Третье правило путешествий во времени

Филип Фракасси
Третье правило путешествий во времени

Гениальная Бет Дарлоу вместе со своим не менее гениальным мужем создала машину, позволяющую человеческому сознанию путешествовать во времени – в любую точку прожитой жизни. Это огромное научное достижение, но есть нюансы: во-первых, путешественник не может взаимодействовать с прошлым, его удел – только наблюдать; и во-вторых, совершенно неизвестно, как машина (и она ли?) выбирает эпизод, который будет заново переживать путешественник.

После трагической гибели мужа в автокатастрофе измученная горем Бет пытается воспитывать маленькую дочь и одновременно продолжать исследования. Однако генеральный директор корпорации решает прекратить финансирование. Стремясь доказать ценность своей технологии, Бет доводит себя до эмоционального предела. И происходит невероятное: с каждым новым путешествием ее реальность катастрофически меняется.

Впервые на русском!

Посвящается Стефани. Снова и всегда

Philip Fracassi

THIRD RULE OF TIME TRAVEL

Издательство Азбука^®

Конечно же, существуют правила...

Я в самолете.

Это маленький винтовой самолет. Смотрю налево, на сестру Мэри. Она в соседнем кресле, уши закрыты большими наушниками авиационной гарнитуры, профиль виден ясно: рот, скулы, глаза. Каштановые волосы спадают на плечи. На Мэри джинсы и черный пуховик.

Мой взгляд устремляется в переднюю часть самолета.

Выбора нет, я смотрю.

За лобовым стеклом голубеет небо. Слева сидит мужчина. Я вижу только его затылок, но знаю, что это отец. Справа мама. Между ними – приборная доска самолета: кнопки, рычажки и лампочки.

Даже через наушники, отсекающие шум, я слышу гул винтов. Звук похож на жужжание роя шершней.

Я продолжаю смотреть вперед.

Металлический пол узкой кабины неприятно вибрирует под ногами.

Девочкой я десятки раз летала на этом маленьком самолете. Это папина «Сессна». В последний раз мы летали на ней, когда мне было двенадцать. А сестре – пятнадцать. Неужели...

Нет... не может быть.

Толчок справа, потом звук, будто кто-то пробил дыру в небе, – мое зрение переключается. За иллюминатором тянется густая струя черного дыма. Я наклоняюсь вперед и смотрю вниз, где расстилается ковер густого, бескрайнего леса. Самолет жутко трясет. Он ныряет, потоки воздуха раскачивают его.

В наушниках раздается голос отца:

– Держитесь!

Лобовое стекло тошнотворно наклоняется, Мэри хватает меня за руку. Я поворачиваю к ней голову и вижу отражение собственного ужаса в ее широко раскрытых глазах, и, о боже, нет...

Пожалуйста, нет... Нет!

Зачем ты отправил меня сюда?

ПРАВИЛО НОМЕР ОДИН:

Путешествие возможно только к точкам назначения, существовавшим в течение предыдущей жизни путешественника. Эти точки выбираются случайным образом.

Самолет трясет с такой силой, что я стискиваю челюсти, чтобы не стучать зубами. Перед глазами размытое разноцветное пятно. Я едва понимаю, что вижу. Все искажено. Сфокусироваться невозможно.

Поворачиваюсь взглянуть на Мэри, и в этот момент самолет валится в пике. Двигатель ревет как бешеный, желудок подскакивает к горлу, а я – к потолку. Ремни безопасности больно впиваются в бедра и грудь. Содрогаясь, я вижу, как волосы Мэри взмывают вверх, а на ее бескровном лице отражается неприкрытый страх.

Папа что-то кричит в микрофон гарнитуры, но все, что я могу разобрать среди кошмара, охватившего наш самолет, – это «Держитесь!» и «Прости, мне так жаль!»

Мама кричит в микрофон, подключенный к самолетной радиостанции. Я не знаю, что она говорит – разобрать не могу, – но предполагаю, что это сигнал бедствия. Ее губы произносят: «Мэйдэй! Мэйдэй!»

Кажется, я кричу, но не уверена. Тону в хаосе и шуме.

Лобовое стекло больше не синее, оно зеленое.

Мы стремительно снижаемся, вот-вот разобьемся.

Снова.

ПРАВИЛО НОМЕР ДВА:

У путешественника достаточно энергии, чтобы поддерживать контакт с миром прибытия примерно в течение девяноста секунд.

Земля стремительно приближается, за иллюминаторами клубятся дым и пламя. Кусок двигателя отламывается и ударяется о дверь рядом со мной. Иллюминатор разлетается вдребезги, и если до этого я не кричала, то сейчас ору.

Сестра вцепляется мне в руку; ногти больно впиваются в кожу, но я даже не пытаюсь повернуться к ней. Смотрю прямо перед собой. Самолет стремительно несется к земле, я могу различить отдельные деревья, которые становятся все ближе, пока отец беспомощно дергает за рычаги, отчаянно пытаясь хоть как-то замедлить наше падение.

Мы достигаем верхушки первого дерева как раз в тот момент, когда мама резко поворачивает голову, чтобы в последний раз взглянуть на своих детей. В эту долю секунды на ее лице читается невообразимая печаль, которую я никогда не забуду. Затем лобовое стекло взрывается, толстые ветки впиваются в тела родителей, разрывая их, словно ткань, меня обдает осколками стекла и кровавыми брызгами; самолет кренится, разваливаясь.

Что-то острое и твердое врезается мне в лицо, ломает руку.

Я больше не чувствую хватки Мэри. Она исчезла.

Мы проламываем бесконечные ветви, кабину крутит так и этак. Я переворачиваюсь вверх тормашками, темная земля летит мне навстречу сквозь рваную дыру, которая всего несколько секунд назад была кабиной пилотов.

Моих родителей.

Я зависаю в воздухе, будто астронавт в невесомости, ногами вверх, а затем следует удар о землю.

ПРАВИЛО НОМЕР ТРИ:

Путешественник не имеет возможности взаимодействовать с миром, в который он попал...

То, что осталось от самолета, больше никуда не движется.

Я вишу на ремнях. Руки и ноги безжизненно болтаются.

Глаза застилает болотно-серая пелена.

Я поворачиваю голову влево, надеясь увидеть сестру.

Ничего, кроме разорванного металла и грязи.

Пустые наушники.

Пытаюсь оглянуться, чтобы обнаружить ее, но ремень безопасности врезается в шею, а грудь пронзает такая сильная боль, что перехватывает дыхание.

У меня сломаны ребра и рука. Сотрясение мозга. Внутреннее кровотечение.

Превозмогая боль, я заставляю себя повернуть голову, чтобы увидеть заднюю часть кабины. На металлических стенках широкие потеки темной крови и то, что осталось от моей сестры. Какие-то части тела. Не знаю какие.

Меня рвет; мое безвольное тело висит в нескольких футах над землей в ужасном чреве разбитой «Сессны» как сломанная марионетка.

Я помню, о чем подумала, когда это случилось в первый раз.

Я в могиле.

Но жива, каким-то образом жива.

Только я одна.

...путешественник может только наблюдать.

Один

Бет просыпается от звука будильника на планшете. Птичий хор.

Пять утра.

Время пробежки.

Она стонет, нажимает на экран, чтобы выключить будильник, и высовывает ноги из-под одеяла. Ранний утренний воздух пронизывающе холоден, голые руки быстро покрываются гусиной кожей. В окно проникает серый свет. Комната наполнена переливчатым звуком дождя.

– Отлично, – бормочет Бет с усталым вздохом; она не в восторге от того, что день предстоит начать с десяти миль под дождем, и все-таки встает с кровати и направляется в ванную почистить зубы.

Несколько минут спустя Бет сидит на скамейке в прихожей, размеренно дыша через нос, чтобы привести в порядок тело и разум. Надев непромокаемую ветровку и спортивные легинсы, натягивает поношенные кроссовки «Асикс» и туго их завязывает.

Вдох. Задержка дыхания. Выдох.

Она постукивает по циферблату часов, и наушники наполняет ритмичная музыка. Открывает входную дверь (просторный классический дом в стиле крафтсман^[1] – единственная роскошь, которую она смогла себе позволить, переехав на Тихоокеанский Северо-Запад), выходит на крыльцо и разминает мышцы бедер и икр. Ливень молотит по тихой улице, размывая неровную брусчатку тротуара, который начинается сразу за маленькой деревянной калиткой, такой же выцветшей от времени, как и весь забор из штакетника, окружающего ее скромный дворик.

Бет подносит запястье ко рту:

– Начинай утреннюю пробежку.

Включается таймер. Она кивает сама себе, быстро сбегает по ступенькам, выходит за калитку и сворачивает направо, на тротуар, не испытывая ни малейшего желания выходить на улицу в темноте раннего дождливого утра, когда по обочинам бегут потоки воды глубиной по щиколотку. Одежда сразу же промокает.

Бет прислушивается к своему дыханию, «асиксы» шлепают по мокрой брусчатке. Через несколько мгновений она набирает скорость.

Во время бега Бет по-прежнему сосредоточена на дыхании, на ровном биении своего сердца, на ритме музыки, звучащей в ушах. Отгоняет мысли о том, что ей холодно, что она промокла или устала. Все, что угодно, лишь бы не думать о предстоящем дне или о совершенном накануне коротком визите в прошлое, заставившем Бет заново пережить самые ужасные девяносто секунд в ее жизни.

* * *

Когда она возвращается домой, дождь переходит в мелкую морось; восходящее солнце придает темно-серому небу менее гнетущий оловянный оттенок. Довольная, что удалось уложиться в разумное время, Бет постукивает по циферблату часов.

На крыльце, у двери, ждет Мари-Елена, одетая в синий дождевик. На голове у старушки туго стянутая у подбородка непромокаемая косынка, украшенная розовыми цветами, в руках огромная сумка. Мари-Елена тепло улыбается потной и запыхавшейся Бет.

– Вы рано, – улыбается Бет, стараясь выровнять дыхание.

– Роберту утром понадобилось в центр, я высадила его и поехала сюда. Знаю, что ты уже встанешь. – Мари-Елена подмигивает.

Бет кивает и открывает дверь:

– Вам ли не знать... Заходите.

Мари-Елена – энергичная женщина лет семидесяти с небольшим, у которой трое взрослых детей, – няня Изабеллы практически со дня ее рождения. Бет уверена, что без помощи этой женщины, без ее силы не смогла бы так далеко продвинуться. Старушка – надежная опора в бурной жизни Бет; так было всегда, даже до смерти Колсона, когда они вдвоем до изнеможения работали в лаборатории, что делало невозможным полноценное воспитание ребенка.

Год назад, неожиданно овдовев, Бет осознала, что больше не может работать в прежнем бешеном ритме, который она сама себе навязывала. Все силы уходили на то, чтобы оставаться хорошей матерью, – особенно учитывая горе и депрессию, которые, подобно солнечному затмению, на долгие месяцы поглотили ее мир после трагической гибели мужа.

– Она еще спит, – сообщает Бет, скидывая туфли. – Мне нужно принять душ, но на кухне есть свежий кофе, и я вчера купила несколько маффинов в «Лензи». Угощайтесь.

Мари-Елена кивает и подталкивает Бет в сторону ее спальни.

– Хорошо, Бет. Ты иди. Собирайся на работу.

* * *

Двадцать минут спустя Бет, свежая после горячего душа, в сухой одежде, войдя в кухню, испытывает острое разочарование, увидев, что дочь уже сидит за столом и с аппетитом уплетает овсянку. Будить Изабеллу – одно из ее любимых ежедневных дел, а теперь это просто еще один упущенный момент, еще одно унесенное временем воспоминание, которое не вернешь.

Мари-Елена, ставя стакан сока перед маленькой девочкой, кажется, читает мысли Бет и пожимает плечами:

– Да-да, смотрите, кто пришел. Наверное, услышала нашу болтовню. Говорит, что проголодалась.

Мари-Елена улыбается и гладит девочку по волосам.

Изабелла, в розовой пижаме, с растрепанными со сна волосами, оборачивается и видит у входа в кухню свою мать.

– Мамочка! – радостно кричит она, протягивая ручку и сгибая пальцы, что означает: «Давай! Давай!»

Бет, отбросив дурные мысли, идет к дочери и, обеими руками взяв ее ладошку, целует каждый крошечный пальчик. Сердце переполняет такая любовь, что непонятно, как ее сдержать. Выпустив теплую ручку дочери, Бет усаживается за стол и смотрит, как малышка завтракает. Размышляет о том, как уютно устроилась Изабелла в чудесном возрасте от четырех до пяти лет, когда начинается необратимая метаморфоза, которая постепенно превратит ее из маленькой девочки в прекрасную молодую женщину – нежные детские черты преобразуются и оттачиваются: более четкие очертания щек и подбородка придают очарования ее личику херувима, руки и ноги вытягиваются.

Мари-Елена ставит перед Бет чашку кофе и садится за стол; от чашки идет пар.

– Тебе тоже нужно поесть, – серьезно говорит она. – Задержись на минутку.

Бет кивает и отхлебывает кофе, прежде чем завершить рутинный диалог.

– Времени совсем нет. Перехвачу что-нибудь на работе.

Мари-Елена хмыкает и качает головой:

– Время всегда есть, Бет. Важно, что ты с ним делаешь.

Бет собирается ответить, но дочь перебивает ее.

– Мама! Сегодня в саду мы будем делать бабочек, – объявляет Изабелла. Ее растрепанные шелковистые черные волосы, эффектно прикрыв часть лба и тем самым подчеркивая большие, яркие карие глаза, ниспадают на узкое плечико. – Я принесу тебе одну.

Бет встает и целует дочь в макушку.

– Непременно, детка. А теперь будь умницей ради Мари-Елены. Я вернусь домой к ужину и искупаю тебя, хорошо?

Изабелла откладывает ложку. Обвивает руками шею матери, звонко целует ее в щеку, а затем шепчет на ухо, как будто это секрет:

– Я люблю тебя, мамочка.

Два

Среднестатистическому прохожему штаб-квартира корпорации «Лэнган» покажется больше похожей на военный комплекс времен холодной войны, чем на передовую технологическую компанию с рыночной стоимостью более пятидесяти миллиардов долларов.

Возведенное на вершине большого холма одноэтажное здание из бетона и стекла, куда можно добраться только на вертолете или по единственной извилистой дороге, обнесено высоким забором. Оно круглосуточно, семь дней в неделю находится под наблюдением первоклассной военизированной службы безопасности (ее материнская компания регулярно участвует в тендерах на оказание услуг ЧВК в условиях военных действий). Квадратный корпус, обитель непостижимого интеллекта и невероятных тайн.

Только те, кому разрешен в него доступ – люди, среди которых величайшие умы планеты, – знают, что здание корпорации вовсе не одноэтажное. На самом деле это массивный подземный комплекс, уровень за уровнем уходящий вглубь на пять полноценных этажей.

Направляя машину к вершине холма, Бет тяжело вздыхает при виде мрачного места, где она работает последние четыре года: синевато-серое небо внезапно становится фоном для темной бетонной крепости, утилитарного памятника знаниям, нагло-зловещего, бесцветного, безрадостного. И все же внутри этого здания, почти на глубине ста футов под землей, находится ее величайшее достижение. Ее и Колсона. И не только их...

То, что скрыто глубоко под поверхностью, может стать одним из величайших достижений в истории человечества.

Машина, которой под силу изменить все.

Так что, несмотря на дождливый день, тягостную атмосферу и мрачную обстановку, Бет с радостным волнением подъезжает к контрольно-пропускному пункту и достает из кармана пропуск, размышляя о предстоящем дне: о данных, записанных во время вчерашнего путешествия, которые она проверит и перепроверит, разгадывая тайны, которые кроются в причудливом переплетении алгоритмов, электричества и стали. Ее вело стремление обуздать силу, не предназначенную для человеческого контроля, – силу, что лежит за гранью науки, за гранью машин и экранов с бегущими уравнениями. Нечто неопределимое.

Но она познает это. Воспользуется этим.

И тогда...

И тогда Бет изменит мир.

* * *

Пройдя через стеклянные входные двери в полутемный вестибюль – отполированные до блеска бетонные стены и пол, встроенное освещение, эдакая тюрьма для белых воротничков, – Бет предъявляет удостоверение дородному охраннику у рамки полноростового сканера, в тысячный раз отмечая, что у большей части сотрудников службы безопасности под неизменными черными спортивными куртками к поясу пристегнуто оружие.

Сразу за постом охраны стена из толстого дымчатого стекла с тремя входами, и Бет, когда охранник кивает и пропускает ее, направляется к дальнему правому, к тонированной панели размером с дверь, которая сдвигается, открывая длинный коридор. Бет, как обычно, кажется, что она попала в совершенно другое здание. Стены от пола до потолка отделаны темно-вишневым деревом, на полу ковровое покрытие – плюшевое, цвета темного шоколада. Висящие по стенам картины середины двадцатого века в изысканных рамах – в основном абстракции, выполненные в горчично-желтых, малиновых, жжено-оранжевых и морских синих тонах – придают помещению винтажный вид, напоминая о мире, которого Бет никогда не знала. Она как-то раз слышала, что кто-то из старших коллег описывал офис как юридическую фирму старой школы, но не очень представляет, что это значит. Впрочем, основополагающую идеологию Бет понимает очень хорошо: скучно, просто, архаично.

И знает, что к «Лэнган корпорейшн» это не имеет ни малейшего отношения.

Еще рано, поэтому тихо. Двери, выходящие в коридор, закрыты; Бет минует их, направляясь к одинокому лифту в дальнем конце коридора – он относится к ее лаборатории, ходит только с первого этажа и только вниз.

– Не трогайте меня, сволочи!

Бет резко оборачивается, у нее перехватывает дыхание. Дверь позади распахивается, и человека – пожилого мужчину, которого она хорошо знает, – грубо выталкивают из кабинета в коридор. Какие-то бумаги вылетают у него из рук и рассыпаются по полу. Мужчина размахивает портфелем, будто это оружие. Пара вооруженных охранников – форменные черные костюмы обтягивают мускулистые, хищные тела, которыми, похоже, обладают все сотрудники службы безопасности, – следуют за ним с каменными лицами, сверля стальными взглядами.

Один из охранников небрежно откидывает в сторону полу спортивной куртки и кладет руку на рукоять смертоносного на вид огнестрельного оружия.

Троих враждебно настроенных мужчин и Бет разделяет не больше десяти футов, она делает шаг к ним.

– Джерри?

Пожилой мужчина поворачивается к ней. Лицо мертвенно-бледное, седые волосы растрепаны, мятый костюм кажется поношенным. Глаза безумны.

– Бет, – говорит он странным тоном. – Ты можешь в это поверить? Они хотят от меня избавиться.

Бет качает головой, собирается подойти, но останавливается, когда один из охранников – тот, чья рука лежит на рукояти, – бросает на нее предупреждающий взгляд. Она замирает.

– Я не понимаю. Джерри, что происходит?

Другой охранник, высокий пожилой мужчина, которому, похоже, эта сцена наскучила, кладет руку Джерри на плечо. Тот отшатывается, пятится к вестибюлю, охранники невозмутимо наблюдают за ним.

– Я сказал, не трогайте меня! – рявкает Джерри. Затем его взгляд устремляется мимо охранников.

На Бет.

– Это из-за тебя! – Он тычет в нее длинным скрюченным пальцем. – Твоя дурацкая машина высасывает из нас все соки. Ничего, Бет, придет и твой черед! Просто подожди и увидишь...

Бет хочет возразить, но Джерри разворачивается на каблуках и быстрым шагом направляется в вестибюль, прижимая к груди портфель и продолжая рассыпать бумаги; они забавно планируют и падают на ковер. Охранники, не оглядываясь, следуют за Джерри по пятам.

Бет наблюдает, как трое мужчин выходят через раздвижную стеклянную дверь и исчезают в вестибюле. Кабинет Джерри открыт, бледный свет из окон льется в коридор, освещая забытые бумаги, разбросанные по полу, словно опавшие листья. Мгновение Бет смотрит в дверной проем: а ведь не один Джерри потерял сегодня работу, – похоже, его коллегам тоже сообщили, что отныне им здесь делать нечего.

Потрясенная этим открытием, Бет разворачивается и идет к лифту.

Бесшумно раздвигаются дверцы, она заходит внутрь, смотрит в камеру – маленький глазок слева – и проводит удостоверением личности перед черным сенсором. Раздается тихий звуковой сигнал, яркая красная лампочка рядом с датчиком загорается зеленым. Дверцы закрываются.

Под датчиком и недреманным глазом камеры вертикально на панели размещены кнопки всех пяти подземных этажей.

Бет нажимает на нижнюю, и лифт плавно опускается.

* * *

Через несколько мгновений дверцы разъезжаются. Перед Бет знакомое до мельчайших деталей помещение высотой в два этажа, похожее на пещеру. Стекло, бетон, сталь. В центре, окруженная рядом компьютерных консолей, стоит машина для путешествий во времени.

Изготовленная в основном из полированных стальных деталей, она напоминает ультрасовременный больничный рентгеновский аппарат. В центре самой машины находится плоская металлическая станина – своеобразная кровать. Над ней парит шар с красноглазым хоботком-лазером, который направлен вниз, прямо на изголовье. Прозрачная расходомерная трубка, кажущаяся полосатой из-за множества охватывающих ее стальных колец, соединяет шар лазера с массивным, с небольшой автобус генератором. Справа и слева от станины под небольшими углами вертикально установлены стальные полусферы, обращенные плоской стороной наружу, а выпуклой – туда, где, предположительно, должна находиться голова лежащего человека.

В глубине помещения, за стеклянными стенами, находятся два рабочих кабинета и комната отдыха с прилично оборудованной кухней, диваном и обеденным столом. Над ними нависает обзорный балкон. Между балконом и машиной с потолка на кронштейнах свисают массивные экраны, практически невидимые, пока не активированые.

За одной из компьютерных консолей сидит сосредоточенный на экране молодой человек в белоснежном лабораторном халате, черных брюках, рубашке на пуговицах и при галстуке. Услышав шаги Бет, он, судя по всему, встревоженный и слегка разочарованный, смотрит на нее.

– Я думал, вы взяли выходной.

– Доброе утро, Тарик. Нет. У меня отчет.

Бет останавливается у другой консоли и вводит команду.

Тарик встает и складывает руки на груди:

– Время есть. Вы могли бы заняться этим завтра.

Бет приподнимает брови, не отрывая взгляда от экрана, ее пальцы порхают по клавишам.

– Предлагаешь перенести все на субботу?

Тарик хмыкает:

– А почему нет? Если мне не изменяет память, выходные или праздники никогда не отвлекали вас с Колсоном от работы.

Бет игнорирует упоминание о своем покойном муже, продолжая внимательно изучать что-то на мониторе.

– Вижу, ты уже проводишь диагностику. Есть какие-нибудь отклонения?

Тарик, покачав головой, занимает свое место. Упреки и советы тут бесполезны.

– Нет. Пока ничего. Все, что вы испытали вчера, ничем не отличается от того, что мы видели раньше. – Он на мгновение замолкает, будто раздумывая, стоит ли продолжать, но все же говорит: – Хотя...

Бет испытывает прилив адреналина, по спине пробегает холодок, который возникает, когда один ученый после многих лет экспериментов говорит другому: «На этот раз кое-что изменилось».

Она живет ради этого.

– Продолжай.

– Да вы сами увидите, когда просмотрите все данные. Это трудно не заметить. За пару секунд перед тем, как включилась машина, отмечен значительный всплеск...

– Всплеск? Выброс адреналина?..

Тарик качает головой и постукивает себя по виску.

– Нет... Когнитивное явление. Ваше миндалевидное тело устроило форменную истерику прямо перед отправкой. Я сталкивался с подобными вещами, когда студентом изучал сновидения. Этот тип мозговой активности возникает, когда человеку снится особенно жуткий кошмар.

Бет пытается сообразить, о чем же думала перед путешествием. Не о чем-то важном, это точно. На самом деле она помнит, что чувствовала себя даже более расслабленной, чем обычно.

– На ум не приходит ничего, что могло бы вызвать такую мою реакцию. Похоже, какие-то игры подсознания.

Тарик пожимает плечами, его худые плечи едва приподнимают жесткую ткань белоснежного лабораторного халата.

– И все же это странно, не находите?

Бет направляется в маленькую кухню:

– Не думаю. С чего ты взял?

Тарик снова встает и идет в комнату отдыха, где Бет открывает шкафчик над раковиной, достает свою любимую керамическую кружку – ту, что кричит «Алоха!» крупными забавными буквами, а под ними красуется поблекшая за долгие годы радуга. Эта кружка – единственный сувенир с Гавайев. Последний отпуск, который она маленькой девочкой провела со своей семьей.

Тарик прислоняется к дверному косяку:

– Вы знаете, что я имею в виду, Бет. Само путешествие. Место прибытия. Да ладно, оно было... – он качает головой, подыскивая подходящее слово, – травмирующим.

Бет наливает кофе в кружку и смотрит на электронные часы на микроволновой печи.

– Ничего страшного. Просто невезение. Мы оба это знаем. – Вздохнув, она насыпает в кружку ложку подсластителя. – Мне точно ни к чему, чтобы ты беспокоился обо мне. Сосредоточься на данных и диагностике. Нужно выяснить, что определяет точку прибытия, Тарик. Это жизненно необходимо.

Тарик вскидывает руки:

– Знаю, знаю. Я тоже здесь работаю, помните?

Бет кивает:

– Что ж, это мне от тебя и нужно. Психиатр у меня уже есть. Кстати говоря, мне пора заняться делом. Мой доклад ровно в девять. Успеешь с отчетом?

– Скоро будет готов. Добавлю свои заметки и отправлю файл целиком. – Тарик наконец входит в комнату отдыха и понижает голос: – Вы слышали о событиях в отделе нейронного протезирования?

Сделав глоток и наслаждаясь тем, как кофеин проникает в клетки уставшего тела, Бет качает головой:

– Нет. Но только что на моих глазах охрана вывела из здания Джерри Уилсона. Я подумала, что ничего хорошего это не предвещает. Что он натворил? Маленький корпоративный шпионаж?

– Нет, Бет. Я говорю не только о Джерри. Они распустили все чертово подразделение.

Изумленная Бет ставит чашку на стойку:

– Что? Всю группу? Это же примерно... шестьдесят человек. Они разработали значительную часть линейки медицинских препаратов «Лэнгана»!

Тарик пожимает плечами, на губах сардоническая ухмылка.

– Все, пока-пока.

– Почему? В этом нет никакого смысла.

– Вопрос не по моей зарплате. Вопрос к мистеру Джиму Лэнгану. И все же заставляет задуматься...

– Не волнуйся, наше финансирование они сокращать не собираются. Ладно, мне пора идти... – Бет поворачивается к стойке налить еще кофе и нечаянно врезается локтем в край. Кружка выскальзывает из пальцев и, грохнувшись на бетонный пол, разбивается на мелкие осколки, кофе растекается темной снежинкой. – Черт!

Тарик опускается на колени и начинает собирать осколки:

– Я тут приберу. А вы занимайтесь делом.

Бет закрывает лицо руками, пытаясь сдержать внезапный прилив эмоций, ее глаза, что удивительно, наполняются слезами.

Возьми себя в руки, Бет.

– Черт возьми. Мне так нравилась эта дурацкая кружка.

Тарик встревоженно поднимает голову:

– Что с вами?

Видя беспокойство в его глазах, Бет испытывает смущение, затем чувствует влагу на щеках и понимает, что, несмотря на все свои усилия, плачет. Сердито вытирает лицо.

– Все нормально. Черт! – Она выбегает из комнаты отдыха, оставив ошеломленного ассистента смотреть ей вслед.

Бет входит в свой кабинет – единственное обжитое помещение во всей лаборатории с коврами в восточном стиле на полу и огромным антикварным столом из темного дуба; включаются установленная по периметру подсветка и торшеры с бежевыми абажурами; их теплый свет куда приятнее глазу, чем заливающий лабораторию холодный белый. Бет опускается в кожаное рабочее кресло и закрывает лицо руками.

– Дура, дура, дура, – бормочет она, понимая, что ее авторитету не идут на пользу любые проявления эмоций в присутствии ассистента.

Рыдать над чертовой кофейной кружкой? Просто замечательная идея, Бет. А Колсон когда-нибудь плакал на работе? Из-за кружки? Тарик потому и сомневается в тебе.

Все сомневаются.

Три

Бет выходит из лифта на втором этаже. Кажется, он пустует, как, впрочем, и все здание корпорации «Лэнган»; в коридоре пугающе безлюдно.

Ей известно, что несколько расположенных на приличном расстоянии друг от друга дверей – это входы в лаборатории – такие же большие, как ее собственная, если не больше. Нейропротезирование занимает половину первого этажа в их крыле: громадное пространство, заполненное оборудованием, зонами тестирования, офисами и независимыми центрами обработки данных. Но случайный посетитель, взглянув на дверь отдела, подумал бы, верно, что за ней скрывается кладовка для метел.

Когда Бет и Колсон продали свою технологию Джиму Лэнгану, согласившись стать менеджерами проекта на постоянной основе, они очень радовались гарантированным льготам, высокой зарплате и финансированию разработки машины, однако сразу обратили внимание на странную атмосферу, царившую в огромной технологической компании.

– Так много всего происходит за закрытыми дверями, что невозможно понять, как это работает на самом деле, – заметил Колсон в конце первой недели, когда им только-только предоставили совершенно невероятное лабораторное пространство и оба все еще качались на волне радости и энтузиазма. – Такое чувство, будто мы перебрались в Пентагон.

В первый же день глава корпорации Джим Лэнган лично провел для них экскурсию по всему зданию, указывал на закрытые двери или целые закрытые зоны, произнося название отделов и заученный наизусть малоинформативный рассказ о задачах, которые там решались, и осуществляемых проектах. Фраза: «Конечно, это не подлежит разглашению» повторялась так часто, что Бет быстро сбилась со счета, сколько раз они с Колсоном обменивались за спиной старика выразительными взглядами.

И все же грех было жаловаться. Меньше всего им с Колсоном хотелось, чтобы компании ученых мужей и технических гениев спускались на лифте в их лабораторию и, потягивая кофе под праздную беседу, разглядывали машину, совали свои носы в случайно открытый файл или выборочную запись данных на мониторе.

Но от этого не становилось менее жутко идти по, казалось бы, абсолютно пустым коридорам. Утренняя перепалка с Джерри стала одним из редких случаев, когда она видела коллегу за пределами полугодовых корпоративных собраний – их обычно проводили в ротонде, рассчитанной на сотни человек, или в корпоративном же кафетерии (он почти всегда пустовал, поскольку большинство сотрудников питались у себя в кабинетах и лабораториях).

По правде говоря, общее число сотрудников и иные параметры компании Джима Лэнгана оставались для Бет загадкой. И доступ она имела только в две из трех частей главного вестибюля: одна вела в отделанные деревянными панелями коридоры крыла «технологии развития» (это название Бет узнала далеко не сразу), а другая – в центральное подразделение, которое, судя по всему, имело только три уровня; кафетерий и аудитория находились на первом этаже, а офис генерального директора Джима Лэнгана и других должностных лиц корпорации – на втором. На третьем Бет никогда не была.

Другое крыло подземного комплекса, как и многое в корпорации, было окутано тайной. До Бет доходили слухи, что там занимаются фармацевтикой, но Колсон всегда настаивал – и лишь отчасти шутил, – что там изучают корабли пришельцев. Он высказывал эту теорию с такой искренностью и воодушевлением, что Бет не могла сдержать улыбку.

Еще одно воспоминание, которое навсегда останется в ее разбитом сердце.

В конце коридора Бет останавливается перед двойными дверями из полированного дерева. На изящной медной табличке справа значится: «Форум».

Она на мгновение закрывает глаза, делает глубокий вдох, затем выдох.

Толкает створку двери и попадает в круглый зал.

Он слабо освещен бра, расположенными вдоль обшитых глянцевыми деревянными панелями стен. Толстый темный ковер заглушает любые звуки. Бет знает, что в комнате полная звукоизоляция, о чем вспоминает всякий раз, когда за ней закрывается дверь.

Примерно в середине зала расположен подиум, освещенный тусклым прожектором. За ним отгороженная зона с пустыми кожаными креслами, которую Бет всегда мысленно называла ложей присяжных. А в дальнем конце зала находится возвышение с низкой стенкой, за которой сидят три человека. Ждут ее. Как всегда. Она поднимается на подиум, встает там, где с потолка свисает маленький черный микрофон. Слегка поправляет его и ждет.

– Доброе утро, Бет, – говорит мужчина, сидящий справа.

– Доброе утро, – отвечает она.

Минута уходит на то, чтобы выровнять дыхание и заставить себя расслабиться. Тот, кто с ней поздоровался, – моложавый, по-плутовски красивый психолог по имени Джонатан Грир, единственный из троих, кого Бет хорошо знает. Впрочем, она на протяжении многих лет неоднократно общалась и с остальными.

Джонатан – клинический психолог (в просторечии психотерапевт), с которым ей приходится регулярно, каждую неделю, беседовать на протяжении заранее оговоренного времени. Поначалу ни ей, ни Колсону эта часть контракта ужасно не нравилась. Бет злилась. В конце концов, власть Грира практически бесконечна. Если он решит, что психическое здоровье какого-то сотрудника корпорации, по его любимому выражению, «не позволяет тому работать», беднягу немедленно отстранят до дальнейшего уведомления.

В центре тройки сидит пожилой Терри Адамс – доктор медицины, специально приглашенный в корпорацию «Лэнган». Медицинские осмотры всех сотрудников проводятся ежемесячно (слава богу, что не еженедельно); изначально это тоже раздражало Бет, но потом, особенно во время беременности, она смирилась, даже радовалась заверениям специалистов, что ее ребенок развивается хорошо. Ну и бесплатное медицинское обслуживание – штука, в принципе, неплохая: если у нее начнет развиваться что-нибудь хроническое, во время одного из ежемесячных осмотров болезнь можно будет обнаружить на ранней стадии. Конечно, Адамс тоже имеет право закрыть проект или отстранить сотрудника, если сочтет, что это полезно для корпорации. Тем не менее старик нравился Бет. По крайней мере, он всегда добр к ней.

Слева сидит Эбигейл Ли, директор программы. Номинально она – по крайней мере, согласно какой-то корпоративной схеме – является непосредственным руководителем Бет. Конечно, Ли спускалась в лабораторию несколько раз, но, судя по всему, не имеет ни малейшего представления о том, как функционирует их машина (или любая другая, если уж на то пошло). Директор никогда не проявляла интереса к их работе и ни о чем не расспрашивала ни Бет, ни Колсона, когда тот был жив. Бет считает, что они с Ли довольно близки по возрасту и радикально различны во всем остальном. Тем не менее директор всегда рядом – и на ежегодных проверках, и вообще, – а ее подпись чудесным образом появляется на всех финансовых запросах, удовлетворение которых необходимо для повседневных нужд лаборатории. Бет видит в Ли скорее няню, чем начальника, и искренне благодарна ей за глобальное невмешательство.

Эбигейл осторожно, будто к чашке со слишком, как она опасается, горячим чаем, тянется к установленному перед ней микрофону. Однако голос ее звучит ровно, громко и отчетливо. Идеально для записи.

– Доктор Дарлоу, вы готовы начать сеанс ответов на дополнительные вопросы, соответствующий дате путешествия – семнадцатое марта две тысячи сорок четвертого года?

Бет кивает:

– Готова.

На мгновение воцаряется тишина, затем программный директор нажимает несколько клавиш на скрытом от глаз Бет пульте. Зал наполняется тихим звуком статических помех – это оживают динамики, скрытые в стенах, обшитых темными панелями. Комнату наполняет звучный мужской голос, доносящийся будто отовсюду и в то же время ниоткуда.

– Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату.

Бет прочищает горло, стараясь говорить четко.

– Бет Дарлоу. Восемнадцатое марта две тысячи сорок четвертого года.

– Кто является президентом Соединенных Штатов?

– Джеймс Уитмор.

– Опишите свое семейное положение.

На долю секунды слова застревают у Бет в горле, затем она тихо вздыхает и отвечает, не опуская глаз:

– Вдова.

– Одним словом опишите свое детство.

Изначально этот вопрос ставил Бет в тупик. Тогда, давно, она совершила ошибку, посчитав, что цель сеанса – что-то вроде экзамена или исследование ее жизни, а не сбор научных данных. А в исследовании важнее всего последовательность, логичность. Когда вопросы вытекают один из другого, дать ответ легче легкого...

А вообще стоит придерживаться правды.

– Счастливое.

– Назовите двух ближайших родственников.

Еще одна загадка. Бет так до конца и не поняла, зачем люди, призванные проверить ее психическое состояние, создали вопрос, в котором так много переменных. Колсон выдвигал идею, что опросник – это еще и краткий тест, а потому важно знать, кого Бет и он сам считают близкими людьми. На одном из сеансов Бет попыталась проверить догадку мужа, поинтересовавшись у Джонатана, что тот думает об этом. Но психотерапевт отказался отвечать. Что, по ее мнению, само по себе означало: так и есть.

В первые годы Бет называла сначала имя мужа, а затем дяди Бретта, поскольку ее родители и сестра погибли давным-давно. И вообще, когда она впервые отправилась в путешествие, Изабеллы еще и в проекте не было.

И вот теперь смерть снова все изменила.

– Мой дядя, Бретт Хокинс. Моя дочь, Изабелла Дарлоу.

– Если бы вы могли изменить только один момент в своей жизни, что бы это был за момент?

Этот простой вопрос всегда причинял Бет боль. Теперь в ее жизни есть только один момент, который ей хотелось бы изменить, если бы позволила судьба. Если бы ей хватило сил.

– Я бы не позволила своему мужу уйти в тот день, когда он погиб.

Динамики продолжают гудеть, как провода под напряжением. Но Бет знает, что с вопросами покончено.

Их всего шесть. И они никогда не меняются.

Директор программы прочищает горло и наклоняет голову к микрофону:

– Окончание вопросов, записанных для передачи.

Все молчат, пока из динамиков не раздается мягкий, негромкий звук, за которым следует щелчок выключения динамиков. Комната погружается в глубокую, тягостную тишину.

– Спасибо, Бет. Вам нужна минутка перед воспроизведением?

Бет качает головой:

– Все хорошо.

– Замечательно, – одобряет Эбигейл, снова наклоняясь к микрофону. – Начинаем воспроизведение оригинальных вопросов, заданных перед путешествием, датированным 17 марта 2044 года, доктор Бет Дарлоу.

Снова включаются динамики, и комнату наполняет тот же бесстрастный, механический голос. На этот раз Бет только слушает вопросы вместе со своими заранее записанными ответами, которые она дала вчера утром.

– Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату.

– Бет Дарлоу. Семнадцатое марта две тысячи сорок четвертого года.

– Кто является президентом Соединенных Штатов?

– Джеймс Уитмор.

– Опишите свое семейное положение.

– Вдова.

– Одним словом опишите свое детство.

– Счастливое.

– Назовите двух ближайших родственников.

– Мой дядя, Бретт Хокинс. Моя дочь, Изабелла Дарлоу.

– Если бы вы могли изменить один момент в своей жизни, что бы это было?

– Я бы не позволила своему мужу уйти в тот день, когда он погиб.

Никто не произносит ни слова, пока запись не заканчивается и невидимые динамики снова со щелчком не замолкают.

Директор программы смотрит на двух других членов жюри, те кивают. Она снова наклоняется к микрофону, но теперь ее голос звучит мягче, поскольку она обращается только к самой Бет, а не к потомкам.

– Запись показывает, что расхождений нет. Сейчас мы продолжим разбор полетов. – Она поворачивается к Джонатану. – Мистер Грир, не хотите ли начать?

Джонатан кивает:

– Директор, не могли бы вы вывести на экран видеозапись путешествия Бет Дарлоу, датированную семнадцатым марта две тысячи сорок четвертого года? Пожалуйста, задержите воспроизведение.

Директор программы кивает и набирает на клавиатуре еще одну команду. Справа от Бет опускается большой экран и окутывает ее тусклым белым сиянием. Изображение четкое, стоп-кадр. Она поворачивает голову и смотрит на слегка искаженное полноцветное изображение салона «Сессны».

Снимок сделан с ее точки зрения, поэтому все немного искажено из-за ограниченности человеческого зрения. Однако сквозь лобовое стекло отчетливо видна полоска голубого неба и сидящие бок о бок в тесной кабине родители Бет, которые скоро умрут.

Она неосознанно кладет пальцы правой руки на левое предплечье. Туда, где его нервно сжимали пальцы сестры, перед тем как их самолет упал и тело Мэри разорвало на куски.

То, что Бет видит это вот так, по видеотрансляции, а не изнутри личных воспоминаний, остроту возникающих ассоциативных связей никак не уменьшает. Скорее, запечатленная картина распахивает в голове Бет надежно запертую дверь, и ей приходится преодолевать новый приступ боли, захлестывающий ее при виде этого вырванного из ее жизни мгновения.

Пункт прибытия.

Четыре

– Вы можете описать для нас ситуацию, Бет?

Она смотрит на застывшее изображение, желая, чтобы оно исчезло.

Пережить это снова? Здесь? Когда члены жюри оценивают каждый ее вздох, каждое нервное подергивание губ? Ее собственные воспоминания – нынешние воспоминания – неприятно перекрываются теми девяноста секундами, которые ее сознание провело днем раньше в том самолете; кажется, мозг не способен отделить травму десятилетней давности от вчерашнего опыта. Для психики, как известно Бет, это эквивалент повтора травмы – это как вскрыть старый шрам, который так до конца и не зажил, и позволить ему снова кровоточить.

Она убирает эмоции и сосредотачивается. Заставляет себя смотреть на изображение с отстраненностью ученого, беспристрастного наблюдателя.

Какая-то часть Бет жалеет, что ей не дано оказаться в сознании и теле сестры. Пытливая часть рассудка очень хотела бы увидеть выражение лица юной Бет, понаблюдать за ее реакцией. Особенно за глазами.

Бет знает, что, если бы она могла каким-то образом вернуться в тот момент, выбрать другой ракурс и заглянуть в глаза себя двенадцатилетней, то увидела бы, как они мерцают подобно частому щелканью затвора фотоаппарата, – переходя от ее природного аквамаринового оттенка к чистейшей белизне. И это самое мерцание – единственный признак, выдающий того, кто путешествует внутри собственного прошлого.

Наблюдение. Фиксация. Облегчение.

Однажды она сама видела это. Всего один раз. В глазах мужа.

Они вдвоем отмечали годовщину свадьбы за стейками и каберне в любимом ресторане; цены там были безумные, но еда стоила каждого потраченного пенни. Сидели друг напротив друга, обсуждали имя будущего ребенка – Изабелла для девочки, Бретт для мальчика, – и вдруг в глазах Колсона будто начали опускаться на доли секунды какие-то заслонки.

Бет тогда решила, будто дело в игре света, отражающегося в его радужках, в мерцании свечи на столе. Два года спустя, когда Колсон зафиксировал на бумаге описание своего путешествия во времени до того самого момента, она поняла, что именно увидела: на нее смотрело сознание ее мужа из будущего.

Наблюдатель или, если угодно, шпион из грядущих лет.

Когда Бет впервые рассказала мужу о той странной истории, он заявил, что это чушь. Но время и новые путешествия показали, что это правда.

Они так и не сумели выявить разумную причину странного физиологического эффекта. Самая здравая теория заключалась в том, что такой была реакция организма на стресс, вызванный вторжением еще одного сознания, – агрессивное расширение зрачков, так (теоретически) влиявшее на пигмент радужной оболочки, что возникало ощущение странного мерцания.

Другая теория, которую Бет придерживала при себе, заключалась в том, что два сознания совместно используют один и тот же мозг, заставляя глаза переключаться с одного на другое с такой скоростью, что это вызывало физическую реакцию в мышцах радужной оболочки.

Как бы то ни было, разгадка странного мерцания не являлась для них первоочередной задачей – просто еще одна тайна, которую стоит отложить до того момента, когда финансирование будет увеличено и удастся привлечь дополнительную помощь.

Впрочем, после того как они обсудили необычный феномен и Бет сообразила, что наблюдала его на том давнем юбилейном ужине, она поймала себя на том, что более внимательно наблюдает за глазами Колсона. Почти каждый раз, когда они оставались наедине, она замечала это странное трепетание, признак, что второе сознание – муж из будущего – наблюдает за ней.

Воспоминание о том ужине – об этих глазах – все еще вызывало у нее дрожь.

Стряхнув с себя воспоминания, Бет отводит взгляд от застывшего изображения на экране и сосредотачивается на наполовину скрытых тенью лицах наблюдающих за ней людей. Поскольку вопрос задал Джонатан, обращается непосредственно к нему.

– Не уверена, что стоит описывать ситуацию, поскольку все и так очевидно. В этот день погибла моя семья, – поясняет она, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом и сдерживать эмоции. – Отец сидел за штурвалом, но мама тоже имела лицензию пилота; они часто поднимались в небо. Мои родители были учеными, хотя и в не связанных между собой областях: отец эпидемиолог, мать этноботаник. Автономно переместиться в любую точку мира в мгновение ока было жизненно важно для обоих. Последний полет был редким исключением, поскольку место назначения представляло интерес для обоих, сферы их научных интересов наконец-то пересеклись. Целью было некое растение, широко применявшееся в небольшой общине аборигенов. Ходили слухи, что инуиты, поселившиеся в районе бореальных лесов, используют экстракт этого растения в качестве лекарства от определенного штамма вируса гриппа. Предполагалось приземлиться недалеко от границы и заправиться, пополнив запасы. У нас с сестрой еще не начались школьные занятия, и мы решили просто прокатиться.

Бет пожимает плечами и криво улыбается:

– Полагаю, это научная версия семейного отдыха. В любом случае, как вы видели, у нас отказал двигатель... – Бет замолкает, сглатывает и еще раз заставляет свой разум отделиться от воспоминаний, как если бы она была хирургом, выполняющим операцию на сердце любимому человеку. – Мы потерпели крушение в национальном парке Джаспер, недалеко ручья Чанго. Примерно в двадцати минутах езды от аэропорта Эдмонтона. – Бет переплетает пальцы. – Выжила только я.

Доктор Адамс, на лице которого застыла маска сочувствия, наклоняется вперед:

– Боже мой, Бет. Сколько вам было лет?

Бет переводит взгляд на него:

– Двенадцать. Сестре – пятнадцать.

Теперь Джонатан тоже напряженно наклоняется вперед, как и директор программы, которой становится заметно не по себе.

Бедная Эбигейл, думает Бет, хотя и без злобы. Вынужденная сопереживать.

– Ну... – кротко произносит Ли слабым голосом. – Почему бы нам?.. – Она смотрит на Джонатана, тот кивает и берет инициативу в свои руки.

– Бет, переживать эту травму заново, полагаю, было мучительно. Ужасно... – Он печально качает головой. – Черт, я даже не знаю, какое слово подобрать. Вы получили новый опыт события, которое, как мне представляется, худшее в вашей жизни, невероятная трагедия... Как, черт возьми, вы с этим справляетесь?

Бет чувствует, как дрожит нижняя губа, и сжимает переплетенные пальцы так, что белеют костяшки.

– Так или иначе.

Джонатан что-то бормочет старому врачу, тот поворачивается и что-то говорит руководителю программы. Наконец Джонатан возвращается к микрофону, разговор жюри, по-видимому, окончен.

– Предлагаю провести полное психологическое обследование и только потом рассмотреть вопрос разрешения путешествовать дальше.

Печаль Бет улетучивается, уступая место гневу. Она чуть приоткрывает рот, затем стискивает зубы, кривя губы в насмешливой улыбке, ее усталые глаза внезапно вспыхивают.

– Простите, я дала согласие? Это не вам решать.

– Я бы тоже рекомендовал пройти полное обследование, – произносит доктор Адамс так, будто Бет не проронила ни звука. – Если у доктора Дарлоу обнаружатся какие-либо признаки физической травмы, это будет означать, что переживания могут повлиять на организм в целом.

– Директор, это нелепо. Вы слушаете меня или нет?

Ли поднимает палец, затем прикрывает микрофон.

Гнев и нетерпение Бет растут.

– Извините...

Она сердито смотрит на Джонатана, пытаясь пронзить его взглядом, но тот не отводит глаз, напротив, вглядывается все внимательнее; двое других членов жюри шепчутся между собой.

– Простите, Эбигейл... доктор Адамс...

Директор программы и главврач корпорации продолжают игнорировать Бет. Она поднимает брови, глядя на Джонатана, но тот откидывается на спинку стула, и, сложив руки, водружает на них подбородок. Похоже, доволен собой.

Праведный придурок.

– Эй, я тут! – кричит Бет, с удовольствием отмечая, что глаза Джонатана расширяются от удивления.

Члены жюри прерывают свой оживленный разговор и поворачиваются к Бет. Программный директор выпрямляется и наклоняется к микрофону:

– Не нужно кричать, Бет.

Она усмехается:

– Послушайте, я ценю вашу заботу. Но путешествие прошло успешно. Мы обрабатываем все полученные данные, благодаря которым информации о точке прибытия и о том, как эту точку определила машина, станет больше. – Бет указывает на экран, на бесконечное голубое небо за пределами обреченной кабины пилота. – Это исследование. Мой муж получил похожий опыт в одном из своих путешествий, но я не припомню, чтобы кто-то так спешил с проверкой его мозга или с запросами на колоноскопию. – Широко раскрытыми от негодования глазами она смотрит по очереди на каждого из троицы; пальцы больше не переплетены, а сжаты в кулаки. – Так что позвольте мне повторить: я отлично справляюсь.

Долгое время никто не произносит ни слова, в звукоизолированной комнате царит мертвая тишина. Не дожидаясь разрешения, Бет поворачивается и выходит.

Пять

– Бет! Подожди...

Бет не останавливается. Она уже на полпути к лифту, который доставит ее в лабораторию, где, по иронии судьбы, Бет перестанет ощущать себя подопытным кроликом, а станет наконец ученым, кем и является.

Джонатан почти бежит за ней. Бет в курсе, что излишняя эмоциональность, стремление отреагировать побыстрее или, боже упаси, злость не красят компетентного руководителя, но иногда просто ничего не может с собой поделать. Решение не допускать ее к путешествиям до тех пор, пока она морально и физически не оправится после инцидента с самолетом, приводит Бет в ярость. Не потому, что она хочет поскорее провести очередной эксперимент, вовсе нет, а потому, что у нее отнимают право выбора. Жюри контролирует ее, и Бет это не нравится. И не нравится, когда ею манипулируют.

Конечно, если бы машина отправила Бет куда-нибудь еще – например, на вечеринку по случаю дня рождения, – она бы не попала в такую переделку.

Просто невезение, – думает она, кипя от злости. – Дурацкая случайность, зашвырнувшая меня именно в тот самый момент...

Они с Колсоном часто обсуждали процесс выбора пункта прибытия в автоматическом режиме. На самом деле этот довольно важный компонент путешествий оставался загадкой, в чем им, разработчикам, было немного неловко признаваться. Но они решили, что это всего лишь еще одна переменная, которую необходимо вычислить, ну или головоломка, которую предстоит разгадать. К сожалению, все оказалось куда сложнее.

Разум – самая сложная машина в известной Вселенной, и, когда дело доходит до принятия решений, ему есть что сказать. Почти бездонный объем данных: вулканическая смесь эмоций, воспоминаний и моделей поведения. К худу или к добру, но именно оттуда шел импульс, запускающий машину, приводящий ее в движение.

И да, было ясно, что моменты сильного эмоционального подъема – с любым знаком – могут служить своего рода маяками, указывающими машине подходящую для путешественника посадочную площадку, но доказать это пока не удавалось.

Так что же вчера определило ее точку прибытия – эмоции или что-то еще? Отправляясь в путешествие, Бет точно не думала о той катастрофе. Это явно не тот «всплеск», который подметил Тарик. Она не вспоминала о роковом дне много лет...

Итак, что же это было? Что использовала машина?

– Бет, пожалуйста... Черт возьми, может, ты успокоишься?

Бет резко поворачивается на каблуках, и психотерапевт, который на голову выше ее и фунтов на пятьдесят тяжелее, делает осторожный шаг назад, вскидывая руки, будто она собирается нанести удар правой. Она стискивает зубы, чтобы не показать, как приятно ей видеть его страх.

– Что?

– Да погоди ты! Я просто хочу поговорить. Послушай, мне кажется, ты неправильно понимаешь, что там произошло.

Бет горько смеется и скрещивает руки на груди:

– Серьезно? По-моему, вы трое обсуждали, не отстранить ли меня от моего собственного чертова проекта.

Джонатан качает головой:

– Это... нет, Бет. Нет. Вовсе нет. Да ладно, нам важно убедиться, что ты в безопасности. Что подобный травматический опыт не повлечет за собой непредсказуемые последствия. А выяснить это мы сможем, только всесторонне тебя обследовав.

– Так почему же тогда Колсона никогда не обследовали после путешествий? А? Он странствовал по времени сколько... семь раз? Что-то я не припомню, чтобы он проходил курс лечения в лайковых перчатках.

Джонатан вздыхает:

– Дело не в том, что ты женщина. Психологическая травма одинаково сказывается на обоих полах. Если уж на то пошло, мужчины более восприимчивы к долгосрочным...

– Да, Джон, я знаю. – Бет делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает. – Послушай, я пройду тесты, хорошо? Но верь мне, когда я говорю, что все нормально. Там, тогда, я сразу поняла, где нахожусь и что происходит. Да, это было страшно. Да, было очень грустно снова проходить через это. Но не забывай, Джонатан, что я выжила. Двенадцатилетняя девочка выжила. Не только физически, но и психически. Я все еще здесь. Так что если я выстояла тогда, то травма точно не собьет меня с ног сейчас.

Джонатан кивает:

– Понимаю тебя. И ценю, что ты согласилась на обследование. Но, пожалуйста, пойми, если я или доктор Адамс обнаружим что-то, что нам не понравится, мы станем настоятельно рекомендовать тебе воздержаться от путешествий до дальнейшего уведомления.

– Господи Иисусе, опять двадцать пять.

– Черт возьми, Бет, я вообще прекращу тестирование, если сочту, что здесь есть опасность...

– Что ж, удачи тебе, Джонатан. Действительно. Удачи. Я уверена, Лэнган охотно засунет свой основной актив на полку и подождет, пока хрупкий маленький ученый не возьмет себя в руки. Я имею в виду, мы ведь обсуждаем повод выбросить миллиарды на ветер, верно?

Джонатан смотрит Бет в глаза. Ни он, ни она не собираются отступать.

– Либо так, либо путешествовать придется кому-то другому.

Бет качает головой. Она чувствует, как кровь приливает к лицу, а ногти впиваются в ладони; сжимает кулаки.

Я сейчас ударю этого сукина сына.

Бет отступает на шаг и понижает голос. Она хочет, чтобы все, что она скажет дальше, было воспринято как должно. Это угроза.

– Только через мой труп. Я разнесу всю лабораторию к чертовой матери, прежде чем что-нибудь подобное произойдет без моего согласия.

– Ты слишком остро реагируешь. Думай на перспективу.

– Ты прекрасно знаешь, что Колсон никогда бы этого не допустил, – шипит она. – И я не допущу.

– Пытаешься произвести впечатление на мертвеца?

Ярость сверкает в глазах Бет. Джонатан отступает на шаг и рефлекторно пытается прикрыть лицо руками:

– Прости, это было неуместно.

Бет пристально смотрит на него, ненавидя за то, что он сказал, за то, что он думает о ней.

За то, что он прав.

– Да пошел ты, Джон!

Бет поворачивается к психотерапевту спиной и быстрым шагом направляется к лифту, стремясь поскорее вернуться к работе, оказаться подальше от этих темных коридоров и любопытных взглядов.

Нажимая кнопку и ожидая лифт, она спиной чувствует пристальный взгляд Джонатана и молча радуется, когда наконец раздается тихий звонок и дверцы открываются.

Бет входит и, нажимая кнопку лаборатории, заставляет себя с вызовом смотреть в глаза психотерапевта, отказываясь поддаваться страху. Она позволяет себе расслабиться, лишь когда дверцы лифта скрывают его раздраженное лицо.

Ей отчаянно хотелось, чтобы Колсон оказался рядом, чтобы они, встав плечом к плечу как одна команда, спорили, сопротивлялись и противостояли обрушивающимся на их головы волнам политики и денег, теперь безжалостно треплющим ее одну.

Но Колсона больше нет.

Надо справляться самой.

И машина теперь принадлежит ей и больше никому, что бы ни говорилось в каких-то контрактах.

Я никогда не позволю им отнять ее у меня. Никогда.

Она вспоминает свои слова, сказанные Джонатану, старается уловить, что чувствует, мысленно повторяя их.

Только через мой труп.

Она говорила искренне.

Шесть

Когда лифт замедляет ход и останавливается, Бет смотрит на часы. Черт, почти десять утра. Испытывая стремление немедленно погрузиться в работу, заняться любимым делом, она ненавидит себя за то, что потратила так много времени на бесполезные опросы и споры.

Пора распутать последние нити тайны в грандиозном проекте.

Дверцы открываются, Бет быстро выходит, размышляя о контрольном списке, который стоит обсудить с Тариком.

Делает три шага и останавливается.

Дверцы лифта со свистом закрываются.

Тарик с виноватым видом смиренно сидит за одной из консолей.

Это что еще за шутки?!

Рядом с Тариком, облокотившись о стол, стоит пожилой мужчина в прекрасно сшитом темно-синем костюме; густые седые волосы растрепаны на макушке, бледно-голубые глаза сверкают, как у Санта-Клауса. Губы старика скривились в знакомой ухмылке, которую Бет терпеть не может, – вечная ухмылка, неизменное изъявление презрения, которое он носит как маску независимо от того, в каком из многочисленных настроений находится. А чаще всего он раздражен.

Заметив Бет, Лэнган выпрямляется, аккуратно складывая руки перед собой, и улыбается так, словно она – давно потерянный друг, которого ему довелось увидеть в последний раз.

Бет переводит взгляд со старика в синем костюме на Тарика, который внезапно отвлекается от мелькающих на его мониторе данных и поднимает голову; он в замешательстве.

– Джим? Какого черта вы здесь делаете?

Джим Лэнган разводит руками, похоже, его не смутил неласковый прием.

– Просто любуюсь видами, моя дорогая. – Он улыбается еще шире, демонстрируя белоснежные зубы, которыми до смешного гордится. – Ты выглядишь усталой, Бет.

– Ага, – бормочет Бет себе под нос, приближаясь к консоли Тарика и меряя его убийственным взглядом.

– Что ж, я только что выслушал отчет о вчерашнем путешествии.

– И, как я понимаю, он вас не удовлетворил. – Бет не сводит со старика пристального взгляда, словно он опасен, как тигр в джунглях. – Ничего забавного не вижу.

Лэнган смеется.

– О, согласен. Все это очень нудно: тусклое освещение, позерство, бессмысленные вопросы и ответы. Слишком личные и в то же время такие практичные, я прав? В любом случае не нужно передергивать, – говорит он, и его голубые глаза озорно поблескивают. – Я все знаю. Врачи любят тревожиться по пустякам, не так ли?

– Вы подслушивали?

– Конечно! Я все слышу, моя дорогая. И все вижу. В этом здании я всеведущ, разве ты не знала? – Словно делясь с Бет какой-то древней мудростью, Лэнган подходит к Бет и кладет свои большие руки ей на плечи. Ей приходится прилагать усилия, чтобы не отстраниться с отвращением. – Серьезно, я все же беспокоюсь за тебя.

Бет усмехается:

– Думаю, на сегодня моя квота на чрезмерно заботливых мужчин исчерпана, но все равно спасибо. – Теперь она отстраняется, радуясь, что не видит стариковских узловатых суставов и длинных пальцев. – Чего вы хотите, Джим? Знаете ведь, у меня много дел.

Улыбка исчезает с лица Лэнгана, и Бет слышит у себя в голове голос Колсона. «Успокойся, Бет, – шепчет он. – Этот человек может доставить массу неприятностей. Так что постарайся вести себя хорошо, ладно?» Бет вздыхает, зная, что Колсон всегда был более дипломатичным, особенно когда дело касалось старика.

– Послушайте, – говорит она максимально дружелюбным тоном. – Почему бы нам не пройти в мой кабинет? Я бы не отказалась от чашечки кофе.

Улыбка Лэнгана возвращается, она мерцает в его глазах Санта-Клауса, холодных, как колотый лед.

– Отлично. Я как раз собирался предложить то же самое.

* * *

– Ладно, так чем вызван неожиданный визит? Только не говорите, что вы скучали по моей яркой индивидуальности.

Джим Лэнган тяжело опускается на маленький кожаный диванчик. Смотрит сквозь стеклянную стену, отделяющую кабинет Бет от наполненного глубокими тенями неосвещенного помещения.

– Должно быть, тяжело сидеть в темноте.

Взгляд Бет падает на стену, за которой находится кабинет Колсона; она не заходила туда с момента его смерти. Каждую неделю там наводит призрачный порядок бригада уборщиков, которых Бет видела раз или два.

Она переводит взгляд на старика.

Джим Лэнган, основатель, генеральный директор и вообще главный человек в корпорации «Лэнган корпорейшн».

Человек, который редко удостаивал ее лабораторию своим посещением. И это нравилось Бет.

– Почему вы здесь, Джим?

– Ты всегда говоришь по существу, Бет, – ухмыляется он, и голубые глаза на мгновение темнеют. Или, по крайней мере, больше не мерцают.

Она почти слышит голос Колсона, доносящийся из темной комнаты, шепчущий ей на ухо: «Успокойся, Бет. Он нам нужен».

– Извините. Я просто...

– Нет-нет... Ни слова больше. Ты занята. Я понял. Так, хватит болтовни. – Лэнган складывает руки на коленях и некоторое время смотрит на них. – Ты поверишь мне, если я скажу, что просто хотел узнать, как у тебя дела? Вчера твои покатушки вышли невеселыми.

Бет с опаской наблюдает за ним:

– Ага. И что?

Старик поднимает на нее глаза. Возможно, поражен ее проницательностью или же ему не терпится выложить истинную причину, по которой он здесь. Как бы то ни было, он снова одаривает Бет своей всемирно известной улыбкой. Такой кривенькой и никак не отражающейся в холодных глазах.

– И... я хотел убедиться в твоем благополучии и предупредить тебя. В понедельник утром, ровно в девять, тебе предстоит интервью с глазу на глаз. Здесь, в лаборатории.

Безмерно пораженная, Бет шлепается на свой рабочий стул и наклоняется вперед, опираясь на стол:

– Простите? Интервью? Здесь? Джим, технология строго засекречена...

– Я в курсе, Бет, – роняет Лэнган. – Поверь мне, если кто и в курсе, так это я. Не забывай, талант, конечно, твой, а деньги – мои. Поставить под угрозу окупаемость этих конкретных инвестиций как-то глупо, не правда ли?

Бет медленно откидывается на спинку стула, пытаясь успокоиться.

– Хорошо, и какой прок?

– Эта журналистка, и издание, и, ну... в общем, объединение, которому он принадлежит, подписали столько соглашений о неразглашении, что можно было бы трижды переклеить этот офис. Журналистку выбирали специально, Бет. Она... Как бы это сказать? – Глаза Джима загораются, а его улыбка становится несколько злобной, как у акулы, которая только что заметила, как пловец дрыгает ногами. – Этакий звоночек.

– В смысле? – Глаза Бет расширяются, и холодная рука паники сжимает ей сердце. – Джим, вы собираетесь продать?..

Лэнган некоторое время изучает ее пристальным взглядом, его ухмылка становится чуть у́же.

– Нет... – отвечает он. – Но, я полагаю, ты не станешь спорить, что привлечение дополнительного капитала пойдет на пользу. Всем.

Мысли Бет мечутся. На сей раз Колсон не просто шепчет ей на ухо; он сидит прямо перед ней, скрестив руки на груди, и дрыгает ногами, словно кролик, – у него такой тик, когда он сердится: «Блин, Бет. У старого ублюдка закончились деньги». Она искоса смотрит на темный кабинет Колсона – заглядывает в бездну утраты и печали, – и это, похоже, немного успокаивает, как будто визуализация боли делает ее осязаемой, управляемой. С ней можно справиться. Бет отгоняет образ Колсона – он сидит там, в темноте, и наблюдает за ней. Ждет ее следующего хода.

– Ладно, Джим, ладно... – задумчиво произносит она, пытаясь выиграть время, пока не поймет, насколько все плохо. – Не знаю, что они умудрятся напечатать в своем журнале, – по-моему, все перечислено в тех обоях соглашений, о которых вы упомянули, но спорить с вами о пользе показухи точно не стану. Где планируется публикация?

– «Бизнес уикли».

Бет ничего не может с собой поделать. Она громко смеется:

– Господи, мое первое интервью о машине... и это деловая статья? Я создала самый амбициозный научный проект за последние сто лет и рассказываю об этом всей Уолл-стрит?

Лэнган, сама невинность, широко разводит руками:

– А кому еще, черт возьми, ты могла бы рассказать? – (Бет фыркает, но прикусывает язык.) – Послушай, – примирительным тоном продолжает Лэнган. – Ты получишь свои научные статьи, Бет. Но эти космические ботаники захотят узнать подробности, о которых я не готов распространяться, по крайней мере пока. Здесь же выгорит хорошее дельце... Да черт возьми, это просто находка, Бет. Наше правление немного расслабится. Возможно, интервью заинтересует кого-нибудь со стороны. Если все пойдет по плану, мы расширим правление и привлечем новый капитал. Это хорошо для меня, это хорошо для тебя. Это хорошо для всей нашей компании.

Бет кивает:

– Уловила. Прикидывайся тупицей в области технологий, продвигай свое видение по-крупному.

– Не переживай из-за того, что придется прикинуться дурочкой. К тому времени, как статья попадет в печать, редакторы и мои юристы настолько урежут ее содержание, что для широкой публики останутся только два прекрасных слова.

Бет тяжело вздыхает:

– Путешествия во времени.

Теперь улыбка играет в глазах старика – и, пожалуй, пугает Бет гораздо больше.

– Ты читаешь мои мысли.

– Это несложно, – резко отвечает Бет. – Я смотрю на хрустальный шар прямо в вашем мозгу и думаю о том, как побольше заработать.

– Принимаю как комплимент. – Лэнган отвешивает маленький шутливый полупоклон. Делает глоток кофе, морщится и ставит чашку на маленький столик перед собой. – Что за дрянь ты пьешь?

Бет пожимает плечами, все еще размышляя. Тревожно-то как!

Деньги... всегда проклятые деньги.

Лэнган встает, отряхивает брюки, застегивает пиджак, сшитый на заказ.

– Повторюсь, позволь мне позаботиться о том, что появится в журнале, а что нет. Но я хочу, чтобы ты не зажимала информацию. В самом путешествии ничего запретного нет. Подробно отвечай на каждый вопрос. С остальным я разберусь.

Бет тоже встает, отчаянно вцепившись в край стола, будто его надежность каким-то образом удержит от раскачивания этот корабль-корпорацию стоимостью миллиард долларов.

– Я буду вести себя хорошо.

– Надеюсь. Приятных выходных. Поцелуй за меня свою маленькую девочку.

Лэнган выходит из ее кабинета и направляется к лифту, Бет идет следом, смотрит, как открываются и закрываются дверцы, потом оборачивается к Тарику:

– Какого черта, Тарик? Встречаешься с Лэнганом за моей спиной?

Тарик усмехается и качает головой, не отрывая глаз от монитора.

– У тебя паранойя, Бет. Он пришел поговорить с тобой.

– Да ну? С чего это он решил, что найдет меня здесь именно сейчас, когда у меня чертов допрос?

Тарик молча стучит по клавиатуре с неумолимостью человека, которому есть что скрывать, на его лице маска безразличия. Бет тяжело вздыхает и трет висок: провела на работе всего час, заработала стресс и головную боль. Это раздражает.

– Не важно, – бурчит она. – Время игр закончилось. Где мой отчет?

– Только что загрузил на сервер. Но я не нашел...

Бет не слушает.

– Я все прочитаю, спасибо. Пожалуйста, запусти механическую диагностику, – бросает она через плечо. – Если, конечно, ты закончил целовать директорскую задницу.

Тарик вздыхает и возвращается к своему монитору.

– Это несправедливо! – кричит он вслед Бет, вводя команды.

Семь

– Мамочка, я принесла тебе бабочку!

Бет снова возвращается домой позже, чем хотела, поскольку всю вторую половину дня и начало вечера провела, прогоняя на основе собранных Тариком данных новые сценарии и пытаясь понять, достоин пристального внимания «когнитивный всплеск» или это просто чрезмерная стрессовая реакция, вызванная, например, тем, что через долю секунды ей в лицо ударит мощный лазерный луч.

Переступив порог дома, выкрикнув приветствие и сбросив уличную обувь, Бет жадно принюхивается к аромату знаменитой запеченной курицы Мари-Елены, доносящемуся из кухни, и ее рот наполняется слюной. Она в который раз пропустила обед, а после неожиданной встречи с Лэнганом и детской ссоры с Тариком забыла толком поесть утром. Наслаждаясь запахом острого цыпленка и всего остального, что приготовил ее ангел-хранитель, Бет понимает, что не просто проголодалась, а буквально помирает с голоду.

Она торопливо входит на кухню и видит, что Изабелла уже сидит за столом и набивает рот маленькими кусочками курицы. Мари-Елена, склонившись над плитой, с тщательностью и аккуратностью шеф-повара добавляет ложку соуса на заботливо выложенную на тарелку куриную грудку с гарниром из зеленой фасоли.

– Как раз вовремя, – говорит она, улыбается и ставит тарелку на стол.

Бет целует Изабеллу в макушку, почти бежит в ванную, чтобы умыться, и мчится обратно. Прелестная дочь встречает ее улыбкой, на столе ждет тарелка с едой, а рядом, словно часовой, стоит бокал красного вина.

– Мари-Елена, вы слишком добры ко мне, – с чувством произносит Бет, опускаясь на стул и корча смешную рожицу дочери. – Откуда вино?

– Купила нынче днем на фермерском рынке, вместе с фасолью, – отвечает Мари-Елена, усаживаясь за стол с тарелкой и бокалом. – Подумала, что тебе не помешало бы немного подрумянить щеки. Ты слишком бледная, моя дорогая. Только не говори никому, – лукаво добавляет она, подмигивая хихикающей Изабелле.

На работе Бет раздражает мужская «опека» в форме эмоционального давления, но здесь, дома, ей приятно, что о ней заботятся по-матерински. На самом деле Бет рада этому.

– Держу язык за зубами, – улыбается она, делая большой глоток вина, прежде чем приняться за еду.

Они заканчивают ужинать, когда Изабелла театрально ахает, вскакивает со стула и выбегает из кухни. Возвращается она с фиолетово-голубой бабочкой, вырезанной из плотной бумаги и украшенной приклеенными бусинками, блестками и усиками для чистки труб.

– Мамочка, я принесла тебе бабочку.

После ужина, когда посуда вымыта, а Мари-Елена отправилась домой, Изабелла берет мать за руку и ведет ее по пересекающему весь дом узкому коридору.

– Нужно повесить твою бабочку, – говорит она.

– Не могу дождаться, – отвечает Бет; прикосновение дочери полностью снимает приятно приглушенные вином тяжесть и нервотрепку рабочего дня.

Остановившись в той части коридора, которую они ласково называют галереей, Бет щелкает выключателем, наполняя пространство молочно-белым сиянием верхнего света. Мать и дочь стоят бок о бок, держась за руки, и рассматривают подборку творческих работ Изабеллы за последние пару лет: рисунки цветов и насекомых, клоунов и животных; чрезвычайно живописный портрет Бет, под которым зеленым карандашом изящно выведено слово «мама», одна «а» изображена в форме сердечка с хвостиком; несколько разрисованных бумажных тарелок; двухмерный макет их дома, изготовленный из розовых палочек от эскимо, и семейный портрет, сделанный всего за несколько недель до смерти Колсона. Изабелле тогда было всего три. На картинке три разноцветные фигурки в стиле «палка, палка, огуречик» с причудливыми прическами, большими глазами и широченными улыбками; они держатся за руки, над ними в верхнем углу – желтое солнце, под ногами зеленая трава.

Это любимая картинка Бет.

– Куда повесим мою бабочку? – спрашивает она.

– Туда, мамочка. – Изабелла показывает на небольшое свободное пространство высоко на стене, на узорчатых обоях, наклеенных над кремовыми деревянными панелями. Вместе они аккуратно прикрепляют бабочку с помощью скотча. По просьбе Изабеллы Бет оставляет ярко-синие крылышки бабочки свободными – чтобы она могла свободно порхать в воображении малышки.

* * *

Позже Изабелла и Бет лежат в ее большой кровати. Девочка в коричневой пижаме (цвет, по мнению Бет, подходит к ее глазам), с еще влажными после ванны длинными черными волосами держит под мышкой свою любимую куклу Певицу Салли. Салли больше фута в высоту, если поставить прямо, с подвижными ручками и ножками, сменными нарядами, соответствующими стилю музыки – рок, кантри или поп. У куклы яркая пластиковая улыбка и прозрачные глаза, которые, когда она исполняет записанные песенки, светятся, пульсируя в их ритме. Изабелла больше всего любит мелодию в стиле кантри – тогда глаза Салли светятся желтым, а из внутреннего динамика доносятся звуки гитары и женский голос (ковбойский йодль, как кажется Бет) напевает:

Я надеюсь скоро увидеть тебя,

В деревне, в деревне.

Просто следуй за моим сладким напевом

В деревню,

В деревню...

К счастью, Певица Салли в данный момент отдыхает от сцены, а Изабелла занята перелистыванием страниц классической детской книги «Там, где живут чудовища»: широко раскрыв от удивления темно-карие глаза, она рассматривает массивных существ, похожих на троллей, маленького мальчика в короне, танцующего в лунном свете... Довольная жизнью Бет, в спортивных штанах, просторной футболке и теплых носках, лежит рядом и просматривает на планшете ту часть данных Тарика, на которую не хватило времени в лаборатории.

Изабелла закрывает книгу, зевает, переворачивается на другой бок и прижимается к матери, сонно глядя на страницы с бегущим текстом и цифрами и гадая, что все это значит.

– Мама, покажи мне картинки, – просит она, постукивая по планшету маленьким пальчиком.

Бет поворачивается к ней, изображая свое лучшее притворное возмущение.

– Фотографии? Опять?

Изабелла хихикает, возбужденно кивая.

– Да. А еще видео. Мой первый день в детском саду.

Сердце Бет одновременно и замирает, и наполняется радостью. Это воспоминание о лучших временах, счастливых временах, отнятых у нее жадной, злой судьбой, – тяжелое испытание для нее.

– О, мне это нравится, – говорит она, закрывая рабочие материалы, нажимает на иконку видео и прокручивает страницу, пытаясь найти файл, который знает наизусть, тот самый, которым Изабелла, кажется, никак не может насытиться, и запускает его.

Планшет на мгновение темнеет, а затем на экране появляется изображение низкого кирпичного здания.

Солнечный день. Широкий тротуар ведет к выкрашенной в небесно-голубой цвет широкой деревянной двери. Вдоль него стеной стоит пышно разросшийся жасмин, цветов так много, что Бет почти ощущает их аромат. Откуда-то доносится детский лепет, похожий на болтовню спрятавшихся на лугу фей.

Звук перекрывает голос скрытого за камерой планшета мужчины. Он говорит с Бет через динамики, и у нее перехватывает горло, сердце сжимается от боли, а пальцы крепко стискивают планшет. Мужской голос, его голос, будто река воспоминаний, проносится сквозь нее.

– Как у нас дела?

На видео сияющая улыбкой Бет поворачивается лицом к камере. Она держит за руку более миниатюрную версию нынешней Изабеллы – той всего два года. На Бет джинсы и белая блузка, на Изабелле ярко-желтый сарафан, ее прекрасные темные волосы рассыпаны по плечам, их чуть колышет легкий ветерок.

Они подходят к небесно-голубой двери, и та открывается. Навстречу выходит пожилая женщина в белых кроссовках, синих джинсах и рубашке-поло того же цвета, что и дверь. Мельком взглянув на Бет и на камеру, она обращается к Изабелле.

– Ты, должно быть, наша новая подруга, – радостно говорит она. Из динамиков доносится тихий смех девочки.

Изабелла, лежащая в постели рядом с Бет, крепче сжимает ее руку – верно, голова идет кругом от того, что она видит себя в прошлом.

– Миссис Томас, – шепчет дочь на ухо Бет – тихо, словно опасаясь разрушить очарование вновь переживаемого момента.

– Правильно, – соглашается Бет.

На видео она пожимает воспитательнице руку и говорит что-то, что не удалось зафиксировать на видеозаписи. Затем поворачивается лицом к камере, протягивая одну руку к объективу.

– Давайте познакомимся поближе! Колсон, отдай.

Изображение дергается, затем в кадре появляется лицо Колсона, его глаза увлажнены непролитыми слезами, на лице – неподдельная радость.

– На, держи.

– Ага.

Изабелла тычет пальчиком в экран.

– Папа! – радостно кричит она, как всегда в этом месте видео. И каждый раз – каждый раз – это словно нож в сердце Бет.

– Верно, – говорит она. – Мы с твоим папой были так счастливы в тот день. Мы оба...

– Нервничали, – уверенно произносит Изабелла, вспомнив слово из их предыдущих бесед в этой самой постели, при просмотре этого самого видео, переживая события того дня снова и снова, будто в непрерывной петле времени. Проблеск вечного рая.

– Нервничали, да. Немного. И были взволнованы. Сначала ты ведь была совсем крошкой, а потом... потом стала замечательной маленькой девочкой.

– А теперь я совсем взрослая, – как ни в чем не бывало продолжает Изабелла.

Бет мямлит что-то неопределенное, потому что не знает, что и сказать. На видео Бет из прошлого проходит за Колсоном и Изабеллой через голубую дверь... и исчезает.

Восемь

Уложив Изабеллу в постель, Бет наливает в бокал остатки вина, купленного Мари-Еленой, и, сгорая от нетерпения продолжить изучение результатов своего последнего путешествия, поглощенная идеей сделать потрясающее открытие, устраивается на диване.

Как машина выбирает пункт назначения?

Вспоминается Джерри Уилсон, которого увела охрана, его бумаги, разбросанные по покрытому ковром полу в коридоре, его произнесенные ожесточенно, с отвращением слова: «Не волнуйся, Бет, ты будешь следующей!» Она делает глоток вина, стряхивает паутину сомнений и сосредотачивается на планшете.

Бет уже собирается закрыть папку со старыми видеофайлами, когда замечает внизу значок. На нем надпись: «Первое путешествие».

Ее палец на мгновение задерживается над иконкой, затем нажимает на нее.

На экране возникает лаборатория в «Лэнган корпорейшн», но не полупустая, как теперь, а заполненная народом, все в лабораторных халатах, среди них Колсон, сжимающий кулаки.

Боже, неужели у нас действительно было так много сотрудников?

Из-за сокращения бюджета почти все были уволены в течение этого года и предыдущего тоже; теперь и вспомнить-то сложно, как все было в первые дни. Бет с удивлением смотрит в улыбающиеся, взволнованные лица бывших коллег – большей частью аспирантов – и не может заставить себя думать о них как о реальных людях. Они кажутся ей призраками, порождением ее собственного воображения. Вымышленная версия «лучших дней», которые могли существовать, а могли и не существовать на самом деле.

Это... Сюзанна, думает Бет, пристально вглядываясь в лица, пытаясь вспомнить подробности о каждом и удивляясь тому, как это трудно. А тот мальчик позади, он был такой забавный... Рон. Эта симпатичная девушка, блестящий физик, была влюблена в Колсона. Эллен... или, нет, Элли. Бет часто подшучивала над ним из-за этого, но втайне опасалась их романа.

– Будто у нас было время... – бормочет ошеломленная Бет, вглядываясь в веселые лица людей, с которыми теперь ей хотелось бы познакомиться поближе.

Когда Колсон погиб, несколько сотрудников покинули лабораторию по собственной воле – устремились к другим проектам, к другим мечтам, не веря, что Бет способна завершить то, что они начали с Колсоном.

Ее просьбу заменить их отклонили.

В последующие месяцы остальных уволили из-за резкого сокращения бюджета.

Всех, кроме одного.

Бет чувствует себя виноватой перед Тариком и клянется загладить вину, стать менее стервозной, менее замкнутой... Обвинила ассистента бог весть в чем, и только из-за собственной неуверенности. Он единственный, кто решил остаться, кто выразил Бет вотум доверия, заявил, что верит в нее, в проект. И будет очень нужен в ближайшие месяцы. А кроме того, мысль потерять еще одного человека в своей жизни, создать еще одного призрака, который когда-то был из плоти, крови и веры, просто невыносима... Это уже слишком.

Поморщившись, Бет нажимает на экран, и видео воспроизводится.

Из динамика доносятся радостные возгласы, техники, инженеры и ученые хлопают друг друга – и Колсона – по спине. Бет улыбается его улыбке, его радости. Через мгновение ее собственный голос перекрывает все прочие, потому что, конечно же, именно она держит планшет, спрятавшись за объективом, и снимает все это – женщина позади мужчины, несмотря на равную нагрузку.

Что бы они все подумали, если бы мы рассказали им правду? Что машина изначально мой проект. Моя идея. Что именно мои формулы и теории создали путешествия во времени.

– Хорошо, мистер, – произносит записанный голос Бет, прерывая ее мысли о дне нынешнем. – Вы только что стали первым в истории успешным путешественником во времени. Как вы себя чувствуете? И пожалуйста, будьте предельно точны!

Бет смеется, как и Колсон и несколько сотрудников. Но они быстро замолкают, когда Колсон обдумывает слова, которые адресует потомкам.

– Я чувствовал себя Богом, – тихо произносит он, глядя вдаль и явно вспоминая, как все было. Затем застенчиво улыбается, словно стесняясь того, как пафосно, должно быть, это звучит. Прочищает горло и начинает сначала. – Я хочу сказать, – осторожно произносит Колсон, – что пережил намек на то, что означает быть всеведущим. – Он делает паузу, смотрит на коллег, в каждое сияющее и полное нетерпения лицо. – Я имею в виду, погрузиться в чей-то разум, пережить мгновение и понаблюдать, как оно разворачивается... увидеть прошлое с точки зрения другого сознания, изнутри прошлой версии самого себя. – Колсон качает головой в явном изумлении. – У меня просто нет слов.

Снова врывается голос Бет, разрушая чары благоговения.

– Ненавижу быть занудой, – сообщает прошлая Бет, – но с нашей стороны все прошло довольно скучно. – Раздается несколько смешков, и даже Колсон кивает в знак согласия. – Ты просто... лежал там.

Слушая себя сейчас, Бет задается вопросом, не пыталась ли она тогда принизить достижение Колсона. Старается вспомнить, какие чувства вызывали у нее обращенные к Колсону восхищенные лица, его собственный непроницаемый вид, его разговоры о всеведении. Раздражение? Злость? А может, она завидовала оказанному ему вниманию?

Колсон всегда смотрел прямо в камеру, и потому даже сейчас, сидя на диване и держа в руках планшет с цифровым изображением, Бет дрожит от сосредоточенности в его глазах. Невозможно забыть этот его взгляд – зовущий, пытливый, заставлявший все годы их брака двигаться вперед, стремиться к невозможному.

Затем лицо Колсона расслабляется, он отводит взгляд от объектива, снова поворачиваясь к помощникам. Начинает оживленно говорить, жестикулируя для убедительности, и Бет знает, что он думает о будущем, о поколениях, которые станут просматривать эту запись снова и снова.

Перешел в режим учителя.

Так Бет называла манеру Колсона при всяком удобном случае излагать, будто лектор в аудитории, научные основания разработанной ими технологии – так политиканы втолковывают людям свои идеи, добиваясь, чтобы они закрепились в их умах.

– Совершенно не похоже на кино, – начинает он, – ни грандиозной вспышки, ни туннеля света, по которому куда-то требуется пройти. Как метко заметила Бет, мое тело не светилось, будто перегруженная электрическая лампочка.

– Кстати, неплохая идея, – встревает Бет из прошлого. – Может, нам стоит включить какие-нибудь стробоскопические эффекты? Совет директоров обгадился бы.

Колсон смеется:

– Да, не помешало бы! Но, если отвлечься от науки, наш проект показывает... то, что показал мне несколько минут назад... что люди состоят из воспоминаний. Это основа того, кто мы есть. В нашем сознании хранятся отражения миллиардов жизней, бесконечных параллельных миров... Но только судьбе решать, какой из них нам позволено увидеть и потрогать. – Он смотрит мимо Бет и указывает пальцем. – Эта машина не Бог, а просто инструмент. Оборудование. Энергия. Алгоритмы.

– И вовсе это не просто, – возражает Бет из прошлого. – Думаю, ты слишком много доверяешь судьбе. – Несколько человек в лаборатории поворачиваются к камере, из-за тона Бет их улыбки гаснут. – Именно машина решает, куда мы отправимся; только нам пока неизвестно, как осуществляется процесс принятия решения. Но, гарантирую тебе, он сугубо рационален и поддается расчету.

Колсон подходит ближе к камере, заполняя собой экран, яркие глаза буравят будущее.

– Позволь мне кое-что спросить у тебя, Бет. Что, если это мы решаем? Что, если это мы, ты и я, обладаем способностью выбирать из бесконечных возможностей? Прокладывать свой собственный путь к моментам нашего прошлого, к нашим другим жизням?

Это удар. Годы спустя, сидя здесь, на диване, Бет сглатывает комок в горле, слыша свой ответ:

– Тогда, я полагаю, ты был бы прав. Мы были бы богами.

Колсон кивает, на его лице появляется почти грустная улыбка... и тут экран застывает. Над видео открывается окошко, и из планшета раздается звук: «Бум-бум-бум». Бет, поглощенная просмотром видео, подпрыгивает от неожиданности и чуть не проливает вино.

– Черт!

Всплывающее изображение – лицо ее лучшей подруги Люси – сообщает о входящем звонке. Бет ставит бокал на столик, закрывает видеофайл, нажимает на иконку ответа.

– Привет, дорогая! – говорит она. На экране планшета появляется молодая женщина во фланелевой пижаме – ее видно чуть выше пояса, голова покоится на груде подушек. – Вижу, уже в постели.

– И тебе привет. Да, только что уложила маленького монстра и ужасно устала. Прежде чем отключиться, уточняю: завтра встречаемся?

Бет кивает:

– Конечно. Торн-парк, ровно в девять.

– Отлично. Мы по очереди сходим в кафе на другой стороне улицы, пока дети играют в «Повелителя мух» на игровой площадке.

– Слабых нужно выбраковывать, – смеется Бет.

– Боже, надеюсь, что нет. Как жизнь? О, подожди, что я несу. У тебя ее вовсе нет.

– То есть?

– Давай попробуем так: как дела на работе... Тьфу ты, эта тема тоже закрыта.

Улыбка Бет слегка увядает.

– Зато мы можем поговорить о тебе. Я счастлива жить опосредованно.

– Отлично, завтра я расскажу тебе, как приятно встречаться с мужчинами, когда весь дом контролирует дошкольник. Реакция просто уморительная. Настоящий юмор на высшем уровне.

– Держу пари.

Люси целует экран.

– Я отправляюсь в страну грез. Увидимся утром.

– Увидимся.

Экран темнеет, и Бет на мгновение застывает, уставившись на него. Что же предпринять? Хочется продолжить поиски в кроличьей норе прошлого, посмотреть еще видео с участием потерянного навсегда мужа, вспоминая их идиллическую историю. Но нужно и поработать. Обдумать результаты собранных Тариком данных.

Она кладет планшет на стол, берет бокал, одним глотком допивает вино и, глядя в донышко, бормочет, почти желая, чтобы это было правдой, но не осознавая всей иронии этого желания:

– Больше никаких воспоминаний.

Люси абсолютно права.

Иногда Бет действительно кажется, что ее жизнь пуста.

Что воспоминания – все, что у нее осталось.

Девять

В Торн-парке полно родителей и детей. Место популярное для субботнего отдыха с детьми до двенадцати лет: здесь установлены безопасные для малышей игровые комплексы, а сам он – один из немногих в округе – полностью огорожен. Всего одни ворота на вход и выход не дают малышам разбежаться, а заодно и сомнительным личностям – пробраться внутрь. Парковки просторные, а через дорогу напротив большая кофейня для местных, где часто собираются посетители парка, и это еще одна причина родительской любви к этому месту. День выдался теплее, чем ожидала Бет, и теперь она сидит на скамейке с Люси, держа на коленях сложенную куртку Изабеллы вместе со своей. Подруги наблюдают, как Изабелла и маленький сын Люси, Тимоти, носятся по пиратскому кораблю, пролезая под палубами и взбираясь на мачты. Глядя на их беззаботные игры, Бет привычно подумала: как же это прекрасно – смеяться от души, радоваться без всяких тревог, любить жизнь без тех психологических и эмоциональных барьеров, что возникают – незваные и нежеланные – по мере взросления.

– И что, у старика кончились деньги? – Люси подхватывает нить их разговора, не сводя глаз с детей.

– У таких парней, как Джим Лэнган, деньги не заканчиваются, – отвечает Бет. – У них нет истощающихся банковских счетов, ненужных долгов или заламывающих руки бухгалтеров. Зато у них есть болевой порог.

– И он достиг этого порога с помощью твоей... ну, ты понимаешь... машины.

Бет ухмыляется. В течение многих лет ей приходилось держать в неведении свою ближайшую подругу, соседку по комнате в колледже, подружку невесты. Пожалуй, следовало бы рассказать, чем она там занимается, вроде безопасно... Но Бет помалкивала – на всякий случай. Что, если Люси однажды вечером малость переберет и проболтается какому-нибудь коллеге, что ее подруга Бет увлекается путешествиями во времени? Что, если решит поделиться с матерью или отцом? А у кого-то из них случайно обнаружится подруга, чей взрослый ребенок работает в новостном агентстве?

Ну а затем, когда было заключено соглашение о неразглашении, мечты Бет о задушевной беседе с подругой о своей работе рухнули.

– Извини, я знаю, это раздражает, – говорит Бет как всегда.

Люси отмахивается:

– Да все в порядке. Мне нравится представлять, что ты спасаешь мир, находишь устойчивую вакцину от вируса Т-1 или лечишь облысение. Как какой-нибудь супергерой.

– Слушай, а не пора ли нам выпить кофе? Сейчас моя очередь, – говорит Бет, решив сменить тему. – Присмотришь за этой парочкой, пока я сбегаю?

Люси кивает:

– Да, конечно. О! Купи мне булочку с черникой, ладно?

– Не вопрос. А воду для детей прихватить? Жарковато сегодня.

– Давай.

Бет крутит головой, разыскивая взглядом Изабеллу. Та сидит в дальнем конце игровой площадки на мягком поролоновом полу рядом с Тимоти, довольная и веселая. Убедившись, что все в порядке, Бет чувствует прилив энтузиазма и направляется к воротам.

* * *

– Сейчас вернусь.

Она выходит на тротуар к пешеходному переходу. Несколько человек стоят рядом, ожидая, когда загорится зеленый свет. Повинуясь внезапному порыву, Бет поворачивает голову налево и скользит взглядом по ограде, тянущейся до конца квартала, успокаиваясь при виде четырехфутового барьера, отделяющего детей от оживленного тротуара и улицы. Рассеянно разглядывает лица людей, прогуливающихся по периметру парка.

И тут замечает Колсона – он стоит у ограды совсем недалеко от перехода, ярдах в двадцати. На Колсоне темные брюки и поношенная синяя рабочая рубаха – именно такую одежду он предпочитает по выходным дома.

Или когда идет в парк.

Разум Бет замирает, а рот приоткрывается: движимая чистым инстинктом, она хочет позвать его.

Выкрикнуть имя своего покойного мужа.

Но лишь бормочет его себе под нос; в голове каша, будто мозг перезагрузился, словно компьютер, а теперь медленно включается.

– Колсон...

Он не отрывает глаз от парка.

Бет поворачивает голову посмотреть, что привлекло его внимание. Или кто. Конечно, Изабелла. Он смотрит, как играет его дочь. Он...

– Колсон? – На сей раз ее голос звучит громче.

Достаточно громко, чтобы люди у перехода обратили на нее внимание – Бет это чувствует. Женщина, которая держит за руки маленьких девочек-близняшек, бросает на Бет встревоженный взгляд, возможно, чувствуя напряжение и страх в ее голосе. Бет делает шаг к мужу – своему мертвому мужу, которого она видела в морге: лицо разорвано пополам, мозговая жидкость вытекает из трещины в черепе, руки-ноги переломаны, грудная клетка вдавлена с такой силой, что ребра смяло, словно зубочистки, а бьющееся сердце превратилось в желе – да, к тому самому мужу, который сейчас небрежно прислонился к низкой сетчатой ограде, как будто ему на все наплевать.

Как будто он совсем не настоящий.

Как будто он призрак.

– Колсон!

Теперь Бет абсолютно точно знает, что привлекает внимание, потому что кричит как сумасшедшая посреди многолюдной толпы родителей и детей. Она в шоке, руки дрожат, кожу покалывает.

Мужчина – просто мужчина, который выглядит как Колсон, но никак не может им быть, – стоящий у ограды, выпрямляется; начинает поворачивать голову в ее сторону...

И тут кто-то хватает Бет за руку и сильно дергает. Она в ужасе оборачивается – перед ней обеспокоенное лицо Люси.

– Бет? Что за чертовщина?

Она оглядывается, пытаясь разглядеть и показать Люси, что вон там, на тротуаре, стоит ее муж и смотрит, как дети играют в парке. Смотрит на свою дочь.

Но мужчина исчез.

– Он... Я видела...

За Бет сейчас наблюдает немало людей, нервно прижимающих к себе детей, – они опасаются странной женщины, которая, дрожа всем телом, выкрикивает чье-то имя, стоя у входа в парк. Она это прекрасно понимает. Пытается найти рациональное объяснение случившемуся, беззвучно шевеля губами.

– Мамочка?

Бет поворачивает голову на звук – Изабелла стоит у ограды, нахмурив бровки, в глазах тревога.

– Все хорошо, любимая. Одну секунду... – Бет разворачивается и хватает Люси за руку, а другой указывает туда, где стоял Колсон.

– Ты его видела?

Люси качает головой:

– Кого?

Бет пристально смотрит на подругу, встречается с ней взглядом. Понижает голос, будто кто-нибудь из прохожих может догадаться, о ком она говорит.

– Колсон. Люси, я видела Колсона... – Она снова указывает пальцем на то место, рядом, в двух шагах, где он стоял. – Он был там, Люси. Живой, понимаешь?

– Бет, – медленно произносит Люси – так разговаривают с раскапризничавшимся ребенком. Или с сумасшедшим. – О чем ты толкуешь?

Бет оглядывается, все крепче сжимая руку Люси.

– Я видела моего мужа. Прямо сейчас. Он стоял вон там.

Люси не смотрит в указанное место и не выглядит встревоженной или удивленной. На ее лице читается замешательство. Озабоченность.

– Милая, Колсон мертв. Я имею в виду, ладно, наверное, ты увидела кого-то похожего на него... и это спровоцировало... Знаешь, игры сознания. Но, Бет... Да ладно...

Бет хмыкает, отпускает руку Люси и делает два решительных шага к ограде и опускается на колени в траву – их с дочерью теперь разделяет металлическая сетка. Изабелла выглядит испуганной и растерянной. Бет пытается улыбнуться, чтобы рассеять страх дочери, но ее по-прежнему трясет, нервы как оголенные провода, малейшее дуновение ветра обжигает кожу... потому что она точно знает, что видела.

Только бы перестать дрожать...

– Детка, милая, все хорошо, – бормочет Бет, прижавшись к ограде и обхватив пальцами прохладный металл. – Ты... ты видела папу?

– Бет!

Окрик действует на нее, как пощечина; Бет отшатывается от ограды, будто ее ударило электрическим током, поворачивает голову. Люси смотрит на нее сверху вниз. Во взгляде подруги больше нет озабоченности или растерянности, но есть кое-то другое. Гнев.

– Бет, прекрати.

Бет снова смотрит вдоль тротуара, пытаясь в людском потоке разглядеть синюю рабочую рубаху, затылок мужа, его глаза, встречающиеся с ее глазами... Затем опускает голову и выдыхает.

– Хорошо, ты права. Извини. Я переволновалась.

Люси подходит ближе к ограде, где Тимоти и Изабелла в компании других любопытных детей и их скучающих родителей теперь внимательно разглядывают Бет. Чтобы развеять чары наивной детской тревоги, Люси хлопает в ладоши, привлекая внимание.

– Эй, кто хочет блинчиков?

Бет не слышит ответа детей. Не знает, говорят они «да» или «нет», умоляют остаться в парке или приветствуют идею с чертовыми блинчиками. В ушах только шум крови. Она зажмуривается и снова видит его у ограды, он поворачивается, чтобы посмотреть на нее... на долю секунды их взгляды встречаются...

А потом...

А потом тебя сажают за решетку, потому что ты гребаная психопатка.

Бет вздыхает и проводит руками по лицу, пытаясь стереть образ мужа, будто ей привиделся сон, который стоит поскорее забыть. Кошмар.

– Я не сумасшедшая... – бормочет она себе под нос, но эти слова не приносят утешения, потому что неизвестно, правда ли это.

Затем встает, отряхивает колени от травы и следом за Люси идет в парк, к Изабелле.

Десять

Бет, нервная и усталая, сидит в кожаном клубном кресле.

Она плохо спала в выходные.

После субботнего утреннего похода в парк и последующего неловкого завтрака с блинчиками в компании Люси и детей все последующие сорок восемь часов с Изабеллой Бет прожила словно на автопилоте. Как она ни старалась и ни корила себя внутренне, сосредоточиться на дочери и получать удовольствие от общения с ней не удавалось: в сознании снова и снова всплывал тот навязчивый образ...

На долю секунды их взгляды встречаются...

Джонатан протягивает Бет чашку кофе и садится напротив, небрежно закинув ногу на ногу.

– У меня есть теория.

Бет кивает, делает глоток, рассеянно осознавая, что кофе в тысячу раз вкуснее того, что в ее лаборатории. В воскресенье вечером она отправила Джонатану электронное письмо с просьбой встретиться с ней пораньше и провести импровизированный сеанс психотерапии. Хотела поговорить с ним о том, что произошло, и попытаться немного прояснить свои мысли до того, как в девять утра к ней в кабинет притащится какой-нибудь бизнес-репортер старой школы при очках и подтяжках.

Бет не в восторге от Джонатана и не всегда доверяет ему, но они знакомы много лет и относятся друг другу с невольным уважением. Он единственный знает все ее тайные тревоги: и то, как глубока травма от потери Колсона, и про внутренние конфликты и проблемы, связанные с тем, что она – ученый мирового класса, который стоит на пороге одного из величайших открытий человечества, и в то же время мать-одиночка. Причин сожалеть о своей откровенности у Бет нет, и она надеется, что ничего скверного не случится и сейчас. После смерти Колсона Джонатан помог ей научиться управлять эмоциями, дал инструменты для борьбы с горем и депрессией, подарил возможность продолжать работу.

Потому-то после выходных, которые принесли лишь головную боль и смятение, она решила поговорить с ним о том, что произошло в парке. Отчасти Бет просто боялась самой идеи поделиться тем, что видела – или ей казалось, что видела. Если Джонатан решит, что она умственно или эмоционально не способна выполнять рабочие обязанности, ее ждут большие неприятности, например напряженный разговор с Лэнганом. Впрочем, учитывая, через что они с психотерапевтом прошли после гибели Колсона, Бет подумала, что Джонатан непредвзято отнесется к тому факту, что она видела своего мертвого мужа слоняющимся возле детской площадки ясным субботним утром. Может, от беседы будет польза.

По крайней мере, Бет на это надеялась.

Готова была рискнуть. Потому что если она не поговорит с кем-нибудь об этом, то и в самом деле сойдет с ума.

– Пожалуйста, – произносит она. – Я вся внимание.

– Ты будешь шокирована, но, честно говоря, мне твое субботнее происшествие не кажется странным. Не удивляет и, более того, не тревожит. Сразу об этом говорю, потому что догадываюсь, как тебя беспокоит мой ответ. Как врач и как друг я ценю твое доверие, Бет. И никогда не утрачу его. Обещаю.

Бет кивает:

– Я знаю. Спасибо. Но что ты имеешь в виду, когда говоришь, будто ничего странного не случилось? Потому что, честно говоря, это было чертовски странно, Джонатан.

Он смеется, подается вперед и, упершись локтями в колени, переплетает пальцы. Взгляд устремлен на Бет.

– Догадываюсь и сочувствую. Мало того, что происшествие сбило тебя с толку, так еще и дополнительно травмировало.

Бет задерживает дыхание: ее воспринимают всерьез, это чертовски важно. Пока непонятно, сможет ли она когда-нибудь простить Люси за то, что та смотрела на нее как на сумасшедшую. Опасную сумасшедшую.

– Ладно, так что за теория?

Джонатан откидывается на спинку кресла; вся его поза говорит о том, что он расслаблен и владеет собой. Мужчина, уверенный в своих ответах. Несмотря ни на что, Бет ловит себя на том, что цепляется за это чувство, за эту силу. Видит бог, она в них нуждается.

– Давай начнем с фактов. Во-первых, в ночь перед походом в парк ты с Изабеллой смотрела старые видео с Колсоном, верно?

Бет кивает:

– Да, я тоже об этом подумала.

– Хорошо. Еще один факт. Осталось несколько дней до годовщины смерти Колсона, которая приходится на твой день рождения. Сегодня двадцать седьмое, верно?

– Да. Правда, как раз год...

– Оба эти события я называю стрессовыми. А их совпадение, наложение, вдвойне неприятно. Но давай продолжим, перечислив еще несколько фактов. – Джонатан поднимает руку с превосходным маникюром и начинает загибать пальцы. – Во-первых, мы оба знаем, что ты испытываешь огромное напряжение. Во-вторых, твой штат сокращен практически до нуля, и ты, по сути, выполняешь обязанности полудюжины сотрудников. В-третьих, ты потеряла не только мужа, но и партнера в одном из самых важных научных начинаний в истории человечества. В-четвертых, ты одна растишь прекрасную маленькую девочку, которая, не стоит забывать, тоже переживает горе от потери родителя, хотя и по-своему. В-пятых, наконец, ты буквально экспериментируешь на себе и всего несколько дней назад с помощью этой своей машины мысленно перенеслась в прошлое, чтобы заново пережить самый трагический момент своей жизни.

Он опускает руки и снова наклоняется вперед:

– Бет, если сложить все это воедино... неудивительно, что твой разум показывает тебе призрачные образы покойного мужа. На твое подсознание волна за волной обрушиваются травмы. Оно хватается за соломинку. За помощью. За поддержкой. – Джонатан протягивает руку через узкий кофейный столик, разделяющий их, и кладет теплую ладонь на колено Бет. Пристально смотрит ей в глаза. – Я хочу, чтобы ты знала, что я здесь ради тебя, Бет. Что я верю в тебя и в то, что ты делаешь. И кроме того, считаю тебя своим другом. Я на твоей стороне и помогу тебе справиться с этим.

Бет косится на его ладонь, но заставляет себя сидеть спокойно. Слабо улыбается и кивает:

– Я знаю.

Джонатан убирает руку и снова откидывается на спинку кресла:

– Давай сделаем вот что: продолжим этот разговор через пару дней. Предлагаю в течение следующего месяца или чуть дольше встречаться два раза в неделю и просто вести непринужденную беседу. Ты думаешь, что мы с доктором Адамсом давим на тебя, и чувствуешь себя скованной. Это ни к чему. И не переживай из-за этого видения. Это просто способ твоего внутреннего «я» сказать сосредоточенному на работе внешнему, что тебе больно. Позволь себе погоревать. Черт возьми, позволь себе немного посходить с ума от тоски, хорошо? Я имею в виду, что иногда подавление естественных эмоций в стрессовые моменты приносит больше вреда, чем пользы. Позволь себе погрустить, поплакать в подушку, провести время с Изабеллой, разглядывая старые фотографии из более счастливых времен. И, это важно, позволь ей тоже погоревать. Послушай, я уверен, ты справишься с честью, но в течение следующей недели или двух чувства будут свежими. Раны не заживают, Бет; они просто перевязаны работой, воспитанием детей или прочими важными делами, которыми ты заполняешь свои дни, но, когда ты расслаблена, когда твои мысли бродят где придется, бинты ослабевают... Именно в такие моменты твой разум волен дать тебе понять, что он хочет горевать, а не игнорировать боль утраты. И, поверь мне, он сделает все возможное, чтобы привлечь твое внимание.

– Например, покажет мне покойного мужа.

Джонатан слегка улыбается, кивает, его пальцы танцуют на подлокотниках кресла.

– Именно. Ты ведь какое-то время не будешь путешествовать, верно? Значит, у нас есть время преодолеть сложный период и все уладить. А пока, если нужно, я готов прописать тебе что-нибудь мягкое для снятия напряжения. Это нормально.

Бет размышляет:

– Не знаю. Достаточно сложно заставить людей воспринимать меня так, как они воспринимали Колсона. Гениальный мужчина-ученый против гениальной женщины-напарницы. Если кто-то узнает, что я принимаю лекарства...

Джонатан подается вперед:

– Бет, это между нами. Совершенно конфиденциально.

Бет внимательно смотрит на него, размышляя, насколько может ему доверять и не совершила ли уже огромную ошибку, все рассказав.

– Верно, ты ведь говорил, что мы друзья. И ты никогда, ну... не станешь меня обманывать.

Джонатан смеется:

– Никогда. Отношения между врачом и пациентом и так далее.

– Прекрасно, – говорит Бет, задерживая дыхание. – Тогда да, назначь что-нибудь. Это неплохая идея.

Потому что, если я снова увижу своего мертвого мужа, бинты, о которых ты толкуешь, могут вовсе сорваться, обнажив рану. А это недопустимо.

Джонатан встает, подходит к столу и, раскрыв розовый блокнот, выписывает рецепт. Вырывает листок и протягивает ей.

– Ничего особенного, но поможет справиться с тревогой и хорошо высыпаться. Принимай это во время еды или перед сном.

Бет берет листок и засовывает его в карман.

– Спасибо. И спасибо, что позволил мне выплеснуть свое безумие.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Джонатан, тепло улыбаясь. – Для этого и нужны друзья.

* * *

За этаж до лаборатории дверцы лифта открываются, какая-то симпатичная молодая женщина входит внутрь и встает рядом с удивленной Бет. Прежде чем та успевает как-то отреагировать, незнакомка подносит к сенсору гостевой бейдж – индикатор загорается зеленым – и нажимает кнопку на пульте. Она направляется в лабораторию! Дверцы закрываются, и, когда Бет поворачивается, собираясь что-то сказать незнакомке, у той вспыхивают глаза.

– Боже мой, вы Бет Дарлоу!

Бет в замешательстве, мысли все еще путаются после разговора с Джонатаном. Единственное, что она может придумать в ответ, – это молча кивнуть.

Молодая женщина, одетая в джинсы, белоснежные кроссовки и черную блузку, с планшетом в руках, протягивает руку и лучезарно улыбается:

– Я Чио Накада.

Лифт ползет вниз. Бет пожимает протянутую руку, озадаченно хмуря брови. Но женщина улыбается еще шире, сверкая темными глазами и демонстрируя идеальные белые зубы.

– Еду к вам к девяти часам.

Одиннадцать

– Вы должны простить меня. Вы совсем не такая, как я ожидала.

Бет сидит за своим столом, журналистка – напротив на стуле, который они с Колсоном в шутку окрестили «Самым неудобным стулом в мире». Бет нравится, что стулья для посетителей в ее кабинете неудобные: поерзают, скажут все, что хотели, и уйдут поскорее. Но с этой маленькой неустрашимой журналисткой, расслабленной и элегантной, вряд ли так повезет. Гостья рассматривает Бет поверх баррикады из книг, бумажных отчетов, стаканчиков с ручками и разных безделушек, покрывающих поверхность стола.

– Нет проблем. Я часто это слышу. Хотя обычно не от таких молодых успешных женщин, как вы, – говорит она с упреком, но таким тоном, что Бет не обижается. На самом деле она, конечно, ведет себя грубовато и рада, что журналистка не постеснялась ее упрекнуть, пусть даже и подмигнув.

– Я имела в виду... ну... нет, вы правы, – Бет, запинаясь, пытается извиниться. – Наверное, когда я услышала «журналист из бизнес-журнала», сразу подумала о белом парне средних лет с брюшком и короткой стрижкой.

Чио смеется:

– Пожалуйста, не беспокойтесь об этом. Мне бы не хотелось, чтобы наши отношения начинались с признания вины.

Бет приподнимает бровь:

– Отношения? Мы собираемся жить вместе?

– Ну, я имею в виду, вы же будете меня часто видеть, верно?

Бет качает головой:

– Не понимаю.

Улыбка журналистки увядает впервые с момента их встречи в лифте. А затем возвращается во всей ослепительной красоте – будто мисс Накада сняла, а потом вернула на место маску.

– Извините, я неудачно подобрала слова. Послушайте, я знаю, вы очень заняты, так почему бы нам не начать интервью? Если вы не против.

– Конечно, конечно. – Бет наклоняется вперед. – С чего начнем? Мое детство? Мое образование? Любимый вкус сливочного мороженого? Что-то в этом роде?

Чио смеется, небрежно кладет планшет на стол и нажимает на иконку на экране.

Идет запись. Интервью началось.

– Да, да, и еще раз да. Я хочу разобраться во всем. Как вы прошли путь от концепции до финансирования, какое будущее, когда общественность познакомится с вашей технологией, ждет Бет Дарлоу... Но, если быть до конца честной, больше всего меня интересует, – Чио наклоняется вперед, и ее лицо мягко сияет в теплом свете настольной лампы, – машина времени.

– Отличное начало. – Бет складывает руки на столе, как на парте, глядя журналистке в глаза. – И как вам?

Улыбка Чио дрогнула.

– Не совсем понимаю.

– Вы ведь хотели увидеть машину времени, верно? Что ж, мисс Накада, – говорит Бет, воодушевленная идеей наконец-то рассказать о своем изобретении. – Она перед вами.

Журналистка смеется:

– Ладно. Как вы меня зацепили!.. Пожалуйста, объясните.

– Машина? Инженерное достижение и источник энергии, находящийся в лаборатории? Это привратник. Ну, или дверной проем, если хотите. Но что перемещается, что на самом деле перемещается во времени? – Бет постукивает себя по виску кончиком изжеванной ручки. – Оно вот здесь.

Чио качает головой:

– Похоже, мне нужно кое-что наверстать. Но ведь мы беседуем не о Герберте Уэллсе, правда? «Делориана»^[2] здесь тоже нет. Так, о чем мы? Пожалуйста, объясните, представьте, что имеете дело с новорожденным младенцем.

– Так и будет. – Взволнованная Бет встает. Ей приятно поговорить хоть с кем-то, кто не работает в этой лаборатории, в этом здании, о том, что она создала. О чуде, которое они с Колсоном сотворили. – Пойдемте познакомимся с моей машиной.

* * *

КОМУ: Джим Лэнган jim.langan@langancorp.net

ОТ КОГО: c.nakada@busweekly.com

ТЕМА: Выдержка для утверждения

Доброе утро, мистер Лэнган.

Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенной выдержкой из моей будущей статьи «Делаем невозможное возможным: изобретение путешествия во времени», публикация которой запланирована на 4 апреля 2044 года.

Как только Вы (и ваша команда юристов) одобрите проект «Интервью с доктором Дарлоу», как указано ниже, я приступлю к написанию оставшейся части статьи, которую, конечно, отправлю Вам на дальнейшее и окончательное утверждение.

Поскольку меня поджимают сроки, я прошу Вас отметить все необходимые изменения и уточнения, правки будут внесены до конца недели.

С уважением, Чио Накада

* * *

Лаборатория просторна и, как и сама доктор Дарлоу, производит внушительное впечатление.

Она высотой в два этажа (хотя надежно упрятана глубоко под землей, словно высокотехнологичный бункер) и оснащена оборудованием, о котором большинство крупных университетов могут только мечтать. Само оборудование и компьютеры, которые им управляют, расположены на первом этаже. Лестница ведет на балкон, с которого открывается вид на основное рабочее пространство лаборатории. На балконе находится то, что Дарлоу называет (с явным оттенком пренебрежения) смотровой площадкой: мягкие театральные кресла, скрытые динамики и большие высокотехнологичные мониторы. Что-то вроде VIP-секции или, что, пожалуй, более уместно, смотровой площадки в операционной – лет двести назад в медицинских колледжах с таких мужчины в темных шерстяных костюмах наблюдали, как врачи проводят лоботомию.

Бет Дарлоу, глава лаборатории, выглядит моложе своих лет. Высокая, классически красивая женщина худощавого телосложения излучает бешеную энергию и кипящий интеллект, что пугает, подобно угрозе физического насилия. Проводить время с доктором Дарлоу все равно что оказаться запертым в клетке с голодным, мечущимся тигром – пусть и с зашкаливающим IQ и докторской степенью по квантовой механике.

Если бы я проводила это интервью год назад, то беседовала бы с двумя докторами Дарлоу: Бет и ее мужем Колсоном. Партнеры по жизни и бизнесу, они начали разрабатывать концепцию путешествий во времени в ходе совместных исследований в Калифорнийском технологическом институте. Посвятили этому проекту почти десять лет, причем Бет Дарлоу сосредоточилась в основном на теоретической физике и алгоритмах, лежащих в основе программирования машины, а Колсон Дарлоу посвятил себя решению инженерных задач.

По словам Бет Дарлоу, они с мужем создали ключевой компонент машины, заключающийся в использовании отрицательной энергии (см. интервью ниже).

27 марта 2043 года, в день рождения Бет, произошла трагедия. Колсон под очень сильным ливнем поехал за продуктами к праздничному столу, потерял управление, его автомобиль протаранил знак «стоп» и на высокой скорости вылетел на перекресток, где столкнулся с грузовиком доставки.

Теперь машина – проект одной Бет Дарлоу. На нее легло бремя продолжать работу: пересечь пресловутую финишную черту создания устройства, которое изменит мир как для нее самой, так и для ее покойного супруга и партнера. Именно Бет придется восполнить потерю блестящего ума и найти в себе силы завершить то, что начиналось с исписанных формулами и рисунками страниц в общей квартире супругов в Пасадене, штат Калифорния.

Если тяжесть всего мира лежит на ее плечах, она несет ее достойно.

Машина, или то, что мне позволено о ней рассказать, – это чудо инженерии и программирования. Мало чему дозволено проскользнуть сквозь жесткие правила конфиденциальности, в соответствии с которыми написана эта статья, но я могу вам сообщить, что конструкция машины проще, чем мне представлялось. Изготовленная в основном из полированной стали и высококачественного пластика, она больше автомобиля, но меньше дома. В ее состав входит массивный лазер, похожий на те, что часто фигурируют в научно-фантастических фильмах, и, глубоко внутри рабочей части машины, спартанская кровать – пилотажное ложе путешественника. По словам самой Бет Дарлоу, машиной так или иначе управляет находящийся в ней человек, и в ходе нашего обсуждения мы углубимся в этот вопрос.

О том, из чего еще изготовлена машина времени, предлагаю вам поразмышлять самостоятельно – по крайней мере до тех пор, пока корпоративный владелец технологии, гигант «Лэнган корпорейшн», не сочтет нужным поделиться информацией с широким кругом общественности.

Ниже приведены избранные выдержки из моего первого интервью с Бет Дарлоу, которое я взяла до того, как стала свидетельницей ее «путешествия» двумя днями позже. Его результат могу описать, как... обескураживающий.

Ч. Н. Давайте начнем с основ. Извините за примитивный вопрос, но как работает эта машина?

ДАРЛОУ. Я отвечу. Но сначала хочу спросить вас кое о чем. И, когда мы закончим с интервью, хочу услышать честный ответ.

Ч. Н. Неожиданно.

ДАРЛОУ. Вы верите в Бога? Не в христианского Бога, конечно, но, знаете, в высший разум, управляющий Вселенной, что-то в этом роде.

Ч. Н. Гм... ничего себе, драматичное начало. Мне это нравится. И я подумаю над ответом.

ДАРЛОУ. Договорились.

Ч. Н. Итак, что это за впечатляющее приспособление висит у вас за спиной? Как работает этот исполин?

ДАРЛОУ. Давайте начнем с энергии. Главная движущая сила – это пугающая штука над нашими головами.

Дарлоу указывает на лазер. Представьте себе шестиметровую стрелу крана, заключенную в пластиковый кожух и опутанную таинственными кабелями. На ее конце – яйцевидная головка, из которой торчит устрашающего вида трубка-излучатель.

ДАРЛОУ. Мы с мужем были первыми физиками, кому удалось обуздать отрицательную энергию – самую неуловимую и редкую форму энергии, существование которой теоретически предсказано в условиях сильной гравитации или вблизи черной дыры. Этот лазер Казимира – результат нашего открытия. При полной мощности он способен генерировать достаточно отрицательной энергии, чтобы открыть квантовую червоточину между двумя точками чуть более чем на минуту. Входы в нее удерживают открытыми вот эти приемники.

Представьте себе две массивные полированные полусферы, укрепленные на стальной раме и расположенные на расстоянии примерно метра друг от друга.

Ч. Н. Извините, но как вы путешествуете между полусферами, находящимися всего в паре футов друг от друга? Не должна ли одна из них – в физике я не очень сильна, конечно, – находиться где-то в пространстве? Чтобы создать разницу во времени?

ДАРЛОУ. Нет, и мы разберемся, почему это так, вспомнив, что червоточины не относятся ко времени в том смысле, в каком неспециалисты представляют себе. Однако, поскольку вы упомянули о временном неравенстве, то, что вы описываете, является одним из параметров наших экспериментов. Часть разбора полетов, который мы проводим после путешествия, – это проверка, как вы, наверное, сказали бы, на предмет любых расхождений в пространственно-временном континууме. Чтобы быть уверенными, что, путешествуя, мы никоим образом не нарушаем хронологию событий.

Ч. Н. А, вы говорите об идее вернуться в прошлое и убить своего дедушку, что означало бы, что вас никогда не существовало...

ДАРЛОУ. Парадокс матереубийства. Но это невозможно при том способе путешествий, который я придумала. Убедиться, что я не загнала себя в альтернативную временную шкалу, в самом элементарном виде, нам позволяет своего рода защита.

Ч. Н. О, мой редактор упомянул об этом. Вы говорите о вопросах...

ДАРЛОУ. Правильно. Перед путешествием, обычно за день, я отвечаю на шесть вопросов. Затем этот аудиофайл передается на спутник, который находится не на орбите Земли, а удаляется от нашей планеты в направлении бесконечной точки в пространстве. Запись передается непосредственно с этого объекта и хранится на чипе памяти спутника в течение приблизительно двадцати четырех часов, а затем возвращается обратно на Землю, тем самым отправляя ответы примерно на тридцать шесть часов в прошлое, каким мы его сейчас знаем.

Ч. Н. Извините, я не улавливаю. Запись относится к прошлому?

ДАРЛОУ. Нет, к настоящему. Данные, однако, привязаны к прошлому. Видите ли, пока информация хранилась на том далеком спутнике, она двигалась медленнее, чем время здесь, на Земле. Чем дольше она находится на спутнике, прежде чем ее отправят обратно, со скоростью, близкой к скорости света, тем больше она застрянет в прошлом. Таким образом, на ответы в записи не повлияет случайное создание новой временной шкалы, поскольку данные еще не соответствуют нашему новому настоящему. Так яснее?

Ч. Н. Вроде бы. Просто для ясности: вы говорите, что старые ответы застряли в прошлом на пару дней. Но в конечном счете они соответствуют той новой реальности, которую вы, теоретически, непреднамеренно создали. Я права?

ДАРЛОУ. Верно. Когда записанный файл совпадет с нашей временной шкалой, эти ответы изменятся, чтобы соответствовать той новой реальности, в которую я попала. Как только это произойдет, сама запись будет изменена навсегда.

Ч. Н. А что произойдет, если ответы не совпадут? Имеет ли место пресловутый эффект бабочки? Наступит ли конец света?

ДАРЛОУ. Это всего лишь проверка переменных. При таком типе путешествий во времени, о котором мы говорим, повлиять на прошлое невозможно. Я не могу убить своего дедушку. Только посмотреть на него. Только наблюдать. (Дарлоу пожимает плечами.) Все это не ново с научной точки зрения. Просто физика. Вопросы – полезный инструмент, который мы используем для определения переменных.

Ч. Н. А где же все-таки переменные? Только на Земле? Почему изменение временной шкалы не является универсальным? Почему ваша машина не влияет на маленьких зеленых человечков на Марсе?

ДАРЛОУ. Вы изучали физику в колледже? Когда-нибудь слышали о законе обратных квадратов?

Ч. Н. Хм...

ДАРЛОУ (смеется). Извините. Закон обратных квадратов, по сути, гласит, что чем большее расстояние должна преодолеть энергия – такая как свет, излучение или в данном случае отрицательная энергия, – тем меньшей интенсивностью она обладает. Например, импульс, который мы генерируем здесь, в лаборатории, распространяясь в трехмерном пространстве, быстро гаснет по мере продвижения. Последствия того, что мы делаем здесь, на Земле, не затрагивают все то, что находится, скажем, дальше Луны.

Ч. Н. Значит, на маленьких зеленых марсиан не влияет.

ДАРЛОУ. Верно. Только на нас, землян.

Ч. Н. Хорошо, но вернемся к реальным путешествиям во времени. Вы говорили мне, что вы и есть машина времени. Но я вижу огромное металлическое устройство. Мне кажется, тут есть какое-то несоответствие.

ДАРЛОУ. Впечатляет, правда? Будто из старого глянцевого научно-популярного журнала. Хорошо, давайте поговорим о технологиях. Как я уже упоминала, все начинается с использования отрицательной энергии. Приручить ее – это, честно говоря, научный подвиг, почти такой же прорыв, как и само путешествие во времени.

Ч. Н. Но не настолько возбуждающий.

ДАРЛОУ. Скажите это физику, и он, скорее всего, не согласится. Итак, вот как это работает: выброс отрицательной энергии создает червоточину. Однако для ее стабилизации требуется дополнительное огромное количество энергии. Итак, на сегодняшний день максимальное время существования червоточины составляет около девяноста секунд. После этого электромагнитные колебания вакуума усиливаются и усиливаются, пока (Дарлоу хлопает в ладоши.) проход не захлопывается. Излучение и свет рассеиваются, не причиняя вреда. Путешественника необходимо вернуть обратно, прежде чем это произойдет.

Ч. Н. Хорошо, теперь мы переходим к главному. Кто проходит через эту червоточину? Вы?

ДАРЛОУ. Я сомневаюсь, что когда-либо появится возможность отправить плотную материю или что-либо, обладающее массой, через червоточину. Просто не хватит энергии. Один-единственный атом, и тот будет уничтожен. Это невозможно.

Ч. Н. Но ведь вы сказали, что машина времени – это вы сами. Что именно вы путешествуете.

ДАРЛОУ. Верно. Но не мое физическое тело. Только мой разум. Позвольте мне кое-что показать.

Дарлоу проводит нас внутрь машины – мне становится не по себе оттого, что я нахожусь в центре этого невероятного достижения науки и техники, – и изящно садится на стальную кровать. На мгновение я вижу молодую женщину, которой она когда-то была, – воплощение ума и энергии, трижды доктора наук, но, да, все еще молодую женщину. Теперь она мать. Вдова. Достает с маленькой полки черную матерчатую ленту и указывает на хромированный квадратик в ее центре.

ДАРЛОУ. Это микропроцессор, который превращает меня в данные. С помощью этого крошечного чипа все мое сознание преобразуется в закодированный цифровой пакет. Квантовые компьютеры, которые вы видите вокруг нас, собирают все мои мысли, воспоминания – другими словами, все мои данные – в аккуратный файл. Затем с помощью модулированного импульса той же отрицательной энергии, которая используется для поддержания червоточины, этот файл отправляется через шлюз в неизвестном направлении.

Ч. Н. Довольно-таки объемное вложение в электронное письмо.

ДАРЛОУ. Вы шутите, но да, что-то в этом роде. Мы именно так обмениваемся письмами и прочими данными, за исключением того, что в этом случае они закодированы с помощью отрицательной энергии.

Ч. Н. Но люди – это не данные. Мозг – это физическая материя, электрические импульсы, кровь и кислород. То, что вы описываете, – нечеткий слепок реального разума.

ДАРЛОУ. Вовсе нет. Послушайте... сознание, воспоминания, мысли, эмоции. Что они на самом деле? Электромагнитные колебания. Ваши любимые моменты в жизни – всего лишь фрагменты данных, хранящихся в гиппокампе. Эта машина, этот гигантский зверь из металла и алгоритмов, представляет собой виртуальный гиппокамп. Очень, очень мощное расширение отдельного участка живого мозга. Он позволяет путешественнику побывать в любом моменте своей жизни – от рождения до начала путешествия... И пережить его заново, как если бы он оказался там и тогда.

Ч. Н. Извините, я не физик и не хочу вас обидеть, но это звучит не очень впечатляюще. Я могу закрыть глаза и вспомнить свой первый поцелуй. Делает ли это меня путешественником во времени? Мне кто-нибудь даст патент на миллиард долларов?

ДАРЛОУ. Но это не воспоминание. Это реально. Вы оказываетесь там и тогда. Физически, эмоционально, всеми возможными способами. Запахи. Прикосновения. Вы – путешественник внутри своего собственного разума. И да, хотя пока это может показаться непрактичным, особенно для бизнес-журнала, потенциал таких путешествий безграничен. Мы изготовили эту машину сейчас, в две тысячи сорок четвертом году, используя технологии, которых десять лет назад не существовало. Через десять лет будет больше энергии, появятся более мощные компьютеры и новейшие материалы. Главное, что мы нашли решение, позволяющее людям путешествовать во времени. Как только мир шагнет вперед, появится и практическая польза.

Ч. Н. Ладно, теперь у меня мурашки по коже. Считайте, что я согласна: это уникальная технология.

ДАРЛОУ (смеется). Отлично.

Ч. Н. Полагаю, вы думали об этом, и уверена, что проблема как-то решена, но, чисто гипотетически, что произошло бы, если бы питание отключилось, пока ваше сознание, ну, вы понимаете, путешествует? Если червоточина схлопнется или закроется только один из, э-э-э, входов и вы окажетесь в ловушке... Ваше тело превратится, по сути, в овощ?

ДАРЛОУ. Этого не произойдет, мы учли такую возможность. А если все же такое приключится, мой честный ответ таков: я действительно не знаю. Честно говоря, меня не очень занимает, что станет с моим телом, а вот с сознанием... Это очень интересно.

Ч. Н. Истинное определение свободного духа.

ДАРЛОУ. Моему мужу понравилась бы ваша реакция.

Дарлоу соскальзывает со стальной кровати, и мы осторожно выходим за пределы досягаемости аппарата. Возвращаясь в основную часть лаборатории, я в глубине души испытываю облегчение, и это помогает мне понять, какой стресс испытывают путешественники во времени. Мысль оказаться внутри металлического монстра, который только и ждет, чтобы превратить мой мозг, мою человечность в биты и байты, а затем, высосав все это, переместить в другое время и в другое место, внушает мне благоговейный трепет. Находиться так близко к чему-то настолько могущественному, честно говоря... жутковато.

Ч. Н. Хорошо, если насчет отключения энергии можно не волноваться, думаю, я понимаю общую идею. Но программное обеспечение по-прежнему остается загадкой. Ведь именно оно управляет вашей машиной, верно?

ДАРЛОУ. Думаю, да.

Ч. Н. Итак, если вы позволите мне, безнадежному дилетанту от науки, погрузиться в дебри... Не связана ли часть вашей секретной технологии с квантовой запутанностью? Я слышала, что ее практическое применение в реальном мире – дело далекого будущего, но вдруг вы знаете что-то, чего не знают остальные.

ДАРЛОУ (после недолгого колебания). Я воспользуюсь Пятой поправкой^[3].

Ч. Н. Принято. Задам еще только один вопрос о самом процессе путешествия. Как вы сообщаете машине, куда направить ваше сознание? Как выбираете пункт назначения?

ДАРЛОУ. Отличный вопрос. К сожалению, у меня нет отличного ответа. То, что вы описываете, мы называем точкой прибытия. Если коротко, путешественник ничего не выбирает. По крайней мере, пока. Мы активно работаем над решением этой задачи. После каждого путешествия мы месяцами собираем данные и анализируем каждую секунду, в течение которой сознание являлось частью прошлого, пытаясь понять, почему машина выбрала именно те точки прибытия, с которых начались путешествия, а не какие-то другие.

Ч. Н. Месяцами?

ДАРЛОУ. О да. Поверьте, девяносто секунд путешествия приносят нам невероятное количество данных, в которых необходимо разобраться, чтобы решить задачу точки прибытия. На это уходит масса времени. А у нас, особенно сейчас, ну... немного не хватает рабочих рук. Кроме того, путешественнику – Колсону, мне – необходимо, м-м-м, восстановиться. Путешествие – штука невероятно утомительная как в психологическом, так и в физическом плане. Как бы то ни было, понимание того, как выбирается точка прибытия, имеет первостепенное значение для будущей практической эффективности машины. К сожалению, это одна из загадок, которую мы еще не разгадали. Но мы работаем над этим.

Ч. Н. А если это просто... случайность?

ДАРЛОУ. Мой муж сказал бы «судьба», но любой ответ применим в зависимости от убеждений.

Ч. Н. Интересно. Судьба и наука как партнеры в лабораторных исследованиях. Кто бы мог подумать. Своего рода Дикий Запад путешествий во времени. Странствия внутри себя с привкусом опасности. Все что угодно может случиться, я права?

ДАРЛОУ. Думаю, вы преувеличиваете. Есть протоколы... и правила. На самом деле таких нерушимых правил всего три.

Ч. Н. Отлично. Давайте!

ДАРЛОУ. Первое правило. Путешествие может происходить только в пункты назначения, посещенные путешественником в течение предыдущей жизни.

Ч. Н. Но почему? Получается, вы не можете отправиться в будущее? Или углубиться в прошлое Земли и посмотреть на динозавров?

ДАРЛОУ. Помните, машина времени – я сама. Эта штука (Дарлоу указывает на саму машину) – канал. Дверной проем. Расширение гиппокампа. Так что нет, путешествовать за пределы своих воспоминаний, своей временной шкалы я не смогу. Это просто невозможно, теоретически или как-то иначе. Мое сознание проходит через червоточину, но оказаться я могу только там, где когда-то побывала. Эта червоточина соединяет меня нынешнюю со мной из прошлого.

Ч. Н. Не уверена, что хорошо поняла суть, но принято.

ДАРЛОУ. Ладно. Второе правило. Путешественник может поддерживать контакт с миром в точке прибытия в течение девяноста секунд.

Ч. Н. Ясно. Вам нужно сохранить червоточину в целости. На более длительное время требуется больше энергии.

ДАРЛОУ. Очень хорошо. Пятерка с плюсом. В-третьих, путешественник не имеет возможности взаимодействовать с миром прибытия. Он может только наблюдать.

Дарлоу улыбается, но вид у нее усталый. Опустошенный. Я не могу отделаться от мысли, что, объясняя, она передала мне все это – то, что когда-то принадлежало ей и ее покойному мужу. Нас окутывает тишина, как будто мы оба на мгновение задумываемся о конце этого невероятного исследования. Затем я вспоминаю ее первый вопрос.

Ч. Н. Спасибо вам, Бет, за это интервью. Но прежде чем мы закончим на сегодня, давайте вернемся к вопросу, который вы задали мне в самом начале. Почему вы спросили меня, верю ли я в Бога?

ДАРЛОУ. Вы разберетесь в том, что же такое я создала, только если будете понимать не только меня, но и моего мужа. Я бы очень хотела, чтобы он присутствовал на этом интервью. Я впервые рассказываю о том, что мы создали вместе.

Дарлоу ностальгически улыбается. Я замечаю, что ее одинокий ассистент, тихонько сидевший за дальней консолью, поднимает голову и смотрит на нас. Как будто только сейчас его начальница наконец-то сказала что-то интересное.

ДАРЛОУ. Колсону нравилось думать, что через червоточину путешествует душа, а не набор записанных электромагнитных волн. Он часто говорил, что мы нарушаем естественный порядок вещей, что мы раздражаем Бога.

Ч. Н. Очень философское, но странное для ученого умозаключение.

ДАРЛОУ (кивает в знак согласия). Он всегда был более... духовным, что ли. Не волнуйтесь, я не буду просить вас отвечать на вопрос, потому что это, черт возьми, не мое дело. Но я попрошу вас подумать о его словах, когда будете писать статью или размышлять над тем, что мы тут делаем. А мы вмешиваемся в природу. Вызываем возмущение Вселенной. Играем с судьбой. Так думал он.

Ч. Н. Должна заметить, что, по-моему, ваш муж мыслил весьма нестандартно. А вы что думаете?

Дарлоу смотрит на меня, и впервые с тех пор, как мы познакомились, я вижу что-то темное в ее глазах. Скрытый гнев или ненависть? Или своего рода блестящее, ужасающее безумие?

ДАРЛОУ. Я думаю, что мой муж мертв. И никакая машина этого не изменит.

Двенадцать

Бет провожает журналистку в главный вестибюль, где они пожимают друг другу руки. Она ошеломлена и опустошена. Делиться интимными подробностями работы машины – тонкостями изнурительных, умопомрачительных исследований, наукой, которая поглотила всю ее взрослую жизнь, ее брак, – с незнакомкой оказалось так сложно, но одновременно волнующе и пугающе. Бет рассказывала вслух о том, на что способна ее машина, – о вещах, которыми она не поделилась со своей семьей, со своей лучшей подругой, – и теперь чувствует себя уязвленной.

Какая боль, какая тоска, что Колсона нет рядом. Бет представляет, как он держит ее за руку, пока она легкомысленно рассуждает о достижениях инженерной мысли, об использовании энергии, столь же неуловимой, как темная материя. О том, как контролирует эту энергию, как направляет ее, будто пистолет на врага, намереваясь разорвать саму ткань пространства-времени. Чтобы создать врата, подобных которым мир еще не видел.

Но Колсона здесь нет, Бет одной приходится нести бремя восторга, быстро угасающего сияния, когда наконец открывается все, что они создали вместе; она одна остается стоять на сцене, пока раздвигается занавес и прожектор выхватывает из полутьмы немыслимое, фантастическое устройство.

– Не знаю, как вас и благодарить, – говорит Чио. – Это было... просто невероятно.

Бет отнимает руку и засовывает ее в карман лабораторного халата.

– Я рада. Знаю, что осознать все это непросто.

– Бог мой, это еще мягко сказано, – смеется журналистка.

Они идут к выходу, минуя закрытые двери одну за другой; Чио трогает Бет за руку, останавливая ее.

– Можно кое о чем спросить? Не под запись?

– Конечно.

– Знаете, здорово оказаться здесь, в печально известной корпорации «Лэнган». Ни одному журналисту еще не выпадало такое счастье... Так что я польщена. Но, честно говоря, это вовсе не то, чего я ожидала.

Бет ловит себя на том, что косится на стеклянную панель в конце обшитого панелями, с ковром на полу, безлюдного коридора, словно пытаясь убедиться, что там никого нет. Некому подслушать.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает она.

– Да все это как чертов город-призрак, – поясняет Чио, тоже понижая голос, следуя примеру Бет. – Я думала... не знаю, попасть в Пентагон, наверное. И хотя система безопасности соответствующая...

– Устрашающая?

Чио слегка улыбается:

– Верно. Есть охрана – и никого больше. Парковка заполнена в лучшем случае наполовину, и, кроме горилл с пистолетами у входа, я не видела ни души, кроме вас и Тарика.

Бет пожимает плечами, чувствуя, что сейчас не время и уж точно не место для беседы на эту тему.

– Группы ученых работают на разных уровнях этого здания – а оно очень велико – строго конфиденциально. Изначально правление приняло решение всех максимально рассредоточить.

– Конечно, в этом есть смысл, – кивает Чио. – Однако, если честно, Лэнгану уже давно, по крайней мере десять лет, не улыбался успех. По компании сильно ударил провал технологии массовых легких двигателей. Понятно, почему он так заинтересован в пиаре вашего проекта. Я имею в виду: да ладно, что может привлечь больше внимания прессы, чем путешествия во времени?

Бет не знает, что сказать, поэтому чуть пожимает плечом и продолжает идти по коридору, надеясь поскорее избавиться от журналистки, от чувств, которые пробудила в своем сознании, в своем сердце, и вернуться к работе.

– В любом случае жду не дождусь, когда увижу машину в действии, – говорит Чио, шагая в ногу с Бет.

От волнения у Бет мурашки бегут по спине.

– Ну что ж, – произносит она, стараясь придерживаться легкого, шутливого тона. – Это займет некоторое время. Думаю, пройдут годы, прежде чем будет проведен публичный эксперимент.

Журналистка резко останавливается, Бет поворачивается к ней лицом:

– Что?..

– О, Бет. Извините. Но, по-моему, здесь какая-то путаница.

Бет качает головой:

– То есть?

Чио отводит взгляд, то ли делает вид, то ли вправду ей неприятно сообщать плохие новости.

– Послушайте, вам, наверное, нужно поговорить с Лэнганом. Очевидно, он не ввел вас в курс дела, а я не хочу забегать вперед.

Бет подходит на шаг ближе и понижает голос:

– И все-таки?

Чио вздыхает:

– Я вернусь сюда завтра.

– Для чего? Для фотосессии? В лаборатории? Это запрещено.

– Нет, Бет. Я вернусь, чтобы посмотреть на машину в действии, на то, как вы путешествуете.

* * *

Бет влетает в кабинет Лэнгана, оставляя дверь открытой, как свежую рану.

– Да вы просто старый ублюдок!

Марта, семидесятилетняя секретарша босса (заметно расстроенная), заглядывает в кабинет, на ее лице отражается смесь тревоги и смущения.

– Мне вызвать охрану, мистер Лэнган?

Тот продолжает спокойно сидеть за своим столом, перебирая какие-то бумаги.

– Нет-нет, миссис Гимли. Все в порядке. И это, э-э... – он быстро бросает взгляд на Бет, – ...не совсем неожиданно.

После того, как Марта выходит, бросив на Бет свирепый взгляд, и аккуратно закрывает за собой дверь, Лэнган наконец откладывает бумаги и, встав во весь свой рост по другую сторону озера плюшевого темно-синего ковра, уделяет Бет все свое внимание.

Кабинет генерального директора неприлично велик. Здесь нет окон – пространство освещается только скрытыми лампами, встроенными в потолок, – но помещение отличается величественным декором: на стенах панели темного дуба, которые, по слухам, были перенесены из каюты капитана старинного круизного лайнера «Олимпик», одного из двух кораблей-побратимов «Титаника». Обставлен кабинет антикварной мебелью.

– По-моему, ты разозлила Марту, – говорит Лэнган, и Бет становится стыдно. Ей действительно нравится пожилая женщина, с которой она десятки раз обедала, выслушивая забавные истории об одном из ее многочисленных внуков.

Но потом она вспоминает разговор с журналисткой, и вспышка гнева сжигает стыд дотла.

– Какого хрена, Джим?

Лэнган опускает закатанные рукава рубашки и выходит из-за стола.

– Успокойся, Бет. Давай поговорим. Присядь, пожалуйста. Хочешь чего-нибудь выпить? – Он устало усмехается, указывая на хорошо укомплектованный бар.

Бет опускается на хрупкий диван Викторианской эпохи с резными ножками красного дерева и обновленной малиновой обивкой.

– Сейчас десять тридцать утра.

Лэнган обходит стол, скользит мимо бара и садится напротив Бет в кресло из розового дерева – скорее практичное, чем богатое, – которое, по-видимому, дополняет диван, где Бет тщетно пытается устроиться поудобнее: жесткая деревянная спинка и элегантная обивка напоминают ей о распухших деснах. Импровизированную зону отдыха, расположенную в стороне от основного рабочего пространства генерального директора корпорации, дополняет круглый журнальный столик.

Словно по мановению руки хозяина кабинета, светильники на потолке меняют цвет с молочно-белого на небесно-голубой, окрашивая все в цвета мелководного моря.

– Конечно, конечно, – говорит Лэнган, притворяясь смущенным. – Без дневного света теряешь ощущение времени.

– Купите часы, – огрызается Бет.

Лэнган снова усмехается и машет ей рукой, будто они просто болтают о старых временах.

– Ладно-ладно. Никаких светских бесед. Я понял. Итак, что случилось? К чему вся эта драма?

Бет наклоняется вперед, упираясь локтями в колени и переплетая пальцы.

– Твоя знакомая репортерша только что сообщила мне, что завтра она снова явится посмотреть на машину в действии. Со мной внутри.

Улыбка Лэнгана смягчается, на щеках проступают морщинки, но взгляд по-прежнему прикован к Бет. Он слегка кивает:

– Да, все так.

– Джим, что за чушь? – говорит Бет, изо всех сил стараясь сдержать дрожь в голосе, крепко сжимая трясущиеся руки. – Я буквально только что путешествовала. Боже мой, вы же заходили, твердили, что мне нужно время, чтобы прийти в себя. Мы только начали анализ...

– Да, я все знаю, Бет. Я тоже здесь работаю.

– Тогда какого черта? Как я...

– Я же не настаиваю, чтобы ты снова отправилась куда-то там, не так ли? – заявляет он, удивленно поднимая брови. – Я предложил мисс Накаде поприсутствовать при очередном эксперименте, и все.

– Завтра.

– Верно.

– Что ж, Джим, я не хочу повторять одно и то же, словно заезженная пластинка, но придется. Никто, кроме меня, не полезет в эту червоточину.

Лэнган шумно выдыхает, опускает взгляд на свои руки, внимательно осматривает их, словно ищет грязь. Или кровь. Потом продолжает. Тон ровный, сдержанный. Угрожающий.

– Мне жаль, Бет. Но во вторник в десять утра кто-то должен пройти через эту червоточину. Все готово. Большая часть совета директоров тоже будет присутствовать.

Бет откидывается на спинку дивана, и жесткая деревянная обивка впивается ей в спину.

– О, это просто здорово. Кто-нибудь еще? Может, Марта позовет своих чертовых внуков? Я уверена, они пришли бы в восторг. Мы могли бы продавать билеты...

– Хватит! – Щеки Лэнгана трясутся от ярости, голубые глаза сверкают.

Бет улыбается, не обращая внимания на угрожающее поведение старика. Ее можно напугать, но не мужским бахвальством. Она наклоняется вперед, встречая пристальный взгляд Лэнгана.

– Вы ведь не хотите меня разозлить, Джим. Я могу внезапно стать очень, очень глупой.

Он тычет в нее мясистым пальцем:

– Не угрожай мне, Бет.

– Не морочьте мне голову, Джим.

Они на мгновение встречаются взглядами, затем Лэнган встает, раздраженно пыхтя. Засовывает руки в карманы, расхаживает туда-сюда по ковру. Замирает, повернувшись к Бет спиной, и опускает голову.

– Мне это нужно, Бет, – говорит он, сосредоточившись на какой-то отдаленной точке пространства, подальше от ее яростного взгляда. Освещение в комнате меняется с синего на белый, когда Лэнган поворачивается к Бет вполоборота, по-прежнему избегая встречаться с ней глазами. – И, как ни жаль... тебе тоже. – Он тяжело вздыхает, пожимая плечами, обтянутыми дорогой тканью. – Если мы не получим дополнительное финансирование, придется закрыть твой проект еще до конца года.

Бет встает, сжимая кулаки.

– Чушь собачья, – шипит она.

Лэнган смотрит на нее; черты его лица снова становятся мягкими, огонь угасает, губы поджаты.

– Нет, Бет. Это не чушь собачья. Реальность. Смерть Колсона отбросила нас на несколько месяцев назад... – (Бет усмехается.) – Мне жаль, что это доставило тебе столько проблем. – Лэнган прет напролом. – Нам всем жаль. Ты выполняла работу двух руководителей проекта, и это чертовски похвально. Но нужно ускорить процесс, иначе нам крышка, Бет. Эта статья приобретает особое значение. Она заставит финансистов сдаться. Черт возьми, они будут драться за акции. И послушай, я тебя уважаю. Думаю, в глубине души ты это знаешь. Итак, я повторяю, завтра машина в любом случае отправит кого-нибудь в путешествие под непосредственным наблюдением совета директоров и журналистки.

Лэнган подходит к Бет, а ее мысли мечутся, ее терзают гнев, страх и сомнения. Тревога клокочет в груди, мешая сделать вдох.

– Я отдаю тебе всю власть, Бет. Тебе и только тебе решать, кто отправится куда-то там завтра утром. – Он разводит руками, словно фокусник, который только что показал последний трюк. – Вот и все, – говорит он. – Это все.

Глаза Бет расширяются от ужаса. У нее дрожат колени.

Лэнган кивает и, снова небрежно повернувшись к ней спиной, возвращается к своему столу.

Бет пытается что-то сказать, получается чуть громче шепота.

– Я не готова. – Слова едва не застревают в горле.

Лэнган садится за стол, берет в руки пачку бумаг, которые изучал, когда она ворвалась в его кабинет, и начинает просматривать их одну за другой, как будто последних трех минут и не было. Сбой во времени.

– Тогда приготовься, – бросает он. Грубо. Пренебрежительно.

Бет выходит из кабинета и тихо закрывает за собой дверь. Идет мимо секретарши, не произнося ни слова, руки прижаты к бокам, желудок сжался в комок. Она борется с темными щупальцами ужаса, просочившегося в сознание, с бурлящим потоком эмоций, охватывающим сердце.

Никто не отправится в путешествие, кроме меня.

Возвращаясь в свою лабораторию, Бет повторяет про себя эти слова снова и снова, как мантру.

Никто не отправится в путешествие, кроме меня.

Тринадцать

Бет смотрит на часы. Никак не успеть домой к ужину, и ей ужасно жаль, что Мари-Елене снова придется задержаться допоздна. Последние несколько месяцев она безбожно злоупотребляет добротой няни и ненавидит себя за это. Несколько недель назад она поклялась каждый вечер приходить домой к шести вечера независимо от того, что происходит в лаборатории. Но после стычки с Джимом возник непредвиденный повод – и теперь Бет размышляла, не стоит ли ей в последний раз воспользоваться добротой своей прекрасной няни.

Ближе к концу дня Бет засела в своем кабинете, анализируя данные о последнем путешествии, надеясь каким-то чудом отыскать ключ к разгадке того, как машина определяет точку прибытия. Если менее чем через двадцать четыре часа придется пройти через все это снова, нужно же хоть как-то контролировать процесс.

Как раз в тот момент, когда глаза начали затуманиваться, а голова разболелась от бесконечного просмотра формул на экране планшета, на ее личный мобильный поступил звонок. Ей предложили встретиться. И это заставило Бет отказаться от продолжения работы. Не желая оправдываться за ранний уход, она коротко попрощалась с Тариком – пусть думает что хочет, – и устремилась в кафе в центре города, надеясь, что назначенная встреча прольет свет на то, о чем утром говорил Лэнган.

Она заезжает на посыпанную гравием парковку перед кафе, смотрит на потрепанную деревянную вывеску «У Марио», хрупкую, как старая газета. Небольшой ресторанчик с белыми решетками на тонированных окнах расположен между автомастерской и офисным зданием частной компании. Бет никогда не слышала об этом кафе и теперь понимает почему.

– Что за дыра, – бормочет она, выключая двигатель и гадая, не является ли невыразимая серость этого заведения одной из причин, по которой тот, кто назначил ей встречу, выбрал его. Здесь определенно не придется опасаться чьих-то длинных ушей.

Несколько мгновений спустя Бет входит в погруженный в полумрак маленький зал, вздрогнув от звона ржавого колокольчика над дверью. Осматривается: стойка для заказов с окошечком для шеф-повара за ней, четыре столика разного вида с разнокалиберными скатертями, оливково-зеленые стены, незатейливо украшенные плакатами в рамках – пруды с кувшинками, акры сельскохозяйственных угодий, на которых зреет урожай.

Бет видит, что тот, ради которого она пришла сюда, сидит, привалившись спиной к стене, и смущенно наблюдает за ней, не обращая внимания на огромную чашку кофе, стоящую перед ним на столе. Она подходит и садится напротив.

– Привет, Джерри.

– Привет, Бет. Хотите кофе или?..

– Ничего не нужно. Я тороплюсь домой, дочь там с няней.

– Конечно, конечно... Во-первых, я хочу извиниться за то, что наговорил вам в коридоре. Момент был... напряженный. Самый неподходящий.

Бет поднимает руку и качает головой:

– Прощены. Я бы всю лавочку паяльной лампой подожгла, поступи они так со мной.

Джерри кивает, отхлебывает кофе, и Бет на мгновение задумывается о человеке, который, по сути, жил с ней по соседству все эти годы – сосед, с которым не пытаешься познакомиться, пока не становится слишком поздно, а потом в один прекрасный день появляются грузовики для перевозки вещей. Или, в данном случае, вооруженная охрана.

– О чем вы хотели поговорить, Джерри? – спрашивает Бет. – Я не настаиваю, но, вероятно, за этим вы позвали меня сюда?

Джерри кивает, ковыряет пальцем в сухом на вид треугольнике кофейного кекса, вздыхает.

– Я просто... думаю, я хотел поделиться с вами некоторыми соображениями. Возможно, вы не в курсе, как обстоят дела у «Лэнган корпорейшн».

Бет кивает:

– Вы имеете в виду проблемы с денежными потоками?

Джерри смотрит на нее широко раскрытыми глазами:

– Так вы знаете?

– Утром Лэнган заявил мне, что разорен или близок к этому. И, чтобы поднять стоимость акций, навязать мою машину всему миру, приставил ко мне журналистку.

Джерри смеется, и на мгновение Бет видит в нем не ученого, а человека. Заботливый муж... скорее всего, дедушка. Блестящий ум, ставший игрушкой судьбы, потому что работал слишком вдумчиво, сотрудников не пинал лишний раз. Не пожертвовал всем.

– Да не верьте вы всему, что слышите, – особенно тому, что говорит этот человек. Он наполовину акула, наполовину змея. Я попросил вас прийти, чтобы предупредить. Прошу прощения, если излишне драматизирую, – говорит Джерри, грустно глядя в грязное окно кафе. – Или, возможно, напротив, недостаточно драматизирую. – Он пожимает плечами, отхлебывает кофе, проводит рукой по растрепанным седым волосам.

– Хорошо, – говорит Бет. – Я вся внимание.

Джерри кивает:

– Я знаю, что вы держитесь особняком и оберегаете свои технологии. И я это понимаю, поверьте. Корпорация похожа на муравейник; там есть подземные туннели, о существовании которых вы даже не подозреваете. Технологии, которые и представить себе не можете.

– Это не летний лагерь, Джерри. Я там не для того, чтобы заводить друзей.

Пожилой ученый ухмыляется, выгибая густую бровь.

– Это очевидно. – (Бет невольно опускает глаза, смущаясь.) – Послушайте, я работаю у Лэнгана намного дольше, чем вы, – продолжает он. – И у меня есть друзья. Старые друзья. Некоторые все еще там, других уже нет. Бет, то, что случилось со мной, прежде происходило и с другими. – Он смотрит на нее серьезными, полными слез глазами. – Поверьте мне, когда я говорю, что никто не в безопасности.

Бет хмурится:

– Что значит не в безопасности?

Джерри наклоняется вперед и понижает голос, будто даже в таком отдаленном месте Джим Лэнган каким-то образом слышит каждое их слово.

Как хорошо, что она не единственная, у кого паранойя, думает Бет.

– Несмотря на то, как это выглядело, учитывая ужасную сцену в пятницу, мое подразделение было на подъеме. Нейропротезирование только что совершило огромный прорыв. Я имею в виду... грандиозный. Недавно мы обнаружили способ соединить мозг с телом таким образом, чтобы это не только обещало людям нормальную, счастливую жизнь, но и сделало их, ну, в общем, чем-то большим. Такого человечество еще не видело. Я понимаю, это звучит драматично, но суть в том, что я открыл дверь, которая, возможно, больше никогда не закроется. Подробности засекречены. Больше ничего рассказать не могу.

Бет в замешательстве качает головой:

– Так зачем Лэнгану отказываться от такой жемчужины? Зачем разрушать то, что разрабатывалось десятилетиями, когда вот он, успех?

Джерри откидывается на спинку стула с натянутой улыбкой на лице.

– Джим не разрушает, Бет. Просто делает достоянием общественности.

– Я... Простите, я в замешательстве. Джиму ведь и так принадлежит ваша технология. Зачем исключать из уравнения лично вас? В чем смысл?

– Вот почему я здесь, разговариваю с вами. – Джерри делает глубокий вдох, затем выдох. Словно готовясь к тому, что последует дальше. – Вы мне нравитесь, Бет, – говорит он. – Мне нравился ваш муж. Он всегда был добр ко мне, и я чувствовал себя ужасно, когда он умер. Я вижу, как сильно это ранит вас, как тяжело вам пришлось в прошедшем году. Терять сотрудников, работать долгие часы в невообразимом горе, доводить себя до изнеможения... Это производит впечатление и рождает сочувствие в сердце.

Руки Бет сами сжимаются в кулаки, когда она начинает догадываться, что именно этот старик пытается ей сказать, но ей нужно, чтобы он довел дело до конца.

– В коридоре вы сказали, что я буду следующей. Что вы имели в виду?

– Я именно это и имел. Вы следующая. – Пальцы Джерри тянутся к ней через стол, словно вне себя от волнения он хочет схватить ее за руку и потребовать... неизвестно чего, но замирают над ложкой, а потом крепко сжимают ее. – Вы близки к завершению проекта? – тихо спрашивает он. – К тому последнему шагу, каким бы он ни был? Которого дожидается Джим, чтобы обнародовать ваше открытие.

– У меня нет ответа...

Джерри смеется и поднимает руки:

– Понимаю и, честно говоря, ничего не хочу знать. Мне известно, что вы работаете над какой-то новаторской технологией, но имейте в виду, что, как только вы достигнете зенита в своей тяжелой работе, словно взобравшееся на небосклон полуденное солнце, вы больше не будете нужны Джиму и он поступит с вами так же, как со мной. Со многими из нас. У вас голова пошла бы кругом, узнай вы о том, что удалось создать в том здании. Благодаря возможностям квантовых компьютеров, которыми мы располагаем сейчас, прорывы происходят все чаще. Включая и вашу работу, как я полагаю.

Бет кивает:

– Мы близки.

– Я так и думал. Послушайте, я возвращаюсь, Бет. – Он наклоняется вперед, нервно шаря глазами. – Как я уже сказал, я там давно. У меня есть друзья. Джим не все знает. Есть способы проникнуть в это проклятое место, о которых он и понятия не имеет.

– Возвращаетесь? С какой целью, Джерри?

– Чтобы вернуть себе жизнь! – рычит он, колотя кулаком по столу, глаза вспыхивают внезапной яростью. – Этот человек отнял у меня ее, а я отказываюсь это принимать. Я собираюсь вернуть то, что принадлежит мне, и, если он хочет преследовать меня со своими адвокатами, пусть попробует. Я найду другого финансиста, который подберет все портфель к портфелю. Не позволю ему вышвырнуть меня, Бет, и вы тоже не должны.

Она качает головой:

– Но почему? Зачем Лэнгану избавляться от людей, которые создают для него передовые технологии?

Джерри снова наклоняется к Бет с ухмылкой человека, чей разум сломлен или, по крайней мере, искажен ненавистью.

– Потому что у него совсем другие представления о том, как использовать игрушки, которые такие люди, как мы с вами, создали и продали ему с самыми лучшими намерениями. Бет, как и я, вы верите, что создаете что-то, что принесет пользу человечеству, но о прибыли мы не думаем. А его волнует только это. Поэтому Лэнган дожидается часа икс, когда уникальные проекты близки к завершению – потом-то речь пойдет об их применении, – вышвыривает их создателей и передает технологии своим избранным приспешникам, людям, которые без колебаний используют наш тяжелый труд так, как считают нужным. Понимаете?

Разум Бет наводнен переменными, которые она никогда не хотела принимать во внимание и всегда находила способ игнорировать. До этой минуты.

– Думаю, да.

– Хорошо, – говорит Джерри.

– Послушайте, я должна идти, простите, моя дочь...

Джерри машет рукой:

– Конечно. Спасибо, что пришли.

Бет неуверенно встает и направляется к выходу.

– Бет? – (Она поворачивается, смотрит на усталого, сердитого старого ученого и его остывший кофе, гадая, сколько в нем гениальности, а сколько безумия.) – Будьте осторожны, доктор, – мрачно произносит Джерри с хмурым видом приговоренного к смерти. – Особенно с теми, кому доверяете.

– Постараюсь, – говорит Бет и толкает дверь. Над ее головой звенит металлический колокольчик.

– Если вы так близки к завершению работы, как вам кажется, – кричит Джерри ей вслед, забыв о приличиях и осторожности, – значит он уже приступил к осуществлению своих планов относительно вас.

Четырнадцать

Бет ведет машину под проливным дождем. Небо за ветровым стеклом зловещее, синевато-серое. Она смотрит в боковое окно – за ним клубится темный туман; мимо, искажая очертания домов и оград, проносятся сернистые облака. Капли дождя стучат по крыше машины в ровном ритме, который кажется Бет неприятно громким, она вздыхает: прямо-таки бьет по ушам. Включает дворники, позволяя их ритмичной песне, похожей на биение механического сердца – скви-чад, скви-чад, скви-чад, – успокоить ее усталый разум.

Позади кто-то поет. Бет поворачивает голову и видит на заднем сиденье, в детском креслице пристегнутую ремнями Изабеллу с Певицей Салли в руках. Глаза Салли светятся ярко-желтым, она напевает песню в стиле кантри:

Я надеюсь скоро увидеть тебя,

В деревне...

Бет улыбается Изабелле, и та улыбается в ответ. Машину начинает трясти. Бет поворачивается и смотрит сквозь лобовое стекло – там серым-серо, будто они угодили в грозовую тучу или в густой туман. Теперь машину трясет, как будто Бет едет по неровной грунтовой дороге, а не по городской улице.

– Что за черт?..

Она крепко сжимает руль, а снаружи поднимается ветер и принимается раскачивать машину невидимыми руками. А потом начинает выть, да так, что заглушает даже шум дождя. Туман, клубящийся за окнами, становится все гуще. Плотнее. Борясь с нарастающей паникой, Бет поворачивает голову, чтобы посмотреть в пассажирское окно, но видит только клубящийся, плотный, пульсирующий и обжигающий темный туман. Дым! Это дым!

– Мама?

– Подожди, милая, – просит Бет, вцепившись в руль, который сопротивляется ее хватке, словно живое существо; машину неудержимо трясет. Нажимает на тормоз, но педаль без усилий уходит в пол, машина летит вперед все быстрее и быстрее.

– Бет? Что происходит?

Она поворачивает голову и видит свою сестру Мэри, чудесным образом сидящую на пассажирском сиденье.

Ей пятнадцать лет. Старше она никогда не будет.

Голова Мэри свернута набок, лицо в крови. У нее нет правой руки – в плече зияет рваная рана. Глаза широко раскрыты, белки сверкают под красной пеленой. Она в ужасе.

– Что происходит?! – Мэри говорит уже громче, почти кричит. Ее грудь поднимается и опускается от частых, испуганных вдохов.

– Я не знаю, – бормочет Бет. – Я не...

Затем она чувствует, как внутри все переворачивается, будто в машине наступила невесомость. Теперь рев двигателя сливается со звуками ветра и дождя, создавая такую жуткую какофонию, что Бет ничего больше не слышит. Она всхлипывает, изо всех сил вцепившись в руль, когда пульсирующий серый туман перед лобовым стеклом рассеивается, словно подхваченный порывом ветра.

И теперь она видит ясно.

Она смотрит на раскинувшееся голубое небо и далеко внизу – на ковер густого зеленого леса. Изабелла кричит с заднего сиденья.

– Держись! – орет Бет, и машина наклоняется вниз, двигатель воет все громче и громче. Черный дым клубится за окнами, когда они начинают свободное падение – стремительно летят вниз, к деревьям, навстречу верной смерти.

– Простите! – кричит Бет своей сестре, своей дочери. Деревья приближаются так быстро. – Мне так жаль!

Первые ветки врезаются в лобовое стекло. Стекло лопается, и металл машины разлетается в клочья, как бумага, а ее тело, безжалостно разорванное на части...

* * *

Бет резко открывает глаза.

Смотрит на ярко освещенные желтые стены. В изножье кровати стоит белый туалетный столик с зеркалом в форме сердца. Она дрожит, дыхание тяжелое и неровное, сердце пытается найти нужный ритм. Воздух прохладный, но кожа покрыта испариной. Она сглатывает, заставляя себя успокоиться и собраться с мыслями.

Это не моя спальня.

– Мамочка...

Сонный голос рядом. Бет поворачивает голову и видит дочь, которая трет глаз крошечным кулачком.

Я в комнате Изабеллы. Заснула...

Книга, которую она читала Изабелле, лежит у нее на животе раскрытая. Во рту пересохло, но Бет умудряется сглотнуть и заставляет себя расслабиться. Откладывает книгу в сторону, вытирает пот со лба, убирает с глаз пряди спутанных волос.

Замечталась. Заснула, читая Изабелле... А потом увидела этот сон.

– Прости, милая, – говорит она. – Я не хотела тебя будить. Спи, ладно?

Изабелла приоткрывает один глаз. Видна радужка темно-коричневого цвета.

– Тебе приснился плохой сон?

Бет кивает:

– Да, но теперь все хорошо.

Она целует дочь в лоб и соскальзывает с кровати. У двери выключает верхний свет. Раздается слабый щелчок, когда включается ночник, вставленный в розетку. Из темноты доносится шепот:

– Мамочка?

Бет колеблется, держась одной рукой за дверную ручку. Оглядывается, смотрит в глубину комнаты, слабо освещенную голубым светом маленького ночника. И скорее чувствует, чем видит, как Изабелла поворачивается лицом к дверному проему.

– Да?

– У меня тоже бывают плохие сны.

Бет колеблется, не зная, что ответить.

Как объяснить своему ребенку, что иногда кошмары реальны?

– Такое случается со всеми, милая. Это всего лишь игра воображения, верно?

На мгновение в темноте воцаряется тишина. Затем снова раздается голос Изабеллы, на этот раз едва слышный шепот.

– Иногда во сне я вижу папу.

Бет чувствует волну нежелательных эмоций. Она устала. Измучилась. Этот кошмар потряс ее до глубины души, ужасно хочется поскорее забраться под одеяло и провалиться в небытие. Но она терпеливо отвечает, тщательно подбирая слова.

– Что ж, это хорошо, правда? Он реален, пока ты можешь его представить себе. Он с тобой.

На свету появляется ручка Изабеллы – девочка подвинулась на край кровати, поближе к ночнику.

– Иногда мне снится, что он в моей комнате, – говорит она таинственным шепотом. – Наблюдает за мной, когда я сплю.

Бет качает головой. Это невыносимо. Она теряет терпение: разговор действует ей на нервы. А огрызаться на дочь недопустимо, нужно оставаться стабильной, надежной опорой для малышки.

– Хорошо, дорогая. Наверное, приятно видеть папу во сне. Но послушай, мама сейчас идет спать, хорошо?

Изабелла повышает голос, будто ей не терпится наконец раскрыть какой-то поразительный секрет (и она определенно куда бодрее, чем несколько мгновений назад), и продолжает:

– Но я не сплю. Ну, когда вижу его. Я только притворяюсь. Это не во сне.

Глаза Бет привыкли к тусклому свету, и она видит, что Изабелла села и указывает на изножье своей кровати:

– Он стоит прямо здесь.

Бет изо всех сил старается не обращать внимания на холодок, ползущий по спине.

Нет. Хватит. Пожалуйста, хватит.

Бет охватывает изнеможение, сил хватает только качнуть головой.

– Мы... мы поговорим об этом в другой раз, хорошо? Спокойной ночи, Изабелла.

Следует пауза, возможно, минутное раздумье, а затем Бет видит, как дочь ложится и натягивает одеяло до подбородка.

– Спокойной ночи, мам.

Бет начинает закрывать дверь, затем останавливается.

– И кстати, если тебе снова приснится папа... Пригласи маму тоже, хорошо? Было бы здорово повидаться с ним.

– Хорошо, мам, – соглашается Изабелла.

Бет слышит, как она громко зевает, и улыбается. Закрывает дверь и на мгновение задерживает взгляд на табличке из плотной бумаги, прикрепленной к двери на уровне глаз, – имя Изабеллы, написанное на желтой бумаге синими, красными и фиолетовыми блестками. Бет слегка касается его кончиками пальцев, затем поворачивается и нетвердой походкой направляется в свою спальню.

Молясь, чтобы больше не было никаких сновидений.

Разум и тело отчаянно хотят спать.

Пятнадцать

Бет медленно, пристально глядя вперед, едет по извилистой, похожей на расплывчатую серую ленту дороге в гору, из-за сильного дождя скользко. Она изо всех сил старается не думать о своем сне. На вершине холма высится первый пункт охраны – маленькая будка охранника, темная, как уголь, с железными воротами в желто-черную полоску, вправо-влево тянется ограда стоянки, – Бет в миллионный раз ощущает, будто приехала в тюрьму. Угрюмое бетонное сооружение посреди ровной площади выглядит именно так. Впервые, вспомнив слова журналистки о том, что на парковке мало машин, Бет осматривается: и в самом деле пустовато, во всяком случае, пару лет назад свободных мест было куда меньше. От осознания этого замирает сердце.

Преодолев подъем, Бет останавливается у ворот. Что-то там, впереди, нарушает монотонность пейзажа. У входа в здание – скопление машин: полицейские, служба жизнеобеспечения, «скорая помощь»; все с включенными сигналами; капли дождя на ветровом стекле ее машины переливаются то синим, то красным.

Бет предъявляет удостоверение на первом контрольно-пропускном пункте.

– Что происходит?

– Ничего хорошего, – бурчит коренастый охранник, не глядя ей в глаза. Он нажимает на скрытую кнопку, которая поднимает тяжелые ворота. – Хорошего дня.

Раздраженная и заинтригованная, Бет въезжает на стоянку и паркуется на своем месте недалеко от входа в здание. Что бы ни случилось, думает она, это произошло прямо там, у дверей. Сердечный приступ? Проникновение со взломом? О боже...

Немного нервничая, она выключает двигатель, натягивает на голову капюшон пальто и берет зонтик с заднего сиденья.

Лаборатория.

Бет быстро идет к ряду специализированных машин и видит десятки сотрудников «Лэнган корпорейшн» – многих впервые в жизни, – столпившихся перед строем охранников в черном. Чтобы попасть в вестибюль, теперь недостаточно показать удостоверение личности – грозные, мускулистые и очень хорошо вооруженные сотрудники службы безопасности сначала обыскивают каждого сотрудника, перетряхивают сумки и борсетки.

Тарик стоит в конце очереди, и его зонт, один из многих, создает навес над небольшой группой ворчливых ученых. Заметив желтую сигнальную ленту, натянутую между машинами спецтранспорта, Бет обходит место происшествия, направляясь к растущей очереди. Одни сотрудники корпорации кажутся раздраженными, другие весьма сердитыми.

Многие – испуганными.

Бет дергает Тарика за локоть, тот оборачивается. Они беззвучно спорят, как ему поступить: поставить Бет перед собой или идти с ней в хвост. Мужчина за спиной Тарика – высокий, с длинными лохматыми волосами и в очках с толстыми стеклами – решает проблему за них.

– Пожалуйста, доктор Дарлоу, – говорит он, улыбаясь. – Все в порядке.

Бет изучает мужчину, не узнает его, но кивает.

– Спасибо, – говорит она, не совсем понимая, какие чувства испытывает от того, что эти таинственные сотрудники знают ее в лицо. Она наклоняется ближе к Тарику, стараясь не задеть его зонтиком, понижает голос, но так, чтобы ее было слышно на фоне шума дождя и десятков голосов.

– Что, черт возьми, происходит? – Прежде чем Тарик успевает ответить, она поспешно добавляет: – Лаборатория цела?

Тарик на мгновение встречается с ней взглядом.

– Да, все хорошо, – говорит он, затем переводит взгляд куда-то за ее плечо. – Посмотри.

Бет разворачивается: теперь, через просвет между машинами, вход в здание видно куда лучше. Сначала она не понимает, что именно видит возле него... Затем становится ясно, из-за чего весь сыр-бор. У нее перехватывает дыхание.

На тротуаре перед дверями вестибюля, распростертое на асфальте как сломанная кукла, лежит тело. Большая его часть накрыта белой простыней, но Бет удается разглядеть высовывающиеся из-под нее мужские мокасины, кожа которых стала темно-коричневой от влаги. Сбоку, на уровне живота покойника, торчит рука со скрюченными пальцами, обращенными к плачущему небу.

Взгляд Бет скользит по простыне к его голове и видит уродливое красное пятно на том месте, где должно было быть лицо. И только тогда замечает, что из-под простыни, смешиваясь с дождем, ручейками к краю тротуара вытекает кровь.

– Боже мой...

Тарик кивает:

– Джерри Уилсон.

Бет поворачивается к нему, широко раскрыв глаза.

– Нет! Джерри? Я ведь только что видела его...

Тарик поднимает бровь, в глазах вопрос.

– Только что?

– На прошлой неделе, – быстро отвечает Бет. – Когда его выводили.

Тарик кивает; они продвигаются вперед вместе с очередью.

– Он пытался прорваться сегодня утром. Очевидно, оставил что-то, без чего не мог жить. Буквально.

Очкарик позади них наклоняется вперед:

– Я слышал, что дежурный охранник трижды выстрелил в него, когда он выбегал из вестибюля. Один раз в спину, а потом, когда Джерри развернулся – может, чтобы дорого продать свою жизнь, кто знает, – он получил еще одну пулю в грудь, а третью в голову. У бедняги не было ни единого шанса. Он умер еще до того, как упал на тротуар. Они здесь не шутят.

Бет судорожно сглатывает, понимая, что не может отвести глаза от распростертого тела и вспоминая обрывки их разговора.

Поверь мне, когда я говорю, что никто не находится в безопасности.

Бет начинает трясти, она плотнее запахивает пальто. Замечает полицейских, которые опрашивают охранника из «Лэнгана»; тот, на ее взгляд, выглядит скорее раздраженным, чем потрясенным. Интересно, он из тех, кто выталкивал Джерри в пятницу? Джерри тогда ушел, подозревая, что может дойти и до такого. Возможно, надеясь, что так и будет.

– Никакое исследование не стоит того, чтобы рисковать своей жизнью, – назидательно произносит очкарик, и Бет понимает, что ей не терпится оказаться в своей лаборатории – подальше и от него, и от всей этой надутой, мокрой компании сотрудников «Лэнгана».

Пожалуй, я с ним не согласна, – думает она.

Пристально глядя на мокрые от дождя мокасины, на скрюченные пальцы мертвой руки, Бет задается вопросом, чем бы она пожертвовала, чтобы спасти собственные исследования, свое изобретение. Чтобы вернуть дело своей жизни.

– Повтори еще раз, – предлагает Тарик очкарику, но его взгляд задерживается на Бет, словно передавая предупреждение. Как будто он знает, о чем она думает.

Бет встречается с ним глазами, затем отводит взгляд от истекающего кровью тела старого ученого – того, кто думал, что у него есть друзья, – и, шаркая, идет вместе с остальными к входу в здание корпорации.

РАСШИФРОВКА:

Тест доктора Бет Дарлоу перед путешествием

22 марта 2044 г. | 11:15

Место проведения: конференц-зал корпорации «Лэнган»

Участники: доктор Бет Дарлоу, доктор Джонатан Грир, доктор Эбигейл Ли, доктор Терри Адамс

[ВСЕ ВОПРОСЫ ПРЕДВАРИТЕЛЬНО ЗАПИСАНЫ: АУДИОФАЙЛ 232-B]

В. Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату.

Б. Д. Бет Дарлоу. 22 марта 2044 года.

В. Кто является президентом Соединенных Штатов?

Б. Д. Джеймс Уитмор.

В. Опишите свое семейное положение.

Б. Д. Вдова.

В. Одним словом опишите свое детство.

Б. Д. Счастливое.

В. Назовите двух ближайших родственников.

Б. Д. Мой дядя, Бретт Хокинс. Моя дочь, Изабелла Дарлоу.

В. Если бы вы могли изменить только один момент в своей жизни, то какой?

Б. Д. Я бы не позволила мужу уйти в тот день, когда он погиб.

[ЗАВЕРШЕНИЕ ЗАПИСИ 11:18 утра. ФАЙЛ, ПЕРЕДАВАЕМЫЙ ЧЕРЕЗ ОПТИЧЕСКИЙ ПРИВОД LANGAN К СПУТНИКУ MK-JOURNEY, 11:19 утра.]

Шестнадцать

Смотровая площадка на балконе широкая и просторная. Пол покрыт серым промышленным ковролином, отчего тут уютнее, чем на первом этаже лаборатории, где бетон сияет первозданной белизной. На возвышении стоят два ряда мягких складных стульев, а с потолка свисают три экрана с высококлассными жидкокристаллическими дисплеями.

Лэнган занимает место в переднем ряду с краю. Рядом сидит Чио Накада, за ней Джонатан и директор программ Эбигейл Ли. Во втором ряду – доктор Терри Адамс и трио юристов (двое мужчин и женщина) в отличных костюмах; каждый представляет интересы высокопоставленных членов совета директоров: «члены» – ключевое слово, поскольку это не конкретные люди, а корпорации, голиафы космических путешествий, фармацевтики и микротехнологий. Их интересует не Бет, и даже не обязательно сама машина, а скрытая внутри корпуса технология, способ преобразования человеческого разума в биты информации и отправки их во времени, превращения цельного сознания в рой, в море переносимых данных, которые можно затем преобразовать во что-то новое когда и где угодно, по своему выбору. Или, например, отправить через космос к далекой звезде, находящейся за много световых лет от дремлющей плоти путешественника.

Или совсем другой плоти.

Лэнган знает, что возможности технологии безграничны.

Под балконом жужжит трансформатор, попутно заряжая пыль и одежду зрителей, щекоча их барабанные перепонки. В центре машины на станине лежит Бет, одетая в темные легинсы и облегающий черный топ для бега. Рядом стоит Тарик, он методично закрепляет ее запястья и лодыжки прочными ремешками на липучках. Затем прикладывает ко лбу, вискам и за ушами Бет беспроводные электроды.

Оживают и начинают светиться глубоким темно-синим цветом экраны, кажется, они показывают вид со дна невероятно глубокого бассейна. Зрители ерзают в нервном ожидании.

Джим Лэнган прочищает горло и обращается к остальным членам группы:

– На экранах будут показаны полученные во время путешествия впечатления доктора Дарлоу, зафиксированные ее мозгом. Одним словом, воспоминания. Эти данные также отправляются на находящиеся под наблюдением квантовые компьютеры на первом этаже, где шифруют и сохраняют. Фрагмент прямой трансляции будет передан нам сюда. – Джим пожимает плечами. – Иными словами, мы увидим то же, что и она.

– Вы имеете в виду, мы увидим сохраненные ее памятью воспоминания? – спрашивает Чио, выставив поудобнее начавший аудиозапись планшет. – Чтобы было ясно – все, что она видит, пусть и целенаправленно, уже произошло?

Джим на мгновение задумывается, взгляды зрителей устремлены на него; все ждут ответа. Он колеблется всего секунду, размышляя.

– Да... и нет, – говорит он. – Мисс Накада, попробуйте отделить смутные образы воспоминаний от реальных данных о сохраненном событии. Это не игра воображения; это чистые единицы и нули, если вы понимаете, что я имею в виду. Представьте, что вы с помощью световых волн загружаете на свой планшет файл очень большого размера. С использованием новейшей оптической технологии. За исключением...

– За исключением того, что мой планшет остался в прошлом, – кивает Чио.

Джим гордо улыбается и указывает пальцем в ее сторону:

– И этот файл... это вы.

Раздается тяжелый вздох со второго ряда, и Лэнган, обернувшись, видит, как дама – доверенное лицо члена правления качает головой.

– У вас есть вопрос? – уточняет Лэнган, и все трое доверенных лиц как один смотрят на него.

Мужчины молчат, а женщина опасливо косится вниз.

– Если это так безопасно, Лэнган, почему он привязывает ее? Путешествуют ведь только ее мысли?

Лэнган смотрит поверх перил балкона на машину, на то, как Тарик закрепляет последнюю прочную повязку на лбу Бет.

Он поворачивается лицом к доверенным лицам, улыбается и машет рукой в воздухе, будто отгоняя муху.

– Исключительно из предосторожности, – говорит он, затем опускает взгляд. – Видите, что он сейчас делает? Обратите внимание на диск, который он прикрепляет чуть ниже ремешка. Этот чип размером не больше ногтя – квантовый процессор. Он использует фотоны для сбора и кодирования электромагнитных колебаний ее мозга. – Лэнган указывает на головку лазера, парящую прямо над распростертым телом Бет. – Когда энергия лазера рассеивается, чип процессора действует как транзистор, через который эта энергия преобразуется в виртуальные фотоны. Эти фотоны проникают в ее мозг, захватывая файл данных... или память, если хотите. Чип, как вы можете видеть, небольшой, но его вычислительной мощности достаточно, чтобы управлять космической станцией, и это не преувеличение. А теперь я отвечу на ваш вопрос: важно, чтобы во время этого процесса она не двигалась, даже непроизвольно. Лазер должен быть абсолютно точным.

– Или что? – спрашивает женщина, на ее лице отражается смесь страха, изумления и жадности.

Лэнган качает головой:

– Последствия непредсказуемы. Поэтому мы так осторожны.

Встревает журналистка:

– А что это за файл в ее голове? Который улавливается фотонами? То, что путешествует?

– Верно, – соглашается Лэнган, сверкая в улыбке белыми зубами. – Затем, когда тот же самый импульс негативной энергии, теперь разделенный на три части, попадает в сферы, червоточина открывается и... ну... она исчезает.

Все кивают, но он замечает полное отсутствие энтузиазма. Понимания.

Это раздражает Лэнгана.

Журналистка поворачивается к нему спиной и сосредотачивается на Джонатане:

– Доктор Грир, расскажите, что вы думаете о том, что доктор Дарлоу так скоро снова отправляется в путешествие. Насколько я понимаю, это третье за последний год. Обычно обработка полученной информации и восстановление между путешествиями занимает куда больше времени?

– Кто вам это сказал? – рявкает Лэнган, но журналистка не обращает на него внимания. Она впилась взглядом в Джонатана, который смотрит вниз, на Бет.

Лэнган наклоняется вперед и тычет пальцем в Джонатана.

– Не отвечай ей, – резко говорит он, не потрудившись понизить голос, затем снова переключает свое внимание на Чио. – Вы не уполномочены задавать вопросы кому-либо, кроме меня, ясно? Позже продолжите интервью с доктором Дарлоу. Таков уговор. Или нам прекратить это прямо сейчас?

Журналистка вздыхает, откидывается на спинку стула и снова переводит взгляд на мониторы.

– Хорошо, – говорит она и собирается сказать что-то еще, но тут все три экрана гаснут.

Через несколько секунд крайний левый оживает: на нем с высоты птичьего полета видно, как Бет лежит в машине; ее конечности, талия и голова стянуты ремнями. Внизу Тарик, закончив все приготовления, садится за главную консоль и обращается к зрителям через закрепленный на мониторе микрофон. Его голос звучит через встроенные в экраны динамики:

– Теперь, когда доктор Дарлоу на месте, я собираюсь приступить к заключительному этапу подключения лазера. На левом экране – прямая трансляция поведения доктора Дарлоу в лаборатории. Как только мы начнем, на среднем экране отобразится информация о ее путешествии, ее впечатления, образы... Качество может быть плохим, иногда даже нечетким, но это нормально. Даже у квантовых процессоров есть свои ограничения. Наконец, на экране справа от вас появится информация о времени путешествия.

Раздается быстрое «клик-клик-клик»; напряжение в комнате, казалось, удвоилось, а затем утроилось.

Спокойный голос Тарика возвещает, что путешествие сейчас начнется; на экране справа появляются цифры.

1:30

– Обратный отсчет? – спрашивает журналистка.

– Таймер, – тихо поправляет Лэнган. – Доктор Дарлоу наверняка говорила вам, что мы можем поддерживать червоточину стабильной только около девяноста секунд.

Брови Чио приподнимаются.

– Я не думала, что это настолько буквально.

Лэнган усмехается и теребит лацканы своего пиджака.

– Это всего лишь базовый уровень. При необходимости мы, вероятно, могли бы удвоить время путешествия, но не без риска.

– Какого рода этот риск?

– Потенциальный, – быстро произносит Лэнган. – Если – и только если! – путешественник будет... скажем, оторван от своего нынешнего сознания, воспоминания о путешествии будут обрезаны, как обрывок веревки... Какое воздействие – временное, постоянное или никакое – окажет это на самого путешественника, мы пока не установили. Поэтому осторожничаем, запускаем процесс только на девяносто секунд. Когда таймер достигает нуля, машина возвращает сознание путешественника обратно, а затем надежно закрывает червоточину.

Из динамиков снова раздается голос Тарика.

Освещение на балконе тускнеет. Становится тихо. Сидящие зрители замирают.

Только Джонатан, кажется, встревожен, он стоит у перил, переступая с ноги на ногу, на лбу у него залегла глубокая морщина.

– Пульс учащается на три... два...

Один

Темно.

– Не открывай глаза.

Роскошный голос. Голос, который я знаю лучше, чем биение собственного сердца.

– Они закрыты, закрыты, – говорю я.

Раздражена. Взволнована. Слегка возбуждена.

Движение.

Сквозь веки пробивается мигающий свет.

– Серьезно, не обманывай.

Не буду.

Никогда.

– Боже милостивый, что бы ты ни делал, давай уже поскорее, – истерично смеюсь я. Затем мягко добавляю: – Ты ведь знаешь, я ненавижу темноту...

Я это говорила? Тогда? Не помню, чтобы произносила эти слова.

С чего бы мне говорить что-то подобное?

Когда его голос раздается снова, он тихий и близкий. Совсем рядом с моим ухом. Свет за моими закрытыми веками танцует.

Я почти ощущаю тепло свечей, приторную сладость торта.

О боже... Мать вашу, нет!

Только не это.

Пожалуйста, Господь на небесах, только не это.

– Открой глаза.

Я открываю глаза и вижу, что мой покойный муж держит в руках праздничный тортик.

Тортик для меня.

– Загадай желание, детка, – говорит он, улыбаясь.

Мне хочется кричать.

* * *

– О нет... – выдыхает Джонатан.

Все смотрят на него.

Лэнган наклоняется к нему и бормочет уголком рта:

– Заткнись, мать твою.

На экране справа таймер продолжает отсчитывать время.

1:22

1:21

1:20...

* * *

Свет в лаборатории приглушен. Царит уютный полумрак.

Мы частенько приходили сюда по воскресеньям, стремясь наверстать упущенное перед напряженной неделей, радуясь, что работа поглощает дни рождения, праздники и даже время поиграть с дочерью. Ничем не оправданный эгоизм...

Я сижу на станине машины, но теперь привстаю, испытывая прилив жара и стыда, поскольку вспоминаю, как мы с Колсоном трахались прямо тут и сколько раз. По моим прикидкам, где-то между семью и десятью.

Задуваю свечи, он смеется.

Интересно, думает ли он о том же, о чем и я?

Стараясь не задеть маленький белый тортик, тянусь к Колсону и целую его.

Это лучший поцелуй в моей жизни. Тепло моей любви разливается по телу такой мощной волной, что по телу пробегает дрожь, – только непонятно, испытываю я это сейчас или тогда. Кажется, задохнулась бы, если бы могла.

Если бы могла хоть что-то контролировать.

– Подожди, – говорит он, отрываясь от моих губ. – Нужно взять тарелки и... э-э... вилки.

Смущенно смеется, потому что мы оба знаем, как он ужасен в организации момента. Преподнести жене торт-сюрприз на день рождения и то не может без всяких проволочек.

И все же Колсон способен создавать машины, о которых большинство ученых только мечтают, и производить умопомрачительные вычисления, как если бы выполнял элементарное вычитание. Использовать самую неуловимую силу Вселенной.

Я смеюсь вместе с ним, но внутри все разрывается от боли.

Потому что я знаю, что это такое.

Что за момент, в который я попала.

27 марта 2043 года. Год назад у меня был день рождения.

В этот день умер мой муж.

* * *

– Подожди... Я, кажется, знаю, что мы видим, – шепчет журналистка Чио Накада, затем с беспокойством смотрит на Лэнгана. – Это то, о чем я думаю?

Тот переводит дыхание. Его взгляд перемещается на таймер.

1:01

1:00

0:59

0:58...

– Пожалуйста, помните, что это все еще, по сути, бета-тестирование, – спокойно говорит он. – Основная причина, по которой проводятся эти ранние тесты, заключается в том, что мы можем должным образом изучить новые методы мониторинга, обнаружить передовые системы таргетинга. Конечная цель, конечно, состоит в том, чтобы добраться до заранее определенной точки. Применение такого устройства...

Один из компьютеров в лаборатории начинает громко пищать. Сигнал тревоги.

Джонатан (он уже успел занять свое место) снова вскакивает и хватается за перила балкона. Кричит вниз Тарику:

– Что происходит?

Тарик, явно сбитый с толку, начинает говорить в микрофон. Затем замолкает, тихо чертыхается и поворачивает голову к Джонатану:

– У нее учащенное сердцебиение. Но все в порядке. Это... э-э-э, нормально. Просто то, что она испытывает, повышает ее жизненные показатели.

Джонатан с тревогой поворачивается к Лэнгану, видит, как старик раздраженно хмурится, и переключает внимание на доктора Адамса:

– Терри? Что ты об этом думаешь?

Адамс, усталый и встревоженный на вид, героически сохраняет самообладание, очевидно балансируя между стремлением отреагировать на нештатную ситуацию и желанием Лэнгана из-за присутствия журналистки и представителей совета директоров свести негатив к минимуму. Он прочищает горло, встает со стула и выходит к перилам. Обращается к Тарику высокомерно, голос его звучит уверенно и властно:

– Тарик? Не могли бы вы вывести ее показатели на один из мониторов?

Внизу Тарик стучит по клавишам. Изображение лежащей на станине Бет гаснет, затем сменяется чередой разноцветных прямоугольников с чередующимися цифрами и пульсирующими линиями.

Адамс делает шаг назад, некоторое время изучает экран, затем поворачивается к Джиму:

– Не вижу ничего опасного.

Лэнган скрещивает руки на груди:

– Тогда все расслабьтесь и смотрите. – Он повышает голос. – И выключи чертов будильник!

Тарик вводит какую-то команду. Писк смолкает. На среднем экране появляется слегка искаженное изображение того, как Бет разрезает торт и кладет ломтик на маленькую красную бумажную тарелку, на которой яркими желтыми буквами написано «С днем рождения».

Джонатан смотрит на таймер.

0:39

0:38

0:37...

Бросает взгляд на Лэнгана, затем на Бет, его лицо искажено тревогой.

– Я иду туда.

* * *

Я протягиваю тарелку Колсону, тот быстро откусывает кусочек торта, затем закатывает глаза:

– Ты не поверишь. Я забыл шампанское.

– Дорогой, какая разница? Выпьем его дома или завтра.

– Нет-нет, – возражает он. – Сегодня твой день рождения, и именно сейчас ты заслуживаешь глоток шампанского. Послушай, я сейчас вернусь. В пяти минутах отсюда есть винный магазин.

Я киваю, но мысленно кричу: «ОСТАНОВИСЬ! НЕ УХОДИ! Останься здесь, останься со мной».

– Колсон, ты ведешь себя глупо. К чему эта суета? Кроме того, Изабелла...

– Изабелла с Мари-Еленой, – говорит он с гордой, понимающей улыбкой, явно довольный своей предусмотрительностью. – И я предупредил ее, что мы опоздаем.

– Смотри-ка, он все распланировал наперед!

Улыбка Колсона становится шире, и мне хочется протянуть руку и дотронуться до его лица, но я этого не делаю.

Переживая этот момент заново, чувствую, как меня снова охватывает то же желание – но теперь с почти невыносимой силой. Конечно, я не протягиваю руку.

Потому что не могу.

Я глупо киваю, улыбаясь, как школьница, и держу в руках бумажную тарелку, на которой лежит кусок праздничного торта с ванильной глазурью. Тогда я, конечно, этого не знала, но я никогда больше не буду есть торты. От одной мысли об этом у меня сводит живот.

– Ты даже не заметишь, что я уходил, – говорит он.

Наклоняется и быстро целует меня в губы.

Это наше последнее прикосновение.

Последний раз, когда я вижу его живым.

* * *

Джонатан стоит рядом с Тариком, наблюдая за показателями Бет, которые отображаются на мониторах ассистента. Через несколько мгновений он с удивлением обнаруживает рядом доктора Адамса, который, по-видимому, решил последовать его примеру. Джонатан ловит взгляд врача и благодарно кивает.

– Осталось тридцать секунд, – говорит Тарик, яростно стуча по клавиатуре. – У нее сильно участился пульс. Послушайте, извините, но мне нужно убедиться, что все эти данные передаются должным образом. Делайте, что считаете нужным. А я пока поработаю.

Лэнган, стоя у перил балкона, орет вниз:

– В чем проблема?!

Джонатан поворачивается и смотрит на него:

– Нам нужно вытащить ее, Джим.

Лэнган двигает челюстью, переводит взгляд на врача.

– Терри?

Старый доктор пару секунд смотрит на монитор, заполненный жизненными показателями Бет. Затем поднимает глаза на Лэнгана:

– Очевидно, что она в смятении. Угрозы для жизни нет, но если ситуация обострится...

Лэнган кивает:

– Хорошо, хорошо. Еще тридцать секунд. Если ее жизни ничего не угрожает, оставьте ее в покое. Она бы этого хотела.

Внезапно по лаборатории снова разносится сигнал тревоги. Один из представителей правления в заднем ряду встает, его взгляд прикован к монитору, лицо встревоженное.

– Лэнган, что здесь происходит? Эта женщина в опасности?

Лэнган слабо улыбается. Косится на журналистку, та пристально смотрит на экран с оцифрованными впечатлениями Бет, а ее правая рука ритмично скользит по виртуальной клавиатуре планшета – явно что-то записывает.

– Все в порядке... Она... – Лэнган поворачивается и смотрит вниз, на машину, на троих мужчин за главной консолью. – Что происходит?

Джонатан поднимает голову, на лице смесь гнева и страха.

– Ее жизненные показатели достигли опасного уровня. Нервная активность резко возросла. У нее паника.

– Мы можем выключить этот чертов вой? – Лэнган пытается перекричать отчаянный писк датчиков. – Я не слышу собственных мыслей.

Тарик нажимает на клавиши, и опять становится тихо.

Лэнган отступает на шаг, смотрит на таймер.

0:22

0:21

0:20...

Потом его взгляд перемещается на средний экран. На нем призрак Колсона Дарлоу берет с консоли что-то вроде пальто.

Боже милостивый! – думает Лэнган.

* * *

Я смотрю, как Колсон надевает свой дождевик, тонкий, с дыркой в правом кармане.

– Милый, на улице льет как из ведра, – говорю я. Мой голос невероятно спокоен.

Не уходи... не уходи... ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УХОДИ.

– Расслабься, ладно? Для меня это важно. Ты это заслужила. Я скоро вернусь.

Он направляется к лифту, Бет следует за ним. Колсон заходит в кабину, оборачивается, смотрит на Бет.

Встречается с ней взглядом.

Долю секунды выглядит сбитым с толку. Обеспокоенным.

Боже мой, он знает?

Я, путешествующая во времени, не могу не задаться вопросом, видит ли мой муж трепещущую белую завесу раздвоенного сознания за моей радужкой. В тусклом свете это почти невозможно.

Почти.

Или все гораздо проще? Возможно, он замечает что-то в выражении моего лица. Что-то, что заставляет его задуматься.

Слышит ли он, как я кричу за этой безмятежной маской? Слышит ли, как я колочу кулаками в клетку прошлого, в которую меня затолкали? Умоляя его остановиться, пожалуйста, пожалуйста, просто... остановись.

Слеза скатывается из уголка моего глаза, и я понимаю, что раньше такого не случалось.

Не тогда.

В тот день я не волновалась, не грустила и не боялась. Представляла, как вернусь домой, к Изабелле. Думала о том, что хотела бы, чтобы он остался, сидеть одной в полутемной лаборатории, ожидая его возвращения, удовольствие то еще. Но я не плакала. Это что-то новенькое.

– С днем рождения, – говорит Колсон, и озабоченность исчезает с его лица, будто ее никогда и не было. Улыбается мне в последний раз. Дверцы лифта закрываются.

И он устремляется наверх.

* * *

– Пять секунд, – говорит Тарик в микрофон. – Закрываю накопитель.

Все взгляды прикованы к среднему экрану, на котором только что Колсон Дарлоу покинул лабораторию. Через десять минут он будет мертв. Попадет в жуткую аварию.

Теперь всеобщее внимание переключается на экран с таймером:

0:03

0:02

0:01...

Из динамиков доносится ровный голос Тарика:

– Пакет памяти восстановлен. Закрываем червоточину.

Живая, гудящая энергия, которая заполняла лабораторию до краев, заметно спадает, а потом медленно и плавно сходит на нет – примерно так выключается реактивный двигатель.

Движение молекул воздуха замедляется, пылинки оседают. В лаборатории становится очень тихо.

Бет резко открывает глаза.

Напрягается всем телом, бьется в путах и кричит, кричит так, словно ее тело разрывают на части, а кожа охвачена пламенем. Джонатан подбегает к ней, снимает ремни с лодыжек и запястий. Отцепляет электроды, срывает ремень, удерживающий голову.

– Бет, – говорит он.

Задыхаясь, она рывком приподнимается и бросается в его объятия. Вскрикивает еще раз – душераздирающий вопль чистого горя – и затем плачет, уткнувшись в плечо Джонатана, который сидит рядом с ней на холодной стальной станине.

Наверху, на балконе, Чио Накада внимательно наблюдает за происходящим, не забывая описывать на планшете свои впечатления от этого ужасного момента.

Лэнган так сильно сжимает перила балкона, что костяшки пальцев побелели. Через мгновение он поворачивается, смотрит на журналистку, затем на представителей членов правления. Ухмыляется.

– Леди и джентльмены, – говорит он. – Я предлагаю вам технологию путешествий во времени!

Семнадцать

Бет плюхается на маленький диванчик в своем кабинете. Джонатан развернул «самый неудобный стул в мире» и уселся на краешек, поставив локти на колени и сложив руки, как для молитвы.

– Мне очень, очень жаль, Бет. Я даже представить себе не могу.

Бет смотрит куда-то в бесконечную даль поверх его плеча, ее лицо бледно, глаза покраснели от слез. К счастью, Лэнган меньше всего хотел, чтобы после путешествия ее увидел кто-нибудь из посетителей, особенно журналистка. И пока Джонатан и доктор Адамс доставляли безутешную Бет в ее кабинет, вывел всех с балкона и усадил в лифт. Адамс сделал Бет инъекцию слабого транквилизатора, вероятно, ввел небольшую дозу диазепама, и оставил на попечение Джонатана. Сейчас Тарик наверняка сидит в лаборатории и анализирует первичные данные, а Лэнган, скорее всего, разливает шампанское в своем кабинете, обсуждая успех ее публичного срыва.

Бет качает головой, шмыгает носом, достает еще один платок из коробки, лежащей рядом на диване, и бормочет:

– Я не смогла его остановить. – Ее умоляющие, налитые кровью глаза встречаются с глазами Джонатана. – И не важно, что старалась подобрать правильные слова, что так сильно хотела предупредить его...

– Вот как это работает, верно? – Джонатан говорит тихо и нежно. – Путешественник может только наблюдать. Повлиять на прошлое невозможно.

– Ты возвращаешь мне мои правила?

Он улыбается и поднимает руки в мольбе:

– И да и нет. Просто напоминаю тебе, что ты ничего не могла сделать.

Она кивает и прерывисто выдыхает:

– Я знаю, я знаю... Но, боже мой, Джонатан. Я полностью осознавала, что происходит. Что должно произойти. Господи, я почувствовала, как он коснулся моей щеки. У тебя есть что-нибудь?.. – Бет со стоном закрывает лицо руками. Слезы капают ей на ладони, стекают по запястьям. Она громко всхлипывает и вытирает лицо. – Твою же мать! Джим, должно быть, в ярости.

Джонатан смеется:

– Не знаю, мне кажется, подобный накал страстей ему очень по душе. Думаю, подобные драмы делают все более... человечным.

Бет закатывает глаза:

– Да уж, я разыграла настоящее шоу.

– Мне кажется, что даже такой грубый и зацикленный на деньгах человек, как Лэнган, понимает, что тебе пришлось пережить. Не по своему желанию, конечно. Я имею в виду пункт назначения... это случайность, верно? Это ведь еще одно из твоих правил?

На мгновение задумавшись, Бет спускает ноги на пол.

– Да, это так, – говорит она. Поднимает глаза, ее взгляд сосредоточен. – Знаешь, что меня действительно беспокоит? Я путешествовала три раза. В случайные точки моей временной шкалы. Первый раз примерно полгода назад, помнишь?

Джонатан откидывается на спинку стула, размышляя. Он кивает:

– Да, это было воспоминание из старшей школы. Твой выпускной, верно?

– Верно. В то время я жила с бабушкой и дедушкой по отцовской линии. Я собиралась выйти на танцпол с Тайлером Хиггинсом. – Она вздыхает и пожимает плечами. – Он был пловцом. Чемпионом штата. Затем я обернулась... и увидела, что в дверях зала стоит мой дядя Бретт.

– Он приехал забрать тебя, верно? Просто появился раньше. Я не помню, чтобы то путешествие как-то расстроило тебя.

Бет делает паузу, прокручивая в голове воспоминание, затем опускает голову, глаза в пол.

– Это потому, что я солгала. Это было мое первое путешествие после смерти Колсона. Я... черт, не знаю... наверное, хотела произвести хорошее впечатление.

– Бет...

Она вытирает нос краем бумажного платка.

– Он приехал забрать меня, потому что у моего дедушки случился серьезный сердечный приступ. Бабушка была с ним в больнице. Все понимали, что ему недолго осталось жить, но состояние было стабильным. Он... он сказал моему дяде, чтобы тот ничего мне не говорил, не расстраивал, ведь это мой выпускной бал... – Бет делает глубокий вдох, затем выдох. Изучает свои руки, широко раскрыв глаза, взгляд совершенно потерянный. – Он скончался до того, как я явилась в больницу. Человек, который, по сути, меня вырастил. – Она поднимает глаза на Джонатана, в них горит огонь гнева. – Можешь в это поверить? Я пропустила шанс проститься с дедом из-за выпускного бала с Тайлером, мать его, Хиггинсом, который оказался очередным мудаком! Я имею в виду, это все еще волнует меня, понимаешь? Жизнь человека и какой-то танец!

Джонатан кивает, переоценивая ситуацию.

– А потом самолет, – говорит он. – А теперь это.

Какое-то время они сидят в задумчивом молчании, затем Бет подходит к своему столу, открывает ящик и достает полупустую бутылку «Джека Дэниелса».

– Не хочешь прихватить пару кружек из кухни?

Джонатан уходит и вскоре возвращается с двумя кофейными кружками.

– Думаю, по крайней мере одна из них чистая, – говорит он, ставя кружки на стол.

Бет наливает им по двойной порции. Они чокаются кружками и пьют.

– Ах... – выдыхает Джонатан.

– Для тебя только самое лучшее, – улыбается Бет, наливает в обе кружки еще немного, затем берет свою и возвращается на диван. – Три путешествия. Три трагедии. Все так или иначе связаны со смертью близких. Я имею в виду, что за хрень?

Джонатан отпивает из своей кружки, морщится и ставит ее на стол.

– Ты мне и скажи. Твое ведь детище.

– Статистически это невозможно, – бормочет Бет, в миллионный раз обдумывая проблему. – Машина выбирает пункты прибытия случайным образом.

– Ты без конца это повторяешь.

Она усмехается и залпом выпивает остатки виски.

– Да, я так думаю, и наука со мной согласна. Но интересно, не является ли это... Не знаю...

Джонатан наклоняется вперед:

– Чем?

– А если мы и вправду вмешиваемся в то, чего не понимаем? Колсон часто говорил, что мы испытываем терпение Бога.

– Бет. Да ладно... Что это должно означать? Что Бог проявляет жестокость, когда дело касается ученых? Думаешь, что строишь здесь Вавилонскую башню? Свидетельство человеческой гордыни?

Бет пожимает плечами:

– Ну, Вселенной может не понравиться, что мы ею помыкаем. Нарушаем ее правила. Может, она, ну... отпугивает меня.

– Ага, а теперь ты очеловечиваешь Вселенную.

– Знаю, это смешно. – Бет вертит пустую кружку в руках, размышляя. – Но говорю тебе: что-то не сходится, ну никак.

– Ладно, стоп. Давай попробуем разобраться. – Он берет бутылку, Бет с легкой улыбкой протягивает кружку и выпивает еще порцию виски. Джонатан продолжает: – Колсон сколько раз путешествовал? Семь?

Бет кивает:

– Верно.

– Ну, если я ничего не забыл, а он... не знаю, не пытался от меня что-то скрыть, как ты со своим выпускным балом, то ничего такого неприятного, травмирующего с ним не происходило. Если я правильно помню, все пункты его прибытия были довольно скучными.

– Это правда, – отвечает Бет, прокручивая в голове путешествия мужа. Она смеется. – Школьный спектакль. Помнишь? Колсон играл Цезаря. Его протыкали дурацкими мечами из свернутой фольги. Думаю, это мое любимое его путешествие.

– Точно! А во время другого вы, ребята, просто сидели за столом и завтракали.

Бет кивает, улыбаясь воспоминанию.

– Колсон тогда пек блинчики на мой день рождения. В течение полутора минут мы наблюдали, как он выливает тесто на сковороду. Я думала, старик взорвется от досады.

Джонатан смеется и откидывается на спинку стула.

– Видишь? Никаких ужасных смертей. Никаких трагедий. Никакой космической мести разгневанного Бога.

Бет вздыхает, ставит кружку на пол и трет красные глаза.

– Ну и что это нам дает? Я проклята?

Джонатан пожимает плечами:

– Или в твоей жизни просто было больше разбитых сердец. Я имею в виду, мы ведь не знаем, как выбираются точки прибытия, верно? Так что давай на секунду забудем о недовольной Вселенной и вернемся к мышлению ученых.

Бет приподнимает брови, но продолжает слушать.

– И не станем огород городить, – продолжает он.

– То есть?

– Например... предположим, что машина считывает самые сильные, самые эмоциональные воспоминания, нацеливаясь на самые яркие звезды в твоей внутренней вселенной...

– Очень поэтично, – говорит Бет, снова опуская глаза. Она смотрит на поблекшую радугу на своей кружке, которая стоит на полу, и чувствует, как внутри у нее холодеет, будто она забыла о чем-то ужасном, а сейчас начинает вспоминать. – И невероятно угнетает.

– Почему угнетает?

Бет наклоняется, поднимает с пола кружку и сжимает ее в руках.

– Потому что это означает, что у меня очень грустная Вселенная.

Восемнадцать

Бет возвращается домой почти в восемь часов.

Кругом тишина.

Она идет по узкому коридору, стена слева от нее увешана рисунками и другими поделками Изабеллы; справа, в гостиной, пусто. Обращает внимание на недавнее пополнение галереи – ярко-красную бабочку, которую они с дочерью прикрепили к стене пару дней назад. Останавливается на мгновение, чтобы рассмотреть ее, – усталый разум цепляется за что-то: какая-то она неправильная, висит, что ли, криво... Размышления прерывает голос дочери. Смех. Бет продолжает идти по коридору, направляясь к полоске желтого света, пробивающейся из-под двери ванной.

– Привет! – окликает она.

До нее доносится голос Мари-Елены, переплетающийся со смехом Изабеллы.

– Мы здесь...

Бет легонько стучит в дверь, затем толкает ее внутрь. Щурится от яркого света; влажный, теплый воздух овевает ее кожу. Изабелла, розовая от горячей воды, скользкая, кое-где покрытая бугристой пеной, сидит в ванне. Мари-Елена стоит рядом на коленях, держа в руке бутылочку с шампунем. Обе поворачиваются и смотрят на Бет, лучезарно улыбаясь.

– Мамочка! – кричит Изабелла, в волнении выплескивая из ванны пригоршню мыльных пузырей.

– Привет, милая! – говорит Бет, и сердце наполняется радостью при виде ее маленькой девочки. – Мари-Елена, простите, что опоздала. День был не самый лучший.

– Не волнуйся, мамочка. Купать Изабеллу в ванне с пеной – очень приятное занятие. Хотя колени у меня уже не такие крепкие, как раньше, – говорит старушка беззлобно. – Домоешь свою красотку? А я разогрею тебе что-нибудь на ужин, прежде чем уходить.

Бет заходит в маленькую розовую ванную и помогает няне подняться на ноги, изо всех сил стараясь заглушить чувство вины за то, что снова опоздала и пропустила любимое время суток.

– Вы так добры, спасибо вам. Это не войдет у меня в привычку, обещаю.

Мари-Елена берет Бет за запястье – ее руки теплые от воды – и дружески пожимает ей руку.

– Ничего страшного, не переживай, Бет. Я всегда рада помочь. Поплещись со своей милой дочкой! Увидимся завтра. Твою тарелку я поставлю в духовку. – Она поворачивается к Изабелле, которая теперь методично втирает шампунь во взъерошенные темные волосы. – Спокойной ночи, моя принцесса. Увидимся утром, хорошо?

– Пока, Мари-Елена! – радостно говорит Изабелла, крепко зажмурившись, чтобы случайная капля шампуня не попала в глаз, и посылает Мари-Елене несколько небрежных, намыленных воздушных поцелуев.

Бет опускается на колени рядом с ванной. Берет пластиковый стакан для ополаскивания волос дочери и опускает в теплую воду.

– Хорошо намылила?

Изабелла опускает руки и кивает. Бет принимается промывать девочке волосы, чувствуя, как теплая душистая вода уносит дневной стресс. Разум очищается от беспорядочных, болезненных воспоминаний и навязчивых мыслей, от которых, казалось, избавиться вовсе невозможно, а затем, когда Изабелла хихикает, вытирая пену со лба, и Бет приникает к нему губами, желание думать о чем-либо, кроме дочери, напрочь исчезает.

* * *

Позже, тем же вечером, Бет лежит в постели, безвольно держа в руках планшет: на экране триллер, который она читает уже несколько недель, – кажется, по странице за ночь. Веки отяжелели, тело и разум истощены. Ей не хочется ничего, кроме шести-семи часов непрерывного сна, долгой утренней пробежки и возможности спокойно, без дикого стресса путешествий, журналисток и корпоративного вмешательства поработать в лаборатории – просто вернуться к науке.

Конечно, утром нужно будет провести разбор полетов, сходить на сеанс психотерапии с Джонатаном, чтобы убедиться, что ее яйца не превратились в яичницу-болтунью. На самом деле Бет уже почти начинает задумываться, не разумнее ли было поручить кому-нибудь другому совершить путешествие во времени. А как здорово и однозначно полезно было бы посидеть сложа руки, просто наблюдая за трансляцией впечатлений и анализируя данные бесстрастным умом ученого.

Но в самом начале испытаний они с Колсоном договорились, что проходить через червоточину будет только кто-то один из них – по крайней мере до тех пор, пока не получится узнать больше о последствиях путешествий, как личных, так и научных. Такое решение было принято по нескольким причинам. Первая, по общему признанию, несколько эгоистичная, заключалась в том, что оба считали жизненно важным испытать, каково это – путешествовать, отправив свое сознание через разрыв в пространстве-времени, с тем чтобы оно в точке прибытия заняло свое собственное тело, заново пережить события прошлого. Оба понимали, что из субъективного опыта можно извлечь не меньше данных, чем из объективного анализа.

Другой и гораздо более существенной причиной, о которой супруги нечасто говорили и думали и из-за которой сами путешествовали на ранних этапах создания машины, был риск.

Точнее и более правдиво: реальная опасность.

Как бы они себя почувствовали, если бы на линии огня – сбой оборудования, отключение энергии, ошибка при вводе данных, бог весть что еще – оказался кто-то посторонний? Им вовсе не хотелось нести ответственность за то, что у случайного путешественника повредится мозг или случится кое-что похуже.

Он потеряется.

Его сознание будет навечно обречено на пребывание в чистилище между двумя точками пространства-времени. Разум будет безвозвратно утрачен. Тело станет всего лишь пустой оболочкой.

И Колсон, и Бет знали, что с научной точки зрения такой исход возможен. Внезапный сбой, повлекший схлопывание червоточины, – и теоретически катастрофа неминуема. Она затронет любого, кто находится в машине.

Вот почему они никогда не задерживались дольше чем на девяносто секунд. Слишком велик был риск.

Во многих отношениях риск и так был слишком велик.

Как там однажды выразился Тарик?

Это все равно что играть в русскую рулетку с огнеметом.

– Хватит, – бормочет Бет, ее разум настолько затуманен тревогой и усталостью, что она еле шевелит губами.

Кладет планшет на тумбочку и выключает лампу у кровати.

В темноте, измотанная, но взвинченная, Бет использует трюк, которому научил ее Джонатан. Его стоит применять, когда пришла пора освободить голову от мыслей, впечатлений и идей, которые хочется прокручивать снова и снова и анализировать.

Бет представляет себе лист белой бумаги. Незапятнанный. Сосредотачивается на белизне.

Ни на чем.

Постепенно мысли рассеиваются. Белая страница становится все больше, больше и накрывает ее мозг, словно одеяло. Бет чувствует, что растворяется, тихо соскальзывая в пустоту сна...

...когда из коридора доносится мужской голос.

И Бет, потрясенная, распахивает глаза; мысленный лист бумаги разлетается на тысячи клочков.

Она осторожно садится и замирает.

Прислушивается.

Мне это показалось? Мне это приснилось?

Затем голос раздается снова – приглушенный голос мужчины, который пытается говорить тихо. Потом слышен легкий смех.

Смех Изабеллы.

Он в ее комнате.

– Изабелла! – кричит Бет, вскакивая с кровати. Машинально отметив, какой холодный пол, она бросается к двери спальни, распахивает ее и вылетает в темный коридор. Поворачивает к спальне дочери, пробегает десять футов и врывается в дверь. В голубоватом свете ночника видны смутные очертания мебели и маленькой девочки, сидящей в кровати.

У изножья кровати Бет замечает тень какого-то мужчины, он слегка сгорбился, словно шепчет что-то по секрету.

Он поворачивает голову на шум шагов.

Белки его глаз поблескивают в тусклом голубом свете.

– Отойди от нее! – кричит Бет, инстинктивно хватаясь за выключатель.

Спальню заливает яркий свет, желтые стены и белое покрывало на кровати почти ослепляют после темноты.

Мужчина исчез.

Нет никакого мужчины.

Изабелла поворачивает голову и смотрит на мать сонными глазами.

– Милая, – дрожащим голосом произносит Бет, подбегая к дочери и заключая ее в объятия. – Все хорошо?

– Да, мамочка, – тихо говорит Изабелла, прижимаясь к груди Бет и крепко обхватывая ее ручками.

Бет чуть отстраняется и смотрит на то место, где, она готова поклясться, только что видела человека, склонившегося над кроватью ее дочери...

Я видела его!

Видела.

Он посмотрел на меня.

Она снова сосредотачивается на Изабелле:

– Я слышала... разговор. Вы смеялись.

Изабелла на секунду задумывается, затем поворачивается и хватает с подушки Певицу Салли.

– Мы болтали с Салли, вот и все. Понарошку. – Она бросает куклу и обнимает Бет еще сильней. – Мамочка...

– Ну и слава богу, – бормочет Бет, ее бешено колотящееся сердце наконец-то успокаивается, но в голове по-прежнему царит сумбур. – Слава богу...

Я схожу с ума.

По спине пробегает холодок, даже уют объятий Изабеллы не спасает.

Это все машина, – думает она, в глубине души зная, что так оно и есть. Сбылись их с Колсоном худшие опасения.

Машина разрывает мой разум на части.

Девятнадцать

Следующим утром Бет просыпается разбитая, в голове туман. После случая с Изабеллой она наконец сдалась, приняла одну из таблеток Джонатана, успокоилась, расслабилась и заснула. Но первый звонок будильника не услышала, на желанную пробежку не успела – да что там, едва успела принять душ до появления Мари-Елены, которой предстоит отвести Изабеллу в садик и вообще позаботиться о ней в течение дня.

Наконец Бет едет на работу, руки дрожат, тело как не свое. Разум стал полем битвы между насыщенными эмоциями воспоминаниями, то есть прошлым, и попыткой отыскать логичное решение проблем ее настоящего и будущего. Бет переходит на новый уровень исследований путешествий во времени, замерла на пороге новых открытий. Необходимо понять, как управлять машиной, чтобы полностью реализовать ее потенциал. Научиться определять точку прибытия. Но для этого нужно потратить недели – а может, месяцы или годы – на анализ данных, полученных в ее и Колсона экспериментах. На данном этапе новые путешествия ни к чему, разве что добавится еще больше переменных.

И риск велик. Вероятность, что новое путешествие нанесет испытуемой очень серьезную травму – как физическую, так и психологическую, растет. Кстати, именно поэтому никому другому путешествовать она не позволит. На данный момент. Не рискнет причинить кому-нибудь вред своим изобретением, своей и Колсона неполноценной наукой.

Паркуясь у здания корпорации, Бет изо всех сил старается не обращать внимания на частично смытое дождем пятно Роршаха на тротуаре перед входом, задаваясь вопросом, отдаст когда-нибудь Лэнган приказ ликвидировать его или решил оставить в качестве предупреждения другим сотрудникам.

Брось мне вызов, и вот что от тебя останется.

Бет прогоняет прочь чувство отвращения – и страха – и возвращается мыслями к задаче.

К машине.

Бет проходит через вестибюль мимо охраны и раздвижной стеклянной двери к лифту, который доставит ее в лабораторию. Когда она приближается к концу коридора, раздается негромкое звяканье, и дверцы цвета меди распахиваются, открывая ее взгляду мрачного и помятого Джонатана. Мгновение они изучающе смотрят друг на друга. Бет задается вопросом: сама она выглядит так же ужасно или получше.

– На тебе лица нет, – говорит она, пытаясь превратить все в шутку.

Джонатан кивает, выходит из лифта и хватает ее за локоть. Он смотрит на нее так, будто только что плакал. Или кричал.

– Нужно поговорить.

Бет с тоской смотрит в кабину лифта, вздыхает, когда двери закрываются.

– Ладно, что случилось?

– Не здесь. – Джонатан поворачивается и смотрит в коридор. – Пошли.

Волосы на затылке Бет встают дыбом, когда она понимает, что он ведет ее в бывший отдел нейронного протезирования. Перед глазами возникает лежащее на тротуаре под промокшей от дождя простыней тело Джерри; кровь стекает на парковку, скрюченные пальцы направлены к небу.

Однако прежде чем она успевает возразить, Джонатан толкает дверь и втягивает Бет за собой. Она окидывает взглядом пустой вестибюль, с ужасом представляя, как какие-то безликие люди опустошают ее собственную лабораторию: оборудование разбирают на части и увозят бог знает куда, а файлы конфискуют. Невольно вздрагивает. Джонатан бросает на нее вопросительный взгляд; Бет отводит глаза, высвобождает руку из его хватки и идет вперед. Дверь за ними бесшумно закрывается.

Узкий коридор ведет к офисам и просторному помещению главной лаборатории нейропротезирования. Бет была тут всего один раз, вскоре после того, как они с Колсоном начали работать в «Лэнгане». Джерри сам провел для них экскурсию, с гордостью демонстрируя новейшие разработки его группы: управляемые сознанием человека конечности, кисти и ступни. Было здорово. Но потом, когда финансирование машины времени стало осуществляться за счет бюджетов других отделов, всякое дружелюбие сменилось враждой.

Бет, конечно, больше не бывала на экскурсиях. Теперь в вестибюле пусто и тихо, повсюду разбросаны бумаги. Пахнет могилой, думает Бет.

– Не думаю, что мы вправе...

– Бет, просто дай мне сказать, хорошо? – прерывает ее Джонатан, а она задается вопросом, не прослушивается ли помещение. Вспоминает слова Лэнгана, сказанные ей буквально на прошлой неделе:

Я все слышу. Я все вижу.

Бет внимательно изучает Джонатана. Он не просто обеспокоен. Он напуган.

– Джонатан, что, черт возьми, происходит? Послушай, если ты хочешь предупредить меня не путешествовать в ближайшее время, поверь...

– Я видел статью, Бет, – сообщает Джонатан, снова мешая ей договорить. Застигнутая врасплох, Бет замолкает, глядя ему в глаза.

– И что? – Короткое слово едва не застревает у нее в горле.

– Это... это нехорошо.

Бет отступает на шаг и складывает руки на груди:

– Что ты имеешь в виду?

– Мисс Накада сделала прямо противоположное тому, что должна была. Вместо того чтобы описывать возможности твоей машины, твоей технологии, она...

– Она что?

– В нескольких словах? Объявила все это пустой тратой средств. Высказала предположение, что все деньги, потраченные на твои исследования, следовало бы использовать для создания чего-то более полезного. Она назвала машину, цитирую, «блестящим изобретением, предполагающим, что будущее зависит от регресса, а не от прогресса».

Бет обхватывает себя руками:

– Она так и написала?

Джонатан кивает, сердито хмурясь.

– Сначала в статье приведено интервью с тобой, а потом эта мисс принимается высказывать собственное мнение. В какой-то момент она обвиняет корпорацию «Лэнган» в том, что та «тратит деньги на безумную науку». В любом случае суть ты уловила.

– Это... но... – Бет заикается, ее лицо мертвеет. – Что, черт возьми, с ней случилось? С чего она принялась меня топить?

Джонатан качает головой:

– Не знаю, но все очень скверно. – Он внимательно наблюдает за Бет, словно хочет убедиться, что та не упадет в обморок, не закричит и не ударит его по губам. – Очень.

Бет задумывается, затем кивает:

– Она преследует меня. Лично.

– То, что ты... ну, понимаешь в лаборатории вчера...

– Потеряла голову?

– Да. По-моему, фраза звучит как-то так: «Не знаю, что более нестабильно, наука, лежащая в основе этой технологии, или женщина, ответственная за ее изобретение». – Джонатан бросает взгляд на закрытую дверь, словно опасаясь, что кто-то подслушивает. – Бет, это убойный материал. Эта женщина не обманщица, наобещавшая одно, а выдавшая другое, она убийца.

Бет усмехается и качает головой:

– Ее мнение не имеет значения. Лэнган спрячет статью под одеялом из всей этой чепухи о неразглашении. Он ни за что не допустит, чтобы такое попало в печать.

– Не уверен. Думаю, эти откровения ошеломили даже великого Джима Лэнгана. Недвусмысленные заявления журналистки охватывают множество тем, но ее личное мнение... Я предполагаю, что ее внедрил конкурент. Может, кто-то создает нечто подобное?

– Насколько мне известно, во всем мире никто этим не занимается, – бормочет Бет, понимая, что это звучит как оправдание, но ей все равно. – В любом случае это заслуга мистера Лэнгана, верно? Да ладно, я в ужасе. Похоже, эта особа собирается угробить нас, несмотря ни на что.

Джонатан задерживает дыхание. Его лицо смягчается, и на нем появляется вялая улыбка. Бет хорошо знаком этот взгляд. Раскаяние с оттенком превосходства.

– Бет, мне кажется, тебе нужно подумать о других вариантах.

Бет пристально смотрит на Джонатана, будто изучает незнакомый вид опасного хищника.

– О чем, черт возьми, ты толкуешь? – спрашивает она, затем делает глубокий вдох, подойдя поближе. – И что ты делал в моей лаборатории?

Вместо ответа Джонатан смотрит на нее с сочувственной, приводящей в бешенство улыбкой. Как будто он знает что-то, чего не знает она... что-то помимо статьи.

– Джонатан?

– Да ладно тебе, Бет.

– Да пошел ты. Только не говори мне: «Ладно, Бет». Ты что-то недоговариваешь мне?

Джонатан только пожимает плечами и засовывает руки в карманы:

– Тебе не кажется, что Колсон хотел бы, чтобы ты избавилась от всего этого дерьма и вечной головной боли. Начала все сначала, понимаешь? Начала новую жизнь?

Бет с трудом переводит дыхание, глядя в лицо Джонатана. Она чего-то не понимает, не замечает чего-то очевидного...

И вдруг все складывается.

Статья.

Напускное страдание Джонатана.

Тарик.

– Твою мать... – шепчет Бет, и этот вывод поражает ее, как хук левой. Она прикусывает губу, шаря взглядом по пустой стене, лихорадочно соображая.

О боже. Пожалуйста... НЕТ.

Колсон, что я наделала!..

Взгляд Бет возвращается к Джонатану; его лицо вытягивается от осознания того, что она все поняла. Сообразила. Бет делает еще один быстрый шаг вперед и едва замечает, как он отступает на полшага.

– Он бы не стал, – говорит она, широко раскрыв глаза от страха. От ярости. – Он бы не посмел.

Джонатан молча опускает глаза.

– Черт! – кричит Бет, протискиваясь мимо Джонатана и распахивая входную дверь в опустевший отдел. Почти бежит к лифту, нажимает на единственную кнопку снова, и снова, и снова. – Давай же... давай...

Подъезжает лифт, и она заходит в кабину; сердце бешено колотится, разум разрабатывает схему следующих шагов, разыгрывает ходы и контрходы, защиту. Нападение.

Через несколько мгновений дверцы лифта открываются.

Вот и лаборатория.

Ее лаборатория.

Бет входит в большое тихое помещение (слишком тихое, здесь слишком тихо), оглядывается, зная, что увидит. Но нужно убедиться.

Ничего.

Никого.

– Ублюдок!

Она возвращается к лифту, заходит в него и нажимает кнопку первого этажа, понимая, что дорога каждая секунда.

Молясь, что не опоздала.

Двадцать

Второй раз за неделю Бет врывается в кабинет генерального директора. На сей раз, когда она проносится мимо, Марта даже не пытается ее остановить, просто бросает на нее холодный, отсутствующий взгляд. Как будто бурное появление Бет было вполне ожидаемым. Может, даже необходимым. Бет влетает в кабинет, – испытывая отвращение, со сжатыми кулаками – и не удивляется, совсем не удивляется, увидев Тарика и Джима Лэнгана, удобно расположившихся в кожаных креслах. Удивительно, что они не курят сигары и не пьют коньяк, как в мужском клубе. Джим закатывает глаза, поднимая ладони кверху.

– Сейчас начнется, – лениво тянет он, и Бет испытывает непреодолимое желание врезать старому ублюдку по зубам.

– Ага, начнется, – говорит она и устремляет горящие глаза на Тарика, который съеживается под ее взглядом. – Привет, Тарик. Я знала, что ты амбициозен безмерно, но никак не ожидала чего-то подобного. Думала, ты выше этого, правда думала.

Тарик собирается что-то сказать, но Лэнган резко поднимает руку, призывая его к молчанию.

– Тарик здесь, потому что я попросил его прийти, и, понимаешь ты это или нет, я тут босс, – спокойно говорит он. – Я планировал поговорить с тобой наедине, но, поскольку ты сама пришла, мы можем устроить это прямо сейчас. Итог? Ты отстранена, Бет. У тебя стресс, и рассчитывать, что ты продолжишь работу над проектом, пока, откровенно говоря, не возьмешь себя в руки, я не вправе.

Бет качает головой:

– Вы невероятно снисходительный ублюдок. – Лицо Лэнгана краснеет, он открывает рот, но Бет продолжает: – Если я испытываю стресс, мистер Джим, то исключительно из-за вас. Это вам нужны деньги. Это вы сократили мой штат до минимума. Это вы вынуждаете меня раз за разом путешествовать, чтобы попиариться в прессе. Да, кстати, я слышала, что ваша журналистка подложила вам изрядную свинью. Так ведь? Я наверняка и в этом виновата?!

Тарик встает, вскинув руки в защитном жесте.

– Держите себя в руках, Бет. Просто послушайте секунду. Мистер Лэнган сказал мне, что беспокоится о вас, что, по его мнению, вам нужно время, и поинтересовался, готов ли я вести проект в ваше отсутствие. Но это временно; просто для того, чтобы немного облегчить вашу ношу, вот и все.

Лэнган тоже встает, тяжело вздыхая.

– Да, именно такой вопрос я задал твоему ассистенту. А теперь позволю себе переформулировать его как утверждение. В твое отсутствие Тарик займется поисками того, кто будет путешествовать вместо тебя. Я не могу и дальше рисковать тобой, особенно учитывая твою реакцию на последние пару путешествий. – Лэнган улыбается, пытаясь смягчить удар. – Это же хорошо, Бет. Господи Иисусе, неужели ты не видишь, что я пытаюсь помочь? Тебе нужно взять небольшой отпуск, немного отдохнуть, собраться с силами. Посвятить время дочке. Тем временем Тарик найдет специалиста, который способен справляться с опасными ситуациями любого рода. Кого-нибудь, кто обучен игнорировать... черт, я не знаю, как бы это назвать... побочные эффекты. Ну, знаешь, того, кто подготовлен ко всяким неожиданностям.

Бет непонимающе смотрит на старика:

– Йегер?^[4] Гленн?^[5] Шепард?^[6] Черт, не имеет значения. Слушай, представь, что ты астронавт во времени. Звучит заманчиво, верно?

Бет издает резкий смешок и качает головой:

– А, так вам нужен кто-то со стальными яйцами. Он точно не будет срываться на глазах журналистов и важных гостей, так?

Улыбка Лэнгана вянет, но он кивает:

– Да, Бет. Раз уж ты так прямо об этом говоришь... Вот именно. Ну и, кроме того, я пытаюсь защитить твой мозг. Ты мне нужна. Желательно уравновешенная, в здравом уме и твердой памяти.

Бет переводит взгляд на Тарика, затем обратно на Лэнгана.

Голос Колсона шепчет у нее в голове:

Ты проигрываешь, Бет. Пора взглянуть на ситуацию с другой точки зрения.

Бет делает глубокий вдох, чтобы придать голосу более ровный, успокаивающий тембр, заставляет себя разжать пальцы.

– Хорошо, хорошо. Я немного вспылила и прошу прощения. Не могли бы мы... Послушайте, давайте немного сменим тему, хорошо?

Лэнган пожимает плечами, и Тарик снова садится, хотя и неуверенно.

– Я знаю, как неприглядно выглядела. И действительно понимаю, почему вы, Джим, недовольны, – говорит она, медленно приближаясь к двум мужчинам и понижая голос, – и предлагаете мне отдохнуть. Но и вам следует кое-что понять.

Этого человека интересуют только деньги. Что ж, приятель, вот он, крючок. Заглоти его посильнее.

– Дело не во мне, ясно? Это машина.

Глаза Тарика сужаются, словно он пытается сообразить, к чему клонит Бет, а старик садится, не отрывая от нее глаз.

– То есть? – хмурится он.

Только не торопись.

– Неожиданно, правда? – говорит она беззлобно. – Итак, позвольте мне объяснить. Тарик, кстати, скажет вам то же самое. Машина целенаправленно выбирает точки прибытия, Джим. Они не случайны.

Лэнган наклоняется вперед, обхватив колени руками. Задумчиво разглядывает свои ботинки. Наконец с абсолютно непроницаемым видом поднимает глаза.

– Может, тебе стоит присесть?

Бет осторожно, словно дрессировщик-любитель, входящий в клетку со львом, делает пару шагов к импровизированной зоне отдыха и садится на маленький диванчик. Лэнган поудобнее устраивается в своем кресле. Тарик выглядит загнанным в угол – он переводит взгляд с Бет на старика и обратно, будто наблюдая за шахматной партией, победитель в которой еще не определен.

– Последний анализ данных показал, что машина нацелена на воспоминания, которые имеют более высокие ментальные и эмоциональные вибрации. – Бет старается говорить нейтрально и четко. С научной точки зрения. – Всплески нейронных волн мозга. Иногда подобное явление называют мгновенной памятью. Но это нечто большее... Это... я не знаю. Гораздо глубже. Машина... она выбирает точки прибытия, которые... – Бет делает глубокий вдох и издает слабый смешок. Мне нечего терять. – Боже, это звучит странно... моменты, которые причиняют боль.

Лэнган внимательно наблюдает за Бет, словно ожидая подвоха, вранья. Наконец он задумчиво кивает и смотрит на Тарика:

– Она что, издевается надо мной?

Тарик косится на Бет, затем встречается взглядом с Джимом:

– Нет, сэр. Это правда. У нас не было времени хорошенько в этом разобраться. Нужно обработать невероятный объем данных, а нас всего двое. Нам нужно больше времени, больше экспериментов, чтобы установить алгоритм действий машины.

Бет наклоняется вперед:

– Джим, мы близки к цели. Я знаю, мы можем выяснить, как машина выбирает точки прибытия. Теперь, когда установлено, что она фокусируется на определенных типах воспоминаний, это всего лишь вопрос времени.

Лэнган размышляет о чем-то, затем кивает:

– Хорошо, допустим, я куплюсь на это. Но у меня есть вопрос: почему мы не увидели таких результатов у Колсона? Почему сейчас? Почему ты?

Бет, испытывая ни с чем несравнимое облегчение, откидывается на спинку дивана.

Попался.

– Честно говоря, у Колсона не было настолько скверных воспоминаний. Он прожил счастливую жизнь. По крайней мере, по сравнению с моей. По какой-то причине школьные спектакли и завтраки с блинчиками были для него яркими, но не травмирующими воспоминаниями. Не болезненными. Но значимыми. В некотором роде определяющими. Итак, возвращаясь к вашему предложению: возможно, поиск астронавта во времени, или как вы их там называете, не является решением проблемы. Стабильность и самоконтроль на уровне мозжечка нам ни к чему. Нам нужны люди, у которых в прошлом были травмирующие события. Страдальцы. – Бет выпрямляет спину, не в силах сдержать восторг от мысли, что она наконец-то займется самой большой загадкой своего изобретения, даже если все то, что она несет сейчас, – чушь собачья. – Машина будет питаться их воспоминаниями как вампир, Джим. И тогда у нас все получится. Мы будем знать как и почему.

Лэнган поднимает голову, в его глазах неприкрытое волнение.

– И сможем это контролировать.

Бет кивает и улыбается:

– Да. Тот самый золотой гусь, которого вы так долго искали. – Бет наклоняется вперед, сжимая пальцы на коленях в кулаки. – Я отвечу на эти вопросы, Джим. Но мне нужно больше времени. Меньше вмешательства... и чтобы мне доверяли.

Пока Лэнган переваривает услышанное, Бет смотрит на Тарика, тот едва заметно кивает ей. Черт возьми, чувак, надеюсь, я ошибалась на твой счет. Она кивает в ответ.

– Хорошо, – говорит Лэнган, резко вставая, затем направляется к бару. К удивлению Бет, наливает себе виски, делает быстрый глоток и поворачивается. – Хорошо, – повторяет старик, на его губах снова появляется ухмылка. – Вот мое предложение. Ты остаешься, – говорит он, указывая на Бет. – Но я не могу допустить, чтобы последним впечатлением этой журналистки о тебе и о машине было то завывающее дерьмо, через которое мы прошли вчера. – Он ставит тяжелый стакан на стойку, и Бет вздрагивает от звона.

– Ладно... – говорит она, недоумевая, к чему все клонится.

– Эта сучка пробудет здесь еще два дня, а потом уедет, и я ничего не смогу поделать с тем, что она решит написать. Да, разглашать технические детали я ей не позволю, а помешать высказать негативное мнение – нет. Так что... прости, – говорит он, не в силах встретиться с Бет взглядом, – но тебе придется пройти через это еще раз.

Тарик потрясен, а Бет только кивает, на удивление спокойно воспринимая приказ старика. Что-то внутри нее почти... жаждет.

Если я права, то смогу с этим справиться.

Буду готова.

– Я понимаю. Кроме того, хуже того, что я уже пережила, быть ничего не может. – Она пожимает плечами. – Я снова лишилась их всех.

Тарик смотрит на нее с такой болью, какой Бет никогда не видела на его лице. Лэнган вопросительно поднимает бровь:

– Я не совсем понимаю. Кого ты лишилась?

Бет грустно улыбается и пожимает плечами:

– Самых близких людей.

Двадцать один

Несмотря на утреннее потрясение и всю драматичность противостояния с Лэнганом в отчаянной попытке выиграть столь необходимое время, придерживаться протокола тестирования необходимо.

Теперь Бет стоит на подиуме, постукивая носком ботинка по выступу деревянного основания, мечтая поскорее покончить с рутиной и вернуться к работе. Теперь ее всерьез интересуют результаты экспериментов, и тратить время на очередной набор тестовых вопросов – не лучшая трата драгоценных дней, часов или минут, которые остались до того, как Лэнган откопает топор войны.

К счастью, жюри согласилось, что в демонстрации видеозаписи путешествия нет необходимости. Бет уверена, что это не проявление всеобщего милосердия, а результат давления Джонатана. Скорее всего, он решил, что заставлять Бет в третий раз пережить события ночи смерти ее мужа контрпродуктивно. Она согласна со своим психотерапевтом.

Спасибо тебе большое, чувак.

Одна из целей опроса – анализ того, как повторное переживание триггерных событий (таких, как смерть мужа) влияет на человека после путешествия. На этот счет у жюри есть все данные. То, как Бет кричала и причитала после завершения эксперимента, – чертовски убедительный результат.

Но скоро, как решено было всего несколько минут назад, она отправится в очередное путешествие. Итак, друзья, хорошие новости! На подходе новые данные! Не исключено, что я превращусь в пускающую слюни идиотку с поврежденным мозгом, но это настоящая наука!

Бет отгоняет ненужные мысли, заставляя себя оставаться в настоящем. Опускает глаза и, изо всех сил стараясь сохранять неподвижность во время воспроизведения вопросов, пытается не думать о том, что наговорила старику.

Что она определила принцип выбора машиной точек прибытия.

Что это не лотерея.

А машина действительно фокусируется на боли?..

Сколько в моей отчаянной речи было чушью, а сколько правдой, в которую я не позволяла себе поверить? Или причина кроется в чем-то другом? В том, чего мы не видим?

В голове Бет вновь возникает хорошо знакомая идея.

Еще одна гипотеза.

Которой она не поделилась ни с Лэнганом, ни с Джонатаном, ни даже с Тариком. Намекала в ходе интервью, и все. Идею о том, что, открывая червоточину в пространстве-времени, они добавляют переменную в процесс выбора точки прибытия, первым выдвинул Колсон...

В. Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату.

Б. Д. Бет Дарлоу. Двадцать второе марта две тысячи сорок четвертого года.

Что, если судьбой путешественника распоряжается вовсе не машина?

В. Кто является президентом Соединенных Штатов?

Б. Д. Джеймс Уитмор.

Если решение принимает что-то другое – что-то невидимое, что-то, что невозможно постичь?

В. Опишите свое семейное положение.

Б. Д. Вдова.

Что, если выбор точек прибытия основан не на боли, любви и прочих эмоциях? Что, если это грозное предупреждение путешественнику?

В. Одним словом опишите свое детство.

Б. Д. Счастливое.

Призыв остановиться? Не лезть дальше. Что-то в таком роде.

В. Назовите двух ближайших родственников.

Б. Д. Мой дядя, Бретт Хокинс. Моя дочь, Изабелла Дарлоу.

У Бет скручивает желудок при мысли о том, что космическое сознание обратит свое великое небесное око на нее. Привлечь внимание всеведущего разума – очень скверная идея. Называйте это Богом, высшей силой, волей Вселенной...

Как бы вы ни называли, характеристики этого существа останутся неизменными: Оно безразлично к страданиям человека. А в гневе мстительно.

В. Если бы вы могли изменить один момент в своей жизни, то какой?

Бет рассеянно слушает, как звучит ее собственный голос, отвечающий на последний из неизбежных вопросов.

Б. Д. Я бы не позволила своему мужу уйти в тот день, когда он погиб.

Но я не остановила его, – думает она, когда запись заканчивается. – Я ни черта не изменила.

Двадцать два

Игнорируя Тарика, Бет идет в свой кабинет. Она слишком измотана, слишком напряжена и слишком сильно устала от сопротивления корпоративной политике, чтобы тратить еще минуту на обсуждение того, на что Тарик согласился или не согласился за закрытыми дверями кабинета Лэнгана.

Завтра утром Бет предстоит снова пройти через червоточину. Три путешествия за неделю. Новый рекорд, думает она, задаваясь вопросом, выдержат ли нервы еще одно напоминание о трагическом прошлом. Сколько раз проходил через все это Колсон? Семь? Но всю работу до и после этого выполнял целый штат сотрудников, а между путешествиями проходили недели, а не дни. Однако, и Бет это отлично помнит, Колсон каждый раз выглядел одновременно напряженным и обессиленным.

Бет перебирает в памяти реакции Колсона на путешествия: основная – усталость, которую он неделями носил на себе, словно тяжелое пальто. Конечно, эксперименты изматывали его эмоционально, но впервые Бет задается вопросом, не происходило ли с ее мужем чего-то еще, что-то, не связанное с работой... что-то, что она пропустила?

Сосредоточься на себе, Бет, – думает она, падая в кресло и пряча лицо в ладонях. – Приготовься к худшему. Что может ждать тебя на другом конце этой червоточины? Больше ничего... Больше никаких трагедий. Никаких внезапных смертей. Ни автомобильных аварий, ни авиакатастроф, ни падающих с неба роялей, которые размозжат голову какому-нибудь старому любовнику.

– Все будет хорошо, – бормочет она в свои ладони. – Со мной ничего страшного не случится.

Бет опускает руки, поворачивается к столу и включает экран консоли. Вводит пароль, самую ненаучную и легко поддающуюся взлому комбинацию из имени и даты рождения ее дочери – ИЗАБЕЛЛА080840 – и готовится открыть отчет Тарика о ее последнем путешествии. Очень скоро Лэнган потребует каких-то результатов. Через двадцать четыре часа ей нужно успешно (и без драматических событий) отправиться в путешествие. После этого, по расчетам Бет, у нее есть неделя, максимум две, чтобы взломать код, с помощью которого машина выбирает точки прибытия. Это их с Колсоном священный Грааль, на его поиски ушли последние несколько лет, он – неотъемлемое условие нового финансирования и новой жизни проекта. Правда, Бет рассчитывала, что в ее распоряжении куда больше времени.

Месяцы, если не годы.

А теперь у нее есть самое большее пара недель. Ни Колсона, ни персонала, которые помогли бы обработать полученные в путешествиях данные. Имеется один-единственный сотрудник, который в лучшем случае не заслуживает доверия.

В худшем – тянет одеяло на себя.

Бет тяжело вздыхает, пытается сосредоточиться, отгородиться от эмоций, страхов и тревог. Придется звонить Мари-Елене и просить ее посидеть с Изабеллой, потому что она, незадачливая мамаша, будет сидеть в лаборатории всю ночь, а потом еще и выходные прихватит.

Какая ирония судьбы, – думает Бет. – Построить машину времени и вечно ничего не успевать.

Она просматривает общий диск, отыскивает последний отчет от Тарика и переносит его на личный диск, чтобы при необходимости получить к нему доступ из дома.

Закрывает общий диск и внезапно замечает на размытом синем фоне своего личного дискового пространства ярко-красную папку. Надпись на ней простая, всего одно слово, написанное заглавными буквами:

БЕТ.

В некотором замешательстве она хмурит брови. Еще вчера этой папки тут не было. И позавчера тоже. Я бы заметила то, что названо моим именем.

Нет, она никогда не видела эту папку, и оказаться на ее персональном устройстве та никак не могла, если только...

Если только кто-то у меня дома не загрузил эту папку. На мой планшет.

Бет проводит кончиком пальца по экрану, наводя курсор на странную красную папку. Может, Изабелла оставила ей какое-то сообщение? Тогда было бы понятно, почему папка названа ее именем, но Бет сильно сомневается, что дочка знает, как это вообще делается. Может, ей помогла Мари-Елена?

Занервничав, Бет смотрит в верхний угол экрана, чтобы проверить время, и хмурится.

Изабелла должна была вернуться домой всего несколько минут назад.

Тем не менее всякое бывает...

Успешно поборов внутренний протест, Бет стучит пальцем по красной папке. Открывается окно, занимающее четверть экрана. Внутри него находятся две иконки – два видеофайла со странными названиями: «Я ПЕРВЫЙ» и «Я ПОСЛЕДНИЙ». Вторая иконка почему-то светло-голубая.

– Что за черт? – бормочет Бет, откидываясь на спинку стула, с опаской изучая обе иконки. Наконец, понимая, что проклятое любопытство не оставляет ей выбора, нажимает на значок видео.

Открывается видеоплеер, и на экране появляется невероятное изображение. Бет ахает.

– Нет...

На нее смотрит Колсон. Он сидит за своим столом с аккуратно сложенными перед собой руками. На лице застыла кривая улыбка, будто Колсон задумал какую-то шутку или прилагает все усилия, чтобы сохранить некий секрет. Который очень хочется выдать.

Бет выглядывает из-за двери кабинета – Тарик склонился к монитору, он полностью погружен в работу. Она смотрит направо, на стеклянную стену, за которой находится темный и пустой кабинет Колсона. И впервые после его смерти у нее по спине пробегает неприятный холодок. Как будто это и не кабинет вовсе, а могила. Совсем рядом.

– К черту все, – говорит Бет и нажимает на иконку. Видео оживает, как и лицо Колсона. Нет, его искажает не игривая ухмылка, как ей показалось вначале, а какое-то запредельное напряжение.

Он выглядит исстрадавшимся, думает она, снова вспоминая, каким усталым муж был последние несколько месяцев перед смертью.

Колсон на экране резко проводит рукой по волосам с проседью, точно так же, как делал всегда, когда испытывал чрезмерный стресс, когда тревога и напряжение доходили до предела. Сидит, сгорбившись, кажется, в любую секунду ткнется лбом в столешницу и потеряет сознание.

– Привет, Бет, – говорит он.

Неприятный холодок охватывает Бет с головы до ног, по рукам, спине, ногам бегут мурашки. Она сжимает руки, на глаза наворачиваются слезы.

На видео Колсон изо всех сил пытается улыбнуться, но ничего не выходит, и он снова обреченно хмурится.

– Послушай, это может показаться странным, но ты должна поверить мне на слово. То, что я собираюсь сказать... это абсолютно необходимо.

Бет качает головой.

– О чем ты? – тихо спрашивает она. Это старая привычка реагировать на голос партнера, результат совместной жизни, неукротимый побочный эффект тысяч – десятков тысяч – разговоров с человеком, которого любишь.

– Милая, что-то не так с машиной. С кодировкой. Это может быть опасно, Бет. Ты не представляешь, насколько опасно – путешествовал-то я. Но ты должна знать, что я... кое-что от тебя скрывал.

Колсон качает головой, и Бет впервые задается вопросом, когда? Когда именно он снял это видео?

И как, черт возьми, оно оказалось на ее устройстве?

Невольно она косится на разделяющую их кабинеты стену, затем возвращается к видео.

– Как видишь, в этой папке есть еще один файл. Это программа, которая позволит тебе хоть как-то познакомиться с проблемой, о которой я говорю. Поможет защититься от опасности. Я знаю, это тяжело, но ты должна мне доверять. Когда меня не станет...

Здесь Колсон делает паузу. Слезы наполняют его глаза, и он опускает голову, судорожно вытирая их. Подойти бы сейчас к нему, положить руку ему на голову. Как-нибудь помочь, успокоить.

Колсон переводит дыхание и продолжает:

– ...когда меня не станет, надеюсь, ты поймешь, о чем я. Полагаю, теперь ты, вероятно, уже испытала на себе кое-что из того, что я описываю.

На видео он придвигается ближе к камере, так что лицо заполняет все окно воспроизведения. Бет смотрит в глаза мужа, видит в них жизнь и задается вопросом, скучала ли она когда-нибудь по нему так сильно, как в этот момент.

– Я знаю, ты уже путешествовала. И видела, на что способна машина.

Бет откидывается на спинку стула, прикрывает рот рукой; по спине пробегают мурашки. Ей страшно.

– Что это, черт возьми, такое? – шепчет она, не решаясь высказать вслух то, что чувствует. Что она не просто смотрит видео с участием своего мужа. А разговаривает с призраком.

На экране Колсон смотрит мимо камеры, будто кто-то неожиданно вошел в лабораторию во время записи. Затем его взгляд возвращается к объективу.

– Бет... милая, я люблю тебя. Но у меня сейчас нет времени. Просто ты меня знаешь, ты знаешь, что я сделаю все, чтобы защитить тебя, чтобы защитить нашу семью.

Бет качает головой. Сжимает одну руку в кулак и трет его о бедро, словно надеясь очнуться от дурного сна. Слезы текут по лицу, и она почти чувствует, как разум раскалывается на части – логическая, научная часть ее мозга растворяется в розовых облаках истерики.

Неверие.

Безумие.

Бет еще раз бросает взгляд на темный кабинет справа от себя, словно ожидая увидеть там, в мрачной темноте, Колсона: он сидит и наблюдает за ней широко раскрытыми глазами, собираясь встать, подойти к стеклянной перегородке и постучать, чтобы его впустили, вернули в мир живых.

Видео продолжается, и Бет изо всех сил старается очистить разум от эмоций и сосредоточиться на том, что говорит ее муж. Понять, о чем идет речь.

– Бет, слушай внимательно. Нужно, чтобы ты выполнила мою просьбу. Открой другой файл, программу, которую я написал. Это все объяснит. Исправит машину и... и, клянусь тебе, Бет, это убережет тебя от беды.

Колсон смотрит прямо в камеру – прямо на нее. В карих глазах нежность и сострадание. Он тычет пальцем в экран.

– Это обезопасит тебя.

– Нет, подожди! – говорит Бет достаточно громко, чтобы привлечь внимание Тарика. Видео замирает, превращаясь в размытое пятно.

Учащенно дыша, с сильно бьющимся сердцем Бет проводит пальцем по иконке и открывает информационное меню для видео. Она хочет знать, когда оно было создано. Читает дату, указанную в информационном меню, затем перечитывает ее еще раз, качая головой. Не веря, не понимая.

27 марта 2043 г.

Мой день рождения.

День, когда он погиб.

Это невозможно. Бет откидывается на спинку стула, глубоко дыша, пытаясь успокоиться и унять сердцебиение. Кажется, будто она прикоснулась к оголенному проводу под высоким напряжением – по венам и артериям пробегает электрический ток, поджаривая нервы и разрывая логику вспышками синего огня.

Она еще мгновение смотрит на синюю иконку, раздумывая, открывать ли файл.

Это обезопасит тебя.

Тычет пальцем в экран.

– У вас что-то стряслось?

Бет чуть не вскрикивает, услышав голос Тарика. Она вздрагивает, убирает палец от экрана и встает так быстро, что чуть не опрокидывает стул. Смотрит на смущенного Тарика, замершего в дверях ее кабинета, затем снова на экран, на котором все еще видно размытое изображение лица Колсона. Протягивает руку и ловко проводит кончиком пальца вверх и влево, закрывая окошко красной папки.

– Да ничего, все нормально. Просто... Столько всего, нужно разобраться, и, наверное, давление подскочило.

Тарик кивает:

– Понятно. Послушайте, мне жаль, что так вышло со стариком. Но, Бет, вы должны знать, я никогда не посмел бы поставить под угрозу ваш проект, понимаете? Это ваше детище. Ваше и Колсона. Да, у меня есть идеи, и, возможно, однажды я займусь их реализацией. Но пока у меня есть вот это. – Он поворачивает голову и кивает в сторону металлической громады в другом конце лаборатории. – Я работаю исключительно ради вас. Ради вашего успеха. Это все. Я тоже ученый, не забывайте. У меня есть гордость, – говорит он со смешком, вновь становится серьезным. – И я не вор. Красть у вас из-под носа вот это? Никогда. Я никогда бы так не поступил ни с вами, ни с Колсоном. Ну, в память о нем.

Бет снова кивает, чувствуя себя полной идиоткой и пытаясь не разрыдаться.

– Я знаю.

– Хорошо, – говорит Тарик. – Я неплохо знаю вас, Бет. И понимаю, что теперь, когда Джим взял вас... нас в оборот, вы будете работать все выходные, так что я говорю вам... Я здесь, понимаете? Я с вами.

– Спасибо, – бормочет Бет.

– Вы уходите, и я ухожу. Так обстоят дела.

И тут Бет заливается слезами. Затем в три прыжка пересекает кабинет и совершает самый непрофессиональный поступок, который когда-либо видела лаборатория. Она обнимает Тарика.

– Прости, что я такая стерва, – бормочет она; ее тело наслаждается ощущением тепла другого тела. Напряжение последней недели плавно снижается, эмоции все еще кипят, но как вода в кастрюльке, а не как лава в жерле вулкана.

Тарик отступает на шаг и улыбается:

– Не волнуйтесь, я к этому привык.

Бет смеется и вытирает мокрый нос рукавом лабораторного халата.

– Спасибо.

– Поработаем?

Бет кивает, делает глубокий вдох, затем выдох.

– Да, – говорит она, разглядывая великолепную массу стали, пластика и невероятной мощи, которую создала. – Давай попробуем разобраться, из-за чего эта машина такая капризная.

Двадцать три

Бет смотрит на часы: ей никак не успеть хотя бы бегло ознакомиться с отчетом Тарика и вернуться домой до ухода Мари-Елены. В отчаянии звонит Люси, и та с радостью соглашается взять к себе Изабеллу на ночь. Пусть дети повеселятся. Немного расстроенная, Бет по телефону сообщает няне, что ее лучшая подруга Люси заедет за Изабеллой, и просит положить в рюкзачок дочери пижамку и все, что требуется в таких случаях.

Затем начинается самое трудное.

– Мамочка! – радостно верещит Изабелла, подняв трубку телефона; радостный голос дочери проникает во все клеточки тела Бет, окутывая его паутиной вины и печали.

– Привет, малыш, – говорит она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – У меня хорошие новости...

Услышав, что мама не появится вечером дома, Изабелла, как и все маленькие дети, когда их родители не приходят вовремя, пугается, а потом бурно радуется, что ей предстоит провести ночь с тетей Люси и Тимми. Это ее первая вечеринка с ночевкой, осознает Бет. А мамы даже нет рядом, чтобы проводить ее, собрать сумку или поцеловать на прощание.

Поговорив с дочерью, Бет возвращается к работе, стараясь подавить чувство вины.

Когда Тарик стучится в дверь ее кабинета, кажется всего час или два спустя, Бет с удивлением замечает, как устало он выглядит.

– Привет.

– Привет. – Тарик зевает, прислоняясь к дверному косяку. – Что-то я притомился, а впереди трудное утро, так что я собираюсь поехать домой и немного поспать.

Поспать?

Бет смотрит на часы на своем экране: кошмар, уже почти десять.

– Боже мой, Тарик, я совершенно потеряла счет времени. Да, пожалуйста, иди домой. Увидимся завтра. Машина готова? Много времени это не займет.

– Все в полном порядке. Я потратил большую часть дня, подготавливая систему к сбросу свежих данных, и дважды проверил зарядные устройства; волноваться не о чем.

Бет кивает, испытывая прилив благодарности к ассистенту. Самой ей в голову не пришло убедиться, что источники питания лазера пригодны для повторного использования.

– Спасибо тебе. Пожалуйста, поезжай домой, я тоже сейчас пойду.

Тарик улыбается: начальница врет, но это не имеет значения.

– Супер. Но я оставил на кухне пиццу. В холодильнике есть кока-кола.

Когда, черт возьми, он успел заказать еду? Бет с любопытством отмечает, что и голода не чувствует – насколько была поглощена анализом данных. Однако вслух произносит:

– Спасибо. Вообще-то, я умираю с голоду.

– Звоните, если что-то понадобится, – говорит Тарик, еще раз зевает и уходит, небрежно помахав рукой.

– Спокойной ночи. – Бет с завистью глядит, как ассистент надевает пальто и подхватывает рюкзачок. В животе урчит, и она отрывается от экрана, встает, потягивается и отправляется на кухню поесть и подзаправиться холодным кофеином, о котором так мечтает ее организм.

Несколько минут спустя Тарик машет ей из лифта. Бет, выходя из кухни, салютует ему банкой кока-колы, держа в другой руке бумажную тарелку с тремя ломтиками холодной пиццы с сыром.

Усаживаясь за стол, Бет, куснув пиццу и сделав жадный глоток газировки, чувствует прилив сил – кофеин и сахар воздействуют на уставший мозг как взрыв чистой энергии. Во время еды она изучает результаты сканирования мозга, отражающие ее нервную активность перед вчерашним путешествием. Пульсирующие фиолетовые, красные и желтые всполохи демонстрируют умеренную или высокую активность в определенных областях ее мозга, вызванную широким спектром потенциальных причин: стрессом, всплесками эмоций, спровоцированных мыслями или воспоминаниями.

В результатах сканирования, которые изучает Бет, наложения кровотока и фоновых электрических импульсов удалены, и теперь она одним движением пальца может увеличить изображение каждой из восьмидесяти шести миллиардов уникальных клеток мозга, легко определяя точное местоположение любой аномальной активности. В прошлом для такого мониторинга требовалось несколько различных видов сканирования или даже хирургическая процедура. Сейчас, благодаря соответствующему оборудованию, это рутина – не сложнее, чем сделать селфи. Тарик признанный эксперт в области нейробиологии, но и сама Бет знает достаточно, чтобы предположить, на что реагирует машина, – это вспышки активности в так называемых «горячих» областях мозга за миллисекунды до начала ее работы. Вспышки фиксирует специальная программа, созданная для отслеживания случайного – хотя теперь, возможно, не такого случайного, как думали они с Колсоном, – выбора точки прибытия путешественника.

Исторически сложилось так, что они были сосредоточены на областях, где генерировались и хранились явные – или внезапные – воспоминания: в гиппокампе, неокортексе и миндалевидном теле. В последнее время, основываясь на проделанном Тариком анализе двух последних путешествий, было решено уделять больше внимания имплицитной памяти, скрытой глубоко в базальных ганглиях, той части мозга, которая обычно отвечает за двигательную активность, а также за такие человеческие качества, как способность к обучению, привычки и эмоции. Текущая версия: машина нацелена не на воспоминания, а на экстремальные эмоции.

Но почему?

Вопрос на триллион долларов, думает Бет, отправляя в рот последний кусочек пиццы.

Просматривая видеозапись импульсов своего мозга в течение девяностосекундного периода путешествия, она с каким-то восхищением наблюдает, как приглушенные цвета, отражающие стимуляцию – эмоциональную, когнитивную или физическую, – взрываются фейерверком на экране.

Вот на что похоже общение с мертвыми, думает она. Беспомощно наблюдать, как люди, которых мы любим, умирают снова и снова. Прекрасное, внушающее благоговейный трепет световое шоу боли.

Пока Бет завороженно смотрит на экран, в ее мыслях возникает одно имя, одно лицо.

Колсон.

Впервые за несколько часов она вспоминает о видеообращении, спрятанном в таинственной красной папке. Записанном мужем в день его смерти. О его предостережении из могилы.

Я знаю, ты уже путешествовала. И видела, на что способна эта машина... Я сделаю все, чтобы защитить тебя, защитить нашу семью.

Бет допивает колу, вытирает руки о джинсы и быстрым движением пальца закрывает карту изображений, полученных при сканировании мозга. Снова появляется домашний экран, усеянный сотнями значков с различными надписями.

В центре синего экрана, словно ожидая ее, находится красная папка.

БЕТ

Она открывает ее, смотрит на вторую иконку в окне.

Я ПОСЛЕДНИЙ

Качает головой и говорит тяжелым от усталости голосом:

– Хорошо, Колсон. Я доверяю тебе. Покажи, что у тебя получилось.

Бет нажимает на правую иконку, и экран мигает белым, как будто открывается какое-то приложение. Она задерживает дыхание, смотрит на экран, ждет...

Проходит пара секунд, в ее устройстве раздается тихий щелчок... а затем экран становится зловеще пустым и черным.

Бет скользит по нему взглядом, ожидая, что это послание извне, чем бы оно ни являлось, поведает ей, в чем старался убедить ее Колсон. Она вот-вот начнет стучать по клавишам, отчаянно желая узнать, что сделает приложение, что скажет ей... и тут экран оживает.

Бет отшатывается, словно в шоке, потрясенная взрывом активности, когда экран заполняется сотнями, затем тысячами – десятками тысяч – строк кода; они проносятся так быстро, что она едва успевает осознать, что видит, что это значит. Проходит десять, двадцать, тридцать секунд, а поток кода все не прекращается. Глаза Бет сканируют строчки на пределе возможностей.

Ей удается распознать повторяющиеся алгоритмы, команды... Бет начинает понимать, откуда берется код. Это созданное ею самой программное обеспечение. Программа, управляющая машиной. Затем, так же внезапно, все замирает. Бесконечный код заполнил зелеными цифрами каждый дюйм ее экрана; курсор принимается мигать, будто ждет чего-то.

Прикидывает.

А затем начинает двигаться назад, стирая одну за другой цифры. Строки кода стремительно исчезают.

– Эй, стой...

Курсор движется все быстрее и быстрее.

Строки кода исчезают в мгновение ока, затем группы строк, затем целые страницы.

– Нет, нет, нет... остановись! – Бет вскакивает со стула, сердце колотится, дыхание учащенное и тяжелое.

Колсон, что, черт возьми, ты делаешь?!

Это ее компьютер. Ее программное обеспечение.

Дело всей ее жизни.

Исчезает прямо у нее на глазах. Стирается.

– Нет! – вскрикивает Бет, нажимая кнопку перезагрузки, пытаясь выключить чертово устройство, отсоединить его от основной сети до того, как команда достигнет серверов. Но экран, на котором пляшут вспышки света – программное обеспечение удаляется большими порциями, – остается включенным. Что бы это ни было за приложение, этот... вирус... он мешает ей отключиться от сети.

– Черт возьми!

Бет оглядывает кабинет, лихорадочно соображая, как остановить его, пока не стало слишком поздно. Отключение питания не поможет, каждый компьютер в лаборатории настроен на несколько дней автономной работы на случай сбоя. Хуже того, по соображениям безопасности сеть полностью изолирована; она не затрагивает ничего за пределами лаборатории. Серверы не могут получить доступ к остальной части «Лэнган корпорейшн», следовательно, нет и резервных копий за пределами частной сети лаборатории, в которую сама Бет только что запустила какой-то пожирающий данные вирус. Единственный положительный момент, мрачно думает она, что уничтожить всю корпорацию не получится. Можно не волноваться.

Как будто мне не все равно.

Она прикусывает кончик пальца, размышляя... размышляя... Вирус уничтожает данные с невероятной скоростью, опустошая серверы... Бет отводит палец ото рта.

Серверы!

Она выбегает из кабинета и мчится по пустой лаборатории к двери в небольшую каморку, где хранятся диски со всеми программами и данными. Рывком распахивает ее. Прежде Бет никогда не тревожило, что сеть лаборатории полностью автономна. Наоборот, она знала, что это место одно из самых безопасных, какие только может создать человек. То есть весь горный склон мог неделями пылать, как в аду, а тут никто не почувствовал бы и слабого повышения температуры воздуха. Лаборатория была полностью изолирована от всего: влаги, огня, жары и даже землетрясений. Если бы кто-то, прихватив бомбу, спустился в лифте, серверная ячейка закрылась бы в ту же секунду, как бомба была бы взорвана, – колебания воздуха превратили бы ячейку в непробиваемую стальную коробку с годовым зарядом батарей.

Аналогично обстояло дело и с информационной безопасностью. Лаборатория была настоящей крепостью.

Но то, что защищено от сетевых угроз извне, можно атаковать изнутри. Используя тех, у кого есть доступ. Таких, как Бет.

Идиотка!

Она злится на мужа сильнее, чем когда-либо за всю их совместную жизнь. Смятение из-за предательства самого близкого человека, обида и стыд – надо же было так расчувствоваться при виде знакомого лица, глупо поверить и запустить зловредный вирус! Добравшись до устройства доступа к серверам, Бет включает монитор и начинает стучать по архаичной механической клавиатуре. В управлении серверами она разбирается скверно, но догадывается, что вряд ли ухудшит ситуацию, поэтому начинает яростно набирать команды перезагрузки системы до последней точки резервного копирования, что, к счастью, происходит каждые шесть часов.

Времени более чем достаточно, чтобы исправить роковую ошибку. Бет на это надеется. А иначе придется переписывать код строка за строкой.

Это недели работы, а может и месяцы. Но времени нет!

– Заткнись, – сама себе бормочет Бет, заканчивая вводить команды и нажимая клавишу ввода. Монитор немедленно темнеет. Тихий гул работающих приводов замолкает. Бет ждет, прислушиваясь и молясь: «Давай, давай...»

Щелчки и жужжание. Аппаратное обеспечение запускает процесс перезагрузки, и оборудование возвращается к жизни.

– Да!

Бет выбегает из кладовки, торопясь вернуться в свой кабинет. Компьютер завис, на экране чернота. Она нажимает кнопку, и на сей раз устройство послушно выключается.

Бет плюхается на стул и задерживает дыхание, чувствуя себя так, словно только что пробежала по горящему зданию, что, образно говоря, не так уж далеко от истины. Она наклоняется вперед, закрыв глаза в безмолвной молитве богам науки, затем открывает их.

– Пожалуйста... – Бет тянется пальцем к кнопке включения, нажимает. Экран мигает, затем загорается; на рабочем столе привычный набор значков иконок. В нижнем углу появляется сообщение, информирующее о том, что система была перезагружена из сохраненной резервной копии. На экране отображается время: запись сделана в 8:08:32. Чуть более двух часов назад.

До того, как она запустила в сеть вредоносный вирус. Бет внимательно изучает экран в поисках красной папки – ничего такого нет – и ликует. А потом приходит острая боль.

Его больше нет.

И видео исчезло.

Сообщение от мужа, которого она больше никогда не увидит. Еще один фрагмент его... их жизни удален навсегда.

Двадцать четыре

Бет в своей постели просыпается от какого-то движения в темноте.

Скрип открывающейся двери, затем шаги.

Кто-то садится на краешек матраса, потом прижимается к ее ногам...

Она открывает глаза и смотрит на ярко-красные цифры часов на прикроватной тумбочке.

Высвечивается время: 12:00–12:00 – 12:00–12:00 – 12:00...

Должно быть, отключилось электричество, – думает она, в голове туман.

Почувствовав чье-то присутствие, Бет поднимает голову и смотрит в изножье кровати. Там молча сидит Изабелла, в полумраке видны маленькое худенькое тельце, черные волосы.

– Милая, что случилось? – спрашивает ее Бет.

Девочка поворачивает голову, но понять, в какую сторону она смотрит, невозможно. А когда начинает говорить, кажется, что ее голос доносится из другой комнаты.

– Ты здесь, мамочка?

Встревоженная Бет садится:

– Что? Да, милая, я прямо здесь.

Изабелла резко вскидывает голову.

– Я тебя не вижу! – громко произносит девочка, и в ее голосе слышатся слезы. – Я так по тебе скучаю.

Бет трет глаза, отчаянно пытаясь прогнать туман из своего медлительного, сонного мозга.

– Изабелла, не говори глупостей. Я рядом. Тебе приснился кошмар?

Изабелла на мгновение замолкает. А потом шепчет:

– Я забыла шампанское, – говорит она.

У Бет кровь застывает в жилах.

– Изабелла, пожалуйста...

– Сегодня твой день рождения, и ты заслуживаешь шампанского.

Затем темная фигура приходит в движение – ползет по кровати к Бет. На лицо девочки падает лунный свет, и в его голубоватом сиянии Бет видит, как напряжено ее лицо, видит широко раскрытые, ничего не выражающие глаза. Бет заглядывает в них и едва не забывает сделать вдох: даже в тусклом свете она замечает, что радужки Изабеллы колеблются между коричневым и белым, будто в глазах снова и снова щелкает старая кинокамера. Будто она путешествует.

На глазах Бет выступают слезы.

– Нет, детка, – умоляет она. – Не уходи. Пожалуйста, не уходи.

Изабелла наклоняется ближе, мерцание в ее глазах все интенсивнее...

– Я сейчас вернусь, – шепчет она и спрыгивает с кровати – быстро, слишком быстро. Бет пытается дотянуться до нее, но девочка убегает.

Ее смех доносится снаружи, сверху, из-под кровати – отовсюду...

– Изабелла!

Яркий свет вспыхивает за окном спальни и, становясь все ярче, заливает комнату ослепительным желтым сиянием. За окном грохочет так, что стены сотрясаются; окно взрывается, и воздух наполняется осколками стекла, словно облаком смерти.

* * *

– Бет!

Бет резко просыпается, чуть не свалившись с маленького диванчика, на котором свернулась калачиком. Поднимает глаза и видит Тарика. Он стоит над ней, не слишком нежно положив руку ей на плечо. Она в своем кабинете. И понятия не имеет, который час... и день сейчас или ночь.

– Тарик? – сонно произносит Бет, затем заставляет себя сесть, не обращая внимания на боль в пояснице и ногах, сведенных судорогой из-за неудобной позы. – Который час?

Он убирает руку и отступает на шаг.

– Пара минут восьмого. Я пришел пораньше, чтобы подготовить вас к путешествию. И нашел здесь. – Он пристально смотрит на нее. – Бет, вы кричали во сне.

Бет кивает:

– Кошмар примерещился. – Образы сна уже улетучиваются из ее памяти. – Господи, я чувствую себя ужасно.

– Вот. – Тарик берет со стола кружку с кофе, над ним вьется парок. Вероятно, сварил и принес, какой молодец.

– Божий эликсир! – Бет берет кружку обеими руками и делает первый восхитительный глоток. – Спасибо.

– Неужели всю ночь работали? – Тарик качает головой.

Бет с тревогой вспоминает события предыдущего вечера. Вирус. Перезагрузила систему, проверила программное обеспечение, чтобы убедиться, что ничего не потеряно и не повреждено. Она делает еще глоток раскаленного кофе, морщась и наслаждаясь жизненно необходимым кофеином.

– Послушай, прошлой ночью у нас возникла проблема. Поврежденный файл или что-то в этом роде. Я перезагрузила серверы...

– Вы – что?..

– ...И думаю, что теперь все в порядке. Но, пожалуйста, давай перед тем, как засунуть в машину мою голову, проведем диагностику всей системы.

Тарик выглядит ошеломленным, но кивает:

– Да, хорошо. Но у нас всего пара часов.

Бет вздыхает:

– Знаю. Давай сделаем все, что в наших силах. Вчера вечером я проверила большую часть кода, запустила несколько антивирусных фильтров, поискала, нет ли явных аномалий, и ничего не нашла. Но мне было бы спокойнее, если бы ты запустил полную диагностику.

– Без проблем. Я займусь этим. Не хотите съездить домой? Принять душ?

– Нет времени. Все обойдется.

Тарик направляется к двери, затем оборачивается:

– Есть идеи, откуда взялся поврежденный файл?

Бет виновато качает головой:

– Я спокойно анализировала данные, но в следующую секунду начался настоящий ад. Мы разберемся с утечками позже, хорошо?

Тарик не выглядит убежденным, но кивает еще раз и отправляется в лабораторию, оставив Бет в покое. Она очень устала. Все тело болит, голова кажется тяжелой, глаза щиплет от недосыпания и обезвоживания. И, что еще хуже, нервы на пределе – сама мысль о том, чтобы снова пройти через червоточину, скручивает желудок в узел, а кислотный рефлюкс обжигает горло. Но Бет знает, что выбора нет.

Она вспоминает свои слова, сказанные Лэнгану в его кабинете вчера, но они ее мало утешают.

Я уже видела, как все они умерли.

Остается только молиться, чтобы это оказалось правдой. Чтобы точкой прибытия стало какое-то хорошее место. Бет искренне сомневается, что ее разум переживет еще одно потрясение.

Двадцать пять

Бет откидывается на станину машины, Тарик методично застегивает ремни на липучках и прикрепляет датчики к ее голове. На балконе уже не так много народу, как в прошлый раз, видимо, доверенные лица членов правления увидели достаточно. Но Лэнган стоически сидит перед экранами. А рядом Чио Накада, которая одарила вошедшую в лабораторию Бет удивительно теплой улыбкой. И Бет, что удивительно, улыбнулась в ответ и даже слегка помахала рукой. По какой-то причине она так и не смогла заставить себя расстроиться из-за разгромной статьи журналистки. Может, потому, что материал сильно задел старика? В общем, по мнению Бет, оно того стоило.

Три члена жюри, конечно, присутствуют. Эбигейл Ли сидит на балконе с Лэнганом и журналисткой, явно довольная тем, что имеет шанс ознакомиться с программой, за которой она, предположительно, наблюдала.

Терри Адамс и Джонатан оба внизу, устроились на месяцами пустеющих рабочих местах всего в нескольких футах от машины; похоже, находятся в состоянии повышенной готовности на случай, если Бет вновь придется повторно пережить нечто ужасное и повторится сцена, разыгравшаяся после предыдущего путешествия. Адамс держит на коленях черную кожаную сумку, в которой наверняка несколько шприцев для подкожных инъекций, наполненных до краев раствором «Успокойся, чтоб тебя».

Тарик потратил все утро на то, чтобы провести всю возможную диагностику, и, к счастью, не обнаружил никаких проблем с программированием. Он не сомневается, что программное обеспечение весьма надежно.

Тем не менее сомнения гложут Бет – а что, если, просмотрев видео Колсона и запустив в систему вирус, она нанесла системе невосполнимый ущерб, который Тарик не сумел обнаружить? Что, если вирус, затаившийся где-то в напоминающей паутину структуре кода, просто дожидается своего часа? Направленный в голову путешественника мощный лазерный луч уже сам по себе вызывает ужас; а мысль о том, что система, управляющая лазером, может выйти из-под контроля, его удваивает.

Все будет хорошо, думает Бет, пока Тарик заканчивает приготовления.

К ней, привязанной, неподвижной, подходит Джонатан. Наклоняется поближе, чтобы его не услышали, глаза полны тревоги.

– Знаешь, ты не обязана отправляться в это чертово путешествие. Если ты действительно думаешь, что Джим собирается выдернуть вилку и прикрыть проект, то ты плохо соображаешь. Успех слишком близко. Ты слишком близка к нему.

Головой не пошевелить, поэтому Бет просто внимательно смотрит на психотерапевта.

– Джонатан, – говорит она едва слышным шепотом. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он кивает:

– Хорошо.

– Мне страшно.

Из уголка глаза Бет скатывается слеза, и она моргает быстро-быстро, пока не пролилось еще.

Джонатан хмурится, оглядывается, затем быстро подушечкой пальца вытирает Бет щеку: нехорошо, если экраны покажут эту слезу, когда начнется прямая трансляция.

– Если ты чего-то недоговариваешь, Бет... Если есть какая-то опасность, нужно все это немедленно прекратить. К черту статью.

– Все нормально, все в порядке, – бормочет она. – Я просто хотела сказать это вслух. Хотела, чтобы ты знал, чтобы ты мог... Не знаю... – Бет берет делает глубокий, прерывистый вдох и выдыхает. – Не спускай с меня глаз, ладно?

После паузы Джонатан кивает:

– Конечно.

Сверху доносится голос Лэнгана – этакий растерянный бог, взывающий с Олимпа:

– Ну что там?

Бет еще мгновение смотрит Джонатану в глаза, затем отводит взгляд и поднимает его к нависающему лазеру.

– Поехали, – говорит она достаточно громко, чтобы Тарик начал вводить команды.

Когда машина начинает включаться, Джонатан отходит и садится рядом с Адамсом за одну из пустых консолей и смотрит на экран. Тарик предварительно активировал мониторы для себя и доктора Адамса; на них в отдельном окне откроется трансляция из точки прибытия Бет. Джонатан какое-то время следит за ее показателями, потом смотрит на Тарика и поднимает вверх большой палец, кивая в знак благодарности.

На балконе наверху оживают жидкокристаллические экраны. На крайнем левом отображается время обратного отсчета – в данный момент 1:30. Средний монитор окрашен в синий цвет, а на третьем бегут показатели жизнедеятельности Бет.

Чио наклоняется к Лэнгану и говорит, понизив голос:

– Совершенно не обязательно было устраивать еще одну демонстрацию. Это ничего не изменит и, честно говоря, выглядит безрассудно. Как жест отчаяния. Доктор Дарлоу – ваш лучший актив.

Старик улыбается и отмахивается от журналистки:

– Доктор Дарлоу знает, что делает. И через несколько секунд ты увидишь, как творится история. Снова.

Чио хмурится и, когда включается лазер и воздух наполняется электричеством, которое щекочет барабанные перепонки и заставляет волоски на руках вставать дыбом, переводит взгляд на экран.

Из динамиков доносится ровный голос Тарика:

– Посылаю импульс через три... два... одну.

Треугольные наконечники лазера вспыхивают, один луч направлен на приемник на лбу Бет, а два других – в изогнутые сферы.

Таймер начинает обратный отсчет, на среднем экране вспыхивают ярко-синие пятна, затем они расплываются и формируют свет и темноту.

Где-то там, в точке прибытия, Бет открывает глаза.

Экран заливает яркий свет, потом появляется искаженное изображение белой поверхности, возможно, потолка. Прямо в глаза Бет направлен мощный луч прожектора. На размытых краях ее поля зрения видны люди. Даже скорее их лица. Они смотрят на Бет сверху вниз. Лэнган, полностью сосредоточившийся на экране, успевает заметить, что один из людей в хирургической маске, и тут внезапно, без предупреждения, изображение исчезает.

Трансляция прервана.

Лэнган выпрямляется, переводит взгляд с одного экрана на другой. Показатели жизнедеятельности Бет стабильны. Что бы она ни испытывала, это мало влияет на ее нынешнее биологическое состояние. Центральный экран по-прежнему темный, мутноватый, будто видение прошлого Бет закрыто плотным одеялом. Или повязкой на глазах. На крайнем левом экране идет обратный отсчет:

1:15

1:14

1:13...

Лэнган вскакивает с места, быстро подходит к краю балкона и сжимает перила так, что костяшки пальцев белеют.

– Мы потеряли видеоряд.

Тарик сосредоточенно стучит по клавиатуре:

– Джим, я сейчас немного занят.

Джонатан оборачивается, поднимает голову и встречается взглядом со стариком.

– У тебя идет трансляция? – спрашивает тот, но Джонатан только качает головой. Внезапно экран, показывающий жизненные показатели Бет, тоже гаснет.

– Потеря жизненно важных органов... – спокойно говорит Тарик.

Джонатан встает и начинает расхаживать позади Тарика.

– Что происходит? Она в опасности?

Тарик пожимает плечами.

– Я пытаюсь разобраться, пока ничего не скажу, – бормочет он, на секунду поворачиваясь к Джонатану, его обычно спокойное лицо искажено тревогой. – Может, лучше прервать ее путешествие?

Лэнган, услышав это предложение, кричит вниз:

– Не смей! И сделай мне видеозапись!

1:02

1:01

1:00

0:59...

– Я работаю над этим...

Следующие тридцать секунд все молчат. Джонатан не сводит глаз с Бет, но ее тело неподвижно.

Расслаблено.

Адамс, бормоча извинения, подбирается сбоку к лежащей на станине Бет и касается пальцами ее запястья. Через минуту кивает и сообщает, что пульс ровный и сильный.

Когда остается всего десять секунд, Чио смотрит на Лэнгана:

– Откуда мы вообще знаем, что она путешествует? С чего решили, что она не просто лежит и дремлет, раз трансляции нет?

Старик потирает подбородок.

– Червоточина открыта, и доктор Дарлоу подключена к... чему-то. Визуальные эффекты, эти экраны, здесь только для демонстрации таким, как ты, мисс Накада. Остальное – чистые данные. Есть шанс, что мы сможем восстановить видеозапись ее путешествия постфактум. Она куда-то ушла... – говорит он, размышляя вслух, – а когда вернется, мы получим ответы, обещаю.

Чио неуверенно качает головой, а таймер отсчитывает последние секунды.

0:03

0:02

0:01...

Из динамиков снова доносится голос Тарика:

– Накопитель закрыт. Я закрываю червоточину.

Лазер отключается, вибрирующее электричество сходит на нет.

Все взгляды устремлены на Бет.

Джонатан первым подходит к ней и начинает расстегивать ремни. Потом кладет руку ей на щеку:

– Бет?

Глаза Бет медленно открываются, кажется, она действительно только что проснулась. Она смотрит на Джонатана с недоумением.

– Где я?

Лэнган, журналистка и Эбигейл Ли спускаются с балкона. Старик бросается вперед, отталкивает Джонатана и встает над распростертым телом Бет:

– Куда тебя носило? Что случилось?

– Господи, Джим, дай ей минутку, – просит Джонатан.

– Отвали, – рычит Лэнган, затем снова смотрит на Бет. – Где ты была?

Бет качает головой, ее глаза затуманены и потеряны.

– Я не знаю... я...

– Бет, перестань. Сосредоточься.

Освободившись от налобного ремня, Бет поворачивает голову. Ее глаза встречаются с глазами старика и внезапно проясняются, выражение ее лица становится скорее заинтересованным, чем озабоченным, как будто она пытается разгадать какую-то загадку.

– Понятия не имею, – говорит она.

– Ты куда-то попала, – бормочет старик себе под нос. – Невозможно. Данные... Мы знаем, что ты путешествовала. Просто расскажи, что ты помнишь.

Бет медленно садится, осторожно снимая датчики со лба и висков. На мгновение ее глаза встречаются с глазами Джонатана, затем она поворачивает голову и смотрит на Лэнгана так холодно и уверенно, что тот отступает на полшага.

– Простите, – говорит она. – Я ничего не помню.

Двадцать шесть

– Чушь собачья!

Бет никогда не видела Лэнгана таким злым. Конечно, время от времени она давила на него, и на протяжении многих лет у них случались размолвки (хотя в последнее время все чаще), но Джим не из тех, кто теряет самообладание и проявляет свои эмоции таким грубым образом. Что это с ним?

Эбигейл Ли и Чио Накада в сопровождении Терри Адамса вывели Бет из машины, все остальные, каждый по-своему расстроенный, толклись рядом, словно дети на парковке автозаправочной станции. Бет, как ни старалась, не могла ничего вспомнить о путешествии. Обычное чувство подъема, когда сознание полностью отображалось на чипе и отправлялось через червоточину, осталось. Помнилось ощущение, что она находится где-то... и испытывает боль.

Сильную боль.

– Прости, Джим. Я не знаю, что случилось, – устало произносит Бет. – Тарик все контролирует, а я, знаете ли, пролетаю сквозь щель в пространстве-времени, так что понятия не имею, почему трансляция отключилась.

– Не надо со мной заигрывать! – рычит старик, агрессивно шагая к Бет, его толстый палец направлен ей в лоб, лицо краснеет. – Ты сделала это нарочно! Это какой-то... саботаж или еще что-то в этом роде.

Бет недоверчиво качает головой:

– Саботаж? Вы о чем? О моей карьере? Эта женщина, которую вы впустили в мою лабораторию, собирается очернить мою репутацию и оболгать дело всей моей жизни. Думаете, я построила это нарочно, Джим? Правда? У меня для вас новость: не все такие мелочные, как вы.

Джонатан делает шаг вперед, втискиваясь между Бет, устроившейся за ближайшей консолью, и Лэнганом, который расхаживает по комнате, как разъяренная горилла.

– Так, стоп! Перерыв, господа. Как бы банально это ни звучало, мы все здесь в одной команде. Так почему бы нам не успокоиться и не попытаться разобраться, что же произошло?

Тарик поднимает руку от своего пульта, и все головы поворачиваются к нему.

– Я уже провожу диагностику, чтобы выяснить, не происходило ли во время путешествия Бет с машиной что-нибудь странное. А также провожу тщательное сканирование в поисках любых фрагментов информации, которые могли быть утеряны во время передачи данных. Скорее всего, мы сможем восстановить визуальное представление о путешествии Бет, но это займет некоторое время. Как бы то ни было, как только мы получим эту информацию вместе с диагностическим отчетом, мы просмотрим ее, выясним, что произошло, и, надеюсь, восстановим ход путешествия.

Бет встает и подходит к консоли Тарика, бросает взгляд на экран:

– Ты не мог бы вывести на экран карту активности моего мозга во время путешествия?

Тарик нажимает несколько клавиш, и по экрану начинает перемещаться сложный разноцветный график. Бет указывает на одну из линий, которая тянется до самого низа и остается там.

– Не знаю... В этом просто нет никакого смысла. Чтобы моя нервная система вот так отключилась? – Она качает головой. – Это не могло быть вызвано работой компьютера. Это не программный сбой.

– Тогда что произошло? – спрашивает Джонатан.

Лэнган перестает расхаживать по комнате и поворачивается к Бет, желая услышать ответ. Бет пожимает плечами.

– Это прямая трансляция из моего мозга. Так что, если он отключился, значит что-то случилось со мной. Машина ни при чем. Мой мозг, за неимением лучшего выражения, просто... отключился.

– Что ж, прекрасно, – угрожающе ворчит старик. – У тебя был небольшой провал в памяти, и теперь мы в полной заднице. Именно по этой причине я и советовал тебе отправить в путешествие кого-нибудь другого. Кого-нибудь, кто, знаешь ли, не такой деликатный, как ты.

Бет шипит рассерженной кошкой:

– Да шли бы вы, Джим. Почему бы нам в следующий раз не отправить в путешествие ваше величество? Может, снова почувствуете, каково это, когда у вас работает член.

– Довольно! – кричит Джонатан, вскидывая руки. – Я объявляю водное перемирие. Прямо сейчас. Джим, ситуация невероятно напряженная, Бет нужно время, чтобы дать нам ответы, которые вы хотите получить. Так что давайте все переведем дух и разойдемся по своим углам. Завтра первым делом проведем разбор полетов и начнем во всем этом копаться.

Лэнган бросает на Бет свирепый взгляд, но, когда заговаривает, его голос звучит спокойно.

– Сегодня, – говорит он. – Мы подведем итоги сегодня. Сегодня днем.

Бет фыркает:

– Я не против. Скажу Эбигейл, чтобы отослала запись обратно. Ответы все равно будут получены как минимум через двадцать четыре часа после любых изменений в текущем временном графике.

Лэнган разворачивается на каблуках и направляется к лифту.

– Ровно в три часа дня! – кричит он через плечо.

Джонатан косится на Бет и следует за стариком.

Как только дверцы лифта закрываются, Бет падает в одно из пустых кресел у консоли и закрывает лицо руками. Тарик на мгновение застывает в нерешительности, затем подходит и садится рядом, осторожно положив ей руку на плечо.

– Вы как, босс?

Бет шмыгает носом и поднимает голову:

– Жутко устала, чувак. Как выжатый лимон.

Тарик кивает:

– Понимаю. – Он замолкает на мгновение, затем небрежно откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. – Думаете, нас уволят?

Бет смотрит на ассистента и впервые жалеет, что они стали не лучшими друзьями, а коллегами. Она задается вопросом, почему они с Тариком никогда не ужинали вместе и не выпивали. И чувствует себя опустошенной и из-за этого, и из-за собственного пренебрежения к тем, на кого вынуждена полагаться. Она устало улыбается:

– Да. Я думаю, да.

* * *

Лифт останавливается на третьем этаже, и Бет разочарованно вздыхает.

– Потому что, конечно... – бормочет она, когда дверцы открываются.

– Бет. – Эбигейл Ли заходит в лифт почти застенчиво, будто ей неловко вторгаться в личное пространство Бет, несмотря на то что лифт предназначен для всех сотрудников их подразделения. – Полагаю, мы обе направляемся в одно и то же место?

Бет неуверенно улыбается:

– Еще один замечательный отчет.

Эбигейл кивает. Бет ощущает аромат цветочных духов и может разглядеть тщательно нанесенный макияж, с помощью которого директор программы умело скрывает несколько лет жизни. Бет прислоняется к стенке, ей не терпится поскорее закончить отчет и снова остаться наедине со своей работой.

Когда лифт начинает подниматься, Эбигейл вдруг протягивает руку к панели и нажимает маленький красный переключатель. Лифт останавливается. Бет наклоняется вперед:

– В чем дело?

Эбигейл продолжает смотреть прямо перед собой. Ее челюсть двигается, будто она обдумывает проблему или слова, которые ей никак не удается выговорить. Наконец поворачивается и смотрит на Бет с задумчивым, настороженным выражением лица.

– Послушай, я знаю, что мы не лучшие подруги, и это правильно, потому что я, по крайней мере формально, твоя начальница. Но я... – Эбигейл вздыхает и слегка встряхивает головой, словно отгоняя непрошеные мысли. – Я хочу, чтобы ты знала, я прикрою твою спину, Бет. Когда я что-то говорю, я говорю правду. Я бы не стала... я бы никогда не стала намеренно лгать или вводить тебя в заблуждение.

Чувствуя себя неуютно в замкнутом пространстве, почти испытывая клаустрофобию, Бет скрещивает руки на груди, но умудряется кивнуть.

– Хорошо, – тихо говорит она. – Спасибо.

Эбигейл оглядывается на панель управления лифтом, словно раздумывая, на какой этаж им следует подняться... Затем продолжает:

– Не о каждом в этой компании можно сказать то же самое. У большинства людей здесь два рта, Бет. Два лица. Хотя я и не утверждаю, что ты полностью можешь мне доверять... но ты всегда можешь на меня рассчитывать. Если понадобится. Можешь поговорить со мной о чем угодно.

– Я ценю это, – улыбается уголком рта Бет, затем хихикает, пытаясь разрядить неловкость. – Обязательно открою вам все свои самые мрачные секреты.

Эбигейл слегка усмехается:

– А нет никаких секретов, Бет.

Бет собирается как-то отреагировать на это странное заявление и задать сотню вопросов: например, что побудило обычно сдержанного директора программы вообще завести этот разговор, но тут Эбигейл снова щелкает выключателем. Лифт оживает, и буквально через несколько секунд раздается «дзинь». Дверцы раздвигаются, открывая коридор на втором этаже.

– Увидимся через минуту, – говорит Эбигейл и быстро выходит из лифта, оставляя Бет гадать, что, черт возьми, происходит с сотрудниками «Лэнган корпорейшн».

Сначала Джерри, теперь Эбигейл.

Повсюду предупреждения, – думает она, пытаясь подавить растущую тревогу. – И все касаются меня.

– Просто праздник какой-то, – бормочет Бет, выходя из лифта и удаляясь от стойкого аромата цветочных духов директора программы, удушливого напоминания о том, что их странный разговор состоялся.

Двадцать семь

Бет стоит на подиуме. Впервые во время разбора полетов у нее есть аудитория помимо членов жюри. На стульях позади них сидят Лэнган, Чио Накада и Тарик. Все надеются, что в ходе отчета всплывет хоть какая-то информация, проливающая свет на то, куда отправилась Бет и что именно там произошло.

А эта-то тут зачем, – думает Бет, – будто у меня без нее мало забот. Все-таки любопытно, почему Лэнган позволяет этой девице околачиваться в корпорации.

Бет и Тарик провели остаток утра и первую половину дня, безуспешно пытаясь понять, что вызвало потерю сознания и почему Бет не могла вспомнить, что произошло в пункте прибытия.

Я помню боль. Помню, как кричала.

– Предлагаю начать, – говорит Эбигейл. – За то короткое время, что у нас было, собрать хотя бы фрагмент видеозаписи путешествия доктора Дарлоу этим утром нам не удалось. Однако с помощью мистера Игвебуйке мы смогли создать несколько фотографий, которые я сейчас выведу на экран.

Технический экран справа от Бет загорается. На изображении явно очень близко к ней стоят размазанные фигуры, похожие на людей. Примечательно, что одно из лиц частично закрыто хирургической маской.

Бет обращается к воспоминаниям – любым воспоминаниям – в отчаянной надежде заполнить пробелы, вспомнить, какой момент своей жизни пережила вновь.

– Мы довольно долго обсуждали это изображение, – продолжает директор программы, – и, учитывая лицо в маске, считаем, что это больница. Возможно, операционная.

Джонатан прерывает ее, наклоняя голову к микрофону:

– Директор, я думаю, лучше провести тесты и сопоставить их, а затем уже выдвигать разные гипотезы.

Директор Ли кивает:

– Вы не против, Бет?

– Конечно.

– Очень хорошо. – Чуть гнусавый голос Ли звучит ровно, почти скучающе. – Пожалуйста, обратите внимание, что мы начинаем сеанс дополнительных вопросов, соответствующий дате путешествия, которое состоялось этим утром, двадцать четвертого марта две тысячи сорок четвертого года, в тот же день, в пятнадцать ноль шесть.

Как обычно, зал наполняется тихим шумом, а затем из скрытых динамиков раздается низкий мужской голос, зачитывающий шесть вопросов.

В. Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату.

Бет делает глубокий вдох и отвечает:

– Бет Дарлоу. Двадцать четвертое марта две тысячи сорок четвертого года.

В. Кто является президентом Соединенных Штатов?

– Джеймс Уитмор.

В. Опишите свое семейное положение.

– Вдова.

В. Опишите одним словом свое детство.

Бет на мгновение задумывается, на мгновение забывая, какой ответ она обычно предлагает. В памяти всплывают воспоминания о родителях, авиакатастрофе, дяде, который держит ее за руку на похоронах...

– Счастливое, – отвечает она.

В. Назовите двух своих ближайших родственников.

На этот раз Бет не останавливается:

– Мой дядя, Бретт Хокинс. Моя кузина, Милли Хокинс.

В. Если бы вы могли изменить один момент в своей жизни, то какой?

– Я бы не позволила своему мужу уйти в тот день, когда он погиб.

Когда запись заканчивается, наступает кратковременная пауза. Динамики щелкают, затем замолкают. Доктор Ли произносит в свой микрофон:

– Запись закончена. Пожалуйста, начните воспроизведение записи беседы доктора Бет Дарлоу перед поездкой, датированной двадцать третьим марта две тысячи сорок четвертого года.

Внезапно на Бет накатывает тяжелая волна тошноты. Кружится голова, и приходится закрыть глаза, вцепившись в края кафедры так сильно, что пальцы ноют. Она сосредотачивается на дыхании.

Давайте просто разберемся с этим.

Снова включаются динамики, и компьютеризированный голос наполняет комнату. Все молчат, терпеливо ожидая, пока будет воспроизведена запись вопросов и ответов за предыдущий день. Бет делает глубокий вдох, вполуха слушая свои собственные записанные ответы, отчаянно желая поскорее выбраться отсюда и вернуться в лабораторию.

В. Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату.

Б. Д. Бет Дарлоу. Двадцать третье марта две тысячи сорок четвертого года.

В. Кто является президентом Соединенных Штатов?

Б. Д. Джеймс Уитмор.

В. Опишите свое семейное положение.

Б. Д. Вдова.

В. Одним словом опишите свое детство.

Б. Д. Счастливое.

В. Назовите двух ближайших родственников.

Б. Д. Мой дядя, Бретт Хокинс. Моя дочь, Изабелла Дарлоу.

Бет замирает. Резко вскидывает опущенную голову, широко раскрывает глаза. Замечает удивление на лице Джонатана. Смотрит, как он наклоняется и что-то шепчет доктору Адамсу, тот, кажется, не понимает, о чем идет речь...

Все тело Бет немеет. Дрожа, она наклоняется к микрофону и говорит достаточно громко, чтобы ее было слышно на фоне воспроизведения:

– Вы можете повторить?

В. ...изменить один момент в своей жизни, что бы это было?

Б. Д. Я бы помешала своему мужу уйти...

Бет повышает голос, почти кричит.

– Что я сказала? – говорит она, ненавидя дрожь в своем голосе. В голове стоит какой-то шум, она изо всех сил старалась сосредоточиться. – Что... пожалуйста, пожалуйста, перемотайте!..

Она хлопает ладонью по кафедре с такой силой, что доктор Ли подпрыгивает на своем месте в десяти футах от нее.

– Что я сказала?!

Потрясенный ее реакцией Джонатан наклоняется вперед:

– Просто... просто подожди минутку.

Бет оборачивается и видит, что Лэнган смотрит на нее с некоторым недоумением. Накада откровенно таращится. Тарик хмурит брови в замешательстве. Бет отворачивается, сжимая одной рукой микрофон. Теперь она дрожит всем телом.

– Доктор Ли, мне нужно, чтобы вы прокрутили это назад. – Она переводит взгляд на Джонатана, который теперь стоит, склонившись над двумя другими членами жюри, и все они переговариваются торопливым шепотом. – Джонатан, – просит она. – Пожалуйста, воспроизведите это еще раз.

Джонатан, с мертвенно-бледным лицом, шлепается на стул, откидывается на спинку и хватает микрофон:

– Директор, я хотел бы предложить, чтобы мы... чтобы мы... – Он замолкает, и его взгляд останавливается на Бет. – Я думаю, нам нужно продолжить заседание.

Бет спускается с подиума и идет к жюри. Она указывает на потолок, в направлении скрытых динамиков.

– Включите это еще раз! – кричит она. – Господи Иисусе, вы что, не слышите? Что-то не так. Что-то не так!

Джонатан спускается с возвышения и направляется к Бет с распростертыми объятиями. Она пристально смотрит на него, когда он приближается, и чувствует, как ее мышцы расслабляются. У нее кружится голова.

– Джонатан, что происходит? Я сказала, что у меня есть дочь? Что, черт возьми, это такое?

Он хватает ее и заключает в объятия:

– Все хорошо, нам нужно...

Директор программы так громко говорит в свой микрофон, что заглушает его:

– Прежде чем мы закончим, пожалуйста, обратите внимание, что эти записи являются аномальными.

Чио поворачивается к Лэнгану:

– Что случилось? Что это значит?

Тот качает головой.

– Ничего, – говорит он. – Это ничего не значит.

Прежде чем журналистка продолжит расспросы, старик встает и ловит взгляд директора программы. Потом указывает в угол комнаты. Эбигейл кивает, печатает что-то на своем пульте, затем снова наклоняется к микрофону.

– Этот отчет больше не записывается. Мы проверим стенограммы на предмет технических неполадок во внеурочное время. Доктор Дарлоу, вы свободны.

Бет отталкивает Джонатана и свирепо смотрит на директора программы:

– Что я такого сказала, черт возьми?! – Она подходит к стойке у возвышения, хлопает по ней ладонями. – Дайте мне прослушать все это еще раз. Что, черт возьми, я сказала?!

Она чувствует, как Джонатан поддерживает ее за спину, зал плывет перед глазами, и чей-то голос требует, чтобы доктор Адамс что-то сделал, а затем раздаются чьи-то крики и плач. Падая навзничь, проваливаясь в благословенную бездну беспамятства, Бет понимает, что от отчаяния, от неизбывного горя вопит именно она.

Двадцать восемь

Темнота мягко целиком поглощает меня. Я приветствую ее, нежусь в успокаивающих волнах бессознательного.

Медленно, просачиваясь точно яд, проникает жесткий свет. Звук разрушает мой кокон, мое убежище смерти, завеса падает, мое зрение разрывается между светом и тьмой, утешением и ужасом.

– Сердце не бьется.

Женский голос. Не взволнованный. Не истеричный.

Спокойный. Бесстрастный. Профессиональный.

– Бет? Мне нужно, чтобы ты поднажала.

Еще одна женщина. Ее имя встает на свое места, как кусочек головоломки, завершающий образ пустоты, плоского серого тумана. Это доктор Ханна, моя акушерка.

Воспоминание в воспоминании:

...лежу на мягкой кровати, на моем увеличившемся животе прохладный гель, внутри меня растет ребенок. Чистая радость от появления на свет этой невероятной новой жизни.

Я качаю головой.

В мои руки вставлены трубки. В комнате вдвое больше людей, чем было десять минут назад. Я не могу уследить за происходящим, я сосредоточена на своем дыхании. На дыхании и боли. Но это не хирургия. Потому что я не больна. Я ничуть не пострадала.

Я рожаю.

Нет сердцебиения.

Я смотрю на доктора Ханну широко раскрытыми глазами. Я кричу ей в лицо, как сумасшедшая. Ни слов, ни проклятий, только пронзительный, варварский крик ужаса. Она не сводит с меня пристального взгляда:

– Бет, тужься. Нужно тужиться прямо сейчас, чтобы мы могли попытаться спасти твоего ребенка. Понимаешь? Сейчас.

Я тужусь.

И я кричу, и я тужусь, и кричу, и тужусь...

Я тужусь, чтобы спасти жизнь своей дочери. Спасти жизнь ребенка, которого, как мне кажется, уже знаю, знаю в глубине души. Ребенка, в котором буду вся я. Самое лучшее во мне.

И вот я кричу, словно демон, пока не начинает саднить в горле. Вены на шее вздуваются так, что могут лопнуть, а глаза вылезают из орбит, потому что мне нужны эти врачи, чтобы спасти дочь, спасти жизнь моего ребенка.

– Очень хорошо! Ты молодец, Бет! Теперь не останавливайся, не останавливайся... – Доктор Ханна вопит, будто безумная болельщица, подбадривая меня продолжать пробиваться сквозь стену непостижимой боли.

Я ощущаю скользящий порыв, и мышцы тела внезапно расслабляются, как будто кто-то перерезал путы и я могу упасть в обморок.

Я закрываю глаза и падаю навзничь на кровать, мокрые от пота волосы прилипают ко лбу и щекам. Она в отключке, думаю я, и мне хочется смеяться, хочется плакать. Она в отключке, и теперь они могут ее спасти.

Из последних сил я поднимаю голову, заставляю свои измученные, воспаленные глаза открыться. Вижу, что доктор Ханна сидит у моих расставленных ног, держа новорожденного ребенка между моих бедер. Медсестры позади нее больше не суетятся. Они стоят неподвижно и наблюдают. Одна женщина крестится.

Доктор Ханна заворачивает мою дочь в голубое одеяльце. Мне кажется, она собирается передать ее мне. Я рассеянно удивляюсь, почему не слышу плача ребенка.

Доктор поворачивается ко мне спиной, все еще держа на руках Изабеллу – после долгих споров мы с Колсоном остановились на этом имени.

Изабелла.

Теперь доктор осторожно укладывает ребенка в пластиковую коробку. Медсестра подходит и встает рядом со мной. Оцепенев, я чувствую, как выходит плацента. Никто этого не замечает. Медсестра гладит меня по голове, как мать гладит больного ребенка. Она говорит:

– Тс-с-с... ты молодец... тс-с-с... расслабься... надо отдохнуть...

Через несколько минут доктор Ханна поворачивается ко мне лицом. Опускает маску и тихим, напевным голосом сообщает мне, что мой ребенок родился мертвым. Что дочь, скорее всего, умерла за последние полчаса и нет никаких шансов спасти ее.

Спасти меня.

Я слышу голос Колсона, такой громкий во внезапно наступившей тишине, он у двери, просит разрешения вернуться. Он хочет вернуться, потому что в какой-то момент его вышвырнули...

Я не могу вспомнить когда...

Медсестра открывает дверь, и Колсон врывается в палату, переводя взгляд с одного лица на другое. Он ловит мой взгляд, затем поворачивается к пластиковой коробке с нашим ребенком. Начинает мычать в агонии, и медсестра обхватывает его за пояс, когда он сгибается пополам. Часть меня, заключенная в этом теле, молит об освобождении, молит забыть. Когда темнота наконец настигает меня, я не просто приветствую ее, я бросаюсь навстречу, бросаюсь в нее целиком, без оглядки, потому что мне необходимо оказаться подальше отсюда, где угодно, только не здесь.

Больше всего на свете, больше всего на свете мне нужно забыть.

0:03...

Затем... что-то меняется в наступившей темноте. Что-то здесь хочет, чтобы я ушла.

0:02...

Я чувствую, как меня окружает ядовитая ненависть. Космическое сердце коварной Вселенной стучит в моих ушах; она говорит на языке, который я не в силах постичь; ее ярость разливается по моим венам, точно наркотик. Непреодолимая сила выталкивает меня из темноты. Я отвергнута.

0:01...

И я просыпаюсь. На какое-то время мне позволено забыться. А потом меня посещает видение ада. С болью, как будто меня столкнули в огненное озеро, я вспоминаю...

Я помню все.

Двадцать девять

Бет, медленно приходя в сознание, шепчет эти слова; она открывает глаза, щурясь от яркого белого света, заливающего комнату.

Я все помню.

Подождав немного, пока привыкнут глаза, а разум прояснится, поднимает голову и с удивлением, но и с испугом обнаруживает, что лежит на чем-то вроде больничной койки. Поворачивает голову и видит в дальнем углу стерильной комнаты Джонатана, который сидит на пластиковом стуле и что-то деловито набирает на планшете.

– Привет, – говорит Бет достаточно громко, чтобы Джонатан мог ее услышать.

Он поднимает голову, широко раскрыв глаза от удивления, затем откладывает планшет. Встает и подходит к Бет:

– И тебе привет. Как ты себя чувствуешь?

Бет оглядывает палату, отмечая гладкие стены, ряд кроватей, медицинское оборудование.

– Где я?

Джонатан улыбается:

– Только не говори мне, что ты никогда раньше не была в нашем ультрасовременном медицинском центре.

– Подожди? Это... я все еще в «Лэнгане»?

– Да, это часть Южного крыла. Вряд ли ты будешь здесь частой гостьей. Здесь в основном биолаборатории и медицинские кабинеты. Под нами целый фармацевтический этаж. Ты даже не представляешь, что там готовят.

Бет кивает:

– Приятно сознавать, что я не единственная рабочая лошадка Джима.

Она садится, разворачивается, свешивает ноги с кровати. Комната покачивается, затем успокаивается.

– Постой, не торопись. – Джонатан кладет руку ей на плечо, внимательно смотрит в глаза, будто ищет какое-то отклонение от нормы. – Хочешь, я позову Терри? Он хорошенько осмотрел тебя, когда ты была под наркозом, беспокоиться не о чем.

– Н-нет, – запинаясь, произносит Бет. – Нет, пожалуйста. Мне нужна всего минута. – Она прикладывает руку ко лбу, делает несколько глубоких вдохов. Затем поднимает глаза и встречается с ним взглядом. – Что там произошло? Серьезно, Джонатан... Что, черт возьми, произошло?

Джонатан качает головой, нахмурив брови.

– Не поддается объяснению. Может, ты тогда отвечала... Черт, не знаю. И не могу объяснить, почему ты сказала то, что сказала.

– Но если это неправда... если я несла чушь... почему ты ничего не сказал тогда? Никто ни в чем не сомневался. Так почему сейчас?..

– Честно? – спрашивает Джонатан, прижимая пальцы к своим усталым глазам. – Понятия, мать его, не имею.

Бет кивает, и некоторое время они сидят молча – у обоих нет слов описать то, что только что произошло, через что прошла Бет. Однако когда Джонатан отводит руки от лица, он выглядит совсем другим. Тон делается уверенным.

– Послушай, я знаю, о чем ты думаешь, и я знаю, что это наваждение, ясно? Бет, я знаю тебя больше трех лет. Я знал Колсона. Я ведь был у вас дома на ужине, верно?

Бет усмехается:

– Привел ту блондинку...

– Верно, верно. Суть в другом, Бет. Я знаю тебя. Возможно, я не совсем понимаю, что за странный сбой только что произошел, но гарантирую тебе, без тени сомнения, что у вас никогда не было детей. Так что да, общее мнение таково, что запись испорчена, или что-то заставило ее измениться, или... Черт! Но я готов присягнуть, что всегда были только ты и Колсон.

Бет опускает голову:

– Знаю. Про это я и собиралась тебе сказать.

– Что?

– Точка прибытия. Та, которую мой мозг, очевидно, заблокировал. Я знаю, где я побывала. Я помню...

Джонатан поворачивается, хватает ближайший стул, похожий на тот, на котором он сидел раньше, пододвигает к себе, шлепается на сиденье. Он сидит и смотрит на Бет, на лице застыло выражение вечного терпения.

– Расскажи.

Бет устало вздыхает. Смотрит на свои сложенные руки, изо всех сил стараясь оставаться бесстрастной.

– Это произошло около четырех лет назад. До того, как мы приехали в «Лэнган». – Она поднимает на Джонатана глаза, желая – нуждаясь – увидеть другое человеческое лицо. – Я была беременна. Это была девочка. У меня не было проблем, но что-то во время родов пошло не так, и... ну, ребенок... – Она переводит дыхание, запрокидывает голову и смотрит на яркие лампочки на потолке, качая головой. Не плачь, Бет. Пожалуйста, больше никаких слез. Больше не надо. – Родился мертвым, – говорит она. – Моя маленькая девочка умерла при родах.

Джонатан кладет руку ей на колено:

– Мне так жаль. – Затем его глаза расширяются в тревоге. – Боже мой, только не говори мне, что ты путешествовала именно туда.

Бет кивает и грустно улыбается:

– И тут я подумала...

– Что?

– Что мне больше незачем терзать себя.

* * *

После заключительного осмотра Бет разрешили покинуть медицинский отсек, после чего она сразу же отправилась в лабораторию, где ее ждал Тарик, чтобы рассказать о последствиях.

– Честно? Джим был в шоке. Все были в шоке. Я имею в виду, это была какое-то безумная хрень, Бет. После того, как ты упала, Терри и Джонатан вызвали медиков с каталкой, и они тебя увезли. Я хотел поехать с тобой, но Джим приказал мне вернуться сюда, выяснить, что пошло не так. А та журналистка? Боже, она как безумная строчила в планшете. Это было душераздирающе.

Бет расхаживает по комнате, а Тарик сидит за своей консолью, спиной к машине, и наблюдает за ней.

– Что ж, я пришла в себя. Но нам нужно поговорить с Эбигейл и выяснить, что произошло с записями вопросов-ответов. С подобной аномалией мы еще не сталкивались. Я имею в виду... это, очевидно, какая-то техническая ошибка.

Тарик медленно кивает, глядя на Бет с непроницаемым выражением лица.

– Очевидно.

Бет перестает расхаживать по комнате и поворачивается к нему:

– Что это может означать?

Тарик только пожимает плечами:

– Мы проводим этот тест до и после путешествия не просто так. Необходимо убедиться, что не произошло искажений временной шкалы. И вот ответы неверны. Но что это за ошибка, ума не приложу. Какой-то сбой? Я имею в виду... черт, не знаю.

Бет хочется влепить ассистенту пощечину, но она лишь тычет в него пальцем, гнев огнем разгорается у груди, отблески пляшут на щеках.

– Пойми меня, Тарик. У меня нет дочери. Пункт прибытия... куда я отправилась... Это был день, когда она родилась мертвой. В тот гребаный момент, когда я родила... – Она начинает учащенно дышать.

Тарик встает и делает шаг к Бет, которая едва сдерживает рыдания.

– Простите, – говорит Тарик, протягивая к ней руку, Бет отшатывается, словно от оголенного провода.

– Не прикасайся ко мне. Я не могу...

– Бет. Простите, я идиот. Вы правы, это проблемы записи. Что-то пошло не так. Я найду... я разберусь. Завтра утром. Но прямо сейчас, мне кажется, нам обоим нужно убираться отсюда.

Вздрогнув, Бет смотрит на часы и понимает, что Тарик ждал ее больше восьми часов, что давно пора спать. Она хочет почувствовать вину, почувствовать... хоть что-то. Тарик говорит, чтобы она шла домой и немного поспала.

Бет не спорит.

* * *

Она медленно поднимается по ступенькам крыльца к входной двери, дом окутан темнотой, луна – всего лишь тусклый кусочек серебра, врезанный в ткань ночного неба. Бет отключает сигнализацию, зажигает свет на крыльце, входит, закрывает дверь и небрежно задвигает тяжелый засов. Щелкает другим выключателем, и в коридоре за ее спиной загорается свет. Бет сбрасывает туфли и проходит вглубь тихого дома, мимо затемненной гостиной на кухню. Бросает сумку на стол, открывает холодильник – там недопитая бутылка «Шардоне», три бутылки лагера, остатки запеченного цыпленка, купленного вчера вечером на ужин, пластиковый пакет с тортильями и ящик с приправами.

Не обращая внимания на еду, Бет берет пиво. Возвращается в коридор, на мгновение задерживая взгляд на широкой пустой стене рядом с кухней. Надо бы что-нибудь тут повесить, рассеянно думает она, проходя мимо закрытой двери слева – за ней ее бывший кабинет, а теперь кладовая.

Колсон сидел за письменным столом Бет чаще, чем она сама, и после его смерти Бет перестала использовать эту комнату для чего-либо, кроме сокрытия хаоса. Сейчас кабинет частично заставлен коробками – в них одежда, книги и другие личные вещи Колсона, – а пыльный, заваленный устаревшими документами и какими-то учебниками письменный стол с планшетом, который не включался уже год, придвинут к стене.

Отхлебнув пива, Бет бредет в спальню, оцепенело падает на кровать, не обращая внимания на струйку холодного пива, которая выплескивается из бутылки ей на запястье.

– Включи свет, – шепчет она, и две прикроватные лампы оживают. Бет на мгновение расслабляется, затем переворачивается на другой бок, ставит пиво на тумбочку и достает планшет. Открывает контакты и нажимает на улыбающееся лицо своей подруги Люси. Вызов длится несколько секунд, наконец на экране появляется лицо Люси.

– Привет, – как-то рассеянно говорит она.

– Привет и тебе. У меня был дерьмовый день. Жажду утешения и все такое.

Люси наклоняется к экрану:

– Да, выглядишь ты так себе.

Бет улыбается:

– Именно это я и хотела услышать.

– Послушай, я бы с удовольствием зализала твои раны, но у меня полномасштабный кошмар. У Тимми кризис. Почему бы тебе не потусоваться с нами в субботу?

У Бет холодеет сердце, но она старается не показывать этого.

– Ну, не знаю...

Люси почти дышит в экран:

– Послушай, я знаю, ты ненавидишь находиться рядом с детьми, но, как ни крути, за ними будущее или что-то в этом роде. Будь логичной.

Бет невесело смеется:

– Хорошо, решили. Но просто скажи мне, что когда-нибудь мы выпьем и поговорим по-взрослому. Честно говоря, мне сейчас нужен друг. Дела плохи.

Люси отодвигается от камеры, озабоченно нахмурив брови.

– Черт, Бет. Мне жаль. Ты там держись. Я обязательно перезвоню, как только уложу монстра спать.

– Нет-нет. Я скоро отключусь. Иди, позаботься о ребенке. И да, я буду тусоваться с вами. Как ни странно, у меня нет других планов.

– Вот и замечательно. Поспи немного, и мы обязательно поболтаем с тобой по душам, пока маленький человечек дремлет.

– Ладно, я...

Из планшета доносится детский крик, такой громкий и пронзительный, что Бет чуть не роняет его. Люси закатывает глаза.

– Черт, извини. Мне нужно бежать. Люблю тебя.

– И я тебя.

Экран гаснет, Бет откладывает планшет в сторону, берет пиво и опустошает бутылку огромными глотками. Удовлетворенно отрыгивает, затем сползает с кровати, испытывая непреодолимое желание снять рабочую одежду, почистить зубы и только потом провалиться в беспамятство.

Тридцать

Сон Бет неглубокий, тревожный. Ее измученный разум мечется, словно шарик для игры в пинбол, который, не находя выхода, скачет все быстрее и быстрее, ударяясь о проржавевшие бамперы, потрескавшиеся резиновые стенки, ржавые пружины.

Бет стонет и раскачивается в темноте, словно в море; простыни сбились в мокрый от пота комок у ее бедер. Ей снится кошмар, будто она зарыта в песок и только лицо открыто горячему воздуху и белому, как кость, небу всего в нескольких дюймах от взбаламученного белой пеной прибоя, который с каждой волной становится все ближе. Через несколько секунд она уже выплевывает теплую морскую воду. Вскоре та заливает Бет нос, щиплет глаза, скатывается со лба. Приходится задерживать дыхание. Вот она уже под волнами. Вот уже на глубине, толща бирюзовой воды отделяет от воздуха и света ее тюрьму в мокром песке, который теперь стал частью морского дна. Бет смотрит вверх, на чистый лист неба, наблюдая за пробегающими волнами.

В волнах мелькают лица. Мужчина. Девушка. Раздаются звуки. Смех. Плач. Крик.

Когда Бет больше не может сдерживать дыхание, она закрывает глаза и открывает рот. Море вливается в нее.

Бет просыпается, задыхаясь. Глаза расширены от ужаса, тело покрыто липким потом. Пытается вдохнуть, закричать, но ничего не получается, а воздуха отчаянно не хватает. Пальцы вцепляются в мокрую скомканную простыню, будто это удержит ее в реальности, пригвоздит к этому существованию. Наконец горловой спазм проходит, и Бет жадно хватает ртом воздух, заставляя легкие работать. Сердце бешено колотится, и логическая часть ее разума понимает, что у нее панический приступ, но эмоциональная часть все еще смотрит сквозь накатывающиеся волны в бледное, безжизненное небо, ожидая смерти.

После того как дыхание выравнивается, а сердцебиение замедляется до относительно нормального уровня, Бет вытирает лоб и спускает ноги с кровати, наслаждаясь прохладной твердостью деревянного пола под ступнями. Прижимает кулаки к бедрам и опускает голову, размышляя, стоит ли еще раз попытаться заснуть или лучше встать, сварить кофе и начать свой день. Она смотрит на часы, видит, что уже чуть больше четырех утра, и выбирает последнее. Встает, веки набрякли, под глазами синяки; в принципе, стоило бы еще поспать, но Бет чувствует, что лучше не ложиться: тогда, по крайней мере, не будут сниться кошмары.

Только не сегодня.

Майка, пропотевшая и остывающая на ночном воздухе, неприятно липнет к животу и спине.

– Душ... – бормочет Бет, уже предвкушая ощущение горячей воды. Смотрит на кровать, морщится при виде скомканных влажных простыней и понимает, что их нужно постирать. Она как раз начинает размышлять, стоит ли расстилать свежее постельное сейчас или после душа, когда дверь спальни медленно открывается сама по себе.

Бет застывает в темноте, уставившись в черную пустоту коридора. И подавляет крик, когда слышит голос, тонкий и слабый, доносящийся из коридора.

Поет маленькая девочка:

Надеюсь, мы скоро увидимся,

В деревне, в деревне...

Кровь застывает в жилах Бет, ледяные когти ужаса впиваются в спину, сжимают загривок. Она делает шаг к двери.

Просто следуй за моим сладким напевом,

В деревню, в деревню...

– Эй? – говорит она, чувствуя себя идиоткой, потому что будто пытается окликнуть кого-то в пустом доме. Будто хочет услышать ответ – какой-нибудь эхом отдающийся удивленный голос: Эй? Да, я здесь. Подойди, я хочу на тебя посмотреть.

Бет качает головой, заставляя себя отбросить страх и робость. Это ее дом, и, если в нем кто-то есть, она с этим разберется. Она оглядывается – ничего, что могло бы послужить оружием, не видно. Чувствуя себя беззащитной в майке и нижнем белье, поднимает с пола спортивные штаны и просовывает ноги в штанины.

Если меня и убьют, то, по крайней мере, не без штанов.

Почувствовав себя чуть увереннее в теплом спортивном костюме, Бет делает шаг к открытой двери, напряженно всматриваясь в темноту, скрывающую того, кто вот-вот степенно войдет или бросится к ней, размахивая сверкающим мясницким ножом.

– О, черт возьми, – громко произносит она, наслаждаясь тем, как твердый голос рассеивает повисшее в воздухе предвкушение. Делает два быстрых шага, переступает порог и смотрит в обе стороны узкого коридора: направо застекленные французские двери и обшарпанная веранда, налево – передняя часть дома. И задняя, и передняя двери закрыты; коридор, тускло освещенный косым лунным светом, пуст.

Когда голос раздается снова, Бет подпрыгивает и чертыхается. Зато теперь можно точно определить, откуда доносится звук. Она морщит лоб, когда снова слышит пение, потому что понимает, что это не человеческий голос, а слабая, скрипучая запись. Звук доносится из-за закрытой двери справа.

Из ее кабинета.

Надеюсь, мы скоро увидимся,

За городом, за городом.

Просто следуй за моим сладким напевом,

За город, за город...

Бет медленно идет на звук, на мгновение останавливаясь, чтобы заглянуть на кухню, которая тоже пуста. Протягивает руку и щелкает выключателем, щурится от яркого света, который заливает дом. Чувствуя себя увереннее, подходит к двери кабинета, минует ее и заглядывает в залитую лунным светом гостиную, чтобы убедиться, что там ее никто не ждет. Включать и здесь свет неразумно: тот, кто может там прятаться, будет видеть Бет лучше, чем она его.

Набравшись решимости, Бет подбегает к входной двери и берет с подставки рядом со скамейкой, на которой обувается по утрам, зонт-трость. Входная дверь заперта на засов.

Никто не входил этим путем. Нет, если только ко мне не забрели самые обходительные взломщики в мире, привыкшие все аккуратно запирать за собой.

Крадучись, крепко сжимая в одной руке зонт с металлическим наконечником, торчащим сверху словно толстый нож для колки льда, Бет возвращается к закрытой двери кабинета, обхватывает свободной рукой дверную ручку и, собравшись с духом, набрав в легкие воздуха, толкает дверь.

Дверь поворачивается на петлях и с грохотом бьется о противоположную стену. Бет быстро входит в кабинет, выставив перед собой кончик зонта, будто солдат в штыковой атаке, и осматривается. Прямо перед ней заваленный бумагами стол, придвинутый к стене. Слева коробки, заполненные вещами Колсона: старыми документами из колледжа и учебниками, собирающими пыль недолговечными воспоминаниями о ее юности, о потерянной любви.

Больше ничего нет.

– Черт... – выдыхает Бет, опуская зонт и прислоняясь к дверному косяку.

И тут голос раздается снова.

Надеюсь, мы скоро увидимся,

В деревне, в деревне...

Бет замечает две пульсирующие желтые точки света на вершине невысокой стопки коробок. Крошечные точки в темноте наблюдают за ней. Записанный голос весело напевает демонический мотивчик:

Просто следуй за моим сладким напевом,

В деревню,

В деревню.

Сбитая с толку, Бет поворачивается и щелкает настенным выключателем, свет заливает кабинет. На одной из стопок коробок стоит кукла. На ней голубое платье. Светлые волосы, словно пена, обрамляют пластмассовую головку персикового цвета. Глаза светятся болезненным лимонно-желтым светом.

Бет цепляет несмертельный конец зонта за дверную ручку и осторожно приближается к поющей фигурке.

У меня никогда не было такой куклы.

Когда пение прекращается и в пластмассовых глазах появляются большие белые зрачки с ярко-синей радужной оболочкой, Бет протягивает руку и после недолгого колебания хватает куклу. Пальцы сжимают жесткую ткань платья, а за спиной слышатся приближающиеся шаги.

Бет разворачивается, крепко сжимая куклу, и переводит взгляд на зонтик. До нее доносятся чьи-то голоса.

В доме есть люди.

Они уже близко. Бет ахает, когда в дверном проеме появляется молодая пара. Оба лучезарно улыбаются. Оглядывают тесный кабинет, будто это Тадж-Махал, широко раскрытыми веселыми глазами.

Мозгу Бет требуется мгновение, чтобы осознать, что она смотрит на себя. Себя и своего покойного мужа. Разум и тело Бет немеют, будто сознание возвращает ее в тот день, когда они с Колсоном впервые посмотрели этот дом и решили, что комната, где она стоит, сжимая в руках куклу, которой не должно быть, станет идеальной детской для их будущего ребенка.

Бет охватывает чувство, похожее на то, что она испытывала во сне, когда на нее обрушивается волна чистой, ничем не сдерживаемой энергии. Она почти ощущает, как раскачивается в такт этой волне.

Пара у двери замирает, затем они проходят мимо Бет и коробок к стеллажам. Она провожает их взглядом.

Дыхание перехватывает, когда коробки растворяются и на их месте появляется мебель – детская кроватка, кресло-качалка. Стены из темно-бежевых становятся насыщенно-розовыми.

Бет из прошлого склонилась над кроваткой, рядом с ней стоит Колсон. «Как сегодня поживает моя малышка? – спрашивает та Бет, слова повисают в воздухе. – Как поживает моя Изабелла?»

Звук ее собственного голоса, обращенного к своему мертвому ребенку, поражает Бет, как удар тока.

– Изабелла...

Она бормочет это слово, словно произнося заклинание. Отводит взгляд от улыбающейся пары и смотрит на куклу, которая в ответ тупо таращится на нее широко раскрытыми пластиковыми глазами. Со смешанным чувством ужаса и восхищения Бет наблюдает, как странное видение Колсона отрывается от созерцания ребенка в кроватке и чуть поворачивает голову. Его взгляд направлен прямо на Бет.

Не Бет из прошлого, а Бет из настоящего.

Они стоят в нескольких шагах друг от друга, глядя друг на друга. Рот Бет слегка приоткрыт, она сжимает в руках нелепую куклу и глядит в призрачные глаза своего мужа, не понимая, не веря. Колсон открывает рот, будто хочет что-то сказать...

Когда очередная волна прокатывается по комнате, пара исчезает, превращается в ничто. Детская кроватка также исчезает, заменяясь двуспальной кроватью и пушистым белым одеялом. На подушке лежат плюшевые игрушки. Маленькая девочка сидит на кровати и что-то читает, тихо напевая себе под нос. Бет подходит к ней, руки у нее трясутся, глаза горят от подступающих слез. Она опускается на колени и вглядывается в лицо этой маленькой девочки. Своей дочери.

Такой настоящей.

Не мертворожденной, а живой.

Большой и прекрасной.

– Изабелла, – повторяет Бет, на сей раз громче и решительнее, и слезы, переполняющие ее, вырываются на свободу и текут по лицу, когда дочь, каким-то образом услышав ее голос, поднимает голову и смотрит Бет в глаза.

Она улыбается.

Бет хочется протянуть руку и обнять Изабеллу, прикоснуться к ее лицу, волосам.

– О, милая, – шепчет она, и слова душат ее. – Что я наделала?

По комнате прокатывается еще одна волна, и Бет чувствует, как кукла выпадает у нее из рук. Она в панике шарит по полу взглядом...

Но куклы уже нет. На полу пусто и пыльно.

Бет, стоя на коленях, поднимает голову... и обнаруживает, что смотрит на груду коробок.

– Нет, – кричит она, упираясь ладонями в безжизненный картон. – Нет! – поворачивается к двери, но там никого. Только полумрак полутемного пустого коридора.

Бет поднимается на ноги, стоит, пошатываясь, и в ужасе смотрит на свой пыльный стол, на унылые стены.

Нет, нет, нет... пожалуйста... нет...

Но видения отступили, воспоминания поблекли и затерялись. Вернулись в океан времени.

Бет опускается на пол, сворачивается калачиком, обхватывает голову руками и стонет сквозь слезы.

Во второй раз за эту ночь она перестает дышать, когда погружается в мир, которому не принадлежит, погружается под поверхность времени и пространства, погружается по подбородок в бесконечные зыбучие пески отчаяния и беспомощно смотрит – в отчаянии, ищущим взглядом – в небо, в бурлящее космическое море.

В котором она тонет.

Тридцать один

– Тук-тук.

Бет отрывает взгляд от экрана с данными. Еще рано, нет и девяти утра, а за дверью ее кабинета в лаборатории кто-то стоит. Перед глазами, уставшими, горящими от бессонной ночи (и обильных слез), все расплывается. Бет рассеянно размышляет, не пора ли посетить окулиста. Затем глаза привыкают, и расплывчатая фигура превращается в хрупкую улыбающуюся Чио Накаду.

Бет ждет, что гнев черным дымом затуманит ее разум, и удивляется, когда ничего не происходит. Нет сил хоть как-то отреагировать. Все, что она чувствует, – это... оцепенение.

– О, – говорит Бет. – Вы все еще здесь.

Чио игнорирует холодный прием:

– Можно войти?

Бет трет глаза и отодвигает свой стул от стола.

– Конечно, почему бы и нет.

Чио легкими шагами входит в кабинет, Тарик через плечо хмуро смотрит ей вслед. Бет слегка машет ему рукой – ничего не случилось, все в порядке – и переключает внимание на журналистку, которая снова сидит на краешке неудобного офисного стула, не выказывая ни малейшего дискомфорта, словно прихорашивающийся щегол, устроившийся на заостренном столбе забора. Злобный щегол.

– Я всего лишь хотела, прежде чем меня отлучат от церкви, поблагодарить вас за то, что уделили мне время в эти последние несколько дней. Оказали мне неожиданное гостеприимство. То, чего вы добились, поражает воображение.

Бет смеется:

– Мисс Накада, я ознакомилась с вашей статьей. Пытаться задобрить меня не обязательно. Честно говоря, мне насрать, что вы думаете. Но спасибо, что заглянули.

Бет встает, как бы объявляя, что встреча окончена, но Чио не двигается с места и, кажется, ни капли не расстроена.

– Я знаю, вы думаете, что моя статья носит негативный характер, Бет... Могу я называть вас Бет?

Бет пожимает плечами, раздумывая, продолжать ли ей стоять как идиотке или сесть. С тяжелым вздохом смирения она опускается на стул.

– Конечно.

– Бет, вы должны знать: то, что увидел Джим Лэнган, не окончательная версия, не то, что пойдет в печать. Я предпочла написать материал, в котором критике подвергается все и вся, чтобы сделать посговорчивее юристов корпорации. Это как в любых переговорах: никто и никогда не начинает с самого выгодного предложения, верно?

Бет кивает:

– Ладно, принято. Но меня ничуть не порадует, если мне урежут финансирование. Так что вашу позицию я ценю, но для меня ничего хорошего из этого интервью не вышло. Повторное вынужденное путешествие, честно говоря, было пагубным. Физически и эмоционально. Никому не пожелаю. Машина – это не ярмарочный аттракцион.

Чио кивает и поджимает губы.

– Я очень расстроена из-за того, что Лэнган заставил вас проделать его дважды. Об этом не просили ни я, ни мой журнал. Но раз уж мы заговорили о статье, у меня есть парочка дополнительных вопросов...

Бет смеется:

– Господи, до чего вы доставучая особа. Честно говоря, на минуту мне показалось, что вы нормальный человек. Добить хотите? Надеетесь, что я вырою себе яму поглубже?

Чио, опять же, кажется, нисколько не обеспокоена поведением Бет. Она кладет свой планшет на край стола:

– Ничего, если я запишу?

Бет снова смеется, но в этом нет ничего смешного. Выражение ее лица становится суровым, журналистка быстро начинает ее раздражать, и она принимается переосмысливать всю тему «как не чувствовать себя предательницей».

– У вас две минуты, потом я вызову охрану.

Чио кивает, постукивая по экрану своего планшета.

– Тогда быстро. Я хотела задать еще один вопрос о механике путешествий. Я, конечно, не физик, но ваше упоминание о возможности только наблюдать навело меня на мысль об эксперименте Томаса Янга, проведенном в девятнадцатом веке, и двухщелевых испытаниях с использованием квантовых объектов в начале этого века. Я бегло просмотрела работы Бора и Гейзенберга и уловила их идею о том, что энергия действует по-разному в зависимости от того, измеряется она или нет. Другими словами, ведется ли за ней наблюдение.

Бет устало кивает:

– Конечно. Частицы против волн. Скрытые переменные. Я понимаю, к чему вы клоните, но должна вам напомнить, что я физик, а не метафизик. Я имею дело с фактами, а не с фантазиями. Тем не менее квантовая теория рассматривает вероятности, а не свойства. То, что мы называем проблемой измерения, означает, что уникальная точка зрения человека и его убеждения будут сильно влиять на результаты. Квантовая теория полагает, что добавление наблюдателя к сценарию каким-то образом изменит окружающие частицы, создаст другую энергию, которая изменит реальность. Об этом говорят не в первый раз. И, несмотря на упомянутые вами тесты, все это теоретические разработки, которые на самом деле неприменимы к испытаниям в реальных условиях. Как ни странно, принцип работы машины довольно прост. Портал, который она создает... это путь... он никогда не меняется, не раздваивается и не перестраивается. Это дорога с двумя полосами движения, мисс Накада. На ней нет ни съездов, ни обходных путей в альтернативные реальности. Это объективно невозможно.

– Да, конечно, я понимаю. И я, конечно, не эксперт в этом вопросе...

Бет вздыхает:

– Но?..

– Но... вы должны признать, мы еще многого не знаем о том, как устроена Вселенная. И, при всем моем уважении, вы окунулись в целый мир неизвестного, непроверенного. Вы говорите, что занимаетесь фактами...

– И вероятностями.

– Прекрасно, но то, что вы делаете, – это, честно говоря, безумная наука. Вы, по вашему собственному признанию, даже не знаете, как машина определяет точки прибытия и удается ли на самом деле минимизировать ее воздействие на существующую временную шкалу. Теоретически вы можете повлиять на реальность, даже если остаетесь наблюдателем.

– Чио...

– Послушайте, исходя из того, что произошло вчера во время отчета, я немного удивлена, что вы так бесцеремонно отмахиваетесь от моих слов. По вашим словам, два дня назад у вас была дочь. А сейчас у вас ее нет. Как вы можете это объяснить?

Бет думает о поющей в темноте кукле. Комната растворяется, и становится видна детская кроватка, затем кровать на вырост. Маленькая девочка. Бет старается сохранить спокойное, отстраненное выражение лица. В глубине души она понимает, что журналистка, вероятно, права. Но даже думать о том, что она, Бет, возможно, потеряла...

– Две минуты истекли, – холодно произносит она, снова вставая.

Журналистка, однако, остается сидеть, и ее темные глаза внезапно сверкают, словно обвиняя.

– Отлично. У меня есть еще один, последний вопрос. Я дважды наблюдала за вашими путешествиями и читала о вашем прошлом. – Бет молчит, ее губы сжимаются в тонкую линию. – Я думаю, вы знаете, куда угодили вчера, но говорить мне не станете. Это было больно, не так ли? В некотором роде трагично.

Бет постукивает пальцами по столу.

– Время вышло, – бормочет она, раздраженная тем, как слабо звучат ее слова.

Чио встает, не сводя с Бет внимательного взгляда.

– Подумайте вот о чем, Бет: что, если трагедии вашей жизни, которые вы вынуждены переживать в настоящем, вовсе не являются вашим настоящим прошлым?

Бет качает головой:

– О чем вы толкуете?

– Я хочу сказать: что, если трагедии – это не просто то, с чем вы сталкиваетесь во время путешествий? Что, если они вызваны вашим путешествием?

Прежде чем Бет успевает ответить, раздается звуковой сигнал, а в углу экрана компьютера принимается мигать красная точка.

– Извините, – бормочет Бет и нажимает на нее. Появляется лицо Джима Лэнгана.

– Ко мне в кабинет! Немедленно!

Бет кивает, закрывает окошко сообщения, но поднять глаза на репортера она не в силах. Она не хочет видеть эти обвиняющие глаза, не хочет думать о серьезности идеи, которую высказывает журналистка.

Возможно ли это?

Чио не горит желанием продолжить беседу. Она берет планшет со стола Бет, постукивает по нему, а затем кладет в сумку. Тепло, так, будто они обсуждали планы на праздничный ужин, а не теоретизировали о том, что Бет каким-то образом виновата в том, что в ее жизни погибли все, кого она когда-либо любила, улыбается.

– Мне все равно нужно бежать. Подумайте о том, что я сказала, Бет. И знаете, я желаю вам удачи.

Журналистка встает, поворачивается к двери и быстрым шагом выходит из кабинета. Тарик предлагает проводить ее, вероятно, чтобы расспросить о том, что они обсуждали с Бет.

Бет дожидается звука закрывающихся дверей лифта и лишь потом покидает лабораторию.

Тридцать два

Бет входит в кабинет Джима уже на взводе, но, когда видит сидящего на диване Джонатана, ее глаза расширяются от удивления и страха.

Проклятье!

После ночного кошмара, после ее... видений прошлой ночью, Бет отчаянно хотела с кем-нибудь поговорить. Ей было так страшно, так одиноко. И она позвонила психотерапевту.

Поздно.

Или, точнее, рано... где-то около четырех утра.

– Просто заткнись и слушай... – сказала Бет, когда Джонатан взял трубку. Она опасалась довериться ему, не желала думать о нем как о друге, но отчаянно нуждалась в ком-то, кто помог бы ей справиться с бурей эмоций, с этим невероятным, невидимым порезом кинжала боли. – Я чувствую, что время на исходе... – Бет всхлипнула.

– Хорошо, да, да... я здесь, слушаю.

– Ты сукин сын. Так что не надо... пожалуйста, не молчи... Черт, прости... Мне просто нужно с кем-нибудь поговорить, ясно? Иначе меня сейчас разорвет на части.

– Бет, переведи дух, – посоветовал он. – Я здесь, я слушаю.

И Бет рассказала ему о видениях: о Колсоне и Изабелле. Рассказала о том, что видела свою дочь.

– Я знаю, как она выглядит! – Она балансировала на грани истерики. – Ты понимаешь? Я видела ее. Господи Иисусе, я почти прикоснулась к ней!..

Джонатан был само понимание. Успокоил Бет, посоветовал принять одну из прописанных им таблеток. Объяснил, что состояние полусна способно сыграть с разумом злую шутку.

– Я не утверждаю, что тебе все это приснилось, – увещевал он ее, невероятно бодрый и спокойный, учитывая столь неурочное время. – Но я хочу сказать, что в состоянии осознанного сновидения воображение становится более ярким, чем обычно. То, что ты испытала, вероятно, было какой-то формой гипнагогической галлюцинации, вызванной стрессом, недостатком сна... алкоголем. – Последнее слово он произнес как вопрос, но Бет не потрудилась – или не захотела – опровергнуть его.

Поговорив двадцать минут по телефону с психотерапевтом компании, она почувствовала себя лучше и смогла более-менее здраво оценить то, что увидела и пережила. Сумела по крайней мере запихнуть все это в дальний угол своего сознания, заключила в некую капсулу памяти, чтобы оно не проносилось само по себе через ее голову, разбивая стекла здравомыслия и внося хаос в эмоциональное состояние.

Но теперь Джонатан здесь, и атмосфера... не очень приятная.

Он не мог так поступить, думает Бет, вспоминая все прошлые слова Джонатана о конфиденциальности, поддержке, дружбе.

А если смог?..

Как бы там ни было, Бет делает все возможное, чтобы казаться энергичной и приятной в общении. Никто не должен догадаться, что глубоко внутри она измотана и расколота; что ее разум вопит, точно банши, а мысли, свободные и хрупкие, как у человека, сошедшего с ума, бьются стянутыми смирительными рубашками плечами о мягкие стены ее сознания.

Улыбка Бет похожа на оскал, но она продолжает улыбаться, демонстративно игнорируя испытующий взгляд Джонатана.

– Привет вам, Джим, как дела?

Лэнган сидит за своим большим письменным столом, сложив руки и склонив голову.

– Садись, Бет.

Бет оглядывается и занимает стул в маленькой гостиной, как раз между стариком и Джонатаном.

– Хорошо. Почему я тут? И почему он здесь? – Она кивает в сторону психотерапевта.

Лэнган поднимает голову. Бет думает, что он выглядит более усталым, чем она, но возраст – суровая штука, и переутомление поражает пожилых людей гораздо сильнее, чем молодых. По крайней мере, ей хотелось бы так думать, хотя оставалось только молиться, чтобы синяки под глазами были не так заметны благодаря чуду тонального крема. Лэнган переводит тяжелый взгляд на Джонатана, затем снова на Бет.

– Как дела, Бет? – спрашивает он и улыбается своей фирменной язвительной, понимающей улыбкой.

Бет кивает, не сводя с него глаз; на Джонатана смотреть не хочется.

– Все хорошо, спасибо. Почему я здесь? Вы ведь знаете, у меня полно работы.

Старик встает и обходит стол, затем присаживается за него лицом к Бет.

– Это нелегко, и я слишком уважаю тебя, чтобы ходить вокруг да около, так что вот. С этого момента я отстраняю тебя от работы до дальнейших распоряжений.

Бет начинает вставать, ей хочется наорать на старого ублюдка. Но, сохраняя остатки самообладания, ровным голосом она произносит:

– Не понимаю. В этом нет никакого смысла.

– Джонатан рассказал мне, что ты встретила на улице своего мертвого мужа. Что ты, э-э, думаешь, что видела ребенка, которого не существует. Что ты вообще видишь призраков. – Лэнган шевелит пальцами в воздухе, чтобы подчеркнуть свою мысль.

Бет ничего не может с собой поделать. Она поворачивает голову и смотрит на Джонатана – у того, по крайней мере, хватает порядочности выглядеть пристыженным.

– Ты что-то там говорил о конфиденциальности, разве нет?

– Я здесь как друг, Бет...

– На хер такую дружбу!

Старик щелкает пальцами.

– Стоп, стоп... не с ним говори, со мной. – (Бет поворачивает голову; румянец ярости заливает ее щеки. Еще раз щелкни этими пальцами, и я их сломаю.) – Итак, – продолжает Лэнган, – мы все знаем, что ты слишком много работаешь. Это моя вина, и я беру всю ответственность на себя. Ты предупреждала, что тебе нужен перерыв между путешествиями, я настаивал. Джонатан тоже предупреждал. Так что я беру вину на себя, понятно? Но это не меняет того факта, что тебе нужен перерыв, Бет. Тебе нужно немного отдохнуть, собраться с мыслями. Знаешь... разберись со своим дерьмом.

– У меня с головой все в порядке, Джим.

– Нет... Нет, это не так. – В голосе Лэнгана слышится такое отчаяние, что она почти верит, что ему не все равно. Почти. – Позволь мне спросить тебя вот о чем, – продолжает он. – Ты действительно думаешь, что у тебя есть дочь? Ребенок? Только из-за какой-то... аномалии в вопросах? Ты думаешь, что... сумела изменить реальность? Серьезно, я хочу знать.

Бет открывает рот, чтобы опровергнуть эту идею, а заодно обозвать старика всеми известными ей словами. Но вместо этого делает глубокий вдох, пытаясь сохранить ясную голову и обуздать эмоции.

– Мы делаем записи до и после эксперимента, чтобы учесть несоответствия вроде этого. Единственная причина, по которой мы задаем вопросы, – убедиться, что мы не изменили настоящее. Так почему же...

– Нет, Бет, – прерывает ее Лэнган. – Это не совсем так.

Бет в замешательстве закрывает рот и замолкает. Старик указывает на Джонатана:

– Скажи ей.

Джонатан наклоняется вперед, сложив руки на груди:

– Вопросы были созданы мной, Бет. И вовсе не для того, чтобы выяснить, изменилась реальность или нет, хотя вы с Колсоном считали именно так. Мы были рады поддержать вашу точку зрения, потому что... ну... кто знает, верно? Возможно, в вашей теории что-то есть, поэтому мы не стали вас опровергать.

Бет разражается лающим смехом.

– Ты не стал опровергать? Ты всего лишь психиатр, приятель. Наш проект. Все это дерьмо вокруг, – Бет указывает на воздух вокруг себя, – все еще здесь благодаря мне и Колсону. Мы ученые. Мы творцы. Мы – скаковые лошади старика. Ты не создал ни хрена.

Джонатан глубоко вздыхает, и Бет задается вопросом, одна ли она изо всех сил сдерживает эмоции. Каждый в этой комнате словно ходячая бомба с часовым механизмом.

– Как бы то ни было, – продолжает он, – что касается Джима, а также комиссии в лице меня, доктора Ли и доктора Адамса, то цель вопросов несколько иная, чем вам с Колсоном говорили. Они почти не связаны, скажем... с физикой. Понимаешь, о чем я?

Бет на мгновение задумывается, затем до нее доходит. Она мрачно улыбается, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

– Это психологический тест, – говорит она, – проводится, чтобы проверить, не сошел ли путешественник, в данном случае я, с ума. Не превратились ли мои мозги в картофельное пюре. – Бет недоверчиво усмехается. – Вы используете ценную технику только для того, чтобы проверить, не вызывает ли машина повреждения мозга.

– Больше похоже на потерю когнитивных способностей, но да, по сути, верно. Мы хотим быть уверены, что тот, кто пройдет через эту червоточину, не вернется, думая, что он Наполеон. Или, в данном случае...

Улыбка Бет исчезает.

– Что у него есть дочь?

Джонатан кивает.

– Я всегда полагала, что вопросы и наука, стоящая за ними, – говорит Бет, – должны гарантировать, что прохождение через машину не изменит реальность. В этом суть вопросов. То, что ты добавил туда толику психологии, дело твое, но количественной-то оценке все это не поддается. Психическое здоровье никогда не рассматривалось как переменная, и результаты не имеют значения для каких-либо выводов. Другими словами, если ты хотел добавить психологический тест, тебе следовало это сделать открыто.

– Я именно это и делал, Бет. Каждый раз, когда мы садились и разговаривали. Ты ведь в курсе.

– Боже, ты такой напыщенный...

Лэнган снова перебивает ее:

– Независимо от того, почему у нас возникли вопросы, с тобой явно что-то не так, Бет. Тебе нужен небольшой отдых. Вот что я тебе предлагаю. Оплаченный отдых, кстати говоря.

– Черт возьми, Джим...

– Но мое терпение не безгранично. – Он повышает голос. – Я хочу, чтобы ты, когда вернешься, была сосредоточенной и полной энергии. Возьми неделю, две, мне все равно. Тарик вполне в состоянии руководить лабораторией, а у меня уже достаточно материала, чтобы поработать с инвесторами.

Бет начинает лихорадочно искать решения:

– А статья? Она же разгромная. Послушайте, Джим, я могу провести еще один эксперимент. – Бет теперь говорит бессвязно, она в отчаянии. – Я могу... черт, не знаю, придумать что-нибудь, чтобы убедить эту маленькую сучку, что машина имеет ценность. Великую ценность!

– Статья будет такой, какой я хочу ее видеть, – сообщает старик. – Мисс Накада думает, что у нее на руках все козыри, но она даже не за покерным столом. Поверь мне на слово.

Бет осознает, что стоит, и не понимает, когда вскочила. Она оглядывает комнату в поисках помощи, но никого нет. Ни друзей. Ни союзников.

– Ладно. Я найду на это время. Но мне нужно еще несколько дней, чтобы закончить проверку...

– Нет, Бет. Как только ты покинешь этот офис, тебя отстранят. Охрана ждет тебя в вестибюле. Твои вещи у них.

Джонатан подается вперед и свирепо смотрит на Лэнгана:

– Охрана? Джим, какого черта? Мы так не договаривались!

Старик разводит руками, широко улыбаясь, словно проповедник перед паствой.

– К счастью для меня, мне не нужно ничье одобрение. Здесь решаю я.

Бет, дрожа, делает робкий шаг к Лэнгану:

– Джим. Мне нужно несколько дней.

Старик поворачивается к ней, улыбка исчезает с его лица.

– Нет, Бет. Как я уже сказал, в данный момент ты плохо соображаешь. Возможно, потому, что придаешь всем этим... штучкам с измененной реальностью какое-то реальное значение. – Лэнган выпрямляется и засовывает руки в карманы. – Мы бы не хотели, чтобы ты наделала глупостей.

Бет опускает голову и скрещивает руки на груди. Джонатан тоже встает, и они втроем оказываются в нелепом противостоянии, в треугольнике ненависти и замешательства, между ними миллиарды долларов – и жизни людей, – за которые они должны бороться.

– Бет? – тихо произносит Джонатан. Его лучший успокаивающий голос. – Ты веришь, что временная шкала была изменена? Ты планируешь что-то, о чем мы не знаем?

Бет умоляюще смотрит на него:

– Я должна попытаться спасти ее...

– О, прекрати уже! – огрызается Лэнган, и Бет невольно вздрагивает. Джим старик, но все еще мужчина. Большой, сильный, жестокий. Хищник в человеческой шкуре. Он подкрадывается к ней и тычет узловатым пальцем ей в лицо. – Если это правда, Бет, тогда позволь мне спросить тебя вот о чем. Когда день рождения у твоей вымышленной дочери? Какой у нее любимый цвет? Как зовут ее лучшую подругу? В какую школу она ходит?

Джонатан подходит ближе:

– Ладно, Джим, она поняла.

– Какое, черт возьми, ее любимое мороженое?

– Джим, – говорит Джонатан, делая шаг вперед и кладя руку на плечо старика. – Хватит, – тихо произносит он.

Джим делает шаг назад, прочь, с отвращением качая головой.

– Да, хватит, ладно. Послушай меня, Бет. Ты хочешь спасти свою карьеру? Держи рот на замке и выходи за дверь. Собирай свое барахло и отправляйся домой. Пока что все это останется между присутствующими, даю слово. Но если ты продолжишь настаивать, если продолжишь испытывать мое терпение, я привлеку правление, средства массовой информации... Ты никогда больше не будешь работать, неужели ты этого не понимаешь? Ни здесь, ни где-либо еще. С тобой будет покончено. – Лэнган отворачивается, возвращается к своему столу и садится. Его плечи опускаются. – Кроме того, даже если ты права, Бет, даже если эти записи верны и ты каким-то образом изменила нашу реальность, через день или около того старые ответы догонят нашу текущую временную шкалу и зафиксируют ее, а предыдущие пропадут без следа. Любые свидетельства того, что здесь произошло, растают как снег весной. – Старик смотрит на нее влажными, затуманенными глазами, и Бет неприятно видеть слабый проблеск сочувствия – жалости – на его лице. – В любом случае, – говорит он решительно, – все кончено.

Тридцать три

Бет приходит в парк с похмелья.

Вернувшись домой в состоянии, которое она могла бы охарактеризовать только как коктейль из стыда, разочарования и раскаленной ярости, Бет немедленно открыла бутылку дешевого каберне и целеустремленно осушила ее. К счастью (или, скорее, к несчастью, учитывая раскалывающуюся голову), в кухонном шкафчике была припрятана вторая бутылка, которую постигла та же участь.

Как бы то ни было, Бет пообещала своей лучшей подруге прийти и не собиралась отменять встречу из-за неприятных ощущений в желудке и грохочущего в голове отбойного молотка. Темные очки отсекали большую часть слепящего солнца, и она вполне могла продержаться час, наблюдая, как дети носятся по кругу, – ради возможности пообщаться с близким человеком, что в последние месяцы стало редкой роскошью.

Бет замечает Люси на скамейке возле детской площадки и проходит через закрытую калитку в раздел парка «Только для детей и родителей».

Пронзительные, радостные крики играющей малышни обжигают обнаженные нервные окончания, но Бет заставляет себя улыбнуться, машет Люси и идет к скамейке.

– Привет, а вот и именинница, – говорит та, встает и заключает Бет в объятия, чмокая в щеку.

– И тебе привет, – отвечает Бет, которой не терпится сесть и как-то преодолеть приступ тошноты, который не покидал ее с момента пробуждения час назад. – И ради бога, у меня впереди целый день, прежде чем я... ну, ты понимаешь, стану старше. Дай мне насладиться этим.

Люси вопросительно смотрит на нее:

– Постой-ка. У тебя похмелье?

Бет издает слабый смешок и, опустившись на скамейку, вздыхает от облегчения.

– От тебя ничего не утаишь.

Люси садится, достает из сумки две бутылки воды и протягивает одну Бет:

– Это не сложно, милая. От тебя изрядный перегар, да и бледная ты, точно привидение.

Бет с благодарностью принимает бутылочку, открывает ее и делает большой глоток.

– Уф, прости. Но я же здесь, верно?

– Верно, – соглашается Люси, подталкивая ее локтем. – И тебе никогда не нравилось ходить с нами в парк. Если бы я не знала тебя лучше, я бы подумала, что ты ненавидишь детей.

Бет подавляет новый приступ тошноты и, слегка рыгнув, глотает комок кислой желчи.

– Вовсе нет. Дети и я? У нас все хорошо. Несмотря на то, что я чудесным образом не смогла родить своего ребенка.

Люси поворачивается к ней лицом:

– Бог ты мой, отчего такая мрачность?

Бет пожимает плечами:

– Прости.

Люси внимательно смотрит на нее, затем понижает голос:

– Нет, это ты прости, я не хотела... Послушай, Бет, то, что с тобой случилось, было ужасно. Не пойми меня неправильно. Но прошли годы, милая. Это просто застало меня врасплох, понимаешь? Как-то вырвалось. Я имею в виду... У тебя все нормально?

– Прости, прости... – бормочет Бет, качая головой, не желая обременять подругу своими страданиями, но и устав от одиночества. – Просто неделя была дерьмовая, а вчера...

– Что вчера?

Бет вздыхает, делает еще глоток прохладной воды, чувствуя себя уже лучше, чем несколько мгновений назад.

– Просто работа, черт возьми. Извини, навалилось всякого, – поправляет она, глядя на девчушек, пытающихся неподалеку развязать скакалку. – Меня практически отстранили.

Глаза Люси широко раскрываются.

– Боже мой... – Она снова понижает голос, на сей раз до шепота. – Черт возьми, Бет. Тебя увольняют? И я смогу наконец узнать твой большой секрет?

– Это все, что тебя волнует, не так ли? – Бет притворяется обиженной. – Хочешь знать, над чем я работала все эти годы?

Люси смеется, прижимаясь к плечу подруги.

– Да нет же... хотя, возможно. Я имею в виду, давай назовем это лучом надежды.

Бет улыбается, наблюдая, как дети съезжают со спиральной пластиковой горки, а затем приземляются на маленькие крепкие ножки в мягкую кучку древесных опилок. Неожиданная боль пронзает сердце, и Бет наслаждается этой болью, как будто за нее можно уцепиться. Чтобы вспомнить.

– Честно говоря, мне уже все равно. – Бет поворачивается к подруге. – Хочешь знать?

Люси молчит, плотно сжав губы и широко раскрыв глаза, затем кивает.

– Над путешествиями во времени, мать ее, – говорит Бет с грустным смешком. – Мы с Колсоном придумали, как это делать. Один из вариантов. – На секунду Бет приходит в замешательство от разочарования на лице Люси. – Что?

Люси опускает глаза:

– Ничего. Я действительно думала, что ты мне расскажешь.

Бет ничего не может с собой поделать, она смеется, громко и звонко, и это немного притупляет боль.

– Люси, милая... я не шучу.

Вот теперь Люси таращит на нее глаза:

– Ты серьезно?

Бет кивает:

– Конечно. Я работаю над этим много лет. У меня большая лаборатория, гигантская машина, целых девять чертовых ярдов. Конечно, есть ограничения, и это вовсе не то, что описывают в научно-фантастических романах или показывают в кино. Тем не менее это чертовски круто.

– Ух ты! Я имею в виду... ну и ну, Бет. Я думала, ты... черт, не знаю, создаешь биологическое оружие или что-то вроде того.

– Согласна, это куда лучше. – Бет отворачивается и смотрит на детей. – Все равно скоро все всплывет.

– Что ты имеешь в виду? Что-то случится?

Бет пожимает плечами:

– «Бизнес уикли» опубликует статью. Наш генеральный директор решил привлечь побольше инвесторов.

Люси хмурится:

– Вот блин. А я-то думала, ты наконец-то мне открылась, понимаешь? Поделилась эксклюзивной информацией.

– Эй, ты первая в мире, кому я сказала... – Когда Бет умолкает, ее глаза сужаются, фиксируясь на чем-то в дальнем конце игровой площадки.

Люси замечает это и следит за взглядом Бет, осматривая парк с растущей тревогой.

– Что? Что не так? Черт, что-то с Тимми?

Бет медленно качает головой:

– Нет... Мне кажется, я знаю ту женщину.

– О, – говорит Люси, встает и направляется к Тимми, который карабкается по веревочному мосту, старательно перебираясь с пластикового пиратского корабля на двухэтажное строение с зеленой крышей-зонтиком.

Бет тоже встает и медленно идет к пожилой женщине, которую заметила несколько секунд назад.

Я ее знаю. Откуда?

Когда Бет подходит ближе, старушка оборачивается, становится хорошо видно ее морщинистое улыбающееся лицо. Она энергично что-то говорит маленькой девочке, прижавшейся к ее бедру; руки ребенка крепко обхватили ее талию.

– Простите... – говорит Бет, лихорадочно пытаясь сопоставить это лицо с именем, с местом...

Старушка переводит взгляд на Бет, и ее улыбка увядает. Маленькая девочка утыкается личиком в жакет старушки, и Бет видит только длинные черные волосы, худые ручки и царапины на локте после недавнего падения.

Затем, словно лампочка вспыхнула ярким светом, всплывает имя:

Мари-Елена.

– Извините, – повторяет Бет, на этот раз громче. Она быстро подходит к старушке, чьи глаза при виде приближающейся незнакомки наполняет тревога.

– Бет?

Бет оборачивается. Встревоженная Люси стоит позади нее с Тимми на руках. Мальчик тоже смотрит на Бет; его лицо спокойное и совершенно не заинтересованное, будто женщина, которая стоит перед ним, ненастоящая. Объект, который не имеет никакого значения.

– Все хорошо, – говорит Бет, стараясь не выдать своего безумия. – Просто... я ее знаю.

Люси наклоняет голову, глядя мимо Бет.

– Кого?

Она не отвечает, а снова оборачивается. Старушка, выпустив девочку из своих объятий и явно готовая встать между ней и опасной незнакомкой, смотрит на Бет с нескрываемым подозрением.

– Я... я сожалею, – заикается Бет. – Я не хотела вас пугать, но... вы узнаете меня?

Старушка качает головой:

– Нет, мисс, извините.

Бет пытается улыбнуться, но чувствует, как подергиваются уголки губ.

– Я Бет Дарлоу. Вас зовут Мари-Елена, верно?

Пожилая женщина не кивает и не двигается с места. Бет смотрит на девочку, спрятавшуюся за ней.

– Привет, могу я тебя увидеть? Не прячься.

– Бет, ты что творишь? – раздается у нее за спиной голос Люси, но Бет не обращает на подругу внимания. Она подходит на шаг ближе к старушке и девочке.

Старушка отступает на полшага, глазами явно ища помощи.

– Я просто хочу взглянуть... – говорит Бет, стараясь говорить непринужденно. Черт возьми, я всего лишь любознательная взрослая тетка, которая хочет выяснить, насколько хорош чей-то ребенок. – Можно мне поздороваться? Я просто хочу с ней поздороваться.

– Бет... – повторяет голос за спиной. Но сейчас он звучит как-то издалека и ее внимания не привлекает. Бет протягивает руку, но старуха резким, агрессивным движением отталкивает ее. Бет в шоке отшатывается.

– Ой! Что?.. Послушайте, можно я просто поздороваюсь? Я просто...

– Отойдите прочь! – рявкает Мари-Елена, сузив глаза, и становится похожей на медведицу, защищающую своего детеныша. – Мы вас не знаем.

– Но... вас ведь зовут Мари-Елена, верно?

Старушка ничего не отвечает. Маленькая, не старше пяти лет девочка, прячущаяся за ее спиной, выглядывает из своего убежища.

У нее оливковая кожа. Темные глаза.

Бет не узнает ее.

Мари-Елена протягивает руку и прячет ребенка за спину.

– Я вас не знаю, – повторяет Мари-Елена. – И если вы сделаете еще один шаг, юная леди, то пожалеете об этом.

Бет останавливается и выпрямляется. Внезапно она замечает, что в парке воцарилась тишина. Оглядывается и видит, что родители наблюдают за ней.

Я уже бывала здесь прежде, – думает она. – Такое случалось и раньше.

– Бет! – Позади раздается шипение, и на сей раз голос Люси звучит не издалека, а близко и раздраженно.

Это предупреждение.

Она замечает, что несколько родителей придвинулись ближе, у них хмурые лица, глаза горят праведным гневом.

Незваная гостья, – думает Бет. – Я незваная гостья в этом мире. Посторонняя. И теперь... меня заметили.

– Извините! – Бет пытается рассмеяться, но боится, что это будет похоже на истерику. Говорит она достаточно громко, чтобы Мари-Елена и все эти родители могли четко слышать ее слова. – Я приняла вас за одну мою старшую знакомую. Приношу свои извинения.

Бет оборачивается и видит, что Люси смотрит на нее так, будто она сошла с ума.

И может быть, так оно и есть, детка. Может быть, так оно и есть.

– Мне правда жаль, – тихо, только для ушей Люси, произносит она. – У меня сейчас трудные времена... Я неважно себя чувствую. Думаю, мне пора домой.

Люси кивает, и впервые за все годы их дружбы Бет замечает, что та смотрит на нее так, будто никогда прежде не видела.

Будто она смотрит не на Бет.

Будто она смотрит на незнакомку.

Тридцать четыре

Бет идет по тихой улице домой, оставив взволнованную Люси в парке, и размышляет о том, что делать дальше. Ее расписание, судя по всему, внезапно сильно изменилось. Впереди отпуск... может, неделя... а может быть, вся оставшаяся жизнь – надо строить новые планы.

Вернется ли Бет в корпорацию «Лэнган»? Вопрос. Джонатан ее предал, а старик привел в ярость. И, что куда хуже, иссякает желание бороться, сопротивляться. Это удручает Бет больше всего. В ее ДНК заложено стремление противостоять доминирующим мужчинам, бороться за свое законное место в иерархии величайших умов мира, величайших ученых. А то, что ее работа конфиденциальна, скрыта от общества, от потенциальных коллег, ситуацию не улучшает.

Но скоро все изменится.

Не так ли?

Бет не очень в этом уверена.

Последние двадцать четыре часа ей не давало покоя, кружилось в голове, отказываясь исчезнуть, погрузиться в преисподнюю отброшенных воспоминаний, жеманное заявление Лэнгана о том, что волноваться из-за статьи не стоит. Когда прошел первоначальный шок от отвратительного разговора в кабинете Лэнгана и от предательства Джонатана, Бет стала размышлять о судьбе статьи: увидит та когда-нибудь свет или нет? Скорее всего, нет, и Бет не очень понимает, как к этому относиться: радоваться или огорчаться.

Как бы то ни было, у нее появилось время для самоанализа, для того, чтобы собраться с мыслями, привести в порядок смятенный разум.

Но время – не совсем то, что нужно Бет. Она хочет выяснить, можно ли как-то исправить то, что было нарушено по ее вине. Сколько бы Джонатан ни твердил, что отчеты с их из раза в раз повторяющимися вопросами были призваны оценить психическое состояние путешественника и никакого научного значения не имели, Бет знает – лучше, чем кто-либо еще, – что возможность создания вариаций в одной версии реальности вполне осуществима.

Опасения, высказанные Чио Накадой, более обоснованны, чем предполагала сама журналистка. Бет прекрасно знает, что путешествовать с помощью ее машины времени реально опасно, просто она никогда этого не озвучивала, притворялась и успокаивала всех – и себя. На самом деле они сотни раз обсуждали это с Колсоном, неизменно убеждая себя в том, что неопровержимый риск стоит ощутимого вознаграждения.

Теперь Бет готова признать, что они делали нелогичные, подпорченные стремлением к славе и богатству выводы. Совершили роковую ошибку. Эгоистично не учитывали колоссальный потенциальный ущерб, который может быть нанесен. Разрушенные жизни. Отнятые жизни. Люди!

Люди исчезли, будто их никогда и не было.

Подойдя к воротам, Бет стискивает зубы. Нужно найти способ попасть в лабораторию, чего бы это ни стоило! Совершить еще одно путешествие, пока не стало слишком поздно. Ей нужно чудо.

– Доброе утро, – раздается голос с крыльца.

Вздрогнув, Бет поднимает глаза и видит на ступеньках своего дома какого-то мужчину. Приглядывается и с трудом узнает его в повседневной одежде – джинсах, футболке, кроссовках и бейсболке.

– Доброе утро. А ты что здесь делаешь? – Она говорит не то чтобы недоброжелательно, а скорее с нескрываемым смущением. Вообще-то Бет даже приятно видеть дружелюбное лицо ассистента.

Тарик встает, отряхивает пыль с джинсов и пропускает Бет к входной двери, но она стоит и не сводит с него глаз.

– Хочешь войти?

Он кивает и по-мальчишески засовывает руки в карманы.

– Думаю, так будет лучше.

Бет поднимается на крыльцо, отпирает дверь и распахивает ее.

– Ты хочешь мне что-то рассказать? Я полагаю, это не дружеский визит. Не то, чтобы я была против, – быстро добавляет она. – Поверь, после последних событий мне не помешает друг.

Тарик улыбается:

– Рад слышать это. – (Бет коротко кивает.) – Потому что я твой друг, Бет. Но... – Он отводит взгляд, смотрит на тротуар, словно собираясь с духом. – Я тоже был не до конца честен с тобой. Я здесь, чтобы это исправить.

– Так... – медленно произносит она. – Хорошо, давай я приготовлю кофе, и мы поговорим. – Она делает шаг в прихожую, затем останавливается. – Надеюсь, это не еще одна плохая новость? Не уверена, что смогу выдержать что-то такое прямо сейчас.

– Скорее нет, ну... не очень, – отвечает он, затем нервно выдыхает. – Просто время пришло, вот и все.

– Время для чего? – спрашивает Бет, и ее сердце учащенно бьется. Она никогда не видела Тарика таким смущенным, таким неуверенным.

Он пожимает плечами:

– Пришло время тебе узнать правду.

Тридцать пять

Бет варит кофе, а Тарик стоит в гостиной, поигрывая пультом дистанционного управления для настенного экрана.

– Он подключен, верно? Мне нужен доступ к моему серверу.

– Нет, я луддитка, потому и построила машину времени, – бормочет Бет, впившись глазами в медленно закипающую воду и мечтая, чтобы кофе поскорее заварился. – Да, Тарик, все подключено! – раздраженно добавляет она, совершенно не заботясь о том, как звучит ее голос.

Потому что я раздражена. И невероятно зла, у меня похмелье, мне стыдно за сцену в парке, и я в ужасе от своего будущего. И по-видимому, я потеряла ребенка. Так что извините, если мой голос звучит раздраженно, и вообще, какого черта вы ко мне пристаете?

Бет закрывает глаза, делает глубокий вдох, наслаждаясь запахом свежего кофе. Она задерживает дыхание на счет «три», затем медленно выдыхает.

Расслабься, Бет. Просто выслушай парня.

Тарик больше ничего не сказал ей после своего загадочного появления на крыльце, но ее это вполне устраивало. На данный момент. После большой кружки черного кофе с прекрасным кофеином Бет будет куда лучше готова к неожиданной сенсации.

– Ну вот, я все настроил, – говорит Тарик. – Ты там закончила?

– Да. Тебе что-нибудь принести?

– Нет, а ты поскорее приходи в себя.

Бет кивает сама себе, достает из шкафчика кружку, и кофемашина выплевывает в нее ароматный напиток.

Несколько мгновений спустя Бет входит в гостиную, с удовольствием прихлебывая. Окутывающий мозг густой туман постепенно рассеивается, вялость, вызванная алкоголем и бессонницей, проходит.

– Итак, я вся внимание, – заявляет она, усаживаясь на диван напротив настенного экрана. Из окна бьют солнечные лучи, поэтому Бет опускает светорассеивающую штору, погружая гостиную в мягкий серый полумрак.

На экране виден рабочий стол сервера, заваленный файлами с зашифрованными названиями, в которые Бет даже не пытается вникнуть. Она ждет объяснений от Тарика, надеясь, что тот возьмет инициативу в свои руки, пока ее разум и тело медленно возвращаются к жизни. Тарик поворачивается к ней, и на его лице снова появляется огорченное выражение.

– Прежде чем я начну, я хочу сказать, что сожалею, что никогда не говорил тебе об этом раньше. Это гложет меня уже несколько месяцев. С тех пор, как умер Колсон, я живу с этим ужасным, ноющим чувством вины. Я по-своему пытался тебе помочь, понимаешь? Но, черт возьми, Бет, иногда ты все усложняешь.

Он смеется, но Бет только качает головой:

– Я что-то не улавливаю. О чем мы говорим?

Тарик делает глубокий вдох, затем выдох. Он опускает глаза в пол, словно пристыженный ребенок.

– Я скрывал от тебя информацию. Например, аналитику. Данные. О машине, о путешествиях.

Глаза Бет вспыхивают.

– Что?!

Тарик поднимает голову и начинает говорить быстрее:

– Это был не мой выбор, ясно? Не мое решение.

– Хорошо, тогда чей же это был выбор? Вы с Джимом придумали что-то за моей спиной?

Тарик встречается взглядом с Бет, и она с удивлением замечает что-то неожиданное на его лице. Обиду.

– Черт возьми, Бет, как я уже говорил, иногда из-за тебя мне приходится нелегко. Я пытаюсь помочь, а ты только и делаешь, что макаешь меня в дерьмо. Обращайся со мной как с уважаемым ассистентом.

Теперь уже Бет испытывает стыд. Она берет себя в руки, кивает:

– Ладно, хорошо. Я принесу свои извинения, как только ты расскажешь мне, что происходит и что Джим скрывает от меня.

Тарик качает головой:

– Это не Джим. Я не хочу иметь ничего общего с этим стариком.

Брови Бет ползут вверх. Она начинает думать о возможных виновниках, о людях, которые способны повлиять на Тарика, чтобы заставить его... и замирает.

Не может быть!

Словно услышав ее мысли, Тарик кивает:

– Это Колсон, Бет. Именно он посоветовал мне скрывать данные. По крайней мере до тех пор, пока мы не выясним, почему это происходит.

Бет поднимает руку:

– Подожди-ка. Колсон велел тебе скрывать от меня информацию? Ты действительно думаешь, что я поверю в такое? Что он доверился тебе, а не своей жене?

– Он хотел защитить тебя, Бет. Пытался все исправить. А когда он умер, я собирался поговорить с тобой. Привлечь к делу. Но тут Лэнган начал сокращать персонал, и финансирование стало иссякать... – Тарик пожимает плечами. – Я думал, это не имеет большого значения. Ворошить осиное гнездо из-за небольших несоответствий?.. И, честно говоря, я волновался. Боялся, что ты воспримешь это как способ... ну, не знаю, спасти Колсона. Что будешь зацикливаться на этом. Поэтому я держал все при себе, ожидая неизбежного роспуска лаборатории. Но потом, последние пару недель, стал... Еще журналистка эта и твои путешествия... А потом появились вопросы. – Тарик задыхается и вытирает слезу с одной щеки. – Черт возьми, я ждал слишком долго и никогда себе этого не прощу. Но он взял с меня клятву хранить тайну, Бет. Колсон, он...

Тарик умолкает, не в силах или не желая говорить.

Бет потрясена. Она никогда не видела, чтобы ее ассистент плакал, да и вообще проявлял какие-либо эмоции.

Что, черт возьми, происходит?

Какое-то время Бет пристально смотрит на Тарика, пытаясь уловить хоть какой-то смысл в его словах... но ничего не выходит. Расстроенная, начинает привычно раздражаться, но подавляет вспышку гнева. Прячет ее. Что бы ни происходило, криком или спорами делу не поможешь. Она еще раз прокручивает в голове слова Тарика, приводит в порядок мысли. Сделав еще один долгий, задумчивый глоток, Бет ставит кружку на стол.

– Ладно... – мягко говорит она. – Очевидно, предстоит многое прояснить. Давай начнем с информации. Что вы с Колсоном скрывали? Что он скрывал от меня?

Тарик кивает, явно испытывая облегчение от беспристрастного тона Бет, и прочищает горло.

– Хорошо, послушай. Одна из задач, за которую я отвечаю, – это изучение структуры мозга, верно? До и после. Это мой конек. Правда, по мере того как штат сотрудников сокращался, я вынужден был заняться и другими областями анализа. А вскоре, когда Колсон стал путешествовать, я впервые обнаружил изменения.

Бет кивает:

– Объясни.

– Ладно. Как тебе хорошо известно, основная волновая функция человеческого мозга уникальна. Я имею в виду, ее можно использовать для идентификации личности, как отпечатки пальцев. Эти мозговые волны единственные в своем роде, и они никогда не меняются. Их могут на короткий срок исказить травмы или какой-либо другой вид разрушительной внешней стимуляции. Это электрические ДНК. Вот настолько они специфичны.

– Ну да, я все это знаю.

– Верно, но чего ты не знаешь, так это того, что каждый раз, когда Колсон путешествовал, его сознание... структура его мозга... Бет, она менялась. По сути – и это прозвучит как сущий бред – технически возвращался не Колсон. Или, во всяком случае, не его сознание. Это был кто-то другой, не такой, как раньше. Похожий – да. Именно он – нет. Как я уже сказал, даже малейшее изменение отпечатка пальца...

– И ты становишься кем-то другим, – бормочет Бет, пытаясь осмыслить эту информацию.

– Точно. Но есть и другая возможность, о которой вы с Колсоном на самом деле довольно много говорили. Идея в том, что путешественник не просто наблюдает, он воссоздает определенный момент собственного существования и таким образом посылает в текущую реальность волны новых данных. Все равно, что бросить в пруд камень. И эта рябь влияет на путешественника на протяжении всей его жизни, а возможно, и на других людей, находящихся в зоне действия потока энергии.

– Я знаю, что такое закон обратных квадратов...

– Ладно, извини. Я хочу сказать, что, возможно, именно воссоздание моментов прошлого могло объяснить изменения в основной мозговой функции Колсона. После путешествия он отчасти оставался собой, а отчасти изменился, потому что напортачил с программой. Он изменил свою реальность. И твою, и мою, и... черт возьми, потенциально, любого, кто дышит атмосферой Земли.

Бет встает и начинает расхаживать по гостиной.

– Значит, эффект бабочки существует? Хотя мы и не взаимодействуем с прошлым? А доказательства у тебя есть? Что-то большее, чем отпечатки пальцев мозга?

Тарик кивает:

– Все данные хранятся на моем персональном сервере, – говорит он, указывая рукой на настенный экран, на нагромождение значков и папок.

– Но вопросы, – говорит Бет, практически слыша отчаяние в собственном голосе. – До этой недели не было никаких расхождений...

Бет перестает расхаживать по комнате и изумленно смотрит на Тарика.

– Ты издеваешься?

– Прости, но да, такое случалось и раньше. Насколько мне известно, дважды, и лично я могу это вспомнить, а все остальные нет.

– Тарик! И ты молчал?!

– Поэтому я здесь. Сейчас. Чтобы рассказать тебе, что делал Колсон. Все, что случилось с тобой, не уникально. Подобное случалось и раньше. С Колсоном, Бет. И я помог ему все исправить. Но это опасно. Ты даже не представляешь, насколько опасно. Колсон... одержимый идеей исправить настоящее, он почти впал в отчаяние...

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду? – спрашивает Бет, чувствуя объятия ледяного ужаса. – Что исправить?

Тарик задерживает дыхание и проводит длинными пальцами по волосам.

– Послушай, Колсон путешествовал семь раз, верно? Это то, что было записано.

Бет кивает:

– Верно.

– Были и другие путешествия, Бет. Насколько мне известно, еще два. В которых я помогал. Два раза он путешествовал совершенно тайно, пытаясь изменить реальность, исправить то, что, по его мнению, было нарушено.

Бет усмехается:

– Чушь собачья. Я тебе не верю. Он бы сказал мне, доверился мне...

– Я не могу говорить за мертвых, но могу с абсолютной уверенностью сообщить, почему он держал в секрете от тебя по крайней мере одно путешествие.

Бет скрещивает руки на груди:

– Хорошо, почему?

Тарик смотрит на нее мягким извиняющимся взглядом.

– Потому что тебя не существовало, Бет, – говорит он. – Ты была полностью стерта из его памяти.

Тридцать шесть

Послеполуденный свет придает комнате туманный, сказочный вид; Бет переваривает информацию: разум стремится опровергнуть услышанное, но какая-то глубинная часть сознания удерживает все возражения – похоже, она наконец готова принять правду. Ужас просачивается в сознание, словно пролитые чернила в ковер.

– Я тебе не верю, – тихо парирует Бет, скорее машинально, чем уверенно. – Я не могу...

Тарик пересекает комнату и садится на противоположный конец дивана.

– Понимаю. Но я принимал участие... Знаю, что это... невозможно. Но ты действительно исчезла. Я имею в виду, тебя будто никогда и не было. Ни фотографий. Ни кабинета. Колсон никогда не был женат, у него была совершенно другая история. Это было... Боже, это было безумие, Бет.

Она боится задать следующий вопрос, потому что знает, каков будет ответ. Но все же произносит:

– Так откуда он узнал? Как он узнал, что нужно... вернуться? Чтобы найти меня?

– Потому что в его сознании сохранились, как бы сказать... фрагменты тебя. Они витали в голове Колсона. Он едва не сошел с ума. Не спал, не ел. Вспоминал что-то о тебе, видел во сне... Это было похоже на те волны, о которых я говорил. Они накладывались друг на друга, и две разные временные линии смешивались, а Колсон видел проблески обеих одновременно. Представляешь, каково это: видеть и переживать две разные реальности?

– Да, догадываюсь, что ты имеешь в виду, – соглашается Бет, потирая висок. – И послушай, я готова обсуждать твою теорию, по крайней мере в принципе... Но предполагать, что путешествовать – это все равно что играть в какую-то версию нейронных классиков, что мы перемещаемся между альтернативными реальностями, альтернативными измерениями, как карты в колоде? Извини, это какая-то научная фантастика.

– Именно так я на все это и реагировал. – Тарик откидывается на спинку дивана, скрещивая ноги в лодыжках и сложив руки на животе: теперь невероятный груз знаний, который он нес, сброшен, и можно наконец расслабиться. – Колсон, он мог бы стать таким крутым... Из него вышел бы отличный гуру, дарования-то имелись. Почти шаманские. Вечно рассуждал о духе Вселенной, о некой огромной интеллектуальной энергии, которая дергает за ниточки...

Бет кивает и невольно чувствует улыбку на своих губах.

– Да, он был таким.

– Но ты и я – другие. В отличие от Колсона, полагаемся не столько на веру, сколько на науку. Это наш козырь. И именно потому я сделал то, что сделал. Я предпочитаю надежные доказательства. – Тарик указывает на экран на стене. – Этот сервер хранится на КОДЕКСЕ. Технически это сервер корпорации «Лэнган». Я говорю «технически», потому что платят за него они. Но, полагаю, и понятия не имеют о его существовании.

Бет смотрит на экран:

– КОДЕКС? Лунная база? Я думала, там все еще в стадии тестирования. Ни у кого пока нет к нему доступа.

Тарик ухмыляется:

– Скажем так, у меня есть старые друзья на высоких постах. Считай, что я первый, кто получил доступ. Конечно, я щедро плачу за это. Вернее, старик платит. В любом случае, если, конечно, характеристики энергопотребления машины не изменятся и не станут более мощными, эти серверы находятся за пределами создаваемого нами потока энергии, за пределами диапазона изменений, которые машина вносит в нашу реальность. Сейчас, как ты и сама знаешь, энергии недостаточно, чтобы распространяться так далеко. Итак, то, что находится на моем удаленном сервере...

Бет открывает рот и по-новому смотрит на нагромождение информации на экране.

– ...остается неизменным.

– Верно. И это единственная причина, по которой я знаю, что все это правда. Или, точнее, почему я в состоянии вспомнить... Бет, я могу вспомнить доказательства альтернативного прошлого в любое время, когда захочу. – Тарик смеется и, повернув голову, смотрит на настенный экран. – Тебе кажется, что это какая-то безумная хрень, верно?

Бет, ошеломленная рассказом, медленно кивает:

– Но почему... я имею в виду, что я – вот она, сижу здесь. Настоящее, по-видимому, было... каким-то образом исправлено. Так почему же ты – и Колсон – скрывали все это от меня?

– Это к Колсону. Я, как уже сказал, не говорю от имени мертвых. – Тарик поднимает палец. – Но... я собираюсь показать кое-что, что может тебе помочь.

Он достает из кармана рубашки указку размером с авторучку и наводит на экран. Курсор скользит по лабиринту значков, останавливается на папке CDARLOW031643. Тарик открывает папку и запускает видеофайл: на экране появляется изображение Колсона, сидящего за столом в своем кабинете в лаборатории; свет приглушен. Колсон выглядит изможденным, нездоровым. Бет пытается припомнить дату записи, мелькнувшую, когда открывался видеофайл. 16 марта 2043 года. О чем ей это говорит?..

– Колсон прислал мне эти видеозаписи за неделю до смерти, – принимается объяснять Тарик. – Попросил меня сохранить их в КОДЕКСЕ. Воспроизводится с небольшой задержкой... Спутники – не самые лучшие маршрутизаторы. Ладно...

Бет напряженно всматривается в экран. Колсон, сложив руки на столе перед собой, снова обращается к ней из могилы.

Тридцать семь

– Привет. Э... ладно, поехали. Это доктор Колсон Дарлоу. Сегодня шестнадцатое марта две тысячи сорок третьего года. Я записываю видео в корпорации «Лэнган». Сейчас два часа ночи. Я только что совершил несанкционированное путешествие. Мне ассистировал Тарик Игвебуйке. Если учесть мои предыдущие путешествия, это пятое... и первое неофициальное.

Колсон проводит рукой по лицу, устало почесывает заросшую за день щеку. Бет снова видит своего мужа, и ее сердце наполняется радостью, но в то же время ей очень больно оттого, что Колсон так расстроен, что она не знала, не могла ему помочь...

– Я думаю, что исправил ошибку.

Впервые на видео Колсон улыбается, хотя и с тоской.

– Бет оказалась в точке прибытия. Для меня было таким облегчением, такой радостью увидеть ее. Она была... счастлива. Здорова. Мне удалось каким-то образом обратить вспять или... скорректировать то, что я натворил в предыдущем путешествии. Возможно, я просто нашел совершенно новую временную шкалу, новую реальность, которая подходит мне. Подходит всем нам. Потому что мы снова вместе.

Это путешествие было неофициальным, разбора полетов не проводилось, и мне остается только молиться, что я не напортачил еще с чем-нибудь, чего не помню. Или о чем даже не знаю. Вернувшись, я позвонил Бет домой и разбудил ее, просто чтобы услышать ее голос. Сказал, что задержусь на работе допоздна и беспокоюсь, как там они. Мне потребовались все силы, чтобы сдержаться, когда она... когда она сказала мне, что с нашей дочерью все хорошо. Она рассмеялась, потому что снова заснула в постели Изабеллы. Как я уже сказал, последствия того, что я сделал, мне неизвестны. Но у меня есть моя семья, и это главное. Это все, что меня волнует.

Перед поездкой я сосредоточился – сосредоточился изо всех сил – на Бет. На том, что помнил о ней. Думаю, машина ищет в нашем прошлом не события, а ментальные всплески и эмоциональные вспышки. День на пляже. Праздничный ужин. Приготовленный прекрасным летним утром завтрак для любимых людей. Я думаю... без каких-либо доказательств того, что это привело меня туда, куда я хотел попасть. Машина заметила всплеск в моем сознании и направилась к нему. Использовала его, чтобы выбрать координаты точки прибытия.

Колсон пожимает плечами. Несколько секунд молчит. Наконец, качая головой, продолжает:

– Я все еще пытаюсь решить, рассказывать ли Бет. Если станет известно, что существует проблема... опасность... это может сорвать весь проект. И, честно говоря, у Бет сердце добрее, чем у меня. Она не стала бы рисковать...

А я продолжу экспериментировать. Молюсь, чтобы мы сумели отыскать способ безопасно путешествовать. Мне не слишком хочется снова рисковать, но подвергать риску кого-то еще было бы бессердечно. Разрушить чью-то жизнь... или стереть с лица земли тех, кого он любит. Это было бы натуральное убийство.

Честно говоря, я не знаю, что мне делать. Не знаю... но это важно. Это дело всей нашей жизни, и оно может изменить... все. Если ответы на вопросы снова окажутся неправильными, придется снова исправлять реальность. Тарик может сохранить отчеты обо всем этом на КОДЕКСЕ, который, надеюсь, находится достаточно далеко от машины, чтобы избежать последствий экспериментов.

Тем не менее ни в чем нельзя быть уверенным. Ни в прошлом, ни в будущем.

Ни в чем.

Тридцать восемь

Видео заканчивается, и Бет, оцепенев от изумления, откидывается на спинку дивана, пытаясь переварить полученную информацию и обдумать последствия эксперимента. Смотрит на Тарика.

– Он упомянул нашу дочь, – говорит она медленно, осторожно, как будто одно только произнесение этих слов способно изменить прошлое, высветить реальность ее потери. – Он сказал, что я заснула в ее постели. Но... – Бет замолкает, закрывает глаза, сосредотачивается. – Там ничего нет... Тарик, я ничего такого не помню.

Он кивает:

– Вот почему я здесь, Бет. Потому что ты права. У тебя действительно была... э-э-э... есть дочь. Честно говоря, я не был уверен, но, вернувшись домой и просмотрев это видео еще раз, понял, что ты права. Что ответы на вопросы до путешествия были правильные. Но возникло несоответствие. Потому что появилась новая реальность, в которой ты, естественно, не помнишь свою дочь. Новая ты. Но все еще существует часть тебя, которая помнит. Продуцирует все эти видения, сны. То же самое происходило с Колсоном... Он через это прошел.

– Тарик, это немыслимо, – произносит Бет, изо всех сил стараясь не начать кричать, рвать на себе волосы и выть от отчаяния, – сидеть здесь и рассуждать о том о сем, когда, получается, я навсегда потеряла свою маленькую девочку.

– Знаю, – спокойно говорит он. – Но послушай, я хочу, чтобы ты увидела еще кое-что, и тогда мы поговорим, хорошо? Мы решим эту проблему.

Бет наклоняется вперед и обхватывает руками затылок, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля. Здравомыслия.

– Зачем ждать? Помоги мне прямо сейчас! Ну, вернуть ее! Господи, Тарик, в чем еще тут разбираться, что обсуждать? Я имею в виду, без обид, но мы теряем время.

– Не совсем так, – возражает он. – Пойми, это важно. Недостающая часть головоломки. То, чего ты не знаешь о своей машине. О Колсоне.

Бет разочарованно качает головой:

– Что? Почему ты не можешь просто рассказать мне?

– Потому что ты мне не поверишь. Никогда, – отвечает Тарик, затем указывает на экран. – Просто смотри.

Открывается другой видеофайл, и Колсон снова сидит за своим столом. На этом видео он выглядит лучше. Выбритый и отдохнувший. Но Бет замечает, что его глаза полны тревоги.

Она стискивает голову руками, подавляя бурлящие нетерпение и панику, и заставляет себя смотреть, слушать и осмысливать услышанное. Сосредоточиться на том, чем бы оно ни было, что поможет ей вернуть дочь.

Тридцать девять

– Это доктор Колсон Дарлоу. Сейчас двадцать первое марта две тысячи сорок третьего года. Я нахожусь в корпорации «Лэнган», и сейчас субботнее утро, чуть больше десяти. Я дал Тарику инструкции загрузить это видео, но попросил, чтобы оно было доступно только для Бет в случае... ну, в случае моей смерти. Если это случится, я молюсь, чтобы он знал, что делать. Мне жаль, что я взваливаю на Тарика это бремя, но у меня нет выбора.

С его помощью около часа назад я отправился в путешествие. Бет и Изабелла уехали сегодня утром на праздник по случаю дня рождения сына ее подруги Люси...

Колсон смущенно улыбается:

– Я отпросился. Сказал Бет, что хочу посидеть в одиночестве. В последнее время у нас не очень хорошие отношения. Мы оба в стрессе. И еще усталость. Жуткая усталость... В любом случае... Сегодня утром мне удалось уговорить Тарика организовать еще одно неофициальное путешествие. По выходным это проще. Меньше охраны. Не то чтобы я хотел, чтобы это вошло у меня в привычку.

Бет указывает на экран.

– Я помню тот день! Боже мой... Я был так зла на него...

Тарик отмахивается от нее:

– Просто смотри, Бет.

– На этот раз возникла проблема. Тарик описал это как сбой в электроснабжении. Импульс, слава богу, оставался стабильным... но компьютеры перезагрузились через десять секунд после начала моего путешествия. Такого раньше никогда не случалось... Не знаю, как это произошло и почему. Но... момент прибытия был... Я был сбит с толку. Я не помнил... сначала не помнил. Но потом все пришло ко мне в одно мгновение. Как будто дверь в моем сознании открылась и...

Взгляд Колсона становится пустым, отстраненным. Бет не может понять, то ли он погрузился в свои мысли, то ли просто прокручивает это событие в голове.

– Я знаю, что был за рулем... Я не знаю, в какой день это случилось, но уверен, что в будущем, потому что... произошла авария. Я думаю, что погиб.

Бет протягивает руку и сжимает предплечье Тарика:

– Это невозможно!

Тарик успокаивает ее и мягко высвобождается из ее пальцев.

Колсон продолжает:

– Это было ужасно... ужасно, просто ужасно. Моя машина столкнулась лоб в лоб с... Боже мой, это звучит безумно, но да, я почти уверен, что не выжил, что во время путешествия я каким-то необъяснимым образом пережил собственную смерть. Теоретически это, конечно, невозможно... но я определенно переживал то, чего еще не произошло. Что-то в будущем. Если бы я знал когда, знал день... Не уверен, но, может быть, мне удалось бы это исправить. Изменить будущее. Это совершенно новая территория. Это необъяснимо. Честно говоря, невозможно.

Научного обоснования тому, что мы можем двигаться вперед по временной шкале, нет. Но если исходить из теории, что наша жизнь... что время нереально. Что, по Эйнштейну, время – иллюзия...

Я думаю об этом. Об этерналистах^[7] и об их теории, согласно которой все моменты времени одинаково реальны. То, что мы здесь делаем – то, что делает машина, – может иметь неожиданный побочный эффект.

Что, если, исключив материю из уравнения и отправив сознание сквозь пространство-время в неизвестные, нецелевые места назначения... что, если мы исключаем эффект перспективы? Теряя объективность в том, что касается специальной теории относительности? Допустим, что нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Допустим, что время не линейно. Ладно, мы теоретизировали об этом до тошноты.

То, что я говорю... то, насчет чего теоретизирую... мы убрали кнопку с пробковой доски. Путешествуя без тела, мы избавляемся от фиксированного состояния наблюдения, связанного со временем. По сути, освобождаем нашу перспективу, заданную точку, которая служит вершиной прошлого и будущего. Печально известное лезвие бритвы...

Колсон подается вперед и смотрит прямо в камеру:

– Что, если мы путешествуем вне самого времени? Вне правил квантовой теории тяготения, теории относительности, физики? Что, если на полторы минуты земного времени мы становимся богами? Это разозлило бы Вселенную или что?

Колсон вздыхает, откидывается на спинку кресла. Поворачивает голову, и Бет знает, что он смотрит в сторону ее пустого кабинета. Может быть, думает о ней, а может – что даже вероятнее, – вовсе нет.

– Как бы то ни было, на самом деле я не знаю, что буду делать. На следующей неделе у меня запланировано официальное путешествие. Возможно, я сумею скорректировать хронологию и вычеркнуть этот несчастный случай... Не знаю.

Я больше не разбираюсь в механизме. Наука не имеет смысла.

Но должен быть способ сделать что-то большее, чем просто наблюдать.

Ради меня, он должен быть.

Теперь все в руках Божьих.

Сорок

Видео заканчивается. Тарик нажимает кнопку – экран темнеет – и поворачивается к Бет, которая погружена в глубокую задумчивость.

– Мне неприятно это говорить, но я думаю, что Колсон немного потерял самообладание. Этернализм, фраза о том, что время – иллюзия. Эйнштейн написал это о своем умершем друге. Это не наука, это поэзия.

– Я в курсе, Тарик, – рассеянно говорит Бет.

– Я хотел, чтобы ты это увидела. Автокатастрофа... я имею в виду... Как он узнал? Если он действительно путешествовал в будущее, это все меняет. Выводит то, что мы делаем, на совершенно другой уровень.

– А что там насчет перспективы? О том, что материя – ключ к наблюдению, – бормочет Бет.

– Верно, – медленно произносит Тарик. – Уберите материю из уравнения, дайте сознанию свободу действий, чтобы оно могло выходить за рамки правил теории относительности. – Он пожимает плечами. – Думаю, тут надо поразмыслить...

– Извини, но это невозможно. Мы не можем путешествовать в будущее, потому что будущее создается... в будущем. – Бет встает и начинает расхаживать по гостиной, как зверь в клетке. – Каждый момент, когда мы взаимодействуем со временем, создает флуктуацию. У нас нет цели за пределами настоящего. И все же машина все равно послала его.

Тарик качает головой:

– У Колсона ничего не вышло, Бет. Он не изменил будущее. Он все равно погиб в той аварии. Точно так же, как твои родители погибли в том самолете. Путешествуя, меняемся только мы сами. Не Изабелла исчезла из твоего мира, а ты изменила свой мир – он скоро станет местом, где у тебя нет и не было дочери. Я знаю, мы не можем изменить будущее, но можем изменить настоящее. Я надеюсь... Я только что доказал тебе это.

Бет трет глаза и жалобно бормочет:

– О боже. Все вышло из-под контроля. Тарик, прости. Мне нужно время, чтобы все обдумать, но прямо сейчас я слишком расстроена, у меня жуткое похмелье.

Тарик встает:

– С похмелья или нет, но, если ты хочешь исправить эту ошибку, имей в виду, нельзя терять время.

– Что ты имеешь в виду?

– Джим думает, что обвел меня вокруг пальца. Он открытым текстом предлагал мне твою работу. Несколько раз.

Бет усмехается:

– Черт возьми, я так и знала...

– Как бы то ни было, – говорит Тарик, поймав ее взгляд, – я знаю еще кое-что, чего ты не знаешь. А именно, что твое отстранение – это не про отпуск. Ему просто нужно, чтобы ты не появлялась в лаборатории на следующей неделе.

Бет перестает ходить по комнате; холодок пробегает у нее по спине.

– Ну-ка, ну-ка?..

– Ему нужна свобода маневра, чтобы ввести в курс дела новую команду. Прости, Бет, именно потому я здесь. Сейчас. Сегодня. Вот почему я показал тебе все это. – Он пожимает плечами. – У нас нет времени.

Бет чувствует, как невидимые пальцы сжимают горло, медленно выдавливая из нее дыхание – жизнь. Она заставляет себя дышать, думать.

– Меня хотят вышвырнуть...

Тарик кивает:

– Предполагается, что я буду обучать новую команду. Знакомить с технологиями и программным обеспечением. Сохраню работу. Получу хорошую прибавку к зарплате. Стану частью этой самой новой команды.

– А меня больше нет... Так зачем меня отстранять от работы? Почему бы просто не уволить?

– Я думал об этом. По-моему, хитрый старый ублюдок оставляет за собой право выбора по крайней мере до тех пор, пока не будет сформирована новая команда. Хочет убедиться, что они смогут делать то же, что и ты. В противном случае он бы просто тебя уволил. Разорвал контракт. Его адвокаты облепили бы тебя как пиявки.

Бет кивает:

– Тогда у нас нет выбора. Мне нужно в лабораторию. И поскорее отправиться в путешествие. Сегодня. Я должна все исправить. Ты ведь поможешь мне, правда?

Тарик улыбается и разводит руками:

– Как думаешь, почему я трачу на тебя субботу?

– Спасибо. – Бет продолжает расхаживать по комнате, обдумывая стратегию. – Я отстранена, безопасность меня ни за что не впустит.

– Об этом я тоже подумал. Уверен, что охранники по выходным не знают людей в лицо.

– Не имеет значения, Тарик. Они ведь проверят мой значок. Я отстранена от работы. Эти вооруженные придурки чуть не за локти меня вытащили за двери.

Тарик лезет в карман и достает бейджик со знакомым именем.

– Как я уже сказал, я знал, что произойдет. Планировал заранее. – Он протягивает Бет бейдж; схватив его, она видит штамп «Посетитель» вместо фотографии сотрудника. – Я сказал ей, что занесу его в службу безопасности за нее.

Бет хочется обнять его.

– В любом случае эта сучка у меня в долгу, – бормочет она, глядя на имя Чио Накады, напечатанное на заламинированной белой картонке. Крепко сжимает ее в кулаке.

– Ты уверена? – спрашивает Тарик, разглядывая Бет. – Не хочу драматизировать, но это может быть опасно. И твоей карьере придет конец, если Лэнган узнает. Не в корпорации... я имею в виду, где угодно. Старик обладает серьезной властью, знаешь ли.

Бет кивает, наслаждаясь собственной решимостью:

– Я хочу вернуть дочь, все остальное не имеет значения.

Тарик внимательно смотрит на нее, затем кивает:

– Хорошо. В таком случае у меня есть только одна просьба, и я согласен.

Бет ждет, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Все, что угодно.

– Мы сделаем это. Мы все исправим. Но больше никаких путешествий. Никаких машин. Это слишком опасно, Бет. У Колсона не хватило смелости отключить ваше изобретение, но я надеюсь, это сделаешь ты.

Бет на мгновение задумывается:

– На самом деле это не совсем так. – (Тарик приподнимает бровь в ожидании.) – Помнишь, я сидела в лаборатории всю ночь напролет? – Он кивает. – Кто-то загрузил на наш лабораторный компьютер видеообращение Колсона и вирус. Мне пришлось перезагрузить серверы, чтобы остановить его.

Тарик хмурится:

– Это был не я, клянусь. Я ничего не знаю о вирусах. Кроме того, я мог бы сделать это и вручную.

Бет пожимает плечами:

– Знаю-знаю, и это не имеет значения. Когда мы закончим, когда все встанет на свои места, я помогу тебе стереть машину времени с лица земли. Всю. Сожгу чертову штуку дотла.

Тарик бросает на Бет подозрительный взгляд:

– В самом деле? Дело всей твоей жизни?

– Машина – не моя жизнь. Моя жизнь – дочь.

– Верю тебе, мать-медведица, – с усмешкой говорит Тарик. – А теперь пойдем, поищем ее.

Сорок один

Тарик ведет свой седан по узкой извилистой дороге в сторону корпорации «Лэнган». Небо похоже на крышку гроба: отягощенная темными, набухшими тучами, поглощающая любую случайную крупицу света, плотная и живая волнистая серая карта пересекающихся континентов, отчего день кажется мертвым, потерянным. Погребенным.

Моросит мелкий дождик, и Тарику приходится использовать дворники, чтобы протереть лобовое стекло; очертания здания на высоком холме, на который они взбираются, выглядят размытыми, искаженными. Когда седан подъезжает к главным воротам охраны, открывается маленькое окошко, из него высовывается бородатый мужчина в черной униформе – плотной рубашке на пуговицах, бейсболке, с оружием в руках – и машет им рукой.

– Работаете в выходные? – спрашивает он, демонстрируя в подобии улыбки прямоугольник белых зубов среди густой растительности.

Бет, сидящая на пассажирском сиденье, протягивает Тарику свой пропуск посетителя, и он передает оба пропуска охраннику. Тот берет их одной рукой, а другой что-то набирает на своем компьютере.

– Мисс Накада – репортер «Бизнес уикли», – ровным голосом произносит Тарик. – Это ее последний день в городе, я провожу мисс Накаде небольшую заключительную экскурсию. Ее имя внесено в ваш журнал посетителей. Мы пробудем здесь час или около того.

Охранник кивает, вглядываясь в экран, который Тарик не видит.

– Секундочку, – говорит он.

После некоторого волнения Тарик, которого никогда раньше не заставляли ждать у главных ворот, заговаривает:

– Простите. В чем проблема?

Охранник ничего не говорит, но отворачивается от экрана и выходит к седану через узкую дверь в боковой стене. Наклоняется к открытому окну машины, так что его лицо оказываются на одном уровне с лицами Тарика и Бет. Взгляд охранника скользит по Тарику, затем останавливается на Бет, которая изо всех сил старается не ерзать. К счастью, она предусмотрительно надела темные солнцезащитные очки, понимая, что, хотя благодаря черным волосам и оливковому цвету кожи может сойти за человека с азиатским именем, ее глаза – круглые и голубые – вызовут подозрения.

– Никаких проблем, – говорит охранник, прежде чем обратиться к Бет. – Сделайте одолжение, мисс Накада, сдайте бейджик, когда будете покидать «Лэнган», раз уж вы сегодня уезжаете. Нам не нравится, когда такие вещи валяются где попало, даже если на них стоит дата.

Бет кивает и улыбается:

– Конечно.

Охранник возвращает оба бейджа Тарику: свой он пристегивает к воротнику куртки, а второй передает Бэт.

– Спасибо, мы ненадолго.

Охранник пожимает плечами:

– Не беспокойтесь. Я здесь весь день. Приятной экскурсии.

Он поворачивается, просовывает руку в открытое окно и нажимает на что-то рядом со своим компьютером. Металлическая решетка поднимается, пропуская седан.

Когда машина Тарика подъезжает к стоянке возле плоского бетонного здания корпорации, охранник возвращается в будку и закрывает раздвижное окно, чтобы сохранить тепло. Затем снимает со стены телефон службы безопасности и звонит.

* * *

В вестибюле только один охранник. Едва замечая Бет и Тарика, он машет им рукой, когда они, высоко подняв свои бейджи, проходят через сканер и направляются к раздвижной стеклянной двери, ведущей в их крыло, к лифту, который доставит их в лабораторию.

– Господи, охрана по выходным просто отстой, – бормочет Бет, когда Тарик нажимает на кнопку, вызывая лифт.

Дверцы лифта открываются, и несколько мгновений спустя, когда они входят в лабораторию, датчики фиксируют движение и послушно включают верхний свет. Бет направляется прямиком к машине, а Тарик снимает со старомодной деревянной вешалки у входа в кухню свой белый лабораторный халат.

– Хочешь начать путешествие прямо сейчас? – спрашивает он, застегивая пуговицы.

– Сейчас самое подходящее время, – отвечает Бет, вводя команды для запуска загрузки. – Нам понадобится несколько минут, пока лазер разогреется.

– Да... – Тарик отодвигает ее в сторонку и вводит собственные коды доступа. – Позвольте мне заняться моей работой, босс.

Бет отходит, но не сводит с него глаз.

– Тарик, прости, что последние несколько месяцев я вела себя с тобой отвратительно. Я знала, что вы с Колсоном были близки, и... наверное, обиделась на это. Может, считала, что нахожусь за пределами мужского круга общения или что-то в этом духе. Знаешь, доверие не моя сильная сторона.

Тарик перестает набирать команды и поворачивается к ней лицом:

– Ты была под большим давлением, Бет. Тебе отрезали правую руку и одновременно вырвали сердце. Вот почему я остался, и вот почему я сейчас здесь. Не ради Колсона, а ради тебя. Поняла?

Она кивает:

– Да, поняла.

– Черт, если бы я оказался на твоем месте и Джим провернул бы все то дерьмо, которое он провернул, вроде того, с журналисткой... Честно говоря, я бы давно уволился.

– Ну, я бы никогда так не поступила.

– Знаю. – Тарик заканчивает печатать. Лазерный луч мягко жужжит, заряжая воздух электричеством. – Давай наденем на тебя скафандр.

Когда жужжание лазера становится громче, Бет садится на станину, мысленно ругая себя за то, что не подумала переодеться. Футболка и джинсы не помеха путешествию, только вот руки будут прикреплены ремнями не так плотно, как ей бы хотелось. Ну, теперь слишком поздно.

Тарик прикрепляет датчики к ее голове и шее, надевает на голову гибкую ленту с чипом процессора, выравнивает его по центру лба.

– Хорошо... Так, нам нужно что-то записать? Что-то, что я могу загрузить на КОДЕКС? Разбора полетов не будет, поэтому выяснить, не испортили ли мы все еще больше, не удастся.

Бет смеется:

– Очень научно. И да, я думаю, весьма разумно. У тебя под рукой есть планшет?

Тарик кивает, поворачивается к своему рабочему месту и достает потрепанный планшет. Показывает его Бет и нажимает на экран. После паузы кивает ей:

– Когда будешь готова.

Бет на мгновение задумывается, затем смотрит прямо на маленькую камеру, встроенную в заднюю панель планшета.

– Меня зовут доктор Бет Дарлоу. Сегодня суббота, двадцать шестое марта две тысячи сорок четвертого года. Примерно три часа дня. Сегодня я путешествую в попытке исправить хронологию, которая отняла у меня мою дочь. Ее зовут Изабелла Дарлоу. У нее темные волосы и карие глаза... Ей было бы четыре года... – Тарик смотрит поверх планшета на Бет и ждет. Она вздыхает. – Неизвестно, изменит ли это что-нибудь. Колсон после неофициальных путешествий говорил, что старался сосредоточиться на том, чего хотел больше всего, как будто это могло каким-то образом определить координаты точки его прибытия. Мне интересно, знаем ли мы на самом деле, что за машину создали. – Бет замолкает, собираясь с мыслями. – Может, это вовсе не машина времени. Может, это машина, перемещающая путешественника из одной реальности в другую. Выяснить, так ли это, очень сложно. Мы изменяем текущую временную шкалу? Или каким-то образом перемещаемся между бесконечными вселенными? Я не знаю ответа, пока нет... и, если у меня все получится, никогда не узнаю. В любом случае я надеюсь, что, если сосредоточусь на образе своей дочери, это приведет меня к ней. Так или иначе.

Бет отводит глаза от камеры и встречается с ошеломленным взглядом Тарика:

– Вот и все.

Он кивает и нажимает на экран:

– Передача займет минуту, но мы можем начать.

Бет слабо улыбается, борясь с усталостью и страхом, пробирающим ее до костей.

– Спасибо, Тарик.

Он стучит по планшету, вводя команды для отправки файла.

– Ты действительно в это веришь? Насчет перемещения между вселенными? Это ведь прорыв.

– Честно говоря, не знаю. Придется поработать с данными, но, основываясь на том, что ты мне рассказал, и на том, что произошло, я думаю, это теория настолько же жизнеспособна, как и все остальное.

– Пожалуй. – Тарик кладет планшет на полку стального стола. – Ты только что укрепила меня в мысли, что закрыть эту штуку – правильный шаг. Просто мы слишком многого не знаем. – Он пристально смотрит на нее: – Готова?

– Готова...

Пронзительный, пульсирующий звук сирены нарушает тишину лаборатории. Бет и Тарик поднимают головы и оглядываются по сторонам; от резкого, рассекающего воздух звука обоих пробирает дрожь. Начинают мигать аварийные огни, разбрызгивая красные отблески по стерильно-белым стенам лаборатории.

– Господи, что это? – громко говорит Тарик, стараясь перекричать вой. – Пожарная сигнализация?

Глаза Бет округляются.

– Это нарушение правил безопасности. Мы должны поторопиться!

Тарик видит, что она в панике.

– Почему? Что это?

Бет хватает его за рукав и заглядывает в глаза:

– Это мы, Тарик. Мы нарушаем систему безопасности. Это значит, Лэнган знает, что мы здесь. Он закрывает заведение. У нас автономный источник питания, но охрана будет здесь с минуты на минуту. Начинай. Начинай прямо сейчас!

Бет ложится на станину, а Тарик бежит к своему пульту.

– Хорошо, приготовься! – Он начинает стучать по клавишам. – Тридцать секунд! – кричит он. – Ты не пристегнута, что бы ни происходило, не двигайся!

Звонок лифта.

В лабораторию врываются трое мужчин, одетых в черное. Их пистолеты направлены на Тарика.

Следом входит Джим Лэнган, одетый в синий спортивный костюм – похоже, его утреннюю пробежку грубо прервали. Он указывает на машину:

– Остановите их.

Один из охранников быстро и агрессивно подходит к Тарику. Не колеблясь, прижимает дуло пистолета к его виску:

– Прекрати это!

– Господи, чувак, расслабься! Джим, это безумие... – кричит Тарик, но его взгляд перемещается с экрана на Бет, которая теперь поворачивает голову, чтобы посмотреть, что происходит. Если лазер сейчас сработает и не попадет в процессор... Их взгляды на мгновение встречаются. Второй охранник подходит вплотную к Бет, направив пистолет ей в сердце.

– Сядь прямо, – приказывает он.

Бет сразу узнает его. Охранник у ворот.

– Я бы выполнил их указания, – лениво произносит Лэнган, и в его голосе слышится скука, несмотря на царящие вокруг ужас и хаос. – Поскольку вы находитесь здесь незаконно, я разрешил охране применять любую необходимую силу. Включая возможность стрелять на поражение. Вы здесь под вымышленными именами и предлогами, и я вправе предположить, что вы пробрались сюда с целью украсть мою интеллектуальную собственность.

– Хорошо, я выключаю, – говорит Тарик, медленно поднимая одну руку, а другой нажимая на какие-то клавиши. В тот же миг нарастающий звук, создаваемый энергией лазера, начинает стихать. – Все отменяется. А теперь, пожалуйста, убери чертов пистолет от моей головы.

Охранник смотрит на старика, который кивает, опускает пистолет, отступает на шаг от Тарика и снова вскидывает его.

Бет, понимая, что они проиграли, садится. Свешивает ноги с края станины, вцепившись руками в металлический край, удрученно опустив голову. Потерпев неудачу.

Лэнган хлопает по плечу охранника, стоящего рядом с ним.

– Выключите сигнализацию, пожалуйста. Я не слышу собственных мыслей.

Охранник наклоняет голову к маленькому микрофону, прикрепленному к его воротнику, и бормочет инструкции невидимому адресату. Через несколько секунд красные лампочки перестают мигать. Сирена смолкает. Внезапная тишина вызывает странное ощущение, будто все они были вовлечены в какую-то игру, которая внезапно закончилась.

– Уберите оружие, – приказывает Лэнган, и трое охранников одновременно суют пистолеты в кобуры.

Он поворачивается к Бет, которая по-прежнему смотрит в бетонный пол, как будто не желает или не в состоянии принять реальность своей потери.

– Полагаю, нам пора провести небольшое собрание.

Бет поднимает глаза, в них стоят слезы.

– Собрание?

Лэнган кивает.

– Полагаю, ваша зловредная деятельность велась достаточно долго, – говорит он и смотрит на нее с выражением, которое Бет ненавидит больше всего на свете.

Старик жалеет ее.

Сорок два

Двадцать минут спустя Бет все еще внутри машины, теперь уже просто ожидая – и желая, – чтобы все это поскорее закончилось.

Тарик сидит за своей консолью, по-видимому смирившись с судьбой, которая, как они с Бет оба знают, повернулась к ним спиной.

Бет предполагала, что худшее, что может случиться с ней или Тариком, – это увольнение. Теперь она надеется, что их не посадят в тюрьму. Но, несмотря на явный провал, она все еще ищет решение – способ справиться с этим штормом, – чтобы получить шанс отправиться в путешествие и, теоретически, найти свою дочь.

За последние двадцать минут к Лэнгану и трем очень сердитым на вид охранникам присоединились взъерошенный Джонатан, а также директор программы Эбигейл Ли, которая выглядит такой смущенной, какой Бет никогда ее не видела.

Присутствие вооруженных мужчин, вероятно, на всех так действует, думает она, вспоминая, как сжимался желудок, когда ей в грудь направляли заряженный пистолет. Что бы ни случилось дальше, Бет знает, что она в неоплатном долгу перед Тариком; никогда не забудет и не простит себе плеснувший в глазах ассистента страх, когда охранник приставил пистолет к его голове.

– Ты правда думала, я не узнаю? – Лэнган, расхаживая по лаборатории, произносит монолог, словно он злодей из фильма о Бонде, а все остальные сидят и прикидывают, что он предпримет дальше.

Бет показалось, правда всего на мгновение, когда она увидела Джонатана, что тот хочет ей что-то сказать. На его лице застыло страдальческое, участливое выражение, дескать, он даже беспокоится за нее. Хочет помочь. Но она отвернулась, вспомнив о предательстве, о том, как Джонатан на блюдечке преподнес Лэнгану ее сокровенные тайны, позволив насладиться неудачами и недостатками Бет, ее паранойей.

Теперь Джонатан, нервный и изможденный, сидит тихо, а старик читает Бет нотацию о ее наивности и глупости. Будто она не понимает, что теперь для нее все кончено.

– Я уже говорил тебе, что знаю обо всем, что происходит в этом здании. В ту секунду, когда тебя отстранили от работы, я поднял по тревоге нашу службу безопасности и приказал, чтобы они сообщали мне, если в лабораторию проникнет кто-то, кроме Тарика. – Он кивает Тарику, затем обвиняюще смотрит на Бет. – Или если доктор Бет Дарлоу, – естественно, фотография в распоряжении охраны, – подойдет ближе, чем на пятьдесят ярдов к моему комплексу. И вот ты здесь, кролик, прыгнувший в клетку за кусочком морковки. Как и ожидалось, я бы сказал.

Бет потирает голову, теребя все еще прикрепленные электроды.

– Джим, вы должны выслушать меня. Пожалуйста... пожалуйста, хоть раз в жизни просто выслушайте. Не как мой работодатель, а как человек. Дайте мне две минуты.

Лэнган перестает расхаживать по комнате и складывает руки на груди. Смотрит на Джонатана; тот, никак не выражая своих чувств, смотрит на старика.

К удивлению Бет, голос подает Эбигейл:

– Джим, это не повредит. Мы многим обязаны Бет.

Лэнган не удостаивает вниманием директора программы. Теперь его взгляд прикован к Бет. Через несколько мгновений он кивает. Один раз. Поджав губы в притворном отвращении.

– Прекрасно! Но на случай, если ты еще не в курсе, мы все это записываем. – Он указывает на стену лаборатории, и Бет только сейчас, впервые, замечает белый пластиковый диск размером не больше бейсбольного мяча, вделанный в бетон под высоким потолком. – Поэтому, – продолжает он, повышая голос, – позвольте мне официально заявить, что свидетелями этого разговора являются: сотрудники службы безопасности корпорации «Лэнган», директор программы Эбигейл Ли, корпоративный психотерапевт Джонатан Грир, я, генеральный директор Джим Лэнган, и ассистент лаборатории Тарик Игвебуйке. Говорит доктор Бет Дарлоу, которая, будучи отстранена от работы, незаконно проникла на территорию корпорации «Лэнган» с намерением совершить преступление. – Он смотрит на Бет, повернув к ней ладони. – Хорошо, Бет, сцена за тобой. Пожалуйста, говори все, что придет на ум. И не волнуйся, камеры отлично записывают звук. – Он понижает голос до заговорщического шепота. – Так было всегда.

– Хорошо, – начинает Бет. – Послушайте, я просто хочу напомнить, что после моего последнего путешествия возникло несоответствие. Никто здесь этого не отрицает, верно?

Она умоляюще смотрит на Эбигейл, Джонатана и старика.

Все молчат.

– И... с тех пор я обнаружила, собственно, только сегодня, что в прошлом случались и другие расхождения. – Бет бросает на Тарика извиняющийся взгляд, но он только кивает.

Джонатан выпрямляется на стуле:

– Извините, но это неправда.

– Это правда, – устало говорит Бет. – И у нас есть доказательства.

Эбигейл и Джонатан обмениваются взглядами, Лэнган остается невозмутимым.

– Тарик отправил файлы, подтверждающие мои слова, на КОДЕКС, который находится вне влияния как машины, так и любого энергетического взрыва, который теоретически мог бы изменить наши временные рамки.

– Еще одна теория!.. – рычит старик.

– Как я уже говорила, – продолжает Бет, – и раньше случались расхождения. И никто из присутствующих в лаборатории не знает, что после путешествий Колсона наша нынешняя реальность изменилась. Колсон тайно использовал машину по крайней мере дважды, насколько мне известно, – неофициально и без разрешения, – чтобы попытаться исправить эти несоответствия.

– Это правда, Джим, – говорит Тарик. – У меня есть записи его путешествий, а также видеозаписи опросов. Все файлы хранятся на КОДЕКСЕ.

– Суть в том, – говорит Бет, стараясь не путать свои доводы с катастрофическими побочными эффектами машины, – что Колсон знал, что такое случается. Он знал, что каким-то образом изменил реальность. Точно так же, как я каким-то образом узнала, когда вернулась из своего последнего путешествия, что моя дочь пропала. Хотя технически она никогда не существовала в этой реальности... Я знаю, что она существует, Джим. Я вспомнила ее. Видела ее. – Бет переводит дыхание. – Ее зовут Изабелла. У нее карие глаза и черные волосы. Она ходит в детский сад.

Лэнган качает головой, и Бет в отчаянии обращает свое внимание на Джонатана:

– Джонатан, пожалуйста, поверь мне. Я говорю правду. Ты слышал вопросы до того, как я отправилась в путешествие. Ты знаешь, что это больше, чем просто психологический тест. Я помню ее. Я видела ее. Словно сон, который приходит наяву, видение фрагмента измененной реальности. Прости, я не знаю, как еще это описать. Но, поскольку Тарик показал мне сделанные Колсоном видеозаписи, в памяти всплыло больше информации... вернулись более четкие воспоминания. – Бет прерывисто смеется, словно на грани истерики. – Это дурдом какой-то! Например, у нее есть глупая поющая кукла по имени Салли... И однажды в детском саду она сделала мне бабочку. Синюю.

– Хватит... – почти печально произносит Лэнган. Он поворачивается к охранникам. – Выведите ее с моей территории, пожалуйста. И мистера Игвебуйке тоже – Теперь он обращается к Бет и Тарику: – Вы оба уволены. Вас выставят вон. Если вы попытаетесь проникнуть в здание, с вами будут обращаться как с нарушителями границ частной собственности. А я пока подумаю, стоит ли возбуждать против вас уголовное дело, но на всякий случай посоветовал бы вам обоим проконсультироваться с адвокатами.

– Джим, я говорю правду! – умоляет Бет. – Мы покажем вам файлы. Вы можете убедиться в этом сами.

Внезапно старик опускает руки, лицо его краснеет от гнева.

– Боже правый, Бет, неужели ты думаешь, я не знаю?

Бет открывает рот, потом закрывает. Потрясенно смотрит на него. Лэнган вызывающе меряет ее взглядом; на его лице появляется заезженная ухмылка.

– И подумать только, я считал тебя одним из лучших умов корпорации!

Сорок три

В комнате становится тихо. Очень тихо. Джонатан переводит взгляд с Бет на Лэнгана.

– О чем ты говоришь?

Старик разражается смехом.

– Боже мой, какие же вы тупые, люди. Мне кажется, я повторяюсь. Снова и снова. Я говорил вам, всем вам... что знаю обо всем, что здесь происходит. Я строил это место с нуля. – Он широко раскрывает объятия. – Это мой дом. Это мои владения.

Мысли Бет путаются.

Он знал. Он знал и позволил мне рискнуть.

– Джим, почему, черт возьми, вы ничего не сказали? Всего этого можно было бы избежать. Мы могли бы... Я бы...

– Что бы произошло, Бет? – Глаза Лэнгана лихорадочно блестят. – Прекратили бы тестирование? Прервали свои исследования? Остановили проект? Ты действительно думаешь, что я бы это допустил? А так называемые тайные путешествия Колсона просто обогащали меня новыми данными. Честно говоря, это было золотое дно.

Бет видит трещину в его логике и цепляется за нее.

– Хорошо, тогда зачем останавливать меня? Вы позволили Колсону путешествовать, а я всего лишь пытаюсь повторить то, что делал он. Пытаюсь исправить эту реальность. Как вы сказали, для вас это просто дополнительная информация, так почему вы мне мешаете?

– Потому что ты понятия не имеешь, что создала! – орет Лэнган, сжимая руки в мясистые кулаки. – Это моя машина. Моя технология! Потому что мы уже близки к успеху и я не могу позволить тебе все испортить. Ты? Твой муж? Не более чем морские свинки. – Старик на мгновение закрывает глаза, переводит дыхание и пытается изобразить кривую улыбку. – Но, отвечая на твой вопрос, раз уж ты так любезно задала его, я скажу тебе почему – потому что возможности этой технологии намного шире, чем может охватить ваш ограниченный альтруистический взгляд. Цифровое сознание, посланное сквозь время. Отправленные в определенный момент... к определенной цели. Подумай об этом, Бет.

Она послушно думает, и перед ее внутренним взором возникает картина, которая не просто тревожит... Пугает.

– Ты хочешь путешествовать... в чужую жизнь...

Улыбка Лэнгана становится шире.

– Но это невозможно, – возражает Бет. – Мы можем путешествовать только в наше собственное прошлое.

– Это ты так говоришь, – пренебрежительно замечает Лэнган. – Вот почему ты и такие, как ты, нужны только до определенного момента. Мне нужны свежие умы, свежие мыслители. Машина, которую ты построила, стоит триллионы, Бет. Мне не нужны строители. Мне нужны победители.

Бет качает головой, не веря ушам.

– Вы использовали нас.

Старик кивает, пожимая плечами.

– Когда несколько лет назад проект набирал обороты, он находился в стадии бета-тестирования. Так что да, я позволил вам, маленьким хомячкам, запрыгнуть на колесо и побегать по кругу. И да, я наблюдал за Колсоном. Внимательно наблюдал. Честно говоря, мне было очень интересно наблюдать, как этот хомячок прыгает через обручи, пытаясь вернуть тебя. Черт возьми, я почти болел за этого парня. Я посмотрел и видео, которые он снял. Ну, знаешь, секретные, которые Тарик отправил на КОДЕКС. – Он смотрит на Тарика. – Очень умно, конечно. Но ты использовал учетную запись «Лэнган корпорейшн», придурок. Ты действительно надеялся, что никто не заметит?

Тарик пожимает плечами:

– Не думал, что вы шпионите.

– И ошибался. – Старик улыбается и постукивает пальцем по уголку глаза. – Я все вижу. Я все вижу.

Он оглядывает комнату, улыбаясь во весь рот, на лице застыла маска безумного самолюбования. Затем покрасневшие глаза снова находят Бет. Джим подходит на шаг ближе – так близко, что она чувствует запах пота сквозь одеколон, которым он побрызгался перед приходом сюда.

– Но у меня есть другой ответ на твой вопрос, доктор Дарлоу, – тихо говорит он, и в голосе слышится угроза. – Я останавливаю тебя, потому что ты мне не нравишься. Ты наглая. Ты проявила ко мне неуважение. Хуже того, я думаю, что ты нас тормозишь. Черт возьми, если бы твой муженек не помер, я, вероятно, уволил бы тебя в ту же секунду, как машина была готова. С сожалением должен сказать, что больше никаких ночных перепихонов в лаборатории не будет. Хотя из этого получилось отличное шоу.

Бет чувствует, что ее сейчас стошнит.

– Вы отвратительны...

Старик смеется:

– Конечно, конечно... Я плохой парень! Я плачу вам всем. Плачу за машину. Плачу за электричество. Предоставляю тебе эту прекрасную лабораторию, чтобы ты могла спокойно работать над своим творением. И чем ты отвечаешь мне? Ты вламываешься в лабораторию. Что-то пытаешься скрывать. Ты издеваешься надо мной!

Лэнган засовывает руки в карманы и поворачивается к Бет спиной. Оглядывает лабораторию так, будто видит ее впервые.

– Что ж... теперь точно все, – тихо говорит он. – Время вышло. Я приведу новых умных морских свинок, и мы продолжим с того места, на котором ты остановилась. Проще простого.

– Джим, почему вы мне ничего об этом не сказали? – Джонатан краснеет.

Лэнган машет на него рукой.

– Потому что ты гребаный психиатр, Джонатан. Не лезь не в свое дело.

Услышав достаточно, Бет встает, отцепляет от головы два электрода и подходит к Лэнгану. Один из охранников, бородатый, из сторожки у ворот, встает между ними, положив руку на рукоять пистолета. Бет замедляет шаг, но не сводит глаз с генерального директора.

– Джим, послушайте меня. Мне все равно, ясно? Увольте меня. Вышвырните вон. Арестуйте, если угодно. Но позвольте мне еще раз воспользоваться машиной. Джим, она жива. Где-то, каким-то образом... Она жива, и я обязана вернуть ее. Позвольте мне спасти мою дочь, умоляю вас...

Лэнган вытирает рот тыльной стороной морщинистой ладони, приглаживает ладонью редкие седые волосы.

– Нет, – говорит он так тихо, будто разговаривает сам с собой. – Нет, я так не думаю. – Тычет пальцем в охранников. – Выведите их всех отсюда.

Один из охранников хватает Тарика за предплечье, другой подходит к Бет. Она в отчаянии поворачивается к Джонатану:

– Джонатан, помоги мне! Она... она была одета как ангел на прошлый Хэллоуин. Пожалуйста... Ты знал ее, Джонатан. Ты ужинал с нами. Ты... – (Охранник грубо хватает Бет и начинает тащить ее к лифту.) – Однажды ты назвал ее Иззи! – кричит она. – И ей это не понравилось. Помнишь? Поэтому ты продолжал называть ее так, просто чтобы побесить...

Но отвечает Лэнган:

– Даже если бы у тебя была дочь, Бет... и, если тебе от этого полегчает, я охотно поверю, что была... Но теперь ее нет. Скоро записи будут адаптированы к этой временной шкале, и через несколько дней, а может, и недель ты забудешь ее. Забудешь, что она когда-либо существовала. Мы все что-то теряем, Бет. Люди, которых мы когда-то любили... Старые воспоминания утекают как песок сквозь пальцы... – Он смотрит на машину, на Бет. – Но жизнь продолжается.

Джонатан смотрит в пол, словно что-то прикидывая, на его лице появляется выражение замешательства, затем осознания. Бет и Тарика тащат к лифту. Джонатан поднимает глаза на Лэнгана.

– Знаете, – говорит он почти небрежно, – кажется, я припоминаю некую Иззи.

Старик бросает на него встревоженный взгляд:

– О чем ты?

Джонатан бросается к третьему охраннику – тот, повернувшись спиной, внимательно наблюдает, как его коллеги уводят ученых – выхватывает пистолет из его кобуры и направляет прямо в лоб Лэнгану.

Старик смеется:

– Ты шутишь.

Джонатан отступает на два шага от него и от охранника; непонятно, готов ли он стрелять, но пистолет не опускает.

– Я не позволю вам разрушать жизни, Джим. Простите, но это не в вашей власти, и Бет заслуживает шанса все исправить. – Он переводит дыхание и целится Лэнгану в сердце. – А теперь прикажите охранникам отпустить их, или я пристрелю вас на месте.

Двое охранников, тащивших Бет и Тарика через лабораторию, останавливаются, бросают пленников и направляют свое оружие на Джонатана.

Лэнган выглядит скорее растерянным, чем сердитым. Фирменная ухмылка сползает с его лица.

– Понятно, понятно... Ладно, Джонатан. – Лэнган смотрит на охранников почти радостно, как будто они все вместе играют в пьесе, импровизируя новую сцену. – Уберите оружие и отойдите подальше от этих двоих, – говорит он, тыча в сторону Бет и Тарика. Затем поворачивается, находит свободную консоль и садится, скрестив ноги и положив руки на костлявое колено. – Это действительно становится интересным, – говорит он. – Честно говоря, вы все заставили меня задуматься о том, чем все это закончится. Я в восторге.

Джонатан поворачивается к Бет:

– Это твой шанс. Может, когда ты вернешься, все будет в порядке. Если нет, что ж... – Он выразительно пожимает плечами.

Бет ошеломленно смотрит на него:

– Спасибо.

Джонатан кивает, продолжая целиться в Джима.

– Не тяни. И удачи тебе.

Не дожидаясь второго приглашения, Тарик проходит мимо Бет к своей консоли и, качая головой, начинает вводить команды.

– Это безумие.

Бет почти бежит к станине. Принимается заново прикреплять датчики, стягивает голову лентой с чипом процессора и как можно лучше центрирует ее. Тарик продолжает колдовать над клавиатурой. Когда Бет ложится, воздух наполняется статическим жужжанием включающегося лазера.

Изо всех сил стараясь лежать совершенно неподвижно, Бет делает глубокий вдох, чуть задерживает дыхание. Как в тумане слышит, как Джонатан приказывает одному из охранников отойти на шаг назад.

Времени больше нет, – думает она. – Времени больше нет.

Тарик подходит к ней и начинает связывать по рукам и ногам; застегивает липучки на груди и голове. Бет знает, что красная точка – сигнал от лазера – отражается от ее лба и соответствующим образом настраивает процессор.

Тарик на мгновение опускает на нее глаза:

– Готова?

Она не может кивнуть, но моргает. Шепчет:

– Поторопись.

Затем Тарик исчезает, и Бет смотрит в глазок лазера; исходящая из него энергия растет в геометрической прогрессии, порождая мощность, достаточную, чтобы разнести все здание в пыль, если не направить ее с особой тщательностью. Закрывает глаза и начинает сосредотачиваться.

Изабелла...

Бет пытается извлечь из своей памяти момент времени, которого в этой реальности никогда не было. Воспоминание, которое не существует. Сначала у нее ничего не получается. Она начинает паниковать, по спине и животу бегут мурашки.

Затем Бет вспоминает фрагмент видеозаписи Колсона:

– Думаю, машина ищет в нашем прошлом не события, а ментальные всплески и эмоциональные вспышки. День на пляже. Праздничный ужин. Приготовленный прекрасным летним утром завтрак для любимых людей.

– Тридцать секунд!

А потом, когда легкий ветерок доносит аромат жасмина, она вспоминает...

* * *

Первый день в детском саду.

Колсон с телефоном в руке идет в нескольких метрах позади нас и снимает, как мы с Изабеллой приближаемся к белому забору из штакетника.

За ним виднеется выкрашенное в голубой цвет здание школы.

У него ярко-желтая дверь.

Миновав забор, мы идем к двери. Изабелла семенит рядом со мной и держит меня за руку. Дверь открывается, наружу выходит женщина. Она симпатичная. У нее теплая улыбка. Я сразу же доверяю ей, хотя до этого встречалась с конкретной воспитательницей всего один раз.

– Ты, наверное, наша новая подруга, – говорит женщина. Она подмигивает мне, а затем обращает все свое внимание на мою маленькую девочку.

Я оборачиваюсь посмотреть на Колсона. Отпускаю руку Изабеллы и сразу же начинаю скучать по ее прикосновениям – так велика наша связь.

Ловлю себя на том, что изучаю Колсона. У него широкая улыбка. Он безмерно счастлив. Радость, которая приходит только с некоторой долей страха. Я тянусь к телефону.

– Давай поснимаю тебя с Изабеллой! Колсон, отдай скорей.

– Справишься?

– Конечно!

Он делает два быстрых шага к дочери, та протягивает к нему руки:

– Папочка!

Я снимаю, как мой муж и моя дочь, держась за руки, входят следом за воспитательницей в желтую дверь и исчезают.

Я иду за ними.

* * *

– Двадцать секунд, Бет... – говорит Тарик.

Затем его что-то отвлекает. Громкий треск. Он начинает кричать, в его голосе слышится паника.

– О черт! Эй, чувак! Прекрати...

Бет начинает обратный отсчет в уме.

Девятнадцать.

Восемнадцать.

Семнадцать.

Раздается еще крик – похоже, это Джонатан – и звуки борьбы.

Лэнган орет, словно в мегафон на митинге:

– Черт возьми! Я сказал, отойди! Что ты делаешь?

Гремит выстрел. Кажется, будто взорвалась динамитная шашка; грохот эхом отражается от стен.

Пронзительно, в ужасе кричит Эбигейл.

Бет хочется повернуть голову и выяснить, что там происходит.

Тринадцать.

Двенадцать.

Одиннадцать.

– Выключите чертову машину!

Голос охранника. Разъяренного.

Он совсем близко.

– Просто расслабься, ничего страшного, чувак, просто...

Пистолет грохочет снова и снова, голос Тарика обрывается, словно обрезанный ножом.

Бет слышит, как он стонет, слышит безошибочный звук падения тела на пол. Чувствует горький запах дыма. В ушах отдается нарастающий вой лазера, работающего на полную мощность, от чего зубы стучат.

– Тарик! – кричит она, но не может пошевелить ни головой, ни руками, ни ногами. Переводит дыхание, пытается сосредоточиться на своих мыслях, на своей памяти. Продолжает обратный отсчет, зная, что у нее осталось всего несколько секунд до того, как ее схватят и потащат прочь чьи-то руки.

Восемь.

Семь.

Шесть.

Снова голос Лэнгана:

– Прекратите стрелять! Господи Иисусе, вы его убили! Эбигейл, замолчите и выключите чертову машину.

Убили его? Кого убили? Тарика? Джонатана?

Директор программы всхлипывает, ее слова звучат влажно и прерывисто:

– Я не могу... Джим, здесь так много крови... Консоль разбита... Я не могу ее выключить...

Бет закрывает глаза.

Словно молитву, она произносит имена:

– Тарик... Джонатан...

Три.

Два...

– Изабелла.

Один

Я в постели. Я чувствую... слабость. Усталость. Я так устала. Слишком устала, чтобы открыть глаза. Комнату наполняет тихое жужжание. Оно успокаивает. Я слышу отдаленные шаги. Они доносятся из соседней комнаты? Из коридора?

Наконец, подстегиваемая пробудившимся сознанием, я открываю глаза. Темно. Медленно поворачиваю голову и вижу ночное небо в обрамлении большого окна. Под окном стоит удобное на вид кресло, обитое плюшем и кожей. А слева от меня – маленький столик с лампой. Она выключена. Мысль поднять руку, чтобы дотянуться до нее, нащупать выключатель, чтобы включить, просто смехотворна.

Однако я чувствую, что хочу его включить. Хочу привлечь чье-то внимание. Но мое тело слишком слабо. Сомневаюсь, что смогу пошевелить хоть пальцем.

Я поворачиваю голову в другую сторону. Подушка под головой прохладная и мягкая. Это приятно.

Справа от меня открытая дверь; коридор за ней ярко освещен. Стены и пол белые. Я слышу голоса, чьи-то шаги.

Если не считать света, падающего из открытой двери, остальная часть маленькой комнаты погружена в глубокую тень. Та версия меня, в которой я обитаю, приподнимает голову и, словно подводя итоги, оглядывает мое тело. Я укрыта белыми простынями и аккуратно заправленным белым одеялом. Мне тепло и очень уютно, у меня нет ни малейшего желания вылезти из-под этого всего. Тихое жужжание, которое я слышу, исходит от машины, установленной прямо за кроватью. От нее тянется шнур, который исчезает под белым одеялом и тянется к моей руке. Я чувствую что-то пластиковое на кончике пальца. Монитор.

Я не узнаю это место. Эти ощущения. Этот момент.

Такого никогда не было.

Несмотря ни на что, я собираю воедино очевидные факты.

Я в больнице.

Я очень стара.

Я умираю.

Пока я тупо смотрю в сторону коридора, в дверях появляется темная фигура. Возможно, медсестра. Или врач. Судя по фигуре, определенно женщина. Она входит в палату, лицо скрыто в тени.

Я опасаюсь ее? Или чего-то другого? Я чувствую...

– Мама? Ты не спишь? – Женщина присаживается на край моей кровати, лицо повернуто так, что его освещает свет из дверного проема. У нее длинные темные волосы и большие, красивые карие глаза. Я сразу узнаю ее. Изабелла.

– Откинь одеяло, милая, – прошу я. – Я хочу вытащить руку.

Женщина встает, и теперь я вижу, что на ней водолазка и джинсы. Она начинает осторожно откручивать край одеяла возле моей правой руки, где проходит кабель от монитора. А я внимательно наблюдаю, с легким удивлением изучая каждый дюйм ее тела.

На первый взгляд, Изабелле на вид около сорока, учитывая морщинки тревог и печали в уголках глаз и морщинки улыбки в уголках губ. Но... нет, это неправильно. Ей, должно быть, за сорок или даже за пятьдесят, если мне вообще столько лет, на сколько я себя чувствую.

Интересно, что со мной такое?

Форма рака, которую так и не сумели искоренить?

Что-то еще?

Не имеет значения. Важно то, что в конце концов я здесь, с дочерью. Она существует, она жива и сейчас берет меня за руку обеими руками. Я наслаждаюсь теплой волной любви и уюта – ощущением, которое ее прикосновение дарит мне; будто делаю глубокий вдох после долгого пребывания под водой.

Не понимаю, как я оказалась здесь, в воспоминании о будущем.

На задворках моего сознания трепещет красный флажок – с момента моего прибытия явно прошло более девяноста секунд.

Но я все еще здесь.

И благодарна за это. Рада снова увидеть дочь. В последний раз ощутить тепло ее ладоней.

Расправив одеяло, Изабелла снова садится, все еще держа меня за руку. Она улыбается мне сверху вниз. У нее такие красивые, такие добрые глаза. Я вглядываюсь в них, в ее лицо, чтобы еще раз увидеть свою маленькую девочку, которую я любила так сильно, что у меня разрывается сердце при мысли об осколках прошлого, которые я потеряла.

Одной рукой Изабелла нежно гладит меня по лбу, убирает выбившуюся прядь волос мне за ухо. Я закрываю глаза от ее прикосновения, от нежности пальцев, похожей на прикосновение крылышек бабочки.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Я бы не отказалась от глотка воды.

Изабелла берет с прикроватного столика пластиковый стаканчик. В крышку воткнута изогнутая соломинка, и она подносит ее к моим губам, чтобы я могла попить.

– Лучше?

Я киваю:

– Спасибо, милая.

– Как ты себя чувствуешь?

Я улыбаюсь, хотя и устало.

– Устала. Думаю, уже недолго осталось.

Изабелла хмурится и крепко сжимает мою руку:

– Может, позвать медсестру?

Я качаю головой, чувствуя, как замедляется биение моего сердца, как начинается обратный отсчет этой жизни. Этого воспоминания.

– Нет-нет... только ты. Только я и ты.

Изабелла кивает, и я вижу слезы на ее щеках.

– Я люблю тебя, мам, – говорит она.

Ее любовь наполняет меня. Я чувствую, как она наполняет мое хрупкое тело, словно свет. Теперь я готова. И это чувство такое умиротворяющее.

– Я тоже люблю тебя, Изабелла. – Мой голос слаб, почти шепот. – Я всегда буду любить тебя.

Она наклоняется и целует меня в щеку. Прикосновение ее губ...

Я закрываю глаза... Передо мной открывается тьма, и я плыву в ней. Она нежно обнимает меня, когда я отделяюсь от своего тела, от костей и плоти, от забот и смеха, сердечной боли и радости. Всего того, что делает нас людьми. Всех этих составляющих жизни.

Через несколько мгновений я осмеливаюсь открыть глаза – решаю, что хочу видеть, – и обнаруживаю, что нахожусь высоко над больничной палатой. Смотрю вниз на свое тело – такое неподвижное, такое маленькое. И не узнаю лежащую там старушку, но я знаю женщину, плачущую рядом с ее телом. Ту, что держит ее за руку.

Мою дочь.

Я нашла свою Изабеллу.

Я моргаю, и сцена меняется. Кажется, подо мной стремительно вращается земной шар, миллионы мгновений проносятся с невероятной скоростью. Но вот он замирает, и я с удивлением – и грустью – обнаруживаю, что смотрю вниз, на свою лабораторию, хотя и не уверена, что «вниз» – подходящее слово, чтобы выразить то, что я вижу. Выразить то, как я вижу.

Потому что передо мной предстает лаборатория вся одновременно, со всех мыслимых ракурсов.

Я везде. Я вижу все.

Мое тело неподвижно лежит на стальном каркасе аппарата. Глаза закрыты, конечности безвольно повисли. Я не знаю, жива я или мертва. Рядом с моим кабинетом на стуле сидит женщина. Она рыдает. На полу лежат двое мужчин. В одном из них я узнаю охранника, он свернулся в позе эмбриона и держится за ногу окровавленными руками. Другой – Тарик.

Он лежит на бетонном полу лицом вниз.

Не двигается. Не дышит.

На его белоснежном лабораторном халате у позвоночника темнеет пятно. Под телом растекается лужа темной крови.

Джим Лэнган стоит рядом, целый и невредимый, прикрыв лицо ладонью, словно удивляясь, как все зашло так далеко.

Джонатан стоит на коленях, руки связаны за спиной. Голова склонена, и я задаюсь вопросом, молится он или просто подавлен поражением и печалью.

Чувством вины.

Двух оставшихся охранников нигде не видно, но мне и этого достаточно. Мое тело почти неразличимо напряжено, но я отстраняюсь от всего этого. Больше всего на свете хочу оставить все это позади. Я поднимаюсь, пока мир не превращается в черное пятно... и продолжаю подниматься.

Я поднимаюсь все выше и выше. Теперь меня окружают огни, сначала они движутся медленно, затем с большей скоростью, и все же я не чувствую, что двигаюсь вообще. Мой дух, моя энергия... Мое сознание теперь лишено каких-либо физических ограничений... оно свободно, никак не привязано к моему физическому «я».

Это моя человеческая суть.

Теперь я чувствую, что становлюсь единым целым с гораздо большей энергией. Вечной. Она охватывает планеты и галактики. Хранит миллиарды воспоминаний о миллионах лет жизни, о разуме.

Я понимаю, что пути назад нет.

Возврата нет.

Надо мной, где-то там, брезжит свет.

Меня влечет к нему, и я, будто щепка на плечах бурлящего потока, несусь к нему, а он все разгорается и разгорается.

В следующее мгновение я стою перед ним.

Вступаю в полосу света, как в дверной проем.

Или портал.

Свет распространяется во всех направлениях. В этом месте нет верха или низа.

Есть только везде.

Я слышу голоса, мимо меня проплывает множество теней; они окружают меня, как будто я заключена в белую сферу, катящуюся по морю темных ангелов, и все они взывают ко мне.

Они говорят:

– Привет? Кто там?

Я тоже окликаю их:

– Эй, привет!

Возвращается эхо, и я сразу понимаю, что это вовсе не эхо. Это я. Бесчисленное множество меня, проходящих через это пространство. В поисках...

Я чувствую давление, как будто проталкиваюсь сквозь невидимую мембрану.

И в следующее мгновение возвращаюсь в свое тело.

Солнце, вклеенное в небо разнообразных оттенков голубого, сияет над моей головой – акварельная картина на бесконечном холсте. Под босыми ногами мягкая зеленая трава. На мне платье лимонного цвета, которое я не надевала уже несколько десятилетий, с первого курса колледжа.

Вдалеке, на вершине пологого холма посреди бескрайнего луга, стоит мой муж.

Сорок четыре

Он медленно идет ко мне, глуповато улыбаясь. Я подбегаю к нему. Колсон подхватывает меня на руки. Смеется, и я смеюсь вместе с ним. Он настоящий. Я чувствую его прикосновение, его запах. Целую его в губы, пробую их на вкус. У меня кружится голова. Перехватывает дыхание.

– Бет, – произносит Колсон, и в этом слове, моем имени, столько всего. Печаль. Потеря. Счастье. Желание. Удивление.

Я снова целую его, прижимаясь крепко-крепко, и мы замираем на минуты, часы, месяцы, годы – понятия не имею, как надолго. Время остановилось. Здесь оно не поддается количественной оценке. Течет само по себе. Мы находимся там, где его притяжение, его правила не действуют.

Наконец я готова отпустить мужа, чуть отстраняюсь и осматриваюсь повнимательнее. Изучаю солнце, небо. Мир огромен, но в то же время замкнут. Как будто мы находимся в голограмме. Удивительное отображение реальности. Мы в открытом космосе? Это рай? Или что-то другое? Что-то неопределимое. Что-то за пределами человеческого знания, за пределами науки.

– Я скучала по тебе, – говорю я.

Колсон улыбается:

– Давай прогуляемся.

Он берет меня за руку. Я крепко сжимаю его пальцы, и мы идем по лугу, направляясь, казалось бы, в никуда или во все стороны сразу, как будто этот мир непрерывно вращается, точно гироскоп. Наша личная луна.

– Итак, – говорю я, пытаясь осмыслить все это; мой научный мозг прилагает колоссальные усилия, чтобы проанализировать чудо, и терпит неудачу. – Что все это значит? Я мертва? Это и есть загробная жизнь?

Я смеюсь, но понятия не имею почему. Кажется, мне стоило бы испугаться, но нет.

Я спокойна.

Счастлива.

– Ты здесь ради меня? Чтобы привести к тому, что ждет меня за гранью?

– Нет, ты не умерла, Бет. – Колсон ободряюще сжимает мою руку. – И это не загробная жизнь. Не чистилище и не рай. Просто место, где мы можем поговорить, прежде чем ты вернешься.

Впервые с тех пор, как попала сюда, я чувствую что-то помимо эйфории. От этих его слов, от мысли о возвращении, подключении обратно к Земле, к своему физическому телу желудок сжимается.

– Хорошо, – медленно произношу я, не зная, что еще ответить или что подумать.

– Я так старался связаться с тобой, – говорит он. – С тобой и с Изабеллой.

– Не понимаю. Ты всегда был с нами, пока... пока у тебя не кончилось время.

Колсон качает головой:

– Время – вовсе не то, что мы о нем думаем, Бет. Наша наука, наши данные, алгоритмы и формулы... они абсолютно неверны, милая. Даже близко не соответствуют действительности. – Он смеется. – Наша машина? Дело всей нашей жизни? Это не врата, Бет. Это рандомайзер. Космический игровой автомат. Каждый раз, когда мы им пользуемся, мы запускаем колеса, не зная, что получим и где окажемся. Мы раскалываем реальность на части каждый раз, когда включаем лазер, разрывая слои пространства-времени, которые не должны быть разорваны. Мы не искривляем пространство и не соединяем две квантовые точки. Это не запутанность. Скорее, мошенничество. Бросок шара для боулинга по случайно выбранной дорожке, который приводит к изменению всех показателей. Ведь мы подключаемся к источнику энергии, который... ну, он мощнее всего, что мы можем себе представить. Отрицательной энергии, вырабатываемой машиной, достаточно, чтобы приоткрыть дверь, но широко распахивает ее, позволяя нам проникать в другие миры и достигать того, что мы считаем случайными моментами времени, совершенно другая сила. – Он снова смеется, но теперь невесело, с ноткой печали и сомнения. – Мы были такими самонадеянными, Бет. Считали себя такими умными, думали, что во многом разобрались, но на самом деле еще и не приступали. Мы смотрим на толщу льда и радуемся тому, что обнаружили замерзшую воду, но подо льдом скрывается целая галактика, которая разнесла бы в пух и прах наше восприятие реальности.

Я останавливаюсь и тяну Колсона за руку, чтобы он тоже остановился.

– Откуда ты все это знаешь? И кто ты, собственно, такой? Призрак? Плод моего воображения?

– Нет, ничего подобного. Я реален, Бет. Так же реален, как и ты. Просто я больше не принадлежу к твоему миру или, я не знаю... к твоей версии этого мира.

– Так ты говоришь об измерениях?

– И да и нет. Как я уже сказал, это невозможно изложить в рамках понятной тебе научной концепции. Любой человеческий разум вряд ли мог бы даже отдаленно постичь ее.

Во второй раз с момента моего появления здесь (на некоем экзистенциальном лугу) я испытываю нечто иное, чем счастье. Теперь, однако, чувство почти желанное. Я испытываю раздражение.

– Ладно, что ж, все это очень интересно, Колсон, дорогой. И я рада, что ты обратился к своему внутреннему гуру, но ты же знаешь, мне никогда не нравилось, когда со мной разговаривали свысока, так почему бы нам не отложить псевдонаучную чушь для хиппи, и ты просто объяснишь моему бедному, простому человеческому мозгу, что, черт возьми, происходит.

Колсон громко смеется, и я не могу удержаться, чтобы не рассмеяться вместе с ним. Вся эта ситуация настолько невероятна, настолько причудлива, что невозможно не погрузиться в настоящий момент.

Это мы.

Кто знает, может быть, если бы Адам и Ева время от времени просто ссорились, все вообще пошло бы иначе.

– Ладно, ладно, – говорит он. – Все ясно, понял. – Улыбка на мгновение исчезает, и Колсон изучает небо. Я поднимаю глаза и ничего не вижу. – Кроме того, хочешь верь, а хочешь нет, но у нас мало времени.

– А, так время здесь все-таки идет?

У Колсона такой вид, словно он хочет снова поправить меня или пофилософствовать о моем определении времени на вечном лугу гребаного блаженства.

– Вроде как. – Информативный ответ, ничего не скажешь! А он продолжает: – Послушай, не буду пытаться объяснить, что именно со мной произошло, но во время одного из моих путешествий случилось кое-что странное. Я оказался там, куда не должен был попасть, и... расслоился, раскололся, что ли. Множество «меня» двигалось в разных направлениях, перемещалось по разным волнам пространства-времени. Я пересекался с самим собой. С реальностью. Понимаешь, когда наше сознание проходит через эту червоточину, через элегантно оформленную трещину, мы проскальзываем сквозь слои разных реальностей. Все равно что разрезать лазером торт. Возникает диссонанс, хаос. Мы ведь пропускаем чистую энергию; никакие правила не применимы. Мы можем растянуться, как одеяло, или сжаться до размеров электрона. Я увидел свою смерть – мне просто показали один из возможных исходов. Это было нереально, потому что этого не существует. Точно так же нереально и прошлое. Есть только настоящее, понимаешь? Есть только один момент: сейчас. Ты считаешь путешествие движением вперед или назад, но на самом деле мы изменяем настоящее. Изменяя нынешний момент.

Я киваю, пытаясь осознать то, что наговорил мне муж. Неосознанно делаю шаг назад, подальше от него – мне нужно проветрить голову, подумать. Вдалеке я слышу что-то, похожее на раскаты грома, и замечаю, что на лугу становится темнее. Я поднимаю взгляд на солнце, которое светит, как всегда, ярко, и только сейчас понимаю, что глазам не больно.

Где я, черт возьми, нахожусь?

– Ладно, – произношу я наконец. – Это серьезный разговор. Давай просто... поставим точку, хорошо?

Колсон кивает:

– Конечно. Ты хочешь знать, как вернуться? Возвращайся к нашей дочери.

Я беру Колсона за руку и крепко сжимаю ее в своей:

– Ты знаешь, как это сделать?

Он снова кивает:

– Если Тарик такой мягкотелый, каким я его всегда считал, то ты в курсе, что я столкнулся с той же проблемой. Запутался в вариантах и потерял все, что любил. Вот почему я пытался остановить тебя, предупредить.

Я на мгновение задумываюсь, потом до меня доходит.

– Вирус.

– Да, совпадение, которым я смог воспользоваться. Я мог мысленно перемещаться в разные точки мира и времени. Я наблюдал за тобой, наблюдал за Изабеллой.

– Я думала, что сошла с ума, что у меня галлюцинации...

– Нет, – говорит он. – Ты видела наложения. Волны на волнах. Ту часть меня, которую можешь узнать, в которой есть смысл. Отсюда, – говорит он, обводя рукой все вокруг, – я могу делать то, чего никогда не смог бы сделать, когда был, ну...

– Человеком, – говорю я, зная, что это правда. Кем бы он сейчас ни был, он не человек. Больше нет.

Колсон пожимает плечами:

– Люди – это энергия, Бет. И я все еще чувствую. У меня есть мечты и желания. Я чувствую грусть и радость. Но этого так много приходит одновременно, из стольких источников... Так что, да, похоже, это делает меня кем-то другим.

– Скажи, что мне делать, – говорю я. Сверху раздается громкий треск, как будто небо раскалывается надвое, будто корпус тонущей подводной лодки. – Как мне ее найти?

Он внимательно смотрит на меня, и я вижу в его глазах отчаяние.

– А что, если я скажу тебе, что ты можешь выбрать любой момент времени? Любое воспоминание, любое событие... любую реальность?

– Я бы ответила, что ни черта не понимаю. Как?

– Ты ведь смотрела мои видео с разбором полетов, верно? – (Я киваю.) – Помнишь, что я говорил? После того, как тайно отправился в путешествие, о котором в лаборатории не знали. Вспомни, как я рассуждал о путешествиях вне правил квантовой теории тяготения и теории относительности. Физики. Самого времени.

– Ты сказал, что мы станем богами, – тихо говорю я.

– Наши воспоминания – основа того, кто мы есть. – Колсон пристально смотрит на меня. – Они – отражения миллиардов жизней на бесконечных планах... Нужно только знать, как открыть дверь, и мы сможем попасть в любой из них, потому что все это происходит прямо сейчас.

Он кивает на что-то за моей спиной, и я оборачиваюсь. Примерно в десяти футах от меня появляется белое пятно. Это не совсем дверной проем... Скорее, его отсутствие. Как будто кто-то провел ластиком по рисунку этого мира и стер часть цвета, открыв чистую бумагу под ним.

– Отсюда дверь всегда открыта, – говорит Колсон. – Отсюда мы сами выбираем свою судьбу.

Я поворачиваюсь к Колсону лицом и с удивлением замечаю, что он выглядит усталым. Даже грустным. Потерянным. Над ним и за его спиной небо уже не голубое, а темно-фиолетовое с темными прожилками серого. Луг умирает.

– Как же я это сделаю? Машина...

Колсон улыбается, и у меня щемит сердце от его улыбки.

– Машина никогда не выбирала точки прибытия, Бет. Выбирала ты. Это не сбой в алгоритме или в коде. Это человеческие эмоции. Неосознанное стремление вновь пережить самые важные, самые впечатляющие моменты жизни. Не обязательно радостные, может отягощенные чувством вины. Желанием... Освободившееся сознание само выбирает, где ему находиться. В этом секрет машины, секрет нашей работы.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь осознать все это. Вздрагиваю, когда над головой раздается раскат грома.

– Хорошо, но все же объясни. Что мне делать?

– Выбрать, – отвечает он, пожимая плечами. – Понимаешь, о чем я говорю?

Я киваю:

– Да, думаю, что понимаю.

– И знай, я люблю тебя. И всегда буду любить. Я бы хотел, чтобы у нас было... – Он притягивает меня к себе, и я целую его в последний раз.

Потом касаюсь его щеки и запоминаю его лицо, его рот, его глаза.

– Я люблю тебя, – говорю я.

Затем отворачиваюсь и убегаю.

В белое.

Сорок пять

Открыв глаза, Бет видит, как утреннее солнце пробивается сквозь закрывающие окно спальни прозрачные белые занавески. Само окно приоткрыто на дюйм снизу. Легкий ветерок с ароматом жасмина гуляет по комнате.

Она бросает взгляд на часы. Почти восемь утра.

Я проспала, – думает она в панике.

Затем вспоминает, что сегодня воскресенье и не имеет значения, сколько она проваляется в постели. И не просто воскресенье!..

Бет стонет в подушку, не желая думать об этом.

Привет, сорокалетие. Пожалуй, я даже рада с тобой познакомиться, но, честно говоря, ты можешь...

Из глубины дома доносится громкий стук. Вздрогнув, Бет рывком принимает сидячее положение – простыня сползает на колени, а воздух оказывается довольно прохладным – и с удивлением обнаруживает, что спала обнаженной. Поеживаясь, она осматривает кровать в поисках нижнего белья, спортивных штанов, футболки. Чего-нибудь.

– Черт возьми... – бормочет она, выскальзывая из-под простыней и тяжелого одеяла и бросаясь к комоду. Так, толстые носки, нижнее белье, фланелевые штаны и майку. Бет одевается, затем замечает черную толстовку с капюшоном, висящую на ручке дверцы шкафа, и быстро натягивает на себя, наслаждаясь теплом.

Еще один громкий звук изнутри дома. Упало что-то увесистое.

Она подходит к двери, открывает ее, выскальзывает в коридор и по пути на кухню слышит голоса. Мужской и детский. Маленькая девочка еще и хихикает. Бет заходит на кухню, скрещивает руки на груди и прислоняется к дверному косяку:

– Вы, ребята, рано встали.

Изабелла сидит за кухонным столом, перед ней разложены цветные карандаши, на желтом листе плотной бумаги нарисован голубой цветок. Она поднимает глаза и широко улыбается.

– С днем рождения, мамочка! – кричит она, соскакивая со стула и подбегая к Бет, которая наклоняется, чтобы обнять дочь, крепко прижать к груди и вдохнуть ее аромат.

– Доброе утро, тыковка, – говорит она, целуя свою малышку в макушку, ушко, щеку.

Изабелла хихикает и ерзает, и Бет ставит ее на пол.

Поднимает глаза на мужчину, стоящего в другом конце кухни.

– Дай угадаю, твои знаменитые блинчики на день рождения?

Колсон отворачивается от плиты и бросает на жену озорной взгляд. На нем белая футболка и джинсы. Он босой. Выглядит потрясающе. Колсон тычет в Бет лопаткой.

– Я не хотел тебя разочаровать. – Он демонстрирует свою лучшую комедийную версию. – Подожди секунду, тебе исполняется сорок или тридцать? Я сбит с толку.

Бет смеется, обнимает мужа за талию, целует в затылок, любуясь тем, что он натворил.

Миска наполовину заполнена комковатым тестом. На переносном гриле на плите запекаются четыре бесформенных золотисто-коричневых блина. Бет, вдыхая их сладкий аромат, разве что не облизывается. Разжимает объятия, достает из шкафчика кружку и наливает в нее из кофейника горячего свежеприготовленного кофе.

– Такие, как тебе нравятся, – говорит Колсон. – Мягкие внутри, но с корочкой.

– Выглядят просто потрясающе, – улыбается Бет и садится за стол рядом с дочерью. – И над чем же ты так усердно работаешь?

Изабелла опускает глаза, глубоко сосредоточившись. Бет замечает, что из уголка ее рта высовывается кончик языка, и борется с непреодолимым желанием снова заключить ее в объятия.

– Цветок, – говорит Изабелла. – Но это особенный цветок.

Бет отхлебывает кофе, наслаждаясь его вкусом.

– Правда?

– Это цветок на день рождения.

– Изабелла, не хочешь поставить на паузу, чтобы я мог подать тебе тарелку? – спрашивает Колсон. – Или ты решила пропустить блинчики сегодня утром?

Изабелла поднимает голову, на ее лице изумление.

– Ни за что! – говорит она и послушно отодвигает на середину стола карандаши и рисунок.

Колсон ставит по тарелке перед Бет и Изабеллой. Щелкает пальцами.

– Я разогрел немного сиропа, а на тарелочке лежит масло. Бекон, э-э, готов.

Когда он отходит кухонной стойке, Бет, сделав еще один большой глоток кофе, наклоняется к Изабелле, чтобы помочь ей с маслом.

– Этот официант довольно привлекательный, тебе не кажется?

Изабелла хихикает, и тут появляется Колсон с кувшинчиком сиропа.

– Для моих прекрасных дам я предлагаю самый лучший кленовый сироп, который только можно найти в продуктовом магазине.

– О, спасибо. – Бет берет маленький керамический кувшинчик и поливает сиропом блинчики Изабеллы. Потом смотрит на Колсона, который стоит у кухонной раковины, положив руки на столешницу, и смотрит в окно, выходящее в их маленький задний дворик. День просто чудесный.

Небо голубое. Их одинокое дерево, сакура, вся в цвету. Сидя за столом, Бет может разглядеть нежные розовые цветы, покрывающие тонкие ветки; ветерок срывает несколько лепестков, и они кружатся в воздухе.

– Эй, мистер, а ты чего не ешь? – шутливо интересуется она, игнорируя легкое беспокойство в груди.

Колсон не двигается и не отвечает, словно зачарованный парящими лепестками японской вишни. Будто грезит наяву.

– Сейчас, – говорит он.

Бет откладывает вилку. Бросает взгляд на Изабеллу, которая аккуратно отрезает крошечный кусочек от блинчика, прежде чем изящно отправить его в рот. Снова поворачивается к Колсону:

– Ты сегодня хотел пойти в лабораторию? Я знаю, у нас много дел. И не возражаю, честно. Мы можем позвонить Мари-Елене, попросить ее прийти...

Колсон наконец отходит от окна. Выдвигает стул и садится между Бет и Изабеллой. Кладет локти на стол и наклоняется к жене, которая внимательно наблюдает за ним.

– Пожалуй, нет, – говорит он. – Сегодня прекрасный день. И твой день рождения. Нам всем стоит развлечься. Сходить в парк, перекусить. Взять бутылку хорошего вина на ужин.

Изабелла вскидывает голову, услышав его слова.

– Да, в парк! – радуется она, по ее подбородку стекает капелька сиропа.

Колсон улыбается дочери и снова поворачивается к Бет, почему-то опустив глаза.

– Звучит заманчиво. – Она улыбается уголком рта.

Колсон кивает, не отрывая взгляд от стола.

– Вообще-то, я тут подумал. – Он говорит медленно, тщательно подбирая слова. – Нам стоит обсудить, подходит ли нам «Лэнган». Для нашей работы.

Бет откладывает вилку и откидывается на спинку стула.

– Ладно... – протягивает она. – Звучит немного неожиданно, но, конечно, мы можем это обсудить. Просто... ты уверен, что не хочешь пойти сегодня на работу? Не пойми меня неправильно, провести день с вами было бы чудесно. Только вот это как-то не слишком на тебя похоже... Колсон? – Бет протягивает руку и накрывает его ладонь своей, крепко сжимая. – Но, конечно, если ты уверен...

Колсон поднимает на нее взгляд. В уголке губ дрогнула слабая улыбка.

– Да... – говорит он.

Бет смотрит в глаза мужу, наблюдая, как они бесшумно мерцают, переходя от белого к коричневому, словно затвор фотоаппарата, делающий тысячи снимков. Запечатлевая тысячи воспоминаний.

– ...я уверен.

Благодарности

Как вы можете себе представить, задача была непростая, но, пожалуйста, знай, дорогой читатель, что мы приложили все усилия, чтобы сохранить логику повествования, даже несмотря на множество временных рамок, размытую реальность, немного сверхъестественного и изобилие путешествий во времени. В этой связи я хочу поблагодарить моих редакторов, Брэдли Энглерта и Ника Бернэма, и команду издательства «Orbit Books» за то, что они усердно работали над моим романом и помогли мне сделать его правильным. Если в нем есть ошибки или несоответствия, это моя вина (но будьте осторожны – неправильность может просто означать, что вы попали в альтернативную реальность).

Идея машины времени, которую я создал для этой книги, была вдохновлена работами и идеями Мичио Каку и Кипа Торна. Мне посчастливилось задать доктору Каку вопрос – во время прямого эфира в Zoom – о возможностях отправки чистых данных через червоточину, и его положительный ответ стал огромным подспорьем для этой истории (и огромным облегчением для ее автора).

Наука (теоретическая или иная), стоящая за оцифровкой сознания, машиной времени и вопросами и ответами, передаваемыми через спутник, основана, хотя и на знаниях непрофессионала, на реальной физике.

Только не просите меня заниматься математикой.

Поскольку это имеет отношение к некоторым аспектам науки, я весьма благодарен за помощь старшему журналисту НАСА Рику Кроссу за то, что он связал меня со своим коллегой, главным технологом Центра космических полетов имени Маршалла НАСА и писателем Лесом Джонсоном. Лес был настолько любезен, что зачитал отрывки из книги и высказал неоценимые замечания и дополнения относительно ключевых моментов истории. Опять же, важно отметить, что любые авторские права на допущенные ошибки принадлежат только мне.

Я хочу поблагодарить моего литературного агента Элизабет Коппс за то, что она нашла издательство для этой книги (и для всех остальных), и за то, что она делает все возможное, чтобы сохранить мое здравомыслие и сосредоточенность на победе.

Наконец, я хочу поблагодарить свою семью: сына Доминика и жену Стефани. Вы, ребята, заставляете мой мир вращаться, и я люблю вас во всех проявлениях.

Спасибо, что прочитали.

Лос-Анджелес, май 2024 г.

Примечания

Крафтсман – широко распространенный стиль загородного жилья в США. Дословно название переводится «ремесленник». Для него характерны: невысокая, нависающая многоскатная крыша; наличие мансарды с окнами, выходящими как на фронтальную, так и на боковые стороны дома; обшивка всего дома натуральными материалами (дерево, камень, черепица); опорные колонны для выступающих частей крыши; использование на окнах деревянных рам со шпросами; цокольный этаж, отделанный камнем; каменные дымоходы; открытая терраса. (Здесь и далее примеч. перев.)

DeLorean – машина времени в фантастической франшизе «Назад в будущее», созданная путем модернизации автомобиля DeLorean DMC-12. Автомобилю требуется 1,21 гигаватт мощности, и он должен двигаться со скоростью 88 миль в час (142 км/ч), чтобы начать путешествие во времени.

Имеется в виду Пятая поправка к Конституции США. Является частью Билля о правах, была внесена в конгресс 5 сентября 1789 года и ратифицирована необходимым количеством штатов 15 декабря 1791 года. Она гласит, что лицо, обвиняемое в совершении преступления, имеет право на надлежащее судебное разбирательство, не должно за одно и то же правонарушение подвергаться наказанию дважды и не должно принуждаться свидетельствовать против себя, а также что государство «не имеет права изымать частную собственность без справедливого вознаграждения».

Американский ас Второй мировой войны, летчик-испытатель.

Первый американец-астронавт на орбите.

Первый американец-астронавт в открытом космосе.

Этерналисты – последователи философии этернализма, который утверждает, что время является четырьмя измерениями пространства-времени, а все события, как прошлые, так и будущие, уже существуют и не имеют объективного течения. Эта философская позиция, основанная на физике, рассматривает время как еще одно статическое измерение, подобно пространству, и отрицает существование настоящего момента как нечто отдельное.

Филип ФракассиТретье правило путешествий во времени

Конечно же, существуют правила...

ПРАВИЛО НОМЕР ОДИН:

ПРАВИЛО НОМЕР ДВА:

ПРАВИЛО НОМЕР ТРИ:

Один

* * *

* * *

Два

* * *

* * *

Три

Четыре

Пять

Шесть

* * *

Семь

* * *

Восемь

Девять

* * *

Десять

* * *

Одиннадцать

* * *

* * *

Двенадцать

* * *

Тринадцать

Четырнадцать

* * *

Пятнадцать

РАСШИФРОВКА:

Шестнадцать

Один

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Семнадцать

Восемнадцать

* * *

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

* * *

Двадцать пять

Двадцать шесть

* * *

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

* * *

* * *

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

* * *

Сорок два

Сорок три

* * *

* * *

Один

Сорок четыре

Сорок пять

Филип Фракасси
Третье правило путешествий во времени