса, немцев из Розеса, французов из Жуан-ле-Пена. Сопротивление каждого из этих анклавов соответствовало национальным особенностям. Улицы в Торремолиносе заполонили пьяные английские хулиганы, выставлявшие под нос полицейским устрашающие голые задницы. Немцы предались усердному труду, возводя бункеры песчаной Линии Зигфрида по всем пляжам Розеса, а в Жуане жандармерия была безнадежно разбита одним видом множества голых сисек.

Каждый национальный анклав выдвинул характерного лидера. На британских курортах властвовали потенциальные Тэтчер – свирепые дамы в закрытых купальниках, взывавшие к памяти Черчилля в готовности «сражаться за каждый берег и никогда-никогда не отступать». Регрессисты галлов возвышенно толковали о величии французского солнца и песка, а итальянские – о «mare nostrum».

Но речи всех этих пляжных фюреров объединял неформально авторитарный тон. Прежние пляжные изгнанники теперь подчинились жесточайшей самодисциплине, сочетавшейся с мистической убежденностью в силе физического совершенства. Атлеты стали главным предметом восхищения, культ телесного совершенства распространялся от одного гимнастического шоу к другому через квазифашистские митинги, на которых тысячи вымуштрованных участников рубили рассветный воздух ударами карате и в один голос пели гимны солнцу. Их прекрасные бронзовые фигуры, пронизанные бездумной сексуальностью, внушали соотечественникам-туристам чувство расовой неполноценности.

Становилось ясно, что Европа, породившая так многое в западной цивилизации, стала колыбелью нового важного течения, первой тоталитарной системы, основанной на праздности. С пляжных лежаков и от плавательных бассейнов, из гимнастических и диско-залов распространялась националистическая авторитарная догма, провозглашающая превосходство наслаждения над трудом.

К весне 1997 года в Брюсселе царила растерянность. Страсбург вел бесконечные дебаты, тогда как тридцать миллионов пляжников впервые начали поглядывать на север. Их лидеры толковали о жизненном пространстве, об ордах чуждых туристов с бездушными долларами и йенами в кошельках, об усталой крови соотечественников, требующей новой струи. На пляжах Марбельи, Жуана, Римини и Наксоса люди в унисон махали руками и скандировали речевки под призыв к маршу на север, чтобы изгнать пришлых туристов и вернуть историческую родину.

Итак, летом 1997 года они двинулись по затихшим автострадам и шоссе. Началось величайшее вторжение, какое знавала Европа: они шли, чтобы захватить свои прежние дома, восстановить забытые европейские нации, укрепить границы и твердо отстаивать свою историю, тарифные барьеры и национальное своеобразие.

1989

The Largest Theme Park in the World. Первая публикация в газете The Guardian, 7 июля 1989 года.

Военная лихорадка

Мечта о прекращении огня впервые посетила Райана во время битвы за бейрутский отель «Хилтон». В то время он едва ли осознавал странное видение мирного города, ни с того ни с сего промелькнувшее перед глазами. Весь день сражение перемещалось с этажа на этаж разрушенного отеля, и Райан был слишком занят защитой баррикады в мезонине, сложенной из ресторанных столиков, чтобы думать о чем-то еще. К концу, когда Аркадий и Михаил прокрались вперед, чтобы убить последнего роялистского снайпера в атриуме, Райан встал и прикрыл их огнем, все это время молясь за свою сестру Луизу, сражавшуюся в другом подразделении христианского ополчения.

Затем стрельба прекратилась, и капитан Гомес подал Райану знак сойти по лестнице в приемную. Райан наблюдал, как пыль падает сквозь крышу атриума пятнадцатью этажами выше него. Освещенный солнечным светом, измельченный цемент образовал мимолетный ореол, каскадом падавший к точной копии тропического острова в центре атриума. Миниатюрная лагуна была завалена обломками, но несколько тамариндов и экзотических папоротников уцелели среди мебели, сброшенной с верхних балконов. На мгновение пыль осветила этот заброшенный рай – словно декорацию, чудом сохранившуюся среди развалин разбомбленного театра. Райан смотрел на угасающий ореол, думая о том, что однажды, быть может, вся пыль Бейрута опустится наземь, более ничем не тревожимая, – и наконец-то замолчат пушки.

Но нимб служил более практической цели. Спускаясь вслед за капитаном Гомесом по лестнице, Райан увидел двух вражеских ополченцев, карабкавшихся по дну лагуны. Их мокрая униформа была отчетливо видна на фоне цемента, усыпанного пылью. Затем они с Гомесом стреляли по попавшим в ловушку солдатам, разбивая тамаринды в щепки, – еще долго после того, как двое молодых людей перестали двигаться. Возможно, эти хотели сдаться – вот только кадры кинохроники о зверствах роялистов, показанные накануне вечером по телевидению, лишили их всякого шанса. Как и другие юные бойцы, Райан убивал охотно.

Несмотря на это, после всех сражений в Бейруте тем летом Райан чувствовал себя ошеломленным и оцепеневшим, когда все закончилось. Он почти поверил, что тоже погиб. Остальные бойцы его взвода прислонили пять тел к стойке регистрации, где их можно было сфотографировать для пропагандистских листовок. Листовки потом сбрасывали с воздуха на оплоты роялистов в Южном Бейруте. Пытаясь сфокусировать взгляд, Райан уставился на крышу атриума, где со стальных балок все еще сходили последние облачка пыли.

– Райан! Ты окей? – Доктор Эдвардс, медицинский наблюдатель от Организации Объединенных Наций, взял его за руку и попытался поддержать. – Ты видел? Там, кажется, кто-то двигается!

– Нет, ничего особенного. Я в порядке, доктор. Видел странную вспышку...

– Вероятно, один из тех новых фосфорных снарядов, что нынче в ходу у роялистов. Это дьявольское оружие, и мы надеемся добиться его запрета.

С гримасой гнева доктор Эдвардс надел свой потрепанный шлем ООН. Райан был рад видеть этого храброго, хотя и немного наивного человека, в чем-то больше похожего на серьезного молодого священника, чем на врача. Доктор провел на бейрутской линии фронта столько же времени, сколько и любой другой участник боевых действий. Он мог бы запросто вернуться к своей комфортной практике в Новой Англии, но решил посвятить себя мужчинам и женщинам, погибающим в долгой гражданской войне на другом конце света. Семнадцатилетний Райан завязал тесную дружбу с доктором Эдвардсом и поделился с ним всеми своими заботами о сестре и тете – и даже своей односторонней любовью к лейтенанту Валентайн, волевой командирше христианского караульного поста на телефонной станции.

Доктор Эдвардс всегда был заботливым и отзывчивым, и Райан часто использовал добродушие врача, выпытывая у него информацию о любых изменениях в военных союзах, установленных миротворческими силами ООН. Иногда Райан беспокоился, что доктор Эдвардс слишком долго пробыл в Бейруте. Он странным образом пристрастился к насилию и смерти – как будто уход за ранеными до самого их конца удовлетворял некую пораженческую потребность его характера.

– Давай взглянем на этих бедняг. – Он подвел Райана к мертвым солдатам у стойки администратора. Оружие и личные вещи были разложены у их ног на манер какой-то очень циничной мозаики. – Если повезет, мы вычислим их ближайших родственников.

Райан протиснулся мимо капитана Гомеса, что-то бормотавшего в отказывающуюся работать камеру. Он опустился на колени рядом с самым молодым из погибших солдат, подростком с темными глазами и светлым личиком, одетым в объемную камуфляжную куртку Интернациональной бригады. Неужели это Анхель, старый добрый Анхель Порруа?

Райан коснулся пухлых щек пятнадцатилетнего испанца. Они вместе часто купались на пляжах Восточного Бейрута, а в недавнее воскресенье поставили импровизированный парус на брошенную шлюпку и проплыли полмили вдоль побережья, прежде чем военно-морской патруль ООН развернул их обратно. Райан понял, что в последний раз видел Анхеля, когда тот пробирался через затопленные обломки искусственной лагуны в атриуме. Возможно, он узнал Райана на лестнице в мезонине и захотел сдаться, когда они на пару с капитаном Гомесом открыли по нему огонь.

– Райан? – Доктор Эдвардс присел на корточки рядом с ним. – Ты что, его знаешь?

– Анхель Порруа... он же из партизан, доктор. Партизаны на нашей стороне.

– Уже нет. – Доктор Эдвардс стиснул плечо Райана в неуклюжем жесте утешения. – Прошлой ночью они заключили сделку с роялистами. Мне жаль, но они теперь – настоящие предатели.

– Нет, Анхель был на нашей стороне...

Райан встал и отошел от группы солдат, распивавших пиво из алюминиевых банок. Он прошел по пыли и щебню к декоративному островку в центре атриума. Изрешеченные пулями тамаринды все еще цеплялись за каменную горку, и Райан надеялся, что деревца продержатся до тех пор, пока первые зимние дожди не прольются сквозь крышу. Он оглянулся на мертвых роялистов, сидевших, как забытые гости, у стойки регистрации этого отеля, рядом с оружием.

Но что, если оставшиеся в живых тоже решат, что это все пора закончить? Допустим, по всему Бейруту противоборствующие силы сложат оружие к ногам вместе со своими шевронами и фотографиями своих сестер и возлюбленных – и пусть каждая станет скромной святыней в память о прекращении огня?..

Прекращение огня? Да, такое-то словосочетание едва ли существовало в бейрутском лексиконе, размышлял Райан, сидя на заднем сиденье джипа капитана Гомеса по пути в христианский сектор города. Вокруг лежали бесконечные просторы разрушенных жилых домов и разбомбленных офисных зданий. Многие магазины были превращены в опорные пункты, стальные решетки на их окнах были обклеены лозунгами и плакатами, зернистыми распечатками фотографий убитых женщин и детей.

Во время первой гражданской войны тридцатью годами ранее в Бейруте проживало более полумиллиона человек. Среди них были его собственные бабушка с дедушкой и еще – немало американцев, оставивших преподавательские посты в школах и университетах, чтобы сражаться на стороне осажденного христианского ополчения. Со всего мира в Бейрут стекались добровольцы, наемники и идеалисты, религиозные фанатики и оставшиеся без работы телохранители. Здесь они сходились, сражались и умирали за ту или иную из враждующих группировок. Глубоко в своих бункерах под завалами они даже умудрялись заключать браки, рожать и воспитывать детей. Родители Райана были подростками, когда погибли в ходе печально известной бойни в аэропорту – из числа самых страшных военных преступлений: националистическое ополчение казнило своих заложников, пообещав им перед этим безопасный «коридор» на Кипр. Только доброта индийского солдата из сил ООН спасла Райану жизнь – он нашел маленького мальчика и его сестру в заброшенном многоквартирном доме, а затем разыскал их тетю, тоже подросткового возраста.

Несмотря на всю трагичность ситуации, Бейрут стоил того, чтобы за него боролись, – город с уличными рынками, магазинчиками и ресторанами, церквями и мечетями, когда-то заполненными настоящими прихожанами, а не грудами черепицы под открытым небом. Теперь гражданское население ушло, оставив несколько тысяч вооруженных комбатантов и их семьи прятаться в руинах. Их кормили и снабжали всем необходимым миротворческие силы ООН, закрывавшие глаза на тайные поставки оружия и боеприпасов, опасаясь оказать поддержку той или иной стороне конфликта.

Так затянулась бесполезная война, настолько бессмысленная, что мировые средства массовой информации давно потеряли к ней интерес. Иногда в полуразрушенном подвале Райан находил потрепанный номер «Таймс» или «Пари-Матч», напичканный фотографиями уличных боев и смакующими подробности расправ репортажами об агонии Бейрута, в то время служившего центром всемирной тревоги. Но теперь это никого не волновало, и одни только потомственные ополченцы продолжали сражаться, обживая руины своих империй.

И если этих людей что и волновало, то – пули. Когда джип проезжал мимо здания старой проправительственной радиостанции, из окна первого этажа раздался одиночный выстрел.

– Стопори, капрал! С дороги! – С пистолетом в руке Гомес вырвал руль у Аркадия и направил джип в укрытие за брошенным автобусом.

Опустившись на колени рядом со спущенными задними шинами, Райан наблюдал, как самолет-разведчик ООН кружит над головой. Он ждал, пока Гомес спугнет снайпера, вероятно фанатика-националиста, пытавшегося отомстить за смерть брата или кузины. Националистическое ополчение редко выбиралось в центр города – оно базировалось в аэропорту Бейрута, представляющем собой заросший сорняками бетонный плац. Вот уже десять лет туда не приземлялся ни один самолет.

Если когда-нибудь и наступит перемирие, то это произойдет здесь, где-нибудь вдоль старой «зеленой линии», разделявшей Бейрут, на этой ничейной земле между основными опорными пунктами власти – христианами на северо-востоке города, националистами и фундаменталистами на юге и западе, роялистами и республиканцами на юго-востоке. Где-то на периферии маячили интернациональные бригады – их тоже не стоило списывать со счетов. Но реальная карта Бейрута постоянно перерисовывалась из-за мимолетных выгодных союзов, заключаемых местными командирами: джип обменивали на груз помидоров, шесть ракетных установок – на видеомагнитофон.

Интересно, во что было бы оценено прекращение огня?

– Не спать, Райан! Гони! – Гомес вышел из здания радиостанции с пленником – нервным двенадцатилетним мальчишкой в поношенной националистической форме. Гомес схватил его за спутанные вихры и швырнул на заднее сиденье джипа. – Ребята, присматривайте за этим животным – оно кусается. Отвезем его на допрос.

– Хорошо, капитан.

– Если что-нибудь живое в нем потом останется – обменяем на новые видеокассеты!

Со связанными руками мальчик стоял на коленях на полу джипа, открыто плача от страха и ярости. Ткнув его прикладом автомата, Райан удивился собственным эмоциям. Несмотря на все надежды на прекращение огня, он почувствовал настоящую ненависть к этому недорослю. Ненависть была тем, что поддерживало войну. Даже доктор Эдвардс был заражен ею, и не он один. Райан видел сияющие глаза наблюдателей ООН, когда они фотографировали жертв последних зверств или расспрашивали выживших после жестокого нападения – будто священники-сластолюбцы на исповеди. Как они могли положить конец ненависти, развратившей их всех? Боже милостивый, он и сам уже начал злиться на Анхеля Порруа за то, что тот посмел выступить на стороне националистов.

В тот вечер Райан отдыхал на балконе квартиры тети Веры, выходящем окнами на гавань в Восточном Бейруте. Он наблюдал за мигающими огнями патрульного судна ООН в открытом море и думал о своих планах по прекращению огня. Пытаясь забыть о дневных боях и смерти Анхеля, он слушал болтовню Луизы на кухне, перекрикиваемую звуками поп-музыки с местной радиостанции.

Балкон фактически служил Райану спальней – он спал там в гамаке, защищенном от посторонних взглядов бельевой веревкой и фанерной клеткой, сооруженной им еще в детстве для питомца, голландского кролика. Райан мог бы легко переехать в любую из дюжины пустующих квартир в этом здании, но ему нравилась интимность семейной жизни. Две комнаты и кухня были единственным домом, когда-либо ему известным.

Молодая пара из квартиры напротив недавно усыновила мальчика-сироту, и его плач напомнил Райану, что сам он, по крайней мере, связан кровными узами с членами своей семьи. В Бейруте такие связи были редкостью. Мало кто из молодых женщин-солдат когда-либо рожал; большинство детей оставались сиротами во время войны, хотя Райана озадачивало, откуда берутся все эти молодые люди – каким образом тайная семейная жизнь сохранялась в подвалах и трущобах на окраинах города.

– Это новый маленький сын Рентонов. – Луиза вышла на балкон, расчесывая волосы длиной до пояса, по-военному собранные в косу. – Жаль, что он много плачет.

– Он хотя бы больше смеется, чем плачет. – Райану пришла в голову интересная мысль. – Скажи мне, Луиза, у меня с лейтенантом Валентайн будет ребенок?

– Ребенок? Ты это слышала, тетя? Лучше спроси у самой Валентайн.

– Как я могу? Я с ней ни разу прежде не заговаривал.

– А ты спроси, голубчик. Только учти, она может потерять часть своего элегантного самообладания от таких вопросов.

– Если только на пару секунд. Она очень царственная особа.

– Чтоб зачать ребенка, нужно всего несколько секунд. Или она настолько особенная, что не уделит тебе даже эту толику времени?

– О, она совершенно особенная.

– Кто тут особенный? – Тетя Вера вывесила их военные куртки на балкон, глядя на них почти с материнской гордостью. – Речь обо мне, Райан, или о твоей сестре?

– О ком-то гораздо более особенном, – сказала Луиза. – О женщине его мечты.

– Вы обе – женщины моей мечты, – заметил Райан, и это была чистая правда. Мысль о том, что с ними может что-то случиться, ужасала его.

На улице под балконом выстроился ночной патруль спецназа и проверял снаряжение: пистолеты-пулеметы, гранаты, ранцы с минами и детонаторами. Они заползали в темноту Западного Бейрута, каждый – машина для убийства, чтобы убить чью-нибудь тетю или сестру на балконе. Санитар ООН прошел вдоль очереди, выдавая ампулы с морфием. Райан иногда негодовал на «голубые каски» за все спасенные ими жизни. Они ухаживали за ранеными, раздавали деньги и утешали тех, кто лишился близких; подбирали приемных родителей для сирот... и боялись принимать чью-либо сторону. Они окружили город, не давая никому ни въехать, ни выехать, и в каком-то смысле контролировали все, что творилось в Бейруте. Они могли бы по факту остановить войну, но доктор Эдвардс не раз повторял Райану: любая попытка миротворческих сил оправдать свое название приведет к военному вмешательству мировых держав – из одного лишь опасения дестабилизировать ситуацию на всем Ближнем Востоке. Таким образом, боевые действия продолжались.

Ночные спецназовцы двинулись прочь, по шесть солдат с каждой стороны улицы, направляясь в ту сторону, откуда периодически доносились выстрелы.

– Уходят, родимые, – сказала тетя Вера. – Пожелайте им удачи.

– Почему? – тихо спросил Райан. – Зачем?

– Что ты имеешь в виду? Ты всегда пытаешься шокировать нас, Райан. Разве ты не хочешь, чтобы они вернулись?

– Конечно. Но зачем им вообще уходить? Сидели бы здесь.

– Что за вздор ты несешь?! – Сестра положила ему руку на лоб, проверяя температуру. – Аркадий сказал, тебе нелегко пришлось в «Хилтоне». Я понимаю – и все равно: никогда не забывай, за что мы боремся.

– Я пытаюсь. Сегодня вот я помог убить Анхеля Порруа. За что он боролся?

– Не знаю. Но мы боремся за то, во что верим.

– Но никто ни во что не верит! Подумай об этом, Луиза. Роялистам не нужен король, националисты втайне надеются на сепарацию, республиканцы хотят заключить сделку с наследным принцем Монако, христиане в большинстве своем атеисты, а фундаменталисты не могут прийти к согласию ни по одному основному вопросу. Мы сражаемся и умираем ни за что!

– Значит, – Луиза указала щеткой на наблюдателей ООН у их поста, – остаются они. Во что они верят?

– В прекращение боевых действий. В гармонизацию всего и вся. Мир во всем мире.

– Тогда, может быть, тебе стоит присоединиться к ним.

– Да... – Райан отодвинул в сторону свою боевую куртку и выглянул через балконное ограждение. В сумерках каждая из «голубых касок» казалась бледным фонарем. – Может быть, нам всем стоит вступить в ООН. Да, Луиза, каждый должен носить голубую каску.

Так родилась мечта.

В течение следующих дней Райан начал изучать эту простую, но революционную идею. Хотя идея и захватила его, он понимал, что ее трудно реализовать на практике. Его сестра отнеслась к этому скептически, а товарищи по взводу были просто сбиты с толку этой концепцией.

– Я понимаю, к чему ты клонишь, – признался Аркадий, когда они вместе курили в командном бункере. – Но если все вступят в ООН, кто останется воевать?

– Аркаша, в этом-то все и дело... – Райан испытывал искушение сдаться. – Только подумай об этом. Все снова будет чисто. Не будет больше ни патрулей, ни парадов, ни учений с оружием. Мы будем ходить по кафешкам и на дискотеки. Нормальная жизнь снова вернется на эти улицы!

– Звучит как-то... странно, – прокомментировал Аркадий.

– В этом нет ничего странного. Считай, все начнется с чистого листа. Все будет так, как было раньше, как сейчас в других местах по всему миру.

– Где, например?

– Ну... – На такое ответить было непросто. Как и другие бойцы в Бейруте, Райан почти ничего не знал о внешнем мире. Газеты здесь не выходили, а зарубежные теле- и радиопередачи были заблокированы глушителями конкурирующих группировок, чтобы предотвратить любое иностранное попустительство военному перевороту. Райан провел несколько лет в школе ООН в Восточном Бейруте, но его основным источником знаний о мире в целом были журналы сорокалетней давности, которые он находил в заброшенных зданиях. В них рассказывалось о мире, охваченном конфликтами, об ожесточенных боях во Вьетнаме, Анголе и Иране. Предположительно, эти масштабные конфликты – куда более масштабные версии боевых действий в Бейруте – все еще продолжались.

Возможно, всему миру стоит надеть голубые каски? Эта мысль взволновала Райана. Если бы ему удалось добиться прекращения огня в Бейруте, движение за мир могло бы перекинуться на Азию и Африку, и все сложили бы оружие, несмотря на многочисленные возражения – а возражал каждый солдат, какой только Райану встречался. Всегда оставался негласный интерес, но одним из препятствий выступал постоянный шквал пропаганды – плакаты о зверствах, телехроника разрушенных церквей. Пропаганда играла на постоянно растущем чувстве религиозного возмущения, а также смеси расовой и антимонархической клеветы. Разорвать эту пропагандистскую хватку было выше сил Райана, но случайно он нашел неожиданно мощное оружие – юмор.

Во время несения службы в береговом патруле у гавани Райан излагал свою мечту о лучшем Бейруте, когда его подразделение проходило мимо командного пункта ООН. Наблюдатели оставили свои шлемы на столе с картой под открытым небом, и Райан, не задумываясь, снял свою кепку цвета хаки и нахлобучил на голову голубую стальную шапочку.

– Эй, вы только посмотрите на Райана! – крикнул Аркадий. Завязалась добродушная потасовка, пока Михаил и Назар не растащили их в разные стороны. – Больше никаких драк – у нас тут свои миротворческие силы!

Райан расхаживал взад и вперед в шлеме, приветствуемый дружелюбными окриками, – но затем все замолчали. Райан заметил, что шлем оказывает успокаивающее действие как на него самого, так и на его сослуживцев. Повинуясь внезапному порыву, он направился вдоль пляжа к сторожевому посту фундаменталистов, находившемуся в пяти сотнях ярдов от него.

– Райан, поберегись! – Михаил побежал за ним, но остановился, когда капитан Гомес подъехал на своем джипе к стене гавани. Они вместе наблюдали, как Райан идет по берегу, не обращая внимания на офисные здания, кишащие снайперами. Он был уже на полпути к сторожевому посту, когда на крышу забрался сержант-фундаменталист, размахивая временным пропуском. Слишком осторожный, чтобы рисковать жизнью, Райан отдал честь и повернул назад.

Когда он вернулся к своему взводу, все смотрели на него по-новому – уважительно. Аркадий и Назар тоже обзавелись голубыми касками – и смущенно игнорировали капитана Гомеса, угрожающе вышедшего из своего джипа. Доктор Эдвардс появился из-за поста ООН и осадил Гомеса:

– Я позабочусь об этом, капитан. ООН не будет выдвигать обвинений. Я уверен, что Райан не просто валял дурака.

Объяснить свою задумку доктору Эдвардсу оказалось проще, чем Райан ожидал. Они сидели вместе на наблюдательном пункте, и доктор подбадривал его изложить свой план.

– Это замечательная идея, Райан. – Эдвардс был явно захвачен ее возможностями, и у него, казалось, почти кружилась голова. – Не скажу наверняка, что это сработает, но идея определенно заслуживает того, чтобы попробовать с ней поиграть.

– Главная цель – прекращение огня, – подчеркнул Райан. – Присоединение к силам ООН – всего лишь средство достижения этой цели.

– Конечно. Но ты думаешь, что они наденут голубые каски?

– Немногие согласятся, но это все, что нам нужно. Постепенно к нам присоединится еще больше людей. Всем надоело воевать, доктор, но другого выхода нет.

– Знаю, Райан. Видит Бог, это ужасное место. – Доктор Эдвардс потянулся через стол и взял Райана за запястья, пытаясь придать ему сил. – Нужно обсудить это с Секретариатом ООН в Дамаске, крайне важно все сделать правильно. Давай будем думать об этом как о добровольческих силах ООН!

– Так и есть. Мы добровольно наденем голубые каски. Нам не придется переходить на другую сторону или предавать свой народ. В конце концов все станут добровольцами...

– ...и боевые действия просто прекратятся. Это отличная идея, только странно, что никто не додумался до этого раньше. – Доктор Эдвардс внимательно наблюдал за Райаном. – Тебе кто-нибудь помог с этим? Возможно, кто-то из раненых бывших офицеров?

– Никто, доктор. Это само пришло мне в голову. После всех этих смертей...

Доктор Эдвардс уехал из Бейрута на неделю, чтобы проконсультироваться со своим начальством в Дамаске, но за это время события развивались быстрее, чем Райан мог себе представить. Повсюду бойцы ополчения щеголяли в голубых шлемах. Все началось с одной невинной шутки, адресованной христианским силам, и отчасти с непочтительного жеста в адрес наблюдателей ООН. Затем, патрулируя Зеленую линию, Райан приметил водителя роялистского джипа в голубом берете. Через несколько дней уже в каждом отряде был свой шутник, носивший голубую каску или берет.

– Райан, посмотри-ка на это. – Капитан Гомес вызвал его на командный пункт в вестибюле телестанции. – Тебе за многое придется ответить, сынок...

На другой стороне улицы возле сгоревшего «мерседеса» один партизан-роялист в голубом берете установил парусиновый стул и карточный столик. Он откинулся на спинку стула, закинув ноги на стол, и неторопливо грелся на солнышке.

– Вот это наглость! – Гомес вскинул автомат и прицелился, что-то бормоча себе под нос, но потом отдал его Райану. – Ему повезло, что мы здесь слишком заметны. Пусть пока загорает.

Райан засчитал это за победу – и одной дело не ограничилось. Конечно, сказалась и глубокая застарелая усталость от войны. К возвращению доктора Эдвардса каждый десятый в отряде, по подсчетам Райана, носил голубую каску или берет. Звуки орудий еще сотрясали ночное небо, но одиночные выстрелы, казалось, звучали реже.

– Райан, в это едва ли удается поверить, – сказал ему доктор Эдвардс, когда они встретились на посту ООН возле гавани. Он указал на карту, где были обозначены линии границы и укрепленные позиции. – На сегодняшний день вдоль Зеленой линии произошло ровно ноль серьезных инцидентов. К северу от аэропорта де-факто заключено перемирие между фундаменталистами и националистами.

Райан смотрел на море, где группа христианских солдат плавала, прыгая с одного из водолазных плотов. Сторожевые корабли ООН курсировали близко к берегу и больше не беспокоились о том, что могут вызвать огонь на себя. Не желая зацикливаться на прошлом, Райан сказал:

– Однажды мы с Анхелем ходили вон туда под парусом...

– Ничего, еще поплаваешь в тех краях с Назаром и Аркадием. – Доктор схватил его за плечи. – Райан, ты сотворил чудо!

– Ну... – Райан не был уверен в своих чувствах, как человек, только что выигравший Гран-при в лотерее.

Грузовик ООН, припаркованный на самом солнцепеке, был набит ящиками с синей униформой, беретами и касками. Сверху было получено разрешение на формирование добровольческих сил ООН, набранных из ополченцев. Добровольцы будут служить в своих собственных взводах, но – без оружия и принятия участия в боевых действиях, с одним исключением – при прямой угрозе жизни. Наконец-то появилась перспектива установления постоянного мира.

Всего через шесть недель после того, как Райан впервые надел голубую каску, в Бейруте воцарилось непрерывное перемирие. Повсюду оружие молчало. Сидя рядом с капитаном Гомесом во время патрулирования города на джипе, Райан восхищался всеми произошедшими переменами. Безоружные солдаты отдыхали на ступенях отеля «Хилтон», группы некогда непримиримых врагов братались на террасе здания парламента. В лавках, расположенных вдоль Зеленой линии, открывались окна, а в вестибюле почты возник небольшой стихийный рынок. Дети выбрались из укрытий в подвалах и играли среди сгоревших машин. Многие женщины-партизанки сменили боевую форму на яркие платья с принтами, что стало первым ощущением шика, некогда присущего городу. Даже лейтенант Валентайн теперь расхаживала в черной кожаной юбке и жакете, с яркой помадой, в голубом берете, лихо надетом поверх элегантной прически. Когда они миновали командный пункт под ее ответственностью, капитан Гомес остановил джип и снял голубой шлем, выказывая восхищение.

– Бог ты мой, – сказал он, – ну и сенсация. Правда же, Райан?

– Конечно, капитан. Как я могу посметь даже посмотреть в ее сторону?..

– Что? – Гомес проследил за благоговейным взглядом Райана. – Только не лейтенант Валентайн – она съест тебя на завтрак. Я говорю о футбольном матче. Он состоится сегодня днем. – Он указал на большой плакат, недавно наклеенный на разбитые окна близлежащего отеля «Холидей Инн». В три часа на стадионе должен был состояться футбольный матч между республиканской и национальной командами – первая игра в недавно созданной Бейрутской футбольной лиге.

– Завтра христиане играют против фундаменталистов. Судья – полковник Мугабе из интернациональной бригады. Сенсация, да и только... – Гомес с голубой каской в руке выбрался из джипа и подошел к плакату. Райан тем временем пристально смотрел на лейтенанта Валентайн. Без униформы она казалась еще великолепнее. Пистолет-пулемет «узи», висевший у нее на плече, выглядел как модный аксессуар. Собравшись с духом, Райан вышел на улицу и направился к ней. Конечно, она могла бы съесть его на завтрак, а также на обед и ужин – он совершенно не против.

Лейтенант обратила властный взгляд в его сторону, уже смирившись с вниманием этого застенчивого молодого человека. Но прежде чем Райан успел заговорить, на улице позади телестудии прогремел мощный взрыв. От удара земля содрогнулась, и стены зданий с выбоинами на стенах задрожали. Фрагменты каменной кладки каскадом посыпались на дорогу, а в небо взметнулось облако дыма. Пламя вспыхнуло от места взрыва где-то к юго-западу от христианского анклава.

Шестифутовый осколок зеркального стекла вывалился из окна отеля «Холидей Инн» и рассек футбольный плакат. Он разлетелся вдребезги у ног Гомеса. Когда капитан бежал к джипу, крича Райану, в фундаменталистском секторе Западного Бейрута раздался второй взрыв. Над городом гроздьями падали сигнальные ракеты, и первые выстрелы соперничали с воем сирен и громкоговорителей, передающих призыв к оружию.

Райан с трудом поднялся на ноги, отряхивая пыль с военной куртки. Лейтенант Валентайн уже скрылась в опорном пункте, где ее люди уже заряжали пулемет в амбразуре.

– Капитан Гомес... это что, бомба? Что происходит? – завопил Райан.

– Предательство, вот что! – Гомес сплюнул. – Роялисты, надо полагать, заключили сделку с наци. – Капитан затащил Райана в джип, отвесив ему подзатыльник. – Болтовня о мире, черт бы ее побрал... Капкан-то ржавый – а мы уселись прямехонько в него, да еще и голым задом!

Однако произошло нечто большее, чем предательство. Вооруженные ополченцы заполнили улицы, заняв свои позиции в блокпостах и опорных пунктах. Все кричали одновременно, но голоса тонули в грохоте выстрелов, доносившихся со всех сторон. Мощные бомбы были искусно заложены, чтобы вызвать максимальную неразбериху, и нервничающие молодые солдаты стреляли в воздух, просто храбрясь. Сигнальные ракеты падали на город расчетливым, но загадочным образом. Повсеместно в канавах валялись голубые каски и береты, выброшенные владельцами.

Когда Райан добрался до квартиры своей тети, он обнаружил, что его ждут доктор Эдвардс и двое охранников ООН.

– Райан, уже слишком поздно, – бросил доктор. – Ты уж прости...

Райан попытался протиснуться мимо него к лестнице, но доктор Эдвардс удержал его за руки. Глядя на этого встревоженного и измученного человека, Райан понял, что, не считая наблюдателей ООН, он, вероятно, единственный в Бейруте, кто все еще носит каску голубого цвета.

– Доктор Эдвардс, я должен присмотреть за Луизой и моей тетей. Они наверху.

– Нет, Райан. Их здесь больше нет. Боюсь, они ушли.

– Куда? Боже мой, я же сказал им оставаться здесь!

– Они были взяты в заложники. С первым взрывом была десантная облава. Мы и не заметили, как они пришли и ушли.

– Кто? – Растерянный и испуганный, Райан дико уставился на улицу, где люди с оружием спешно формировали взводы. – Кто это был – роялисты или националисты?

– Мы пока не знаем. Ситуация, что и говорить, трагическая – нами уже зафиксировано несколько ужасных злодеяний. Но они не причинят вреда Луизе или твоей тете. Они знают, кто ты такой.

– Как раз из-за того, кто я такой, их и забрали! – Райан стащил шлем с головы и уставился на отполированный голубой котелок: он чистил его песком, чтобы тот сиял ярче всех остальных в Бейруте.

– Что планируешь предпринять, Райан? – Доктор Эдвардс взял у него из рук шлем – был уверен, что он ему больше не понадобится. – Я приму любой твой выбор. Если ты захочешь вернуться в свое отделение – мы поймем.

За спиной доктора ооновец держал автомат Райана. При виде оружия и сверкающего на солнце патронташа в нем вспыхнула забытая ярость, застарелая ненависть. Столько лет все они были ее пленниками. Ему захотелось выйти на улицы, отыскать похитителей сестры и тети и отомстить им.

– Ну так что, Райан? – Доктор Эдвардс смотрел на него с любопытством натуралиста, будто Райан был лабораторной крысой, проходящей особо важный этап эксперимента. – Ты собираешься продолжить войну?

– Да, война продолжится. – Райан надел голубую каску. – Война против войны. Мне пора организовать новое перемирие, доктор. – Сказав это, он не сразу осознал, что ствол его же автомата направлен сейчас на него. С холодным спокойствием доктор Эдвардс сжал запястья юноши, и лишь пару минут спустя Райан осознал, что на него надели наручники и взяли под арест.

Около часа они ехали на юго-восток, мимо заброшенных фабрик и палаточных городков, останавливаясь по дороге у постов ООН. С заднего сиденья бронированного фургона Райан созерцал пейзаж городских развалин. По небу тянулся дым. Стрельба стихла. Однажды они остановились, чтобы размять ноги, но доктор Эдвардс отказался с ним разговаривать. Райан предположил, что тот подозревает его в связях с заговорщиками, нарушившими перемирие. Возможно, доктор Эдвардс вообразил, будто вся идея прекращения огня была хитроумным предательством – и Райан умело использовал свои связи среди молодежи в интересах врага?

Они миновали второй заслон, окружавший город по периметру, и вскоре подошли к воротам военного лагеря, построенного рядом с заброшенным санаторием. На просторной территории выстроились ряды оливково-зеленых палаток. С крыши санатория свисал ряд радиоантенн и телевизионных тарелок, обращенных на северо-запад, в сторону Бейрута.

Фургон остановился у самой большой из палаток, где, судя по всему, размещался госпиталь для раненых бойцов. Но в прохладном зеленом помещении ни одного пациента не наблюдалось – только огромный склад оружия. Шеренги высоких столов ломились от карабинов, автоматов, контейнеров с гранатами и снарядами. Сержант ООН расхаживал вдоль гор оружия, делая пометки в списке, – смахивая на хозяина магазина, считающего всю выручку за день. За этим арсеналом находилась открытая площадка, напоминавшая отдел новостей телевизионной станции. Под настенной картой Бейрута суетились наблюдатели ООН, передвигая десятки цветных маркеров. Тут же были отмечены и последние позиции в битве за город, выведенные на телеэкраны рядом с картой.

– Можете оставить нас, капрал. Теперь я позабочусь о нем. – Доктор Эдвардс принял автомат и ремень безопасности у охранника ООН, а потом поманил Райана в отгороженный брезентом кабинет в конце палатки. Из пластиковых окон открывался прекрасный вид на соседнюю комнату, где две пожилые женщины трудились у печатного станка, раскладывая копии плакатов. Увеличенный снимок изображал очередное зверство республиканцев – тела женщин, казненных в подземном гараже.

Глядя на это ужасное изображение, Райан догадался, почему доктор Эдвардс все еще избегал его взгляда.

– Доктор Эдвардс, я не знал ни о бомбе, заложенной сегодня утром, ни о внезапном нападении. Поверьте мне...

– Я верю, Райан. Все в порядке, поэтому постарайся расслабиться. – Доктор говорил отрывисто, как будто обращался к тяжелобольному. Он положил автомат на стол и снял наручники с запястий Райана. – Теперь ты вне Бейрута. Для себя ты действительно добился перемирия.

– Но... как же моя тетя? Моя сестра?

– Им тоже ничего не угрожает. В этот самый момент, – доктор Эдвардс взглянул на часы, – их доставили на пост ООН возле футбольного стадиона.

– Слава Богу! В толк не могу взять, как так вышло. Все ведь хотели перемирия...

Райан оторвался от плакатов, безостановочно вылетающих из-под печатного станка и подхватываемых морщинистыми руками работниц. К брезентовой стене были приколоты снимки молодых парней и девушек в военной форме, снятые явно неподалеку от дозорных постов – и в тот миг, когда люди на них меньше всего хотели, чтобы их фотографировали. В самом центре висел большой портрет Райана. Все вместе они напоминали сбежавших из психиатрической клиники безумцев.

По ту сторону брезента промелькнули фигуры двоих санитаров, кативших тележку, нагруженную штурмовыми винтовками, и Райан спросил, указывая на них:

– Доктор, это ведь конфискованное оружие?

– Нет. На самом деле оно новое, только что изготовленное. Его скоро доставят в горячие точки.

– Значит, за пределами Бейрута тоже идут боевые действия? – Этой новости было достаточно, чтобы Райан впал в отчаяние. – Получается, весь мир воюет?

– Никак нет, Райан. Во всем мире царит мир. За исключением Бейрута – именно туда поступает оружие. Его контрабандой доставят в город в составе груза апельсинов.

– Но зачем? Это же безумие, доктор! Ополченцы доберутся до него!

– В этом-то и суть, Райан. Мы хотим, чтобы у них было оружие. И мы хотим, чтобы они продолжали сражаться.

Райан начал протестовать, но доктор Эдвардс решительно указал ему на стул у стола.

– Не волнуйся, мальчик, я тебе все сейчас объясню. Но сперва скажи мне, слышал ли ты когда-нибудь о болезни под названием оспа?

– Какая-то ужасная вирусная инфекция. Ею больше никто не болеет.

– Если не вдаваться в подробности, ты совершенно прав. Полвека назад Всемирная организация здравоохранения запустила масштабную кампанию ликвидации оспы – одной из самых страшных болезней, когда-либо известных человечеству, сущей убийцы, унесшей десятки миллионов жизней. Существовала глобальная программа вакцинации, и принимали участие в ней врачи и правительства всех стран. Общими усилиями они все-таки стерли оспу с лица земли.

– Прекрасно, доктор – если бы только мы могли то же самое сделать с войной...

– Да, и, в принципе, мы это сделали. Люди не боятся оспы и могут путешествовать по всему миру спокойно. Но вирус сохранился в древних захоронениях и на кладбищах. На случай, если он объявится опять, мы храним запасы вакцины и сможем защитить людей и подавить эпидемию. – Доктор Эдвардс отсоединил магазин от автомата Райана и взвесил его на ладони. Он демонстрировал, что знаком с оружием не понаслышке – чего Райан от него никак не ожидал. Явно польщенный ошарашенным видом молодого солдата, доктор Эдвардс скроил мину, как бы говорящую «знай наших» – прощающую, но полную слишком явного превосходства, явной власти директора над нерадивым учеником.

– Будучи предоставленным сам себе, естественный вирус оспы все время мутирует. Мы должны быть уверены, что запасы вакцины соответствуют современным требованиям. Специалисты из ВОЗ позаботились о том, чтобы болезнь не исчезла совсем. В странах третьего мира они нарочно позволяют ей бушевать – только так можно отслеживать мутации вируса. Да, люди там по-прежнему мрут от этой древней заразы. Но – для всеобщего блага. Такую цену мы платим, чтобы сохранять, скажем так, боевую готовность на случай внезапной эпидемии.

Райан смотрел сквозь пластиковые окна на настенную карту Бейрута и на экраны телевизоров – все в дыму и пальбе. Отель «Хилтон» снова горел.

– А Бейрут, доктор? Вы здесь следите за очередным вирусом?

– Совершенно верно, Райан. За вирусом войны. Или, если угодно, воинственности. Это не физический вирус, а психологический – то есть он еще более опасный, чем оспа. Во всем мире – мир, Райан. Вот уже тридцать лет нигде не было войн – не требуются услуги ни армий, ни военно-воздушных сил, и споры решают исключительно путем дипломатии и компромиссов, как, собственно, и должно быть. Никому и в голову не придет идти на войну, так же как здравомыслящая мать не стала бы стрелять в собственных детей, если бы была на них сердита. Но мы должны защитить себя от возможности возникновения критической массы напряженности, от возможности появления еще одного Гитлера или Пол Пота.

– И вы можете делать все это здесь? – спросил Райан. – В Бейруте?

– Можем. Мы должны понять, что заставляет людей ссориться, что заставляет их ненавидеть друг друга настолько, что хочется убивать. Нам нужно знать, как управлять их эмоциями, до какого предела можно искажать новости и провоцировать агрессивные порывы, как лучше всего играть на религиозных чувствах или политических идеалах. Нам также нужно вычислить, насколько сильно они стремятся к миру.

– Достаточно сильно, доктор. Так сильно, как вам и не снилось.

– Признаю, Райан, – на этом поле ты обыграл нас. Вот поэтому мы и вывели тебя из эксперимента. – Доктор Эдвардс говорил без сожаления, как будто завидовал Райану и его настойчивой мечте. – Твои заслуги неоспоримы, но шоу должно продолжаться, чтобы мы могли разобраться с ужасающим вирусом войны.

– А взрывы этим утром? То неожиданное нападение – ваших рук дело, так?

– Да, взрывы устроили мы. И постарались разместить бомбы так, чтобы никто всерьез не пострадал. Мы поставляем оружие – и так было всегда. Мы печатаем пропагандистские материалы, подделываем фотографии зверств, чтобы соперничающие группировки предали друг друга и перешли на противоположную сторону. Все это звучит как жестокая версия игры в «третьего лишнего»... и в каком-то смысле так оно и есть.

– Но все эти годы, доктор, – начал Райан, думая о бывших товарищах по оружию, о тех, кто пал на его глазах лицом в грязь, кто умер, спасая жизнь раненых друзей. – Анхель, Моше, Азис... Сотни погибших!

– От оспы тоже умирают всего лишь сотни. А тысячи, миллионы – живут. Игра стоит свеч, Райан. Мы многому научились с тех пор, как тридцать лет назад построили Бейрут.

– Построили?.. Так значит, все это – «Хилтон», телестанция, «Макдоналдс»...

– Все это – результат отменной планировки. И «Макдоналдс» – тоже. Архитекторы ООН смоделировали типичный город мира – «Хилтон», система отелей, стадион, торговый центр. Сюда со всего мира были свезены сироты и подростки всех рас и национальностей. Сначала мы должны были раскачать эту лодочку – в командный состав воевавших сторон были внедрены сержанты и офицеры войск ООН. Мотор завелся, и лодочка поплыла сама, не требуя практически никаких воздействий извне.

– Достаточно пары жутких фотографий... – Райан встал, надевая патронташ. Что бы ни говорил тут доктор Эдвардс, реальность гражданской войны оставалась единственной альтернативой, достойной в глазах Райана безоговорочной веры. – Доктор, мне пора. Нужно вернуться в Бейрут.

– Слишком поздно, Райан. Если мы вернем тебя, ты поставишь под угрозу весь наш дальнейший эксперимент.

– Мне никто не поверит. В любом случае я должен найти свою сестру и тетю Веру.

– Она не твоя сестра, Райан. Не твоя настоящая сестра. И Вера – не твоя настоящая тетя. Они, конечно, не знают. Они думают, что вы все из одной семьи. Луиза была дочерью двух французских исследователей из Марселя, погибших в Антарктиде. Вера – подкидыш, воспитана монахинями в Монтевидео.

– А как насчет...

– Тебя, Райан? Твои родители жили в Галифаксе, Новая Шотландия. Тебе было три месяца, когда они погибли в автокатастрофе. К сожалению, есть и такие сценарии смерти, которые пока не поддаются предотвращению с нашей стороны...

Доктор Эдвардс, хмурясь, разглядывал карту Бейрута сквозь пластиковое окошко на стене. Сержант-связист лихорадочно работал над огромным дисплеем, прикрепляя флажки с информацией о новых происшествиях. Все собрались у мониторов. Полицейский махнул доктору Эдвардсу, тот встал и вышел из кабинета. Райан смотрел на свои руки, пока двое мужчин совещались, и едва услышал, как Эдвардс вернулся и принялся искать свой шлем и нарукавник.

– Сбит самолет разведки. Я должен тебя покинуть, Райан, – боевые действия выходят из-под контроля. Роялисты захватили футбольный стадион и здание ООН.

– Стадион? – Райан вскочил на ноги. Его автомат был единственной защитой, какую он знал с тех пор, как покинул город. – Там же мои сестра и тетя! Я с вами, док.

– Дружище... ты даже не понимаешь, какая там сейчас разыгрывается заварушка. В этом конкретном случае мы, боюсь, подожгли слишком много фитилей разом. Кое-кто из ополченцев уже без стеснения палит по наблюдателям из ООН. – Доктор Эдвардс остановил Райана у двери. – Я знаю, что ты беспокоишься за них, ты прожил с ними всю свою жизнь. И все же они тебе не...

Райан оттолкнул его:

– Док, говорите что угодно – они все еще моя сестра и моя тетя!

Только через три часа они добрались до футбольного стадиона. Пока колонна машин ООН въезжала в город, Райан разглядывал завесу дыма, укрывшую беспокойный горизонт. Темная пелена простиралась далеко в море, освещаемая вспышками взрывов, когда отряды подрывников противника двигались по улицам. Райан сидел позади доктора Эдвардса, во втором бронированном фургоне, но их разговор был едва слышен за звуками ракетных и пулеметных очередей.

К этому моменту Райан уже знал, что им с доктором почти нечего сказать друг другу. Он думал только о заложниках на захваченном посту ООН. То, что война в Бейруте была на самом деле спланированным социальным экспериментом, его теперь мало беспокоило. Это откровение кануло за пределы его сознания – в эмоциональную черную дыру, откуда не мог вырваться ни свет, ни смысл.

Наконец они остановились возле поста ООН в гавани Восточного Бейрута. Доктор Эдвардс побежал в радиорубку, а Райан стащил с головы свой голубой шлем. В каком-то смысле он разделял вину за здешнюю грозную вспышку насилия. Крысы в лаборатории были вполне счастливы, нажимая на знакомый набор рычагов – спусковые крючки своих винтовок и минометов – и получая ежедневную порцию ненависти. Шальная мечта Райана о перемирии, словно непроверенная анестезия, дезориентировала их – и привела к приступу гнева, едва ли поддающегося контролю.

– Райан, хорошие новости! – Доктор постучал по ветровому стеклу, приказывая водителю ехать дальше. – Христианские коммандос захватили стадион!

– А моя сестра? А тетя Вера?

– Мне не доложили. Надеемся на лучшее. По крайней мере, ООН снова работает. Если повезет, все вернется на круги своя!

Позже, стоя в темном помещении склада под бетонной трибуной, Райан размышлял о зловещих словах доктора Эдвардса. На круги своя?.. Вспышки от фотоаппаратов озаряли тела двадцати заложников, сваленные у дальней стены. Луиза и тетя Вера лежали между двух наблюдателей ООН – роялисты перерезали им глотки перед отступлением. Всюду кровь – будто невидимая публика на трибунах, следя за разрушением города, выплескивала ее вниз целыми ведрами. Да, поклялся Райан, мир умоется кровью. Фотографы удалились, оставив его наедине с сестрой и тетей. Вскоре их снимки будут разбросаны по разрушенным улицам, приклеены к стенам блокгаузов.

– Райан, нам нужно уходить, пока не началась контратака! – Доктор Эдвардс шагнул к нему, в ореоле бледного света, будто нечестивый ангел. – Я сожалею о них – что бы там ни было, они для тебя были как родные...

– Да, доктор. Роднее их у меня никого никогда не было.

– И, по крайней мере, они помогли что-то доказать. Нам нужно было посмотреть, как далеко кое-кто может зайти. – Доктор Эдвардс беспомощно указал на тела. – Увы и ах – эти люди идут до конца. До последнего выжившего...

Райан снял голубую каску и положил ее у своих ног. Он передернул затвор автомата и загнал в казенник патрон со стальным наконечником. Ему было жаль только, что доктор Эдвардс будет лежать рядом с Луизой и его тетей. Снаружи в боевых действиях наступило временное затишье, но вскоре они возобновились. Через несколько месяцев он объединит ополченцев в единую силу. Райан уже думал о мире за пределами Бейрута, об этой гораздо более крупной лаборатории, ожидающей испытаний, с ее миллионами послушных крыс, не готовых к воздействию самого опасного вируса из всех существующих.

– Это еще и близко не конец, доктор. – Он направил автомат в голову Эдвардса. – Конец наступит, когда «до последнего выжившего» пройдет все человечество.

1989

War Fever. Первая публикация в журнале Fantasy & Science Fiction, октябрь 1989 года.

Груз мечты

Формирующаяся по ту сторону лагуны новая, энергичная жизнь вытягивала весь спектр цветов из палитры более яркой и буйной, чем солнечная. Проснувшись вслед за рассветом в каюте капитана Гэллоуэя, за рубкой «Просперо», Джонсон смотрел на потолок над койкой с играющими на нем огненными, зеленовато-голубыми и алыми переливами. Отраженная в металлической поверхности лагуны, тропическая листва как будто сконцентрировала в себе солнечный свет Карибов, расписывая теплый воздух электрическими тонами, видеть которые Джонсону приходилось разве что на фасадах ночных клубов Майами и Веракруса.

Он ступил на накренившийся мостик севшего на мель грузового судна, отметив, что островная растительность продвинулась за ночь, словно чудесным образом обнаружила способ преобразования тьмы в сияющие листья и цветы. Заслонив глаза от слепящего света, он прочесал взглядом шестьсот ярдов окружавшего «Просперо» пустынного пляжа, но, к своему огорчению, не обнаружил резиновой надувной моторки доктора Чамберс. Три последних утра, просыпаясь после неспокойной ночи, он видел суденышко на берегу у входа в лагуну. Стряхнув яркие цветные сны, приходившие от зараженных вод, он выпивал чашку холодного кофе, спрыгивал с кормового поручня и, лавируя между лужицами протекших химикатов, отправлялся на поиски американского биолога.

Джонсону было приятно, что этот, некогда пустынный, бесплодный остров, нетронутый осколок природы, расположенный в семи милях к северо-востоку от побережья Пуэрто-Рико, произвел на нее такое сильное впечатление. Будучи человеком скромным, он признавал ответственность за трансформацию неприглядного атолла, практически свалки, оставленной американской армией после Второй мировой войны. Впервые за свою короткую жизнь Джонсон произвел на кого-то впечатление, и молчаливое изумление биолога пробудило в нем чувство гордости за свои достижения.

Ее имя он узнал из бирки на научном оборудовании, которое хранилось на моторке. Однако он до сих пор не подходил к ней и даже не разговаривал, стесняясь своих грубоватых манер, заношенной одежды и впитавшегося в нее едкого химического запаха, закрывшего ему вход в матросские бары по всем Карибам. И вот теперь, в четвертое утро, она не появилась, и он уже сожалел, что так и не набрался смелости подойти и представиться.

Глядя в расчерченные кислотой окна капитанского мостика, он видел свисающие со стены леса цветочные террасы. Месяц назад, когда Джонсон сражался с заблокированным рулевым колесом легшего на борт судна, между обвалившимися армейскими бараками и захороненными в дюнах цистернами из воды росло лишь несколько чахлых пальм.

Теперь же, по причинам, которые Джонсон предпочитал не обсуждать, здесь появилась совершенно новая растительность. Пальмы поднимались в бодрящий карибский воздух, словно флагштоки с окрашенными свежим зеленым соком знаменами. Вокруг них, на песчаном грунте, стелились цветущие лианы и зеленела будра плющевидная, голубые листочки которой напоминали пеструю металлическую фольгу, словно полуночный садовник поливал их неким секретным растительным эликсиром, пока Джонсон спал на своей койке.

Он надел принадлежавшую Гэллоуэю фуражку и повернулся к замызганному зеркалу. Потом вышел на палубу за штурвальной рубкой и вдохнул раздражающе едкий воздух лагуны. Химическая вонь по крайней мере маскировала другие запахи, витавшие в капитанской каюте: протухший букет застарелого пота, дешевого рома и дизельного масла. Он уже серьезно подумывал о том, чтобы вернуться из каюты Гэллоуэя в подвесную койку на полубаке, но, несмотря на вонь, чувствовал, что должен оставаться в каюте. В тот момент, когда Гэллоуэй с последним проклятием шагнул в единственную спасательную шлюпку, он, Джонсон, стал капитаном обреченного суденышка.

Провожая взглядом Гэллоуэя, четырех матросов-мексиканцев и усталого инженера-португальца, он пообещал самому себе, что будет спать в капитанской каюте и есть за капитанским столом.

Проведя на море пять лет, побывав и юнгой, и палубным матросом на контейнеровозе, перевозившем химические отходы, он получил под свое командование этот допотопный «грузовичок», курс которого лежал прямиком на дно Карибского моря. Джонсон ступил на кормовой трап, выпрямился, коснувшись запотевшей обшивки корпуса, и спрыгнул на мелководье. Осторожными шагами он побрел через желтовато-зеленую пену, сочившуюся из стальных бочек, сброшенных им с палубы.

Добравшись до чистого песка над линией прибоя, он стер изумрудно-зеленую краску с джинсов и кедов. В лагуне накренившийся на правый борт «Просперо» напоминал взорвавшуюся коробку с красками. Из составленных на фордеке бочек с химическими отходами все еще вытекало через шпигаты ядовитое содержимое. Еще более зловещий, хранившийся в трюме груз – безымянные побочные продукты органического происхождения, принятые капитаном Гэллоуэем за взятку и не указанные в судовом манифесте, – успел растворить ржавую обшивку и пролил в лагуну жуткий спектр фосфоресцирующей лазури и индиго.

Напуганный этими химикатами, отвергнутыми всеми карибскими портами, Джонсон начал сбрасывать опасный груз сразу после того, как посадил корабль на мель. Но древние дизели заглохли, лебедка, проскрежетав, остановилась, и в результате на песчаном берегу оказались лишь несколько бочек с запрещающими знаками в виде мертвой головы и разъеденными швами.

Джонсон шел по берегу, поглядывая в море за входом в лагуну и выискивая глазами доктора Чамберс. Тут и там буйными порослями заявляла о себе пробудившаяся жизнь. Новые, свежие ростки пробивались в металлических дебрях из старых коробок из-под боеприпасов, каталожных ящиков и автомобильных покрышек. Необычного вида цепкие лианы карабкались на ярко-красные шляпки гигантских грибов, белые ножки которых были едва ли не толще матросских костей. Обходя их, Джонсон направился к старенькому служебному автомобилю, стоявшему на полянке между пальмами. Без колес, со стертыми дождями армейскими знаками, машина ушла в песок, а ее крышу и переднее стекло густо обвили лианы.

Решив передохнуть в автомобиле, возможно, возившем когда-то американского генерала по тренировочным лагерям Пуэрто-Рико, Джонсон оборвал расползшиеся по водительской дверце стебли и устроился за рулевым колесом. А ведь лагерь вполне можно перенести с корабля на остров, подумал он. Неподалеку лежал лист оцинкованного железа от крыши армейского барака, использовав который нетрудно было бы построить пляжный домик на более безопасной стороне острова. В свою очередь, Джонсон признавал существование некоей невыраженной связи между собой и бесхозным судном. Он помнил последний, отчаянный вояж «Просперо», к которому присоединился в Веракрусе, соблазнившись обещаниями капитана Гэллоуэя. Денег за короткий рейс в пункт разгрузки, Галвестон, хватило бы на билет до Багам, пусть и в качестве палубного пассажира. Он уже три года не виделся с матерью, которая жила в Нассау, в дощатом бунгало у аэропорта, со своим больным бойфрендом.

Нечего и говорить, что ни в Галвестоне, ни в Майами, ни в других портах, где они пытались разгрузиться, их не приняли. Неряшливо запаянные контейнеры с побочными продуктами химического производства, направляющиеся якобы на перерабатывающее предприятие в южном Техасе, начали протекать еще до выхода из Веракруса. Буйный нрав капитана Гэллоуэя, как и его невежество в навигации и склонность к неумеренному потреблению рома и текилы, проявлялись все откровеннее по мере осознания им того факта, что судовой агент-мексиканец бросил их на произвол судьбы. Прикарманив денежки, выделенные на переработку отходов, он понял, что намного прибыльнее отпустить проржавевшее древнее корыто, которому тогда как раз отказали в заходе в Веракрус, на волю волн – пусть бороздит просторы Мексиканского залива, пока не перевернется и не пойдет ко дну.

Два месяца они курсировали из порта в порт, и в каждом их встречали враждебно настроенная морская полиция и таможенные чиновники, представители санитарных служб и журналисты, встревоженные слухами о возможности крупной экологической катастрофы. На Ямайке, в Кингстоне, катер телевизионщиков преследовал их до границы десятимильной зоны; в Санто-Доминго самолет-разведчик доминиканского военно-морского флота не позволил им проскользнуть в бухту под покровом тьмы. Возле Тампы, Флорида, когда капитан Гэллоуэй попытался сбросить часть груза, их перехватили моторные лодки Гринписа. Подвешивая над мостиком «Просперо» осветительные ракеты, береговая гвардия США выпроводила их в Мексиканский залив, где они успели попасть под хвост урагана «Клара».

Не успели прийти в себя после шторма, как выяснилось, что груз сместился, вызвав десятиградусный крен на правый борт. Испускающие зловонные испарения химикаты просочились через разошедшиеся швы контейнеров, растеклись по палубе и выплеснулись в море, подняв облако ядовитого пара. Джонсон и матросы-мексиканцы раскашлялись, хотя и пытались защититься самодельными масками, а капитан Гэллоуэй забаррикадировался в каюте с бутылкой текилы.

Положение спас первый помощник Перейра, направивший на протекающие контейнеры поток из пожарного шланга, но к тому времени вода уже проникала в трюмы через трещины в обшивке. Когда на горизонте появился Пуэрто-Рико, капитан даже не попытался задать судну нужный курс. Встав за штурвал и держа в руках по бутылке, он приказал Перейре остановить двигатели. В порыве пьяного раскаяния Гэллоуэй произнес монолог, прокляв судового агента-мексиканца, американскую береговую гвардию и агрохимиков всего мира с их презренной наукой. В последнюю очередь он проклял Джонсона, по собственной глупости ступившего на борт злополучного корабля. Обреченный «Просперо» лег в дрейф, Перейра вышел на палубу с уже собранным чемоданом, а капитан распорядился спустить на воду спасательную шлюпку.

Вот тогда Джонсон и принял решение остаться на борту. Всю жизнь ему не удавалось зацепиться за что-то основательное – в шесть лет был мальчиком на побегушках у чистильщиков обуви в аэропорту Нассау, клянчил мелочь для матери у сердитых туристов, мучился в школе, с трудом выучился писать и читать, мыл посуду в прибрежных ресторанчиках, где его постоянно надували вороватые управляющие. Он всегда реагировал на те или иные события и никогда не инициировал чего-то своего. Теперь, впервые за все время, у него появилась возможность стать капитаном «Просперо» и хозяином собственной судьбы. Задолго до того, как проклятия Гэллоуэя растаяли в вечерних сумерках, Джонсон спрыгнул со сходного трапа в машинное отделение.

Когда старенькие дизели в последний раз собрались с силами, новоявленный капитан вернулся на мостик. Прислушавшись к усталому, но ровному пульсу двигателя на фоне темного океана, Джонсон медленно повернул «Просперо» на северо-запад. Впереди, в пятистах милях, лежали Багамы и бесконечный архипелаг потаенных бухточек. Там он так или иначе избавится от протекших бочек и, может быть, даже сможет зарабатывать перевозками между островами, переименовав старое корыто в память о матери в «Бархатную Мэй». А пока капитан Джонсон гордо стоял на мостике: на голове сползающая на уши фуражка, под ногами – покорная его воле трехсоттонная стальная махина.

К рассвету следующего дня он совершенно заблудился в открытом море. За ночь заметно увеличился крен. Разлившиеся в трюме химикаты вытекли через трещины между пластинами корпуса, и мостик заволокло фосфоресцирующим паром. Машинное отделение напоминало заполненный по колено чан с кислотным рассолом, ядовитые испарения выходили через вентиляционные отверстия и покрывали перила и палубный настил омерзительной тиной.

В отчаянии Джонсон бросился на поиски дерева для сооружения плота, но тут на глаза ему попался мусорный остров времен Второй мировой войны в семи милях от побережья Пуэрто-Рико. Вход в лагуну оказался свободным, никакие быстроходные катера Военно-морского флота США или Гринписа его не охраняли. Направив «Просперо» в тихие воды, он посадил корабль на мелководье. Хлынувшая в трюм вода потушила перегревшийся, тлеющий груз. Снова вдохнув полной грудью, Джонсон забрался в капитанскую койку, устроился среди пустых бутылок и впервые за долгое время провалился в спокойный, без кошмаров, сон.

– Эй! У вас все в порядке? – Женская рука постучала по крыше автомобиля. – Что вы там делаете?

Джонсон вздрогнул и проснулся, оторвав голову от руля. Пока он спал, лианы обвили автомобиль, поднявшись по крыше и стойкам крепления ветрового стекла. Ярко-зеленые щупальца обвили его левую руку, привязав запястье к ободу руля.

Вытерев лицо, он увидел биолога-американку, разглядывавшую его через листья, словно какого-нибудь обитателя диковинного зоопарка, клетками в котором служили брошенные автомобили. Он попытался освободиться и налег на дверцу.

– Отстранитесь! Я их перережу!

Американка перерубила лианы складным ножом, демонстрируя воинственное и решительное запястье. Когда Джонсон ступил на землю, она взяла его за плечи и окинула с головы до ног внимательным взглядом. Лет тридцати – года на три больше, чем ему самому, – женщина казалась ему такой же сдержанной, хладнокровной и недосягаемой, как и учителя в школе в Нассау. И только губы, не поджатые, а чуточку расслабленные, намекали на то, что ей и впрямь не безразлично его состояние.

– Вы в порядке, – сообщила она. – Но разъезжать в этой машине я бы не стала.

Женщина повернулась и пошла прочь, касаясь ладонью медно-красных стволов пальм, проверяя настойчивый пульс просыпающейся жизни. За плечом у нее висела холщовая сумка с планшетом, керновыми ящиками, фотоаппаратом и кассетами с пленкой.

– Меня зовут Кристина Чамберс. Провожу ботанический проект на этом острове. А вы с того севшего на мель судна?

– Я – капитан, – ничуть не покривив душой, ответил Джонсон. Заглянув в машину, он вырвал фуражку из цепких объятий лиан, отряхнул ее от пыли и щегольски – как ему хотелось надеяться – водрузил на голову. – И никакого крушения не было – я сделал это нарочно, чтобы заняться ремонтом.

– Неужели? Ремонтом? – В глазах Кристины Чамберс промелькнуло легкое лукавство, как будто она сочла его не менее забавным, чем гигантский, с ярко-алой шляпкой гриб. – Так вы капитан? Нo где же команда?

– Команда покинула судно. – Он был рад, что может говорить честно, ничего не скрывая. Ему была симпатична эта привлекательная американка, проявившая столь пристальный интерес к острову. – Возникли некоторые проблемы с грузом.

– Да уж, проблемы. Вам еще повезло, что добрались сюда целым и невредимым. – Кристина Чамберс достала блокнот и, поглядывая в зрачки и на губы Джонсона, сделала какие-то записи. – Хотите сэндвич, капитан? Я захватила с собой кое-что, а выглядите вы не слишком сытым.

– Ну... – Польщенный тем, что она использовала присвоенный им титул, Джонсон последовал за ней на берег, где на песке лежала надувная моторка. С разгрузкой доставленного у нее явно возникли трудности: круглая палатка, пластиковые кулеры, коробки с консервами и даже небольшой офисный шкаф. Джонсон уже давно сидел на диете из солонины, колы и овсяного печенья, которое готовил на плите в камбузе. Разгружать припасы американка не спешила – то ли сомневалась, стоит ли делить остров с Джонсоном, то ли обдумывала другой подход к проекту, который включал бы участие в нем островитянина.

За сэндвичами он, стараясь устранить ее сомнения, описал последнее путешествие «Просперо» и катастрофу с растекшимися химикатами. Слушая его, Кристина Чамберс кивала, как будто уже знала эту историю.

– На мой взгляд, вы совершили подвиг, – похвалила она Джонсона. – Кстати, покинувший судно экипаж доложил, что «Просперо» затонул неподалеку от Барбадоса. Один из них – по-моему, он назвался Гэллоуэем – заявил, что они провели в шлюпке целый месяц.

– Гэллоуэй? – Джонсон поджал губы, копируя училок в Нассау. – Один из самых ненадежных моих матросов. Так что, получается, судно никто не ищет?

– Нет. Абсолютно никто.

– И все считают, что оно затонуло?

– На Барбадосе радуются, что не будет загрязнения, – объяснила она. – Вы же знаете, там туристические пляжи.

– Да, дело важное. И никто в Пуэрто-Рико не думает, что оно здесь.

– Никто, кроме меня. Этот остров – мой исследовательский проект. Я преподаю биологию в университете Сан-Хуана, но вообще-то хочу работать в Гарварде. Получить преподавательскую работу сейчас нелегко. Здесь явно происходит что-то интересное. Может быть, мне повезет.

– Интересное, да, – согласился Джонсон, обеспокоенный прозвучавшей в голосе доктора Кристины заговорщической ноткой. – Здесь, под песком, много старого армейского оборудования. Думаю построить домик на берегу.

– Мысль хорошая, хотя времени потребуется немало – четыре-пять месяцев. В случае чего с продуктами я помогу. Но будьте осторожны. – Доктор Кристина указала на рубец у него на руке – так организм отреагировал на какой-то агрессивный токсин, содержавшийся в соке лианы. – А ведь на острове есть и еще кое-что занятное, не правда ли?

– Ну... – Джонсон уставился на кислотные пятна, проевшие корпус «Просперо» и расползающиеся по лагуне, и постарался не думать о своей ответственности за эти опасные и нестабильные химикаты. – Да, кое-что тут есть.

– Правда? – Доктор Кристина понизила голос. – Послушайте, Джонсон, вы попали в самый центр удивительного биологического эксперимента. Нигде еще в мире никто бы ничего подобного не допустил, зная, что Военно-морской флот Соединенных Штатов с визитом не задержится.

– Они заберут «Просперо»?

– Отведут куда-нибудь да затопят в ближайшей океанской впадине, а остров потом сожгут огнеметами.

– А как же я?

– Я бы предпочла не говорить. В зависимости от того... – Поняв, что шокировала нового знакомого своей горячностью, она положила руку ему на плечо. – Но откуда им знать? Я таких причин не вижу. По крайней мере в ближайшее время они не пронюхают, а потом будет уже не важно. Я не преувеличиваю, говоря, что вы, по всей вероятности, создали новую форму жизни.

* * *

Занимаясь разгрузкой припасов и оборудования, Джонсон задумался над ее словами. Похоже, случившаяся утечка вызвала ускоренный рост, и токсичные реагенты, возможно, аналогичным образом влияли на него самого. В каюте Гэллоуэя он присмотрелся к своему отражению в зеркале, изучил волоски на подбородке и подозрительные бородавки. После нескольких недель в море, в течение которых приходилось вдыхать ядовитые испарения, в легких и горле появилось ощущение жжения и расстроился аппетит, но на берегу самочувствие улучшилось.

Между тем Кристина, переобувшись в высокие, выше колен, резиновые сапоги и прихватив черпак, вошла на мелководье. Ее интересовала растительная и животная жизнь лагуны. Наполнив светящейся водой несколько банок для хранения препаратов, американка вернулась на берег и поставила банки в шкаф в своей палатке.

– Вы позволите взглянуть на грузовой манифест?

– Его забрал с собой капи... Гэллоуэй. Настоящий груз там не указан.

– Да кто бы сомневался. – Она указала на красных крабов, ползавших между яркими, словно нити синего электрического провода, водорослями. – Заметили? Ни дохлой рыбы¸ ни мертвых крабов, а ведь их должны быть здесь сотни. Мне именно это бросилось в глаза в первую очередь. И дело не только в крабах – вы сами выглядите на удивление здоровым.

– Может, я стану сильнее? – Джонсон пошевелил мускулистыми плечами.

– Сейчас у вас психологический шок, но это, полагаю, пройдет. А пока... Проведете меня на борт? Я хотела бы взглянуть на «Просперо».

– Доктор Кристина... – Настроена она была решительно, и Джонсон удержал ее, взяв за руку. Кожа у нее была чистая, ноги крепкие. – Там слишком опасно. Палуба ненадежная, можно провалиться.

– И то верно. На контейнерах есть маркировка?

– Да, тут никакого секрета нет. – Джонсон попытался вспомнить. – «Фосфорорган...»

– «Фосфорорганические соединения»? Так... А еще мне надо знать, какие именно контейнеры дали течь и сколько их. Возможно, нам удастся выяснить, какие произошли химические реакции. Вы, наверное, еще не сознаете, что смешали на редкость крепкий коктейль. И очень многим захочется узнать его рецепт – по разным причинам.

Сидя в кресле полковника на веранде пляжного домика, Джонсон с удовлетворением оглядывал окружающий его светящийся мир, мир лихорадочного света и жизни, словно выпрыгнувший из его головы. Стена джунглей – с цикадами, гигантскими тамариндами и тропическими лианами – заняла весь берег и подступила к самой воде. Отраженные цвета тонули в расплывах фосфоресценции, из-за которых лагуна напоминала котел электрических красок. Едва ли не единственным свободным от густой растительности участком оставалась полоска песка под ногами Джонсона. Каждое утро он тратил целый час на подрезку цветущих лоз и дикой магнолии, наступающих на металлическую хижину. Под напором флоры уже прогибался служивший крышей лист оцинкованного железа. Однако, как ни старался Джонсон – а отвлекался он слишком легко и часто, – расчищать тропинки, по которым с фотоаппаратом и банками для хранения препаратов наготове проходила во время своих еженедельных визитов доктор Кристина, не удавалось.

Слушая звук приближающейся к лагуне моторки, Джонсон с гордостью оглядел свои владения. Ожидая Кристину, он разложил на найденном в песках металлическом карточном столике собранные для гостьи фрукты. На взгляд человека без специального образования, они напоминали странные гибриды граната и папайи, дыни и ананаса. Были еще какие-то гигантские, похожие на томаты ягоды и гроздья пурпурного винограда – каждая виноградина размером с бейсбольный мяч. Все вместе они сияли в перегретом воздухе, как выставленные на солнце драгоценности.

К этому времени, через четыре месяца после прибытия «Просперо», некогда заброшенная свалка превратилась в уникальный ботанический сад, рождающий новые виды деревьев, лиан и цветковых растений. Какой-то могучий двигатель жизни разгонял этот остров. Пересекая лагуну на резиновой моторке, Кристина разглядывала воздушные террасы цветов и лиан, появившиеся со времени ее последнего, неделю назад, визита.

Из упокоившегося на мелководье дырявого, разъеденного кислотой корпуса «Просперо» вытекали в лагуну последние химические отходы. Но Джонсон уже забыл и корабль, и вояж, который привел его сюда, как забыл и свою прошлую жизнь, и несчастливое детство под воем самолетов, проносящихся над аэропортом Нассау. Развалившись лениво в брезентовом кресле с надписью: «Полковник Поттл, инженерные войска армии США», он ощущал себя плантатором, удачливо прибравшим к рукам уголок того самого, настоящего, Эдема. Поднявшись навстречу Кристине, он думал только о будущем – с беременной невестой и сыном, который вскоре разделит с ним остров.

– Джонсон! Боже мой, чем ты здесь занимаешься! – Кристина направила лодку на берег и, изнуренная борьбой с волнами, опустилась на скамью. – Это же какой-то ботанический дурдом!

Радость от встречи смыла все переживания, вызванные недельной разлукой. Кристина уже объяснила, что дел у нее хватает – преподавание, работа над проектом, каталогизация привезенных образцов.

– Доктор, вы... Я ждал весь день! – Переступая накатывающие волны прилива, он зашел в карминного цвета воду, заполненную светящимися микроорганизмами, и вытащил лодку на песок. Потом, изо всех сил стараясь не смотреть на обтянутые платьем округлости, помог гостье сойти на берег.

– Давай, смотри сколько хочешь... – Кристина положила руку на живот. – Как я выгляжу?

– До невозможности прекрасно – для меня и острова. Мы все замерли в ожидании.

– Какая галантность. Ты сделался поэтом.

Джонсон никогда не думал о других женщинах. Никто не мог сравниться красотой с этой леди-биологом, носящей в себе его ребенка. Среди привезенного научного оборудования он заметил пластиковый кулер.

– Вы привезли мороженое...

– Конечно. Но подожди, не ешь сейчас. Нам еще многое нужно сделать.

Джонсон разгрузил доставленные припасы, оставив напоследок нейлоновые сети и пружинные ловушки для птиц, лежавшие на дне лодки. Единственный ненавистный груз, который он предпочел бы не трогать.

Они гнездились на самых верхних ветках, причудливые воздушные создания, даже скромные ласточки и зяблики, ставшие, благодаря разноцветным хохолкам и пышным, как роскошные веера, хвостам, похожими на ярких павлинов. Ловушки для них он устанавливал неохотно, подчиняясь настойчивым просьбам Кристины. Одно дело ловить фосфоресцирующих рыб с увеличенными плавниками и оборками внешних жабр, рыб, словно готовящих себя к жизни на суше, или крабов и улиток в их барочных панцирях – тут он ничего не имел против. Но при мысли о том, что Кристина заберет всех редких прекрасных птиц в лабораторию, становилось не по себе – Джонсон догадывался, что они закончат свои дни под медицинским ножом.

– Ты установил капканы и ловушки?

– Установил и приманку положил.

– Хорошо. – Кристина бросила на песок сети. С каждым разом она все заметнее спешила, словно боялась, что эксперимент может закончиться. – Не понимаю, почему до сих пор ни одна не попалась?

Джонсон выразительно пожал плечами. На самом деле предназначенные для приманки консервированные сардины он съел сам, а единственную птаху, угодившую в ловушку под сенью гигантской саговой пальмы, выпустил на свободу. Это пугливое создание с шелковистыми алыми крыльями и напоминающими воздушного змея хвостовыми перьями было создано для полета.

– Пока ничего. Они хитрые, эти пташки.

– Конечно, хитрые – новые виды. – Кристина села в полковничье кресло и принялась фотографировать стол с фруктами, щелкая маленькой камерой. – Какие огромные виноградины – интересно, что за вино могло бы из них получиться? Шампанское богов, гран крю...

Джонсон настороженно посмотрел на фиолетовые и желтые шары. Пойманных в лагуне рыбин и крабов он по просьбе Кристины ел – без каких-либо болезненных последствий, но в отношении фруктов придерживался мнения, что они предназначены для птиц. Джонсон понимал, что американка использует его, как и все остальное на этом острове, что для нее они – часть эксперимента. Даже ребенок, которого она зачала в результате единственного короткого акта любви, закончившегося так быстро, что Джонсон уже сомневался в его реальности, был для нее экспериментом. Может быть, этот ребенок станет первым представителем нового человеческого вида, а он, Джонсон, некогда мальчик на побегушках для чистильщиков обуви в аэропорту, – отцом продвинутой расы, которой суждено со временем заново заселить планету.

– А ты замечательно выглядишь, – сказала она, будто лишь теперь заметив его впечатляющие физические данные. – Если этому эксперименту понадобятся доказательства...

– Я сейчас очень силен. Смогу позаботиться и о вас, и о мальчике.

– Возможно, будет девочка... или что-то среднее. – Ее сухой, деловитый тон неизменно удивлял его. – Скажи, чем ты занимаешься, пока меня нет?

– Думаю о вас, доктор Кристина.

– Я тоже думаю о тебе. Ты много спишь?

– Нет. Слишком занят своими мыслями. Время пролетает быстро.

Кристина открыла блокнот.

– Хочешь сказать, часы идут, а ты не замечаешь?

– Да. После завтрака заправляю масляные лампы, а потом – не успел оглянуться, а уже время для ланча. Но время может идти и медленнее. Иногда я смотрю на падающий листок, и он как будто останавливается.

– Хорошо. Ты учишься контролировать время. Твой мозг развивается.

– Может, стану таким же умным, как вы.

– Эх, полагаю, ты идешь в направлении куда более интересном. Вообще-то, я бы хотела, чтобы ты попробовал эти фрукты. Не беспокойся, я уже сделала анализы и даже сама их ем. – Она разрезала громадное, размером с арбуз, яблоко. – Пусть и ребенок отведает.

Джонсон замялся, но потом уступил – как неоднократно указывала Кристина, ни один из новых видов не обнаружил пока никаких признаков отклонений.

Яблоко было бледное и сладкое, сочное, с острым привкусом алкогольного манго. Во рту ненадолго онемело, а в животе осталась приятная прохлада.

Пища для крылатых.

– Джонсон! Тебе плохо?

Джонсон вздрогнул и очнулся, но не ото сна, а от изучения цветных узоров на крыльях севшей ему на руку гигантской бабочки. Подняв голову, он посмотрел в озабоченные глаза Кристины, потом перевел взгляд на густые побеги, обвившие веранду и уже тянувшиеся к его плечам. В янтаре ее глаз проступал тот же яркий спектр, что просачивался через деревья и цветы. Все на острове становилось своего рода призмой.

– Очнись!

– Я не сплю. Просто не слышал, как ты подошла.

– Я здесь уже целый час. – Озадаченная отстраненностью Джонсона, она дотронулась до его щеки, проверяя, нет ли жара. За спиной у нее, на нетронутой зарослями полоске песка, лежала моторка. Непроходимая стена пальм, лиан и цветущих кустарников рухнула на берег. Располневшие на солнце, гигантские фрукты растрескивались под собственным весом, и потоки сока изливались на песок. Лес как будто кровоточил.

– Кристина? Вы так быстро вернулись? – Ему казалось, что она только что, буквально несколько минут назад, уехала с острова. Он помнил, как махал ей, провожая, как доедал потом фрукт, как любовался огромной бабочкой, крылья которой напоминали раскрашенные ладони циркового клоуна.

– Меня не было неделю. – Она взяла его за плечо, бросив настороженный взгляд на вздымающуюся ввысь зыбкую стену гниющих растений. Целые соборы цветущей растительности уже обрушивались в воду лагуны.

– Помоги мне с разгрузкой. У тебя такой вид, словно ты не ел несколько дней. Птиц поймал?

– Птиц? Нет. Пока ничего. – Джонсон смутно помнил, как ставил ловушки, но куда больше охоты на пташек его занимало творящееся на глазах чудо. Чудесные пернатые создания порхали в воздухе, словно пестрые ангелы, и их малиновые плюмажи щедро раскрашивали воздух. Когда он останавливал на них свой взгляд, они будто зависали в небе, медленно, словно стряхивая с себя время, шевеля крыльями.

Глядя на Кристину, он видел, как краски отделяются от ее кожи и волос. Ее наложенные один на другой образы, разделенные долей секунды, расплывались вокруг нее в воздухе, словно развернувшийся из рук и плеч экзотический плюмаж. Ловушка перманентной реальности растворялась. Время остановилось, и Кристина могла вот-вот подняться в воздух.

Он научит их – Кристину и ребенка – летать.

– Мы все можем учиться.

– Что?

– Мы можем научиться летать. Времени больше нет – для времени все слишком прекрасно.

– Посмотри на мои часы.

– Мы будем жить на деревьях. Будем жить с цветами...

Он взял Кристину за руку, горя желанием показать ей тайну и красоту людей неба, которыми они станут. Она попыталась протестовать, но уступила, и Джонсон повел ее от лачуги к пылающей красками стене. Держа руку на радиопередатчике, она сидела в моторке у темно-красной лагуны, а Джонсон пытался подняться по цветам к солнцу. Поддерживая ребенка внутри себя, она оплакивала Джонсона и успокоилась только через два часа, когда в бухту ворвался военный катер с включенной сиреной.

– Хорошо, что вы нас вызвали, – сказал лейтенант американских ВМС. – Одна такая птица долетела до нашей базы в Сан-Хуане. Как мы ни старались сохранить ее живой, умерла под весом собственных крыльев. Как и все прочее на этом острове.

Он указал на стену джунглей. Почти вся разросшаяся, отяжелевшая крона рухнула в лагуну, оставив лишь несколько изначальных пальм с ловушками для птиц на ветках. Соцветия мерцали из-под воды, словно утонувшие фонарики.

– Давно здесь это судно? – спросил пожилой мужчина в штатском, правительственный ученый, рассматривавший в бинокль продырявленный корпус «Просперо». Под береговой хижиной два матроса загружали в моторку последнее оборудование и припасы. – Выглядит так, словно лежит уже несколько лет.

– Шесть месяцев, – сообщила Кристина, ободряюще улыбаясь сидящему рядом Джонсону. – Когда капитан Джонсон понял, что происходит, он попросил меня вызвать вас.

– Только шесть месяцев? Должно быть, это и есть жизненный цикл новых видов. Их клеточные часы, кажется, остановились – вместо репродуцирования они насильно питают собственные ткани, как эти вот гигантские фрукты, у которых нет семян. – Ученый кивком указал на Джонсона. – Этим же, возможно, объясняется измененное восприятие времени у нашего друга – в мозгу у него спаялись огромные блоки памяти, так что брошенный в воздух мяч может в его представлении и не упасть на землю.

Волна прибоя пронесла мимо кормы катера мертвых рыб, сияющих под солнцем, словно выброшенные дешевые украшения.

– Вы сами не подверглись заражению? – спросил лейтенант. – Я думаю о вашем ребенке.

– Нет. Я этих фруктов не пробовала, – твердо заявила Кристина. – Приезжала сюда дважды и провела в общей сложности лишь несколько часов.

– Хорошо. Медики, конечно, проведут все необходимые тесты.

– Что будет с островом?

– Нам приказано сжечь его. Заряды заложены, взрываться начнут часа через два. Мы к тому времени будем уже далеко. Хотя... отчасти даже жаль.

– И птицы остаются здесь. – Кристина заметила, что Джонсон не сводит глаз с деревьев.

– Хорошо, что вы всех поймали. – Ученый протянул ей бинокль. – Органические отходы – вещь опасная. Одному богу известно, что могло бы случиться с людьми при долговременном контакте с ними. Например, тяжелые изменения нервной системы, когда человек целый день смотрит на камень и вполне этим довольствуется.

Джонсон слушал их, счастливый оттого, что ее рука лежит в его руке. Кристина смотрела на него с тихой улыбкой – в этом заговоре они участвовали вдвоем. Она хотела сохранить ребенка, последний фрагмент общего эксперимента, и Джонсон знал, что если младенец выживет, то столкнется с жестоким сопротивлением со стороны тех, кто боится, что он может сменить их.

Но птицы же выдержали. В голове прояснилось, и из памяти поднялись короткие видения другого, более совершенного мира. В вышине, над рухнувшей кроной леса, виднелись ловушки с огромными, сидящими на крыльях красными птицами. По крайней мере, они смогут нести мечту дальше.

Минут через десять, когда моторку подняли на палубу и закрепили, катер двинулся к выходу из лагуны. Они проходили мимо западного мыса, когда лейтенант повел Кристину в каюту. Джонсон последовал за ними, но вдруг отстранил ученого и, перепрыгнув через перила, сиганул в воду. Вынырнув, он поплыл к близкому еще берегу, зная, что ему по силам забраться на деревья и выпустить птиц, а если повезет, то и подобрать пару, которая заберет его с собой в спасительный побег от времени.

1990

Dream Cargoes. Первая публикация в литературном журнале Shinchō, сентябрь 1990 года.

Нил Армстронг вспоминает свой путь на Луну

...Я помню белое здание ночного клуба. Нас завели туда «на передержку», причем так и не объяснили, зачем она нам; и я сам ничего не понял тогда. Помню потолок, будто высеченный изо льда, – но это было сильно позднее нашего возвращения с Луны. Мы все расселись по белым столикам, на наших пиджаках искрилась изморозь; от меня явно ждали торжественной речи. Но ни один представитель NASA не почтил нас своим присутствием, и я понял, что связные слова не идут на ум; мне решительно нечем было удовлетворить ожидания, возложенные на меня аудиторией. На счастье, взялся играть мини-оркестр, и какой-то старик во фраке и цилиндре начал представление. Он демонстрировал дурацкие фокусы, и публика благодарно смеялась, но я-то знал, что он выполняет разминку перед полетом – и ничего смешного в его движениях нет.

Девушка в переливающемся свадебном платье вышла на сцену и принялась оглашать длинные комбинации чисел, будто в телевизионной лотерее. Казалось, эта обязанность ее утомляет и ей не терпится возвратиться под венец, но мы записали числа в своих меню – может, кому-нибудь улыбнется удача. Потом я осознал, что эти числа – радиочастоты; выходит, я мог бы связаться с Гриссомом, Уайтом и Чаффи^[62] и предупредить их, что нужно вылезти из корабля, пока его нутро не превратилось в печь. Но чисел – и тогда, и прежде – оказалось слишком много. Когда я уходил из клуба, невеста продолжала напевно их зачитывать, в то же время раздеваясь на потеху публике, стянув белые перчатки и отстегнув подол подвенечного платья.

Снаружи по земле стелился снег. Над всем, что меня окружало, парила белая мгла, но в местах, где стояли люди, растеклись пятна более яркого солнечного света. Сплошь гладкие белые равнины волнами уходили на восток, и на горизонте виднелись кремлевские купола. Я ступал по глубоким бороздам в снегу, напомнившим мне лыжные колеи – ими, помнится, так восхищался Грегори Пек в фильме «Завороженный». Люди проходили мимо меня в этой метели, одни – в лабораторных халатах, другие – в серой полевой форме армии Рейха. Я подошел к группе генералов, стоявших за спиной у Гитлера и слушавших, как тот объясняет Еве Браун, что лед все еще прочен. Он непринужденно, но безапелляционным тоном описывал проблемы с транспортом, возникшие, когда он пытался пересечь это белое безлюдье. Один из генералов сообщил, что отряд армейских лыжников уже спешит на помощь. Еще какое-то время я слушал, как Гитлер живописует свои мытарства во льдах, но я-то понимал, что ни лыжники, ни кто-то еще – никто никогда не прибудет нас спасти.

1991

Neil Armstrong Remembers His Journey to the Moon. Первая публикация в журнале Interzone, ноябрь 1991 года.

Руководство по виртуальной смерти

По причинам, подробно задокументированным в ряде других источников, разумная жизнь на планете Земля вымерла в последние часы двадцатого столетия. Мы можем лишь гадать о причинах произошедшего, но одним из самых показательных и интригующих ключей к разгадке катастрофы нам представляется следующая программа телепередач за 23 декабря 1999 года, относящаяся к сети вещания одного неназванного города-миллионника в северном полушарии.

06:00 «Порно-Диско». Пробудитесь под образы хардкорного секса в ритме диско.

07:00 «Прогноз погоды». Ожидаемый сегодня искусственный микроклимат в атриумах городских отелей, торговых центрах и офисных комплексах. «Хилтон Интернэшнл» обещает снежный заряд к полудню в качестве предвестия Рождества.

07:15 «Последние известия». Узнайте, что Фабрика Новостей приготовила для вас сегодня. Возможны небольшие войны, искусственные землетрясения, вспышки дефицита продовольствия. Благотворительная рекламная пауза «Нажми на кнопку – помоги голодающим».

07:45 «Телезавтрак». Показы деликатесных блюд – смотрите и наслаждайтесь, пока потребляете свой целлюлозный базовый паек.

08:30 «Разбуди в себе зверя». Популярное игровое шоу соревновательного характера. На сколько разбитых морд и отстеганных задниц хватит участников в этом выпуске?

09:30 «Клуб кинопутешествий». Посетите лучшие мировые аэропорты и подземные парковки, не вставая с дивана!

10:30 «Домохозяйки минувшего». Ностальгическая ретроспектива – показ винтажного домашнего труда. Гвоздь сегодняшнего, седьмого выпуска – вакуумный пылесос!

11:00 «Офисные войны». Многосерийный телепроект о спонсируемых ведущими мировыми корпорациями вооруженных группировках, ведущих друг с другом увлекательные непрерывные войны.

12:00 «Быстрые новости». Спонсорские группы обещают новый триггер общественного мнения – очередного серийного убийцу или заражение массовых продуктов питания смертоносным биотоксином.

13:00 Прямое включение из Парламента. Гвоздь сегодняшнего, двенадцатого выпуска – пьяные в стельку депутаты.

13:30 «Ковыряние в носу». Гигиеническая обучающая программа для детей.

14:00 «Приласкай меня». Послеобеденный показ романтических порнороликов.

14:30 «Ваша любимая реклама». По многочисленным просьбам телезрителей – показ лучших рекламных роликов.

15:00 «Выбор домохозяек». Как психологически подготовить себя к изнасилованию.

16:00 «Обратный отсчет». Популярное игровое шоу: участники считают от миллиона до единицы, стараясь не сбиться.

17:00 «Быстрые новости». В этот раз зрители могут сами проголосовать за предпочтительный триггер общественного мнения. Что выберешь ты – биржевой коллапс или авиакатастрофу?

18.00 «Сегодня». Специальный выпуск. Для пользователей виртуальной реальности наш телеканал представляет шоу с полным погруженнием «Убийство Кеннеди». При помощи шлема виртуальной реальности вы отправитесь в 22 ноября 1963 года в Далласе, штат Техас. Сначала – сделаете роковой выстрел из окна книгохранилища, потом – будете сидеть между Джеки и Джоном Фицджеральдом в президентском лимузине в ожидании, когда ударит пуля. Только для премиум-подписчиков – почувствуйте, как мозговые ткани президента выплескиваются вам в лицо, или утрите слезы Джеки носовым платочком (на выбор).

20:00 «Телеужин». Повторные показы деликатесных блюд – смотрите и наслаждайтесь, пока потребляете свой целлюлозный базовый паек.

21:00 «Наука сегодня». Есть ли жизнь после смерти? При помощи микроскопических электродов ученые научились добывать ультраслабые импульсы из мозгов мертвых. Родственники уже готовы задавать неудобные вопросы!

22:00 «На страже беспорядка». Возможно, сегодня вечером именно в ваш дом ворвется наша преступная группировка телевизионных работников!

23:00 «Сегодня». Специальный выпуск. Телеоргазм. Для пользователей виртуальной реальности наш телеканал представляет шоу с полным погруженнием в оргию. Предайтесь разнообразным грехам со всеми величайшими кинозвездами мира! Сегодня вечером: Мэрилин Монро и Мадонна ИЛИ Уоррен Битти и Том Круз. Только для премиум-подписчиков – доступны любые перверсии и половые девиации.

01:00 «Быстрые новости». По результатам сегодняшнего зрительского голосования – обещанная авиакатастрофа.

02:00 «Религиозный час». Ощутите жизнь после смерти! Священнослужители и нейробиологи помогут вам получить уникальный опыт, сконструировав специально для вас убедительную имитацию ухода из жизни.

03:00 «Ночной охотник». Возможно, сегодня ночью именно в ваш дом ворвется наш аффилированный с телестудией насильник!

04:15 «Для тех, кому не спится». Скучные любительские порнографические ролики помогут вам уснуть.

05:00 «Попрошайки». Популярное игровое шоу: конкурсанты из стран третьего мира клянчат деньги лично у вас.

1991

A Guide to Virtual Death. Первая публикация в журнале Interzone, февраль 1992 года.

Послание с Марса

Успешное завершение марсианской миссии NASA в 2008 году, точкой в которой стало благополучное приземление космического корабля «Зевс IV» на военно-воздушной базе «Эдвардс» в Калифорнии, знаменовало собой выдающийся триумф агентства. В 1990-е, после неудачи проекта «Шаттл», опасность угрожала самому будущему NASA. Американское общество утратило интерес к космической программе, чему способствовали и тревожные политические события в бывшем советском блоке. В результате Конгресс сократил финансирование астронавтики. Сменявшие друг друга американские президенты больше думали о сбалансировании национального бюджета, а их советники по науке упорно утверждали, что исследование Солнечной системы можно проводить с гораздо меньшими затратами, если использовать беспилотные аппараты.

Но директора NASA всегда знали, что научное исследование космоса – лишь небольшая часть притязаний агентства на существование. Только пилотируемые полеты в состоянии затронуть общественное воображение и гарантировать привлечение требуемых громадных средств. Триумф «Аполлона», осуществившего посадку на Луну в 1969 году, доказал, что дорогу к духовному сердцу Америки можно вымостить долларовыми бумажками, но к 2000-му эта дорога была, судя по всему, надолго перекрыта. Пытаясь спасти агентство, руководители NASA занялись спутниковой картографией засушливых районов Среднего Запада. Перед ними всерьез замаячила перспектива подчинения министерству сельского хозяйства.

Тем не менее в последний момент спасение все же пришло, и агентству были выделены средства на осуществление величайшей в его истории миссии. 1 января 2001 года Пекин объявил о посадке на Луне китайского космического корабля, и эта новость повергла американскую нацию в состояние тревожного беспокойства. Да, звездно-полосатый флаг утвердился на спутнике Земли более тридцати лет назад, но это событие осталось в прошлом тысячелетии. Станет ли следующее тысячелетие эпохой побед народов, живущих по другую сторону Тихого океана и тратящих свои огромные доходы от торговли на реализацию эффектных проектов, способных захватить воображение всей планеты?

Пока на экранах телевизоров китайские астронавты позировали на фоне напоминающего пагоду космического корабля «Храм света», новостные агентства сообщили, что в ближайшем времени рядом с китайским кораблем появятся пилотируемый индонезийский и беспилотный корейский.

Пробужденный происходящим, президент Куэйл протер глаза и выступил с обращением к обеим палатам Конгресса. В течение следующих недель для NASA был сформирован чрезвычайный многомиллиардный фонд, а перед агентством поставлена задача: запустить ударную программу с целью, перепрыгнув Луну, высадить американца на Марс до конца текущего десятилетия.

NASA, как всегда, смело ответило на вызов – потратить деньги налогоплательщиков. Из Флориды была призвана армия обосновавшихся там престарелых инженеров-отставников. Пятьдесят военных и гражданских летчиков-испытателей, под некоторым давлением, пополнили отряд астронавтов. Уже через два года «Зевс I», беспилотный прототип огромных звездолетов, которые позднее понесут экипажи в составе пяти астронавтов, с ревом умчался с мыса Канаверал в шестимесячный разведывательный полет. Облетев Красную планету двенадцать раз и определив подходящий для посадки район, корабль благополучно вернулся на Землю.

За первым беспилотным путешествием последовали два других, 2005–2006, а в ноябре 2007-го стартовавший «Зевс IV» гарантировал президенту Куэйлу переизбрание на третий срок, чему пятеро астронавтов салютовали с палубы космического корабля. К этому времени китайские, индонезийские и корейские лунные программы были позабыты – весь мир неотрывно следил за миссией «Зевса IV». Пятеро членов его команды заслужили славу, которой позавидовали бы самые большие голливудские звезды.

Руководство NASA поступило мудро, собрав интернациональный экипаж под командованием полковника ВВС США Дина Ирвина. Капитан Клиффорд Гомер и коммандер Джон Меррит были в недавнем прошлом летчиками-испытателями американской армии и военно-морского флота. Дополняли состав русский врач, полковник Валентина Царева, и японский компьютерщик, профессор Хироси Кавахито.

За два месяца путешествия к Марсу лица пяти астронавтов, их характеры и причуды стали знакомы телезрителям так же, как лица близких за семейным столом. «Зевс IV» был крупнейшим космическим кораблем из всех когда-либо покидавших Землю и своими размерами не уступал атомной субмарине. Его широкие оперативные пункты и палубы наблюдения, кабины для экипажа и неконфессиональная часовня – полковник Ирвин имел право заключить брак при необходимости – вызывали у телезрителей счастливые воспоминания о космическом корабле «Энтерпрайз» из сериала «Звездный путь», без конца демонстрировавшегося сотней телесетей. Все отмечали спокойствие и достоинство полковника Ирвина, бесстрастный юмор капитана Гомера, бодрый компьютерный жаргон непоседливого японца Хироси и материнскую заботу – а иногда и игривый взгляд – доктора Валентины. Миллионы зрителей объединились в стремлении помочь героям, когда «Зевс IV» неожиданно попал в метеоритный шторм. К счастью, ультратвердое углеродное волокно и керамический корпус, побочный продукт передовой танковой технологии, оказались даже эффективнее, чем рассчитывали конструкторы. Инспекционные выходы в открытый космос напоминали профессионально поставленные балетные сценки – на самом деле так оно и было, как и все прочее, что предъявляется телеаудитории, – и подтверждали, что человечество наконец-то вступило во Второй космический век.

Ровно через два месяца после старта с мыса Канаверал «Зевс IV» совершил посадку на Марсе, мрачное приближение которого становилось все более угрожающим в течение последних недель. Вызванная магнитным полем планеты блокировка сигналов добавила паники и волнений, чем искусно воспользовались пиарщики NASA. Но посадка, отмеченная подъемом двух флагов – звездно-полосатого на переднем плане и Объединенных Наций на заднем – стала настоящим триумфом.

Через час экипаж «Зевса IV» стоял на марсианском песке возле космолета, распевая тщательно отрепетированный «Гимн космическому веку». С этого момента ни один конгрессмен не осмелился бы отказать боссам NASA – чего бы они ни потребовали.

На протяжении шести последующих недель общественный интерес к марсианской миссии, поддерживаемый расчетливым вниманием NASA к эмоциональным потребностям всемирной аудитории, оставался на высоком уровне. Жизнь на корабле подавалась как сочетание телевизионного ситкома и школьного курса основ астронавтики. Экипаж терпеливо справлялся с этими шарадами. Доктор Валентина продемонстрировала замену пломбы у коммандера Меррита, а профессор Кавахито, ставший любимцем миллиарда азиатских телезрительниц, в упорной борьбе взял верх над командой бортовых компьютеров «Зевса IV» в турнире по шахматам. В воздухе повеяло романтикой, когда доктор Валентина начала оставлять приоткрытой дверцу своей кабины. Телекамеры сопровождали членов экипажа в их исследовательских поездках по высохшим марсианским морям со сбором образцов породы и изучением местной атмосферы.

Примерно на средней стадии миссии члены команды выразили легкое недовольство навязанными им медийными ролями. Психологи NASA объяснили это большей зрелостью и ответственностью, принесенными ощущением благоговения к целой планете. Чтобы напомнить им о Земле, астронавтов заставили смотреть «Даллас», «Династию» и «Флинстоунов», а также принять участие в серии интервью в Овальном кабинете с президентом Куэйлом. Настроение, однако, пошло вверх с приближением дня вылета обратно. Как только «Зевс IV» оторвался от поверхности Марса, весь экипаж, не сговариваясь, разразился не предусмотренным сценарием смехом, в котором некоторые внимательные зрители расслышали нотку иронии.

Проигнорировав это импровизированное легкомыслие, NASA готовило героям пышную встречу на военно-воздушной базе «Эдвардс», где и предстояло приземлиться «Зевсу IV». Было заявлено присутствие всех конгрессменов и губернаторов, президента Куэйла, глав примерно тридцати государств и сонма знаменитостей из сферы развлечений. Далее астронавтов ждала бесконечная программа медийных мероприятий – триумфальные парады в дюжине крупнейших городов и кругосветный тур длительностью в шесть месяцев. NASA уже назначило литературных агентов и экспертов по связям с общественностью, которым предстояло заботиться о коммерческих интересах членов экипажа. Спортивное спонсорство, контракты на книги, высокооплачиваемые консультации. Известия об этих сделках порадовали возвращающихся домой астронавтов, которые и не догадывались, что каждое их появление на экране сопровождалось притоком денежных средств на их счета. За два дня до приземления «Зевса IV» NASA объявило, что три крупнейшие голливудские киностудии объединят усилия в создании самого дорогого фильма всех времен, в котором астронавты сыграют самих себя на фоне достоверно воссозданного марсианского путешествия.

29 апреля 2008 года, в 15:35, «Зевс IV» появился в высоком калифорнийском небе. Сопровождаемый шестью истребителями, космический корабль выполнил идеальный спуск и, управляемый бортовыми компьютерами, приземлился в пятидесяти метрах от подиума, за которым стоял президент Куэйл. Напряженная тишина взорвалась от восторженного крика, когда в иллюминаторах мелькнули фигуры двух астронавтов. Толпа подалась вперед, ожидая, что люки откроются сразу после завершения технических процедур.

Несмотря на явно теплый прием, путешественники проявили удивительное нежелание покидать корабль. Группы дезактивации уже расположились у шлюзов, готовясь подняться на борт и взять пробы воздуха для последующего лабораторного анализа. Экипаж, однако, отменил установленный порядок действий, перестал отвечать на настойчивые запросы наземных руководителей полета и отключил бортовые телекамеры, хотя через смотровые окна было видно, что астронавты вроде бы прибираются в каютах и переодеваются. Доктора Валентину заметили на камбузе, где она, похоже, стерилизовала хирургические инструменты. По трибунам, где жарились на солнце президент Куэйл, конгрессмены, губернаторы и приглашенные главы государств, пронесся слух, что один из членов команды пострадал при входе корабля в атмосферу. Вскоре, однако, выяснилось, что доктор Валентина всего лишь готовила суп. Еще более странным выглядело поведение профессора Кавахито, поставившего перед собой шесть шахматных досок. Японец как будто готовился к очередному турниру.

На этом моменте, через час после приземления, экипажу надоели гримасничающие за окнами лица, и астронавты без предупреждения закрыли внутренние жалюзи. Столь категоричный жест еще больше обеспокоил встречающих. Была предпринята попытка открыть главный люк снаружи. Когда и из этого ничего не получилось, начальник спасательной команды NASA принялся колотить по замкам бейсбольной битой, которую позаимствовал у юнца, сидевшего на плечах отца. Из толпы, окружавшей подмостки, на которых нетерпеливо переминались телевизионщики, донеслись первые глумливые смешки и смех. Какой-то оператор потерял равновесие и упал на крышу припаркованного автобуса. Миллион или около того зрителей, сидевших в своих машинах по периметру аэродрома, довольствовались изливающейся из громкоговорителей бессмысленной чепухой. Главы государств, дипломаты и генералы посматривали на часы. Президент Куэйл, совершавший непроизвольные движения зажатым в руке микрофоном, подозвал своего адъютанта, носившего чемоданчик с кодами запуска ядерных ракет. Недовольное мычание толпы заглушил рев пронесшегося над полем на небольшой высоте звена реактивных самолетов, выпустивших за собой полосы красного, белого и синего дыма. Отозванное диспетчерской башней, звено распалось, и смущенные пилоты возвратились на исходные места, оставив над космолетом облако клубящегося дыма.

Спокойствие было восстановлено лишь после того, как рота военных полицейских, окружив космический корабль, начала оттеснять толпу за трибуны для ВИП-гостей. Вслед за президентом Куэйлом высокие лица поднялись с мест и поспешили по красным ковровым дорожкам к палаткам с напитками и закусками. Телевизионщики, наведя камеры на «Зевс IV», пытались поймать малейшие признаки движения.

С приближением вечера зрители, располагавшиеся за периметром аэродрома, начали постепенно расходиться. Космический корабль стоял в лучах мощных прожекторов. В течение ночи была предпринята еще одна попытка установить контакт с экипажем. Но ни переданные азбукой Морзе посредством постукивания по корпусу послания, ни направленные на затемненные окна лазерные лучи отклика не вызвали. Изнутри не доносилось ни звука, как будто экипаж улегся спать. Между тем в разговорах среди руководства NASA и призванных им на помощь врачей и психиатров рождались и циркулировали десятки теорий.

Не поразила ли астронавтов некая смертельная инфекционная болезнь, достигшая теперь последней стадии? Не оказались ли все они под контролем вторгшегося в мозг враждебного паразита? Может быть, они не могут заставить себя предстать перед встречающими по причине эмоционального истощения? Или, подавленные сильнейшим чувством скромности, они жаждут теперь только тишины и покоя? Возможно ли, что в силу неожиданного замедления времени их психологическое возвращение отстает от физического на часы или даже дни? Что, если они умерли в духовном смысле или по каким-то причинам, известным только им самим, готовят мятеж?

Окруженные опустевшими трибунами и замершими декорациями, руководители NASA приняли решение. За час до рассвета два газовых резака ударили огненными копьями в жаропрочную обшивку корабля. Но углеродно-керамический корпус «Зевса» прошел испытание температурами, намного превышающими те, которые создавал газовый резак.

Контролируемый направленный взрыв остался последним и единственным вариантом, хотя и представлял немалую опасность для находящихся внутри корабля людей. Но когда подрывники уже закладывали заряды под нижний люк, жалюзи одного из смотровых окон поднялось. Полковник Ирвин и коммандер Меррит посмотрели вниз, на магнитную мину, детонаторы, провод... Инженеры и представители NASA принялись жестикулировать, но астронавты лишь коротко попрощались – тоже жестами – и, не сказав ни слова, в последний раз опустили жалюзи.

Разумеется, ничего этого общественность не узнала. Руководство NASA объявило, что команда корабля предупредила наземные службы обеспечения об опасности заражения Земли смертельной болезнью. Представители агентства подтвердили, что ими отдан приказ экипажу: оставаться в изоляции до тех пор, пока загадочный вирус не будет идентифицирован и уничтожен. Космический корабль отбуксировали в пустой ангар в пустынном уголке базы, подальше от телекамер и тысяч оставшихся за периметром зрителей.

В течение следующих недель и месяцев группы инженеров и психологов, астрофизиков и духовных лиц пытались вызволить экипаж из добровольного заточения. С самого начала, как только двери ангара закрылись, отделив «Зевс IV» от мира, было принято за данность, что избранное астронавтами жертвоприношение совершенно добровольное. Тем не менее у корабля был выставлен вооруженный караул, усиленный электронной системой безопасности. Под шасси удалось поставить платформенные весы, что позволяло постоянно отслеживать вес звездолета и мгновенно обнаружить попытку бегства.

В дальнейшем вес корабля оставался постоянным: редкие отклонения оказались столь незначительны, что могли быть вызваны скоплением пыли на корпусе. «Зевс IV» представлял собой во всех смыслах изолированный мир, невосприимчивый к какому-либо давлению как изнутри, так и снаружи. Контролируемый взрыв, достаточно сильный, чтобы расколоть корпус, разрушил бы двигатели, а это бы повлекло утечку ядерного топлива и спровоцировало широкий политический скандал с катастрофическими для NASA последствиями. Умереть от голода экипаж не мог – предвидя вариант, при котором корабль разминулся бы с Марсом и навечно ушел в глубокий космос, на борту разместили 200-тонный запас продовольствия, которого хватило бы на сорок лет. Воздух, вода и отходы жизнедеятельности подвергались переработке, а записями «Далласа» в видеотеке астронавты могли развлекать себя до скончания времен.

Фактически «Зевс» не нуждался больше в Земле, и чиновники NASA сошлись на том, что отныне в качестве мер воздействия на экипаж будут использоваться только психологические средства. Для объяснения ситуации была предложена версия, согласно которой астронавтов поразил глубокий духовный кризис и до его разрешения главная задача спасателей состоит в установлении и поддержании канала связи.

* * *

В ход были пущены всевозможные хитрости, уловки и требования. Но ни обращения со стороны родственников, заплаканные лица которых проецировались на крышу ангара, ни молитвы священнослужителей, ни попытки подкупа, ни призывы к патриотизму, ни даже угрозы тюремного заключения не дали ни малейшего результата. Через два месяца, когда общественное любопытство еще оставалось на высоком уровне, боссы NASA признали, что команда космолета, возможно, не слышит всех этих угроз и обещаний.

Между тем президент Куэйл, сознавая, что становится мишенью для карикатуристов и комиков, потребовал более решительных действий. Пусть у корабля на всю мощь и без перерыва звучит поп-музыка, а сам он беспрестанно раскачивается из стороны в сторону, пока упрямцы на его борту не придут в чувство. Предложение было опробовано, но по прошествии двух часов отвергнуто – отчасти по причине полнейшей его смехотворности, отчасти из опасения повредить атомные реакторы.

Более взвешенная точка зрения заключалась в том, что поразивший команду «Зевса» кризис сам по себе заслуживает серьезного и тщательного изучения. Тем более если человечеству предназначено жить в космосе.

На базу «Эдвардс» пригласили выдающегося теолога. Осмотрев клаустрофобный ангар с погребенным в нем звездолетом, опутанным, как Гулливер, кабелями и акустическими сенсорами, ученый задумался. Зная, что их ожидает, зачем эти люди вообще вернулись на Землю? Ведь они могли навечно остаться там, на широких и пустынных просторах Марса. Своим возвращением, предположил он, они сделали важное заявление, признали, что по-прежнему считают себя частичкой человеческой расы.

Так началось терпеливое бдение. Скрытые камеры ловили каждое движение внутри корабля, а электронные приборы фиксировали малейшую активность экипажа. За три месяца наблюдателям удалось построить модель повседневной жизни. Астронавты не разговаривали друг с другом, если не считать короткого обмена репликами при выполнении ежедневной проверки технического состояния систем звездолета. Все регулярно занимались в спортзале, но остальное время проводили в своих кабинах. Никто не слушал музыку или радио, не смотрел телевизор. Может быть, они спали. Может, медитировали. Или молились. Температура держалась на одном уровне – 20 градусов по Цельсию, и единственный постоянный звук создавала циркуляция воздуха.

Через шесть месяцев психиатры NASA пришли к заключению, что команда «Зевса» перенесла травматический психологический коллапс, вызванный, возможно, кислородным голоданием, и теперь пребывает в вегетативном состоянии. Родственники протестовали, но общественный интерес уже начал угасать. Конгресс отказался выделить средства на продолжение миссии «Зевс», и NASA неохотно переключилось на беспилотные космические полеты.

Прошел год, потом второй. Небольшой караул и группа по коммуникации, в состав которой входили дежурный психолог и священник, продолжали нести вахту у «Зевса». Мониторы отслеживали малейшие передвижения и модели повседневной жизни, установленные в первые часы после приземления. Компьютерный анализ походки позволял идентифицировать каждого астронавта и подтверждал, что они проводят время в своих кабинах и встречаются редко, хотя и собираются для проведения работ по текущему обслуживанию.

Итак, астронавты постепенно чахли в своем сумеречном мире. Получив нового президента и десятилетия без войн, люди забыли о «Зевсе IV» и его экипаже, который, как полагали те, кто еще помнил что-то, выздоравливал в секретном институте. В 2016-м, через восемь лет после возвращения, страдающий психическим расстройством офицер службы безопасности развел под звездолетом большой костер, чтобы выкурить затворников. А еще через четыре года один голливудский телепат объявил, что установил контакт с астронавтами, и сообщил, что на Марсе они встретили Бога, который взял с них клятву молчания относительно трагического будущего, уготованного всему человечеству.

В 2025-м в штаб-квартиру NASA в Хьюстоне поступило сообщение о небольшом, но резком уменьшении общего веса «Зевса» – падение составило 170 фунтов. Уж не готовится ли корабль к взлету, используя, возможно, антигравитационное устройство, над созданием которого экипаж трудился все семнадцать лет после возвращения? Однако анализ походки показал, что на борту остались только четверо астронавтов. Отсутствовал полковник Ирвин. Поиски охватили всю авиабазу, но изучение органических остатков в уловленных газах, выпускаемых через вентиляционный канал, показало то, о чем уже догадывались некоторые инженеры. Полковник Ирвин умер в возрасте шестидесяти двух лет, и его останки были выпарены и вернулись в атмосферу. Спустя четыре года за ним последовал японский профессор Кавахито, и «Зевс» полегчал еще на 132 фунта. Оставшихся продовольственных припасов было более чем достаточно для трех живых астронавтов.

В 2035-м NASA было распущено, а его функции переданы богатейшим университетам, каждый из которых вел собственные научно-космические программы. Звездолет предложили передать Смитсоновскому институту в Вашингтоне, но его директор отказался на том основании, что музей не может принимать экспонаты, содержащие живые организмы. Командование ВВС США давно хотело закрыть военно-воздушную базу «Эдвардс», и ответственность за этот огромный пустынный участок перешла к Бюро национальных парков, которое было счастливо получить один из немногих районов Калифорнии, не занятых типовыми домами. Вооруженный караул возле «Зевса» давно сняли, а работу далеко не новых приборов слежения обеспечивали два старших офицера.

В 2040-м скончался капитан Гомер, но этого никто не заметил до следующего года, когда мастер-ремонтник каталогизировал акустические записи и провел компьютерный анализ походок и весовых характеристик.

Известие об этой смерти, попавшее только в ежегодный отчет Бюро национальных парков, привлекло одного лас-вегасского антрепренера, открывшего для туристов бывший испытательный полигон в Неваде и развлекавшего их симуляцией взрыва атомной бомбы. Он арендовал ангар с «Зевсом», и небольшие группы туристов, собираясь возле звездолета, с любопытством и смущением наблюдали за редкими цепочками шагов, пересекающими экраны сонаров в комнате наблюдения. Большой популярностью маршрут не пользовался и через три года был закрыт, но десять лет спустя участок взял в субаренду хозяин цирка из Тихуаны. Он убрал заброшенный ангар и поставил надувной звездный купол с огромной ареной. Наполненный гелием латексный «космолет» облетал «Зевс IV», а в конце представления громадный купол поднимала группа женщин-акробатов, выступавших топлес.

Когда купол убрали, «Зевс» остался под звездами, прикрепленный к небольшому домику, в котором один-единственный специалист Бюро национальных парков ежедневно в течение часа наблюдал за компьютерными мониторами. Корпус корабля покрывали граффити и непристойные надписи, а также инициалы тысяч давно исчезнувших туристов. Зарывшись ходовой частью в песок, «Зевс» напоминал паровоз девятнадцатого века, за который многие его и принимали.

Под его стабилизаторами укрывались бродяги и хиппи, а одно время звездолет даже инкорпорировали в состав стихийно возникшей деревушки. В последующие годы бродячий проповедник привлек скромную группу последователей, объявив, что в «Зевсе» заключен явившийся во второй раз Мессия. Другой культист утверждал, что в этой древней обители обосновался дьявол. Жилые дома подбирались все ближе и в конце концов окружили «Зевс», недолгое время служивший ориентиром и местной достопримечательностью, рекламировавшей неудачную фастфудовскую франшизу.

В 2070-м, через шестьдесят два года после возвращения с Марса, юный выпускник университета Рино установил вокруг «Зевса» стальную конструкцию и присоединил к его корпусу высокочувствительные магнитные зонды. Компьютеризированный формирователь изображения – позднее конфискованный правительством Соединенных Штатов – показал странный, молчаливый и жутковатый интерьер космолета, его пустые кабины и коридоры.

Престарелая пара, коммандер Джон Меррит и доктор Валентина Царева, обоим далеко за восемьдесят, сидели в маленьких кабинах, сложив руки на коленях. Ни книг, ни каких-либо украшений там не было – только самые обычные кровати. Несмотря на возраст, оба определенно пребывали в ясном рассудке, выглядели аккуратными и вполне упитанными. И что самое загадочное, в глазах обоих светился острый, не утративший любопытства ум.

1992

The Message from Mars. Первая публикация в журнале Interzone, апрель 1992 года.

Репортаж с неизвестной планеты

Проделав долгий путь, мы совершили наконец посадку на этой далекой планете, готовые выполнить спасательную миссию. Переданные нам сигналы напоминали своей интенсивностью отчаянные призывы о помощи, но на месте все выглядит так, словно ничего особенного не произошло. Наши первые обследования подтвердили, что никакая природная катастрофа в ближайшее время планете не угрожает. Климатические характеристики и атмосферная циркуляция стабильны, несмотря на недавний подъем уровней радиационного фона. Имеется свидетельство долговременной эрозии экологической базы, которая все еще вполне способна поддерживать жизнь.

Судя по данным воздушной разведки сотен городов, занимающих главные континенты, население планеты измеряется многими миллиардами, хотя ни один из ее обитателей не вышел нам навстречу. Можно предположить, что они все еще укрываются от угрожавшей им катастрофы.

Мы побывали во многих городах, и все они оказались брошенными, но в то же время нет никаких признаков больших подземных убежищ, существование которых необходимо для размещения такого огромного населения. Не исключено, что местные жители покинули планету в порыве отчаяния, опасаясь, что их призыв о помощи не был услышан. Однако ограниченные возможности местных аэрокосмических технологий практически исключают вариант с бегством. Мы предполагаем, что они все еще где-то скрываются.

Пытаясь убедить их в отсутствии опасности, мы используем местное телевидение и радио – уже подали сигнал приветствия и дружбы. Удивительно, но это наше действие активировало развитые компьютерные сети планеты, которые отреагировали взрывом тревоги, словно у них уже вошло в привычку с недоверием воспринимать подобные заявления о добрых намерениях.

Выяснилось, что компьютерная система функционирует нормально. Большие участки этой системы, в особенности ее предиктивные и когнитивные функции, самогенерировались относительно недавно, когда компьютерные сети произвольно мобилизовались для отражения надвигающейся угрозы.

Как показывают наши исследования, упомянутая выше угроза тесно связана с важной датой в планетном календаре, представленной следующей нотацией: «24:00, 31 декабря, 1999 г.». Очевидно, это маркированное окончание двух важнейших эпох и начало как нового века, так и нового тысячелетия. Теперь можно уже с уверенностью сказать, что наше прибытие почти полностью совпало с этим особенным моментом, что было воспринято компьютерными сетями как финальный, трагический и безнадежный дедлайн.

В настоящее время вся компьютерная система планеты пребывает в состоянии наивысшего возбуждения, регистрируя недавний тотальный ответ на чрезвычайную опасность. По спутниковым линиям связи проходит лишь небольшой объем сигнального трафика, но существующие гигантские накопители обладают емкостью, с избытком превосходящей потребности системы. Эти банки памяти сейчас заполнены и охраняются сложными кодами, взломать которые мы не смогли. Не исключено, что они и являются сокровищницей и временным репозиторием древних знаний.

Защитные возможности системы огромны, и сейчас мы уже не сомневаемся, что именно эти компьютеры санкционировали передачу сигнала бедствия, призвавшего нас спасать их мир.

И однако же до сих пор никаких признаков населения и никакого ответа на наши приветственные послания. Города и пригороды, аэропорты и автострады пустынны и молчаливы. Между тем, изучая этих людей, их ценности и гражданские добродетели, мы наткнулись на несколько поразительных парадоксов. Уже ясно, что их технологические и научные навыки и умения весьма значительны, что позволяет им строить огромные города, занимающие господствующее положение на планете. В недавнем прошлом здесь была создана впечатляющая инфраструктура – дороги, мосты, тоннели, – дополненная авиационной системой, позволяющей достичь самых удаленных уголков мира.

Минеральные, энергетические и сельскохозяйственные ресурсы планеты эксплуатировались эффективно и даже безжалостно. Простая, но очевидно привлекательная система бартера, основанная на концепции денег, способствовала перемещению промышленных товаров и услуг, а избыточное богатство позволяло финансировать постоянно развивающиеся технологии и науку. Космические полеты, не считая самых примитивных их форм, все еще недоступны этим людям, но они уже обуздали энергию атома, расшифровали молекулярные коды, контролирующие их собственное воспроизводство, и, похоже, успешно продвигаются по пути к уничтожению болезней и решению тайн жизни и бессмертия.

В то же время наши исследования показали, что при всех перечисленных достижениях в других отношениях народы этой планеты едва поднялись над нижайшими уровнями варварства. Наслаждение болью и насилием так же привычно и естественно для них, как воздух, которым они дышат. Война – самый популярный вид спорта, в котором соперничающие народы, а зачастую и целые континенты, атакуют друг друга с использованием самого ужасного и разрушительного оружия, невзирая на смерть и последующие страдания. Такие конфликты длятся годами, иногда даже десятилетиями.

В мирное время страны тратят большую долю коллективного дохода на создание арсеналов смертельного оружия и удовлетворяют аппетиты населения показом жестоких забав, основными и едва ли не единственными составляющими которых служат насилие, унижение и убийства.

Как подтверждают наши последние исследования, неотвратимая угроза, о которой известили нас их компьютеры, по сути заключается в существовании самих этих народов. Они и есть та опасность, которая угрожала самой планете, и именно ради собственного спасения компьютерные сети призвали нас с другого края вселенной.

Установленный компьютерами предельный срок, критический час, когда одно тысячелетие сменится другим, возможно, и объясняет причину их тревоги. Учитывая свойственную этим людям жажду насилия, можно предположить, что в рождении нового тысячелетия они увидели своего рода повод для еще бóльшего карнавала разрушений. Они ждали у порога космоса, варварские орды, готовые вот-вот овладеть секретом бессмертия, стремящиеся использовать их собственную психопатологию как завершающую игру.

Перспектива распространения страшной чумы по всей вселенной, должно быть, и подвигла компьютеры положить этому конец. Остается, однако, главная загадка: где обитатели планеты? Если они были физически уничтожены в результате акта планетарной гигиены, то куда подевались миллиарды трупов и где огромные некрополи, необходимые для массовых захоронений?

Возможное объяснение нашлось, когда мы уже готовились к возвращению домой. Движимое потребностью в более реалистичной реплике сцен бойни, наиболее зрелищных и привлекательных для него, население этого несчастного мира изобрело продвинутую и внедренную в быт версию телеэкранов, виртуальную копию реальности, в которой они могли разыгрывать свои самые извращенные фантазии. Эти трехмерные симуляции генерировались компьютерами и достигли в последние годы тысячелетия такого уровня достоверности, что имитация реальности получилась убедительнее оригинала. Имитация могла стать новой реальностью – до такой степени, что города, автострады, люди стали казаться бóльшей иллюзией в сравнении с генерируемым компьютерами парком развлечений, в котором они предпочитали играть. Здесь они могли стать любой личностью, могли создавать и исполнять любые желания, экспериментировать с самыми разнузданными мечтами.

Но в какой-то момент нового тысячелетия они могли принять решение вернуться в настоящий мир и сравнить его с миром мечты, готовые уничтожить первый, уподобившись ребенку, ломающему надоевшую бездействующую игрушку. Возможно ли, что компьютеры этой планеты, пригласив людей в пещеру иллюзий, приняли затем отчаянное решение и заточили их там, переведя неким пока еще не открытым научным способом в меморизованную версию физических личностей? После того как все собрались в пещере, дверь виртуальной смерти была запечатана кодом, а компьютеры обезопасили наконец себя самих?

Если так, то мы немного опоздали. Сейчас, когда мы уходим, компьютеры успокоились и тихонько напевают единым ансамблем. Может быть, они скучают по былым партнерам, какими бы жестокими те ни были? Согласно нашему заключительному наблюдению, они изобрели Бога, возможно, путем идеализации образа погребенного ими народа. Отправляясь в космос, мы слышим их молитвы.

1992

Report from an Obscure Planet. Первая публикация в журнале Leonardo, апрель 1992 года.

Низвержение к смерти

С момента обрушения Пизанской башни прошло уже три года, но только сейчас я могу осознать ту решающую роль, какую сыграл в окончательном уничтожении этой уникальной достопримечательности. Более двадцати туристов погибли, когда тысячи тонн мрамора оторвались и рухнули на землю. Среди них была моя жена Элейн, которая поднялась на самый верхний ярус и смотрела на меня сверху, когда в основании башни появилась первая заметная трещина. Никогда еще трагедия и триумф не были так тесно связаны – как если бы гордость Элейн за то, что она смело поднималась по истертым и скользким ступеням, была наказана невидимыми силами, поддерживавшими эту несбалансированную каменную кладку на протяжении стольких веков.

Теперь я понимаю, что в тот день присутствовал еще один элемент – фарс. Случайно проходивший мимо турист на ступенях собора сфотографировал башню в тот момент, когда трещина достигла третьего этажа и часть карниза начала осыпаться на землю. На фотографии, постоянно публикуемой по всему миру, отчетливо видны четверо испуганных туристов на самом верхнем ярусе. Трое из них стоят, откинувшись на пятки, воздев руки к небу, и осознают, что древняя колокольня под их ногами сдвинулась с места.

Элейн, оставшаяся одна, уже ухватилась за поручень и смотрит на траву, ожидающую ее почти в двухстах футах внизу. Используя увеличительное стекло, можно увидеть, что в соответствии со своим изворотливым и насмешливым характером она почти не проявляет тревоги. Ее взгляд заметил падающий карниз, и мне нравится думать, что она в тот момент уже планировала подать в суд на муниципалитет Пизы за пренебрежение безопасностью своих туристов и собирать доказательства для своевременного предоставления адвокатам.

Около дюжины туристов, различимых на нижних этажах, все еще бродят по наклонным полам, ощупью пробираясь мимо узких колонн и поднимаясь по трем сотням ступенек вверх, на крышу. Отец и малютка-дочь машут туристам внизу, два итальянских моряка при полном параде дурачатся напоказ для своих подружек, изображая приступ головокружения, а пожилая пара останавливается передохнуть после подъема на второй этаж, полная решимости любой ценой завершить восхождение. Никто из них пока не замечает падающего карниза и дождя из известковой крошки.

Единственная фигура на земле, знающая о надвигающейся катастрофе, – мужчина в белой куртке и панаме. Он стоит у подножия башни, положив обе руки на мраморный борт. Его лицо скрыто, но руки прижаты к подвижному камню, спина выгнута дугой, ноги напряжены. Мы видим, что он отчаянно пытается удержать в вертикальном положении рушащуюся башню, которая вот-вот станет причиной его смерти.

По крайней мере, так все думают. Авторы газетных заголовков, комментаторы телевизионных документальных фильмов – все они восхищаются храбростью этого одинокого мужчины. Удивительно, но его личность так и не была установлена, и ни его панама, ни белая куртка не были найдены в груде обломков, которые позже, камень за камнем, убрали с этого злосчастного места.

Но пытался ли он поддержать башню или, скорее, помогал ей упасть? Я, конечно, могу ответить на этот вопрос – ибо я есть тот человек в панаме. Я – муж, на которого Элейн в последние минуты своей жизни смотрит с таким торжеством.

Излишне говорить, что я бежал в безопасное место, продираясь сквозь пыль и визжащих туристов, когда земля задрожала и с воздуха посыпался каменный град. Огромное облако мраморной крошки окутало площадь, и я помню, как, спотыкаясь, проходил мимо охваченных ужасом официантов и таксистов, смотревших на крах – башня не только исчезла, но и лишила их средств к существованию. Если бы они знали, что виноват в этом я, меня линчевали бы на месте, так что я по сей день храню молчание, все еще неся крест ответственности за столько смертей. В конце концов, оправданна была только одна из них.

В каком-то смысле разрушение башни было предопределено за несколько дней до нашего неудачного путешествия по Тоскане. Наш брак, с самого начала проблемный, в течение предыдущего года становился все более напряженным. Элейн вышла за меня замуж по расчету, назло неверному любовнику, но вскоре решила, что ее новоявленный муж, преподаватель теории классической литературы в малоизвестном университете, во всех остальных отношениях незначителен. Я терял студентов из-за изменений в учебном плане, которые в конечном итоге привели к отмене двух дисциплин – латыни и греческого – и замене их изучением медиа и современной культуры. Элейн решила, что отказ с моей стороны подать в суд на университет – признак врожденной слабости, способной вскоре распространиться и на брачное ложе.

Утверждая, что наш союз – дело гиблое, она обратилась к адвокату с целью развестись со мной, но ее убедили сделать последнюю попытку сохранить отношения. Наш брак превратился в серию мирных соглашений, в ходе которых я уступал все больше и больше. Все еще надеясь что-то спасти и вернуть те несколько недель счастья, памятных после свадьбы, я предложил ей провести отпуск в Италии. Я договорился, что прочитаю три лекции во Флорентийском университете, руководство оплатит нам перелет и проживание, а затем мы сможем свободно провести время в сельской местности Тосканы.

Элейн согласилась, но неохотно – ее первый муж был архитектором-модернистом, и она всегда утверждала, что ей не нравится Европа с повсеместным духом винтажа. Куда больше ее влекли – впрочем, едва ли искренне – Калифорния и Техас. Однако вскоре после того, как мы приземлились в аэропорту Пизы и сели на поезд до Флоренции, ее интерес к итальянскому Ренессансу возродился, что показалось мне обстоятельством почти загадочным. Как только я прочитал свои лекции, она погрузила нас в бурную туристическую деятельность – неустанно настаивала на посещении каждой церкви и баптистерия^[63], всех возможных музеев и соборов. Я был весьма озадачен этой резко вспыхнувшей страстью к прошлому, пока не понял, что наши посещения исторических мест выявили еще одну мою слабость.

Когда мы поднимались на скрипучем лифте под купол Флорентийского собора, Элейн обнаружила, что я боюсь высоты. Этого страха я никогда в себе не замечал за все прожитые годы, а вот ей хватило считаных минут подцепить его и вытащить наружу. Выбитый из колеи видом нависающей надо мной выпуклой крыши, я едва смог заставить себя выйти из лифта. Мои глаза, казалось, не хотели фокусироваться на изгибающихся стенах, и я почувствовал, как сердце пораженно замирает, подталкивая меня к грани обморока.

Помахав Элейн, я отказался следовать за ней по узкой галерее. Едва дыша, я ждал ее, пока она гордо кружила по куполу, зовя меня настойчивым голосом – и выставляя полным дураком перед другими туристами. Однако, когда мы вышли из собора, она сделалась подозрительно заботливой, и даже взяла меня за руку с озабоченным и ободряющим видом. Она не только не высмеивала меня, но, казалось, была искренне встревожена моим приступом паники.

Несмотря на это проявление любви, я вскоре заметил, что наш тур по Тоскане превратился в серию вертикальных восхождений. Не было ни одной крепостной стены, на которую мы бы не забрались, и ни одной изношенной лестницы, по которой бы не поднялись. В Палаццо Веккьо, под предлогом того, что хочет показать мне захватывающий вид на город, Элейн заставила меня высунуться из тех самых окон, на подоконниках которых вешали противников Лоренцо Медичи. Я увидел Сиенский собор с крыши, едва не испустив дух в тесной колокольне. И все это время Элейн наблюдала за мной со своей нежной и томительной улыбкой, как старшая сестра за робким младшеньким братом. Пыталась ли она таким методом излечить меня от боязни высоты – или просто хотела пробудить во мне острое чувство собственной неполноценности?

Своего рода кульминационный момент наступил в Сан-Джиминьяно, сюрреалистическом городке с башнями, построенном в четырнадцатом веке местными соперничающими кланами. Пока Элейн неутомимо ходила от одной башни к другой, я уединился в кафе рядом с собором и его жуткими адскими образами на фресках. Весь день она любовалась башнями, восхищаясь этими символами чистой мужественности – куда уж моей слабой плоти до крепкого камня! – а потом сидела и улыбалась мне, пока туристический автобус вез нас во Флоренцию.

Три дня спустя, когда мы прилетели в Пизу, откуда отправлялся рейс на Лондон, я был сбит с толку кампанией Элейн. Мы оба стремились вернуться в Англию: я – в безопасность своего университетского кабинета, она – к адвокату. Мы молча собрали вещи и добрались до аэропорта Пизы, имея в запасе два часа до вылета. В конце концов нам пришлось взять такси, чтобы добраться до города. Листая путеводитель, Элейн восторженно описывала баптистерий и кафедральный собор, но я знал, что нашей истинной целью была расположенная неподалеку кампанила – мраморный фаллос, видимо возбудивший ее даже больше, чем все вместе взятые пики Сан-Джиминьяно.

Я с тяжелым сердцем вылез из такси и уставился на это головокружительное сооружение, наклоненное под абсолютно безумным для любого другого здания углом. Не говоря ни слова, Элейн побежала от меня к башне. Она заплатила за вход и начала подниматься по ступенькам вслед за двумя моряками в форме и отцом с дочерью. Одолевая этаж за этажом, она взирала на меня сверху вниз со своей ласковой, но издевательской ухмылкой, и чем выше она воспаряла – тем больше росло ее презрение ко мне.

Я стоял на ступенях собора, все еще удивляясь крутому наклону башни – она на добрых семнадцать футов отстояла от своей оси! Вопреки здравому смыслу, я от всего сердца пожелал в тот момент, чтобы это сооружение, наклоняющееся каждый год на несколько дополнительных миллиметров, именно сегодня решилось на свое давным-давно предсказанное обрушение.

Затем, когда Элейн добралась до предпоследнего яруса, я почувствовал, что мне хочется прикоснуться к башне, собственной кожей ощутить незыблемый мрамор. Я вышел из собора и пошел по вытоптанной траве, где туристы грелись на солнышке и махали своим друзьям – тем, кто последовал примеру моей жены и оторвался от земли. Миновав кассу для оплаты экскурсии совершенно незамеченным, я заступил на внешнюю лоджию, опоясывающую башню, и чинно возложил руку на античный мрамор, чью поверхность испещряли вековые граффити. О, все эти прожилки в нем – они как время, застывшее в камне! Башня казалась одновременно и слишком высокой, и слишком старой. Я надавил на массивный бок, налег всем весом, призывая ее к действию.

Восемью этажами выше Элейн добралась до крыши и встала рядом с тяжело дышащими моряками. Едва переводя дыхание, она ухватилась за железные перила, вызывающе расставила ноги в ажурных чулках и улыбнулась мне сверху предельно враждебно – дивясь моей слабости и издевательски покачивая головой.

Разозленный ее неприкрытым презрением, я снова надавил на твердый мрамор. Стена не поддавалась, но когда я поднял руку, то заметил на поверхности свежую небольшую трещинку, отходящую от выцветшего куска известняка. Охваченный диким любопытством, я поднажал еще немного – и на моих глазах она разрослась до полноценной трещины. Она лениво поползла вверх с едва заметной скоростью, затем резко рванулась вперед, поднимаясь по стене, как по глыбе льда. Одним махом нарастив себе три фута протяженности, разлом играючи рассек декоративную лепнину – и стремительно подобрался к карнизу первого яруса.

Смеясь, я обеими руками надавил на мраморный бок. Что-то знатно захрустело, и я услышал отдаленный грохот – мрачный стон пробуждающегося существа в глубине башни. Трещина превратилась в зияющую щель; сквозь нее я мог видеть ботинки испуганного старика, отдыхавшего перед тем, как подняться на второй этаж с женой. Мне в лицо дохнуло пылью и крошащейся известкой. Вся башня задрожала под моими руками, и часть карниза пролетела по воздуху, сопровождаемая россыпью осколков, каждый – больше моего кулака.

Пизанская башня была близка к падению. Я в последний раз толкнул ее, выбросив вперед обе руки, и почувствовал идущую от самого ее фундамента вибрацию – основание раскололось. Я отступил назад, понимая, что здание вот-вот рухнет на меня, а затем посмотрел на крышу, где Элейн цеплялась за железные перила.

Башня прогнулась, ее колонны посыпались одна за другой, прямо как кегли в кегельбане. В последние мгновения, когда Элейн переваливалась через перила, я ясно увидел, как она всем телом склонилась ко мне – и выражение гнева на ее лице безошибочно сменилось, стоило ей заметить меня далеко внизу, выражением торжества.

На месте первой башни в настоящее время возводится вторая, финансируемая всемирным фондом, учрежденным вскоре после трагедии. Сооружение, установленное на неподвижном бетонном основании, уже доросло до третьего этажа – и уже демонстрирует скромный наклон, заложенный в нем изначально. Эта башня, поддерживаемая жесткой стальной арматурой, не упадет никогда, и через несколько десятилетий большинство посетителей забудут, что это не более чем точная копия.

Для меня, однако, первоначальная башня остается такой же реальной, как и прежде. Я часто просыпаюсь от ужасных снов, задыхаясь от того, что меня придавливает тоннами грубого мрамора. Тогда я напоминаю себе, что в тот день умерла Элейн. Я помню выражение ее лица – ту яростную гордость, что светилась в ее глазах.

Чувствовала ли она, что наконец одержала надо мной победу, и была ли счастлива видеть, как я был раздавлен каскадом обрушивающихся колонн? Я помню, как камни молотили меня по плечам, когда я тщетно пытался отступить от башни. В самый последний момент, как видно из одной любительской видеосъемки, сооружение будто прогнулось и взвилось в отчаянной попытке устоять. Потом град обломков пошел стороной, увлекая за собой Элейн и остальных. Колонны одна за другой обрушивались на землю, к самым ступеням входа в собор.

Я спасся, но выражение триумфа на лице Элейн до сих пор озадачивает меня. Неужели она видела, как я толкал башню, и решила, что я виноват в ее обрушении? Гордилась ли она мной за то, что я так люто ненавидел ее, и за то, что поборол наконец свою неспособность дать отпор? Возможно, только после ее смерти мы по-настоящему породнились – и Пизанская башня послужила-таки благой цели после стольких веков простоя впустую.

1996

The Dying Fall. Первая публикация в журнале Interzone, апрель 1996 года.

Джеймс Грэм Баллард, поделивший в университетском конкурсе на лучшую криминальную историю первый приз в сумме десяти фунтов стерлингов с Д. С. Биркли, является второкурсником Кингс-колледжа и вместо литературного творчества сейчас всецело посвятил себя изучению медицины.

Как он признался вчера нашему репортеру, в конкурсе он принял участие главным образом из-за приза, хотя благодаря его успеху многие советовали ему не оставлять писательского труда.

По словам Балларда, идея написать рассказ, посвященный терроризму в Малайзии, пришла ему в голову задолго до того, как он узнал о конкурсе. Помимо рассказов, он задумал ряд «толстенных романов», в написании которых, однако, «не продвинулся дальше первой страницы».

The Varsity^[64], суббота, 26 мая 1951 года

Жестокий полдень

Душное и опухшее утро истекало пóтом в солнечном свете. Узкая, извилистая дорога змеилась среди джунглей. К самой обочине подступал густой подлесок, являвший собой сплошную спутанную массу растительности. В воздухе висел тяжелый, удушающий запах зелени и прели. Он со всех сторон обтекал машину, пока та с трудом продвигалась по рытвинам и ухабам в сторону Куала-Лумпура.

Майкл Эллисон смотрел в открытое окно на исходящие испариной джунгли. То здесь, то там их пронзали едва заметные тропы, ведущие от дороги в темное никуда.

Сидя рядом с водителем на переднем сиденье, он вслушивался в рокот мотора и приглушенный шепот джунглей, а также вполуха слушал Харгривса, который что-то бубнил на заднем сиденье.

Харгривсу было сорок пять. Крупный и круглый, он, однако, был мускулист и атлетичен, а все благодаря плавательным бассейнам Востока, гольфу и футбольному полю. Удобно устроившись на заднем сиденье рядом с миссис Эллисон, он размахивал автоматическим пистолетом.

– Посмотрите на Индию, Бирму, Цейлон! Их просто так взяли и отдали. Мы схлопнулись, как проколотый воздушный шарик! Согласен, об империи говорили много разной чепухи. Вся эта напыщенная героика и барабанная дробь, в которые никто никогда не верил. Империя зиждется исключительно на экономическом фундаменте. Без колоний Англия – ничто. Пятнышко на географической карте. Вы видели, чтобы голландцы прислушивались к какой-то там болтовне про самоуправление и независимость?

– Тем не менее они получили пинок под зад, – вклинился в разговор Майкл, протягивая через спинку сиденья руку, чтобы пощекотать бочок дочери.

– Не без сопротивления с их стороны! – Харгривс с жаром взмахнул пистолетом. – Они знали, что им нужно, и, черт возьми, почти получили. Эллисон, вы плантатор, вы должны это знать. Каучук идет по шесть шиллингов за фунт. На ноги нам поможет встать не производство автомобилей. Нет! Нам помогут каучук, олово и крупные центры торговли, такие как Сингапур и Гонконг. Согласитесь, от них никак нельзя отказываться.

– Я и не собираюсь от них отказываться, – мягко произнес Майкл. – Я лишь хочу дать им их долю в управлении страной. В конце концов, они имеют на это право.

– Нет у них никакого права! – с видимым отвращением парировал Харгривс. – Вы посмотрите на среднего туземца. Совершенно неграмотный, необразованный, больной, ничего не понимающий, тем более в управлении страной! Вы же не хотите, чтобы они ее угробили? Малан^[65], может, слегка грубоват, но поверьте мне, у него хотя бы правильные мысли в голове.

Майкл ничего не ответил. Он чувствовал себя неловко, сидя рядом с водителем-малайцем. От него не скрылось, как парень покраснел и напрягся за баранкой.

Оторвав глаза от дороги, водитель посмотрел в зеркало на Харгривса. Тот отсутствующим взглядом таращился на джунгли. «Англичане, – с горечью подумал он, – такие разные и вместе с тем такие одинаковые. Напыщенный холеный идиот с наманикюренными ногтями, развалившийся на заднем сиденье, и второй – на соседнем. Один только и делает, что талдычит про борьбу и защиту империи, хотя и не знает, как правильно держать в руках автомат. Второй, на словах такой сочувствующий, такой умный, искренне желающий малайцам свободы, эксплуатирует их ради жадности других, заставляя до изнеможения гнуть спину на каучуковых плантациях».

И все же из них двоих он предпочитал Эллисона. Несмотря на все его недостатки, уж лучше он, чем коммунисты! Китайские бандиты и прочее отребье, готовое застрелить первого встречного, деревенские тупицы, науськанные агитаторами из трущоб Кантона и Шанхая. Сначала обещают всем процветание и сытую жизнь, а затем угрожают, грабят дома, рубят каучуковые деревья, стреляют в безоружных женщин и детей, наполняя улицы пороховым дымом, сея вокруг себя смерть.

– По идее, мы должны успеть к обеду, – сказал Мартин и посмотрел на часы. Затем повернулся и протянул руку через спинку сиденья.

– Сьюзен, – обратился он к маленькой девочке на коленях у матери. Крошечный розовый детский кулачок сжимал дуло револьвера миссис Эллисон. Мать отняла у нее пистолет, но девочка с умоляющим взглядом вновь потянулась за ним. Когда же это не помогло, ее хорошенькое личико исказилось гримаской обиды.

– Сьюзен, прекрати! – предупредила ее миссис Эллисон и покрепче усадила себе на колени. – Сиди тихо и хорошо веди себя, как и положено воспитанной маленькой девочке.

Голос миссис Эллисон был мягким и добрым. Девочка успокоилась и прижалась к ее полной мягкой груди. Миссис Эллисон нежно улыбнулась мужу, затем наклонилась и пощекотала дочке животик. Та тотчас захихикала и села. Мать сняла ее с колен и передала Майклу.

– С тобой все в порядке, дорогая? – спросил он.

Ответа он так и не получил. Первые пули террористов разнесли вдребезги ветровое стекло и попали девочке прямо в лицо. Водитель, получивший пулю в голову, откинулся на спинку сиденья, а потом тяжело привалился к двери. Машину занесло на повороте вперед, и она, обрывая побеги лиан и ветки, понеслась сквозь густую листву, пока наконец не дернулась и не замерла на месте.

От резкой остановки миссис Эллисон полетела вперед, ударилась о спинку сиденья и выбила себе передние зубы. Открыв окровавленный рот, она растерянно посмотрела на мужа, затем тихо заскулила. Пуля пробила Майклу шею и щеку. Муж умирал в кровавой пене, пузырившейся из его рта и раны на лице.

– Быстро вниз! – крикнул рядом с ней чей-то голос. В следующий миг Харгривс грубо столкнул ее на пол, где она осталась стоять на коленях и, что-то невнятно бормоча себе под нос, принялась ощупывать мертвую дочь.

Из джунглей вынырнули четверо террористов, вооруженных двумя старыми японскими винтовками, американским автоматом Браунинга и ручной гранатой, и бросились к машине, застывшей на другой стороне дороги. Это были китайские оборванцы, похожие друг на друга, как близнецы, – выцветшая одежда из хлопка, бритые головы, мрачные лица. Прежде чем шагнуть к прошитой пулями машине, они остановились и окинули взглядом дорогу, поглядев сначала в одну, затем в другую сторону.

Харгривс возился с автоматическим пистолетом. Пробившие ветровое стекло пули обдали его лицо крошечными осколками битого стекла. Харгривс быстро вытер кровь рукавом тропического костюма. Не зная, что его ждет, он осторожно выглянул из окна и выпустил в китайцев короткую очередь. Один из террористов выронил винтовку и внезапно осел на землю.

Другие разбежались и теперь были вне пределов досягаемости его пистолета. Китаец с автоматом Браунинга выпустил очередь в машину. Из дула вырвались вспышки огня. Пули прошили двери машины, крышу и мертвые тела на переднем сиденье. Харгривс содрогнулся. Посмотрев в заднее окно, он увидел, что китайцы рассредоточились в подлеске на обочине. Миссис Эллисон рыдала и причитала, сидя на полу. Харгривс больно пнул ее ногой в голову.

Открыв дверь, он выскочил наружу и выпустил очередь. Тотчас раздались ответные выстрелы. Он юркнул назад в машину и, перегнувшись через переднее сиденье, попытался найти принадлежавший Эллисону «стен». Тело тяжело съехало на пол и застряло между сиденьем и приборной доской. Харгривс скорчился рядом с миссис Эллисон и грубо схватил ее за шею.

– Где ваш револьвер?

Оторвав глаза от кровавого месива, которое недавно было лицом ее дочери, миссис Эллисон посмотрела на него непонимающим взглядом. Харгривс был вынужден встряхнуть ее еще раз.

– Где револьвер? Слышите, где револьвер?!

Оказалось, револьвер был у нее под ногами. Подняв его с пола, Харгривс передвинулся к двери машины. Миссис Эллисон последовала его примеру.

– Куда вы шобралишь? – прошепелявила она беззубым ртом и крепко вцепилась в воротник его куртки.

Выскочив из джунглей, китайцы перебежали дорогу. Подобрав раненого бандита, тихо сидевшего посередине дороги, они оттащили его в лесную чащу.

Харгривс попытался выстрелить по ним из револьвера, но тот оказался на предохранителе. К тому же миссис Эллисон все еще цеплялась за его куртку. Он локтем ткнул ее под ребра.

– Отстань же ты, наконец! – рявкнул он на нее и выпустил в китайцев несколько пуль, но те уже почти скрылись в лесу. Как только они исчезли, Харгривс обессиленно рухнул на заднее сиденье.

– Боже! – пробормотал он себе под нос. – Боже милостивый!

Стоя на коленях на сиденье рядом с ним, миссис Эллисон как ни в чем не бывало всматривалась в заднее стекло. Она была спокойна и собранна. Ни он, ни она даже не предприняли попытки убрать тела с переднего сиденья. Оба просто продолжали сидеть посреди последствий кровавой бойни. Харгривс вытирал со лба пот, миссис Эллисон смотрела в окно. Так продолжалось до тех пор, пока примерно через полчаса мимо них не проехал грузовик.

Английский полицейский инспектор, который отвез их в Куала-Лумпур, был худощав, подтянут, хладнокровен и энергичен. Жуткое зрелище превращенных в кровавое месиво тел и изрешеченной пулями машины отнюдь не вывело его из душевного равновесия. Он спокойно воспринял выбитые зубы миссис Эллисон, ее распухшую верхнюю губу и забрызганное кровью лицо, как если бы это были ее естественные черты.

– Вы видели китайцев? – спросил он, когда они пересели в его машину. Харгривс на миг задумался, как будто усомнившись.

– Да.

– Так вы их видели? – повторил инспектор свой вопрос.

– Да. Я их видел.

Похоже, инспектора ответ удовлетворил.

– Отлично, – произнес он наконец и откинулся на спинку сиденья, словно давая понять, что расследование закончено.

– Но помните, все произошло слишком быстро, – добавил Харгривс.

– Да-да, я знаю. Вы дали им достойный отпор. Мы все вами гордимся. Можете больше ни о чем не волноваться.

– Вы думаете, мы сможем их найти? – спросил Харгривс чуть позже.

– Думаю, да, – равнодушно ответил инспектор. – Это должно быть очень даже просто. Не думаю, что этот случай представит для нас какие-то сложности.

Инспектор был сама уверенность. Харгривс же задался про себя вопросом, как он надеется найти четверых китайцев посреди тысячи квадратных миль джунглей. Он повернулся, чтобы посмотреть на миссис Эллисон, и тотчас подумал об убитой девочке, Майкле Эллисоне и водителе. Первоначальный шок не дал в полной мере ощутить весь ужас их смерти. Сейчас же Харгривс содрогнулся при одной только мысли о случившемся. Как же миссис Эллисон переживет потерю мужа и дочери? Харгривс вспомнил, какой веселой, какой хорошенькой, светлокожей и счастливой она была на фоне поблекших, потемневших от загара жен других плантаторов.

И Эллисон. Это надо же, как ему не повезло. Он всегда доверял малайцам и китайцам, работавшим на добыче каучука, повсюду разъезжал вместе с женой и дочерью, и казалось, что туземцы, в свою очередь, уважали его.

Но кто способен угадать, что на самом деле таится в головах азиатов? В самых укромных уголках? Эллисон пытался уловить что-то в их ментальности, и где он теперь? Убит головорезами, тело его маленькой дочки изрешечено пулями, а жена в одночасье лишилась мужа и ребенка, и теперь ее жизнь, возможно, разрушена навсегда. Двадцатитрехлетняя молодая женщина, совсем одна, ни друзей, ни родных, – вмиг овдовевшая посреди диких джунглей, она на пару дней станет строчкой в газетных новостях.

– Как вы себя чувствуете, миссис Эллисон? – мягко спросил он ее. – Вам уже лучше?

– Уже лучше, – ответила она. Похоже, она и впрямь пришла в себя, и Харгривс не решился ее утешать.

На следующее утро Харгривс, ерзая на кресле, сидел в фойе отеля. Время от времени вчерашнее происшествие давало о себе знать спазмами дрожи. Вскоре в отель, словно пушечное ядро, влетел инспектор Броди.

– Харгривс, мы отловили их всех до единого, – радостно объявил он.

– Что? – Харгривс не поверил своим ушам. – Где вы их нашли?

– В джунглях. Не хотите пойти со мной и опознать их?

– Не знаю, смогу ли я это сделать, – неуверенно возразил Харгривс.

– Не волнуйтесь, сможете. В любом случае с нами в машине миссис Эллисон. Она согласилась поехать в участок.

– Как ее состояние? – поинтересовался Харгривс.

– По-моему, очень даже неплохо, – ответил Броди. – Вполне сносное.

Броди был прав. Миссис Эллисон с улыбкой поздоровалась с Харгривсом. Она была бодра и, похоже, действительно полностью пришла в себя. Распухшая губа за ночь вернулась в нормальное состояние, пришепетывание сделалось не столь заметным. Всю дорогу до полицейского участка она беспрестанно болтала с инспектором Броди. «Черт побери, – подумал про себя Харгривс. – Эта особа недавно лишилась мужа и дочери, которых пристрелили туземцы, а спокойна как скала, в то время как я вздрагиваю при малейшем шорохе, как будто провел ночь на электрическом стуле».

– Остальных мы, миссис Эллисон, тоже поймаем в два счета, это я вам обещаю, – приятным голосом произнес инспектор. – Можно считать, что они уже в наших руках.

Харгривс обернулся и пристально посмотрел на резкие черты лица полицейского, его крепкое, мускулистое тело. «Черт, он хотя бы понимает, что говорит? Не иначе как этот Броди маньяк», – подумал Харгривс.

Распахнув перед ними дверь полицейского участка, Броди привел в канцелярию и приказал привести подозреваемых. Затем галантно предложил миссис Эллисон стул.

Вскоре дверь в канцелярию распахнулась, и пара констеблей втащила внутрь испуганного китайца в хлопчатобумажных штанах и рубашке. Голова его была гладко выбрита. Втащив китайца, полицейские рывком поставили его на ноги. Броди повернулся к миссис Эллисон и Харгривсу.

– И? Что скажете? – спросил он.

Харгривс молчал. Он посмотрел на китайца, испуганно застывшего посреди комнаты. «Они все для меня на одно лицо, – подумал он. – Но я уверен, что этот не из тех четверых». Он взглянул на инспектора. Тот стоял, ничуть не сомневаясь в своей правоте.

– Трудно сказать, но мне кажется, что это не он.

Броди одарил его злющим взглядом.

– Это один из тех бандитов, инспектор. Я абсолютно в этом уверена. – голос миссис Эллисон звучал четко и ясно. Пришепетывания как не бывало.

– Извините, – пискнул китаец тоненьким голосом.

Харгривс сочувственно повернулся к нему. «Это просто цирк», – подумал он.

Броди шагнул к китайцу и с размаху ударил его кулаком по лицу.

– Заткнись, ты, желтый ублюдок! – рявкнул он. Китаец рухнул на пол и остался лежать. Из разбитого носа текла кровь.

Внезапно Харгривса охватило желание выбежать из комнаты. В отличие от него, миссис Эллисон была само спокойствие. Она сидела на стуле и даже не шелохнулась. Броди подошел к ней.

– Все в порядке, миссис Эллисон. Спасибо за вашу помощь. Остальных троих мы тоже поймаем.

– А если, инспектор, у него есть алиби? – поинтересовалась миссис Эллисон, когда констебли выволокли несчастного китайца из комнаты.

– О, по этому поводу можете не переживать. У них у всех есть алиби, и найдется как минимум сто свидетелей, готовых это подтвердить. Мы никогда не принимаем в расчет их показания. Возвращайтесь домой и отдыхайте, миссис Эллисон. Не пройдет и пары дней, как остальные тоже будут пойманы.

Отказываясь верить своим ушам, Харгривс вышел вслед за миссис Эллисон из кабинета. Как она может быть так уверена в том, что узнала китайца? И как мог этот забитый, испуганный крестьянин сказать Броди, где прячутся остальные убийцы? Нет, этот инспектор безумец, ему никогда их не поймать!

Тем не менее Броди их поймал. На следующий день, когда Харгривса снова привезли в участок, они уже были там, беспомощно выстроившись в ряд. Более того, миссис Эллисон уже опознала их как террористов.

Харгривс присмотрелся внимательнее, в надежде, пусть даже смутно, узнать хотя бы одного из них. Китайцы притихли, втянув головы в плечи. По их испуганным лицам было видно, что они все как один невиновны. Тот, которого допрашивали накануне, стоял, глядя в пол, – в порванной одежде, избитый и сломленный.

«Что за безымянный кошмар, приятель, посетил тебя ночью?» – подумал Харгривс. Он посмотрел на остальных. Их тупые крестьянские лица были немыми свидетельствами их невиновности.

Один из террористов был ранен, радостно вспомнил Харгривс. Он напомнит об этом миссис Эллисон, и она увидит, что ошиблась. Подойдя к ней, он тихо сказал:

– Разве я не ранил одного из тех, что напали на нас?

Миссис Эллисон решительно посмотрела ему в глаза.

– Это бандиты, – жестко произнесла она.

Под холодным взглядом ее глаз Харгривс дрогнул. Отойдя от нее, он повернулся к пленникам спиной.

«Справедливость возмездия, – подумал он. – Эти невинные люди должны заплатить за смерть других, отдать свои жизни в качестве утешения для этой несчастной вдовы, быть принесенными в жертву в тщетной надежде вернуть ее разрушенный мир. И кто я такой, чтобы сказать этому “нет”? Чтобы навлечь на себя гнев всех тех, кто жил и умер, сопротивляясь коммунизму? Кто я такой, чтобы обречь на смерть другие жалкие души, навлечь на них злобную ярость Броди? Кто я такой, чтобы обречь эту женщину на вечные терзания по поводу неотомщенной смерти ее мужа?»

Он повернулся к инспектору.

– Да, – сказал он, сурово глядя на несчастных китайцев. – Это те самые бандиты. Теперь я в этом уверен.

Заключительное мнение жюри по поводу финалистов конкурса на лучший криминальный рассказ не будет опубликовано на этой неделе из-за ограниченности газетного пространства. Вы сможете ознакомиться с подробностями на следующей неделе, на этой же странице.

1951

The Violent Noon. Первый опубликованный рассказ Джеймса Г. Балларда. Издан в студенческой газете The Varsity, 26 мая 1951 года.

Примечания

Сесиль Блаунт Де Милль (1881–1959) – американский кинорежиссер и продюсер, считавшийся эталоном кинематографического успеха, снявший ряд популярных монументальных фильмов на библейские темы. – Здесь и далее прим. редактора.

Эмпуриабрава – курортный город в Испании, в провинции Жирона.

Фигерас – испанский город в провинции Жирона, расположенный в 10 километрах от границы с Францией.

Абсентеизм – уклонение избирателей от участия в голосовании на выборах.

Льорет-де-Мар – курорт на юге Испании.

Дэвид Уорк Гриффит (1875–1948) – американский кинорежиссер, актер, сценарист, продюсер, с творчества которого часто отсчитывают историю кино как особого вида искусства.

Лидо – цепочка песчаных островов, отделяющих Венецианскую лагуну от Адриатики. Главный остров архипелага – одноименный Лидо.

Понтрезина – горный курорт Верхнего Энгадина в Швейцарии, в кантоне Граубюнден.

Red in tooth and claw (англ.) – фраза из «In Memoriam» А. Теннисона.

Сампан – собирательное название для различного вида дощатых плоскодонных лодок, плавающих недалеко от берега по рекам Восточной и Юго-Восточной Азии.

Клуб «Аист» – ночной клуб в Нью-Йорке, существовавший с 1934 года на 53-й Восточной улице, рядом с Пятой Авеню; с 1933 года, после отмены сухого закона, стал символом «золотой тусовки»; ныне здание снесено.

Сэр Гарольд Марио Митчелл Актон (1904–1994) – британский писатель и ученый, прообраз персонажа Энтони Бланша в романе «Возвращение в Брайдсхед» Ивлина Во.

Элизабет Арден (1884–1966) – канадская предпринимательница, основательница одной из первых корпораций по производству женской косметики.

Бернард Беренсон (1865–1959) – американский историк искусств и художественный критик, при жизни считавшийся крупнейшим в США специалистом по живописи итальянского Ренессанса.

Биарриц – популярный горнолыжный курорт на юго-западе Франции.

Сильвия Бич (1887–1962) – американская писательница, издатель, владелица книжного магазина, одна из крупнейших фигур литературного Парижа между Первой и Второй мировыми войнами.

Процедура хабеас корпус – термин из английского юридического права, предусматривает, что суд по требованию арестованного должен издать приказ начальнику места заключения о доставке этого арестованного в суд для проверки законности и обоснованности ареста.

Темпористика – теория о взаимоотношениях человека со временем. Классифицирует людей на основе их отношения к различным категориям времени – Настоящему, Прошлому, Будущему, Вечности – и связанных с ними экзистенциальных вопросов.

Дхоти (хинди dhoṭī) – традиционная мужская вайшнавская одежда, подчеркивающая, что тот, кто ее носит, посвятил свою жизнь самосознанию и духовным практикам.

Гштад – горнолыжный курорт международного класса в Берне (Швейцария).

Обсерватория в графстве Чешир, держатель третьего по величине управляемого телескопа.

Закон Манна 1910 года – федеральный закон США, который запрещал сексуальное принуждение, укрытие проституток-иммигранток и пересечение границ штатов женщинам, преследующим «аморальные цели». Был призван защитить женщин от «белого рабства», однако на практике полностью ограничил им свободу передвижения (даже тем, кто навещали мужей в других городах).

Дэррил Ф. Занук (1902–1979) – американский продюсер, сценарист, режиссер и актер, сыгравший одну из важнейших ролей в становлении и развитии американской киноиндустрии.

Бёрл Исл Айвенго Ивз (1909–1995) – американский актер и певец в стиле фолк, лауреат премий «Оскар», «Золотой глобус» и «Грэмми».

Нэнси Кунард (1896–1965) – англо-американская писательница и общественный деятель.

Сёрен Кьеркегор (1813–1855) – датский философ-религиовед и писатель.

Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935), он же Лоуренс Аравийский – британский офицер и путешественник, сыгравший большую роль в Великом арабском восстании 1916–1918 годов.

Андре Мальро (1901–1976) – французский писатель, культуролог, герой Французского Сопротивления, министр культуры в правительстве Де Голля (1958–1969). На его работах воспитывались такие выдающиеся французские философы и писатели, как Альбер Камю и Жан Гренье.

Иегуди Менухин (1916–1999) – американский скрипач и дирижер, популяризатор джазовой музыки.

Миранда Кармен (1909–1955) – бразильско-американская актриса и певица.

Рейнгольд Нибур (1892–1971) – американский протестантский теолог и мистик.

Обераммергау – германская коммуна, вотчина известных немецких писателей, художников, архитекторов и проч.

Джавахарлал (Пандит) Неру (1889–1964) – политический и государственный деятель Индии, лидер левого крыла индийского национально-освободительного движения.

Рапалло – курортно-санаторный город на побережье Лигурии, Италия.

Хелена Рубинштейн (1870–1965) – знаменитая предпринимательница, основательница косметической линии и сети магазинов в США, Франции и Великобритании.

Кеннет Тайнен (1927–1980) – английский критик театра, музыки и кино, также сценарист, либреттист, актер и продюсер.

Алиса Бэбитт Токлас (1887–1967) – американская писательница, «муза» Гертруды Стайн.

Чан Кайши (1887–1975) – военный и политический деятель Китая, возглавивший Гоминьдан в 1925 г.; президент Китайской Республики, маршал и генералиссимус.

«Череп и кости» – старейшее тайное общество студентов Йельского университета.

Швейцер, Альберт (1875–1965) – немецко-французский протестантский теолог, философ, музыкант-любитель и врач.

Леонард Бернстайн (1918–1990) – знаменитый американский дирижер, композитор и пианист.

Майстер (т. е. маэстро, учитель – немецк.) Экхарт, известный также как Иоганн Экхарт (прибл. 1260–1328) – средневековый немецкий теолог и философ, один из крупнейших христианских мистиков, постулировавший присутствие Бога во всем существующем.

Хэвлок Генри Эллис (1859–1939) – английский врач, стоявший у истоков сексологии как научной дисциплины. Один из основополагающих трудов Эллиса – Sexual Inversion, был опубликован в Англии, однако там подвергся судебному преследованию как «похотливая, вредная, порочная, грязная, скандальная и непристойная книга».

«World in Action» (англ. «Мир в действии») – британская телепередача, ориентированная на журналистские расследования, выпускалась на «Гранада телевижн» с 1963 по 1998 год.

В 1944 году площадь Гросвенор-сквер получила «народное прозвище» Эйзенхауэр-плац – по имени главнокомандующего силами Вторжения генерала Дуайта Эйзенхауэра.

«Бритиш лейланд» – национализированная автомобильная компания, крупнейшая в Великобритании; выпускает несколько марок легковых автомобилей, в т. ч. «Ягуар» и «Ровер», автобусы, военный транспорт. До 1975 года контролировалась частным капиталом; в 1979-м переименована в «Би-эл» (BL), в 1986-м – в «Ровер груп».

«Империал кемикал индастриз» – крупная британкая хи-мическая компания, число работников которой оценивалось в 30 000 человек. В 2008 году компания утратила независимость и вошла в состав «ЭкзоНобель», голландского промышленного конгломерата.

Гарольд Пинтер (1930–2008) – английский драматург, поэт, режиссер, актер; лауреат Нобелевской премии по литературе 2005 года.

Клитемнестра – в мифологии Древней Греции дочь царя Спарты Тиндарея и Леды, отданная замуж за царя Микен Агамемнона, возглавившего греческое войско в походе на Трою. В отсутствие мужа Клитемнестра изменила ему с его двоюродным братом Эгисфом и по возвращении Агамемнона убила его и его любовницу Кассандру. Является действующим лицом трагедии Софокла «Электра».

Слышите... Сколько времени? Понимаете? Который час? Сегодня? Вчера? (нем., фр.).

Медленнее! Не так быстро! (нем.)

Препарат из группы сильнодействующих транквилизаторов (нейроплегических средств).

COMSAT (от англ. COMmunications SATellite) – телекоммуникационная компания, основанная в 1963 году в США. Одна из первых компаний, занимающихся коммерческой спутниковой связью.

Файлингдейлс – военная база, расположенная в г. Файлингдейлс-Мур. Представляет собой радиолокационную станцию, входящую в американскую систему раннего обнаружения межконтинентальных баллистических ракет.

КВКО – командование воздушно-космической обороны.

Оригинальное название рассказа, «A Host of Furious Fancies», является цитатой из английского анонимного стихотворения XVII века «Том из Бедлама», повествующего о нищем Томе, который сбежал из сумасшедшего дома. Полностью предпоследнее четверостишие из него звучит следующим образом: Сосуд дичайших дерзновений, / С копьем горящим верховода, / В упряжке конных привидений / Несусь я в глушь, где ждет свобода. Оригинал: With a host of furious fancies / Whereof I am commander, / With a burning spear and a horse of air, / To the wilderness I wander.

Бетатрон – индукционный ускоритель электронов, зачастую применяется против злокачественных опухолей (бетатронная терапия), в редких случаях – против хронического ихтиоза и экземы.

Паоло Солери (1919–2013) – итальянский архитектор, преподаватель архитектуры в Университете Аризоны и лауреат Национальной премии в области дизайна за 2006 год. Автор концепции «аркологии», дисциплины, совмещающей архитектуру биоклиматических зданий и окружающую экологически естественную среду.

В 60-е годы в США начался процесс деинституционализации психиатрии: лечебницы для душевнобольных стали массово расформировывать и закрывать. После недолгого нахождения в клиниках пациентов принялись переводить на домашнее содержание. В итоге одни смогли интегрироваться в общество, другие оказались на улице или в тюрьме.

Гран мал (grand mal – фран.) – состояние длительного тонико-клонического судорожного приступа, например при эпилепсии.

Одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада – 26 октября 1881 года в городе Тумстоуне, штат Аризона. Среди участников – Уайетт Эрп и Док Холлидей.

27 января 1967 года на стартовом комплексе № 34 Космического центра им. Кеннеди в ходе не заладившихся с самого начала наземных испытаний в соответствии с программой подготовки к первому пилотируемому полету корабля «Аполлон» (позже этот корабль стали называть «Аполлон‐1») внутри кабины в атмосфере чистого кислорода возник объемный скоротечный пожар. Через 14 секунд после его начала весь экипаж погиб от отравления продуктами горения: астронавты Вирджил Гриссом, Эдвард Уайт и Роджер Чаффи.

Баптистерий – пристройка к церкви, отдельное здание для совершения крещения. Специальное помещение было необходимо, так как неофиты допускались в церковь только после крещения.

The Varsity – студенческая газета Кембриджского университета.

Даниель Франсуа Малан (1874–1959) – южноафриканский кальвинистский проповедник, политик и государственный деятель африканерского национализма. Лидер Национальной партии, премьер-министр Южно-Африканского Союза в 1948–1954 годах. Идеологически сформулировал и проводил в жизнь политику апартеида как государственной системы.

Джеймс БаллардМифы близкого будущего

Интервью с Дж. Г. Баллардом

(беседует Тревис Элборо)

Величайшее телешоу планеты

* * *

Моя мечта о полете на остров Уэйк

Воздушная катастрофа

* * *

Низколетящие самолеты

* * *

Жизнь и смерть Бога

БОГ ЕСТЬВерховное Божество Вездесуще

А ЕСТЬ ЛИ БОГ? Ассамблея Единой Веры сомневается

60 минут крупным планом

14:15

Льорет-де-Мар[5], апартаменты «Калифорния»

14:19

14:24

14:28

14:32

14:36

14:42

14:46

14:52

14:56

15:05

15:15

Улыбка

Последний город

* * *

* * *

Затишье

Алфавитный указатель

Прекрасный наш союз

* * *

Театр войны

Часть перваяЛОНДОН В ОСАДЕ

Часть вторая

ПРИНУЖДЕНИЕ К МИРУ

Вечные каникулы

День на Юта-Бич

* * *

Зодиак 2000

Архитектура отчуждения

* * *

Сосуд дичайших дерзновений[56]

* * *

* * *

Тайная автобиография Дж. Г. Б

Вести с солнца

* * *

Воспоминания космической эры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Мифы близкого будущего

* * *

Доклад о неопознанной космической станции

Объект нападения

Во что я верю

Ответы на допросный лист

Человек, который ступал по Луне

Тайная история Третьей мировой войны

* * *

* * *

Любовь в умеренном климате

Огромный космос

* * *

* * *

Величайший в мире тематический парк

Военная лихорадка

Груз мечты

* * *

Нил Армстронг вспоминает свой путь на Луну

Джеймс Баллард
Мифы близкого будущего

Льорет-де-Мар^[5], апартаменты «Калифорния»

Сосуд дичайших дерзновений^[56]