Дарья Бобылева, Ангелина и Вероника Шэн, Надя Сова, Настасья Реньжина,

Татьяна Мастрюкова, Евгений Гаглоев, Николай Ободников, Даша Бунтина

После полуночи не играть (коллекция хоррор-рассказов)

МОСКВА

2026

Дарья Бобылева

Кто там?

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ В ДВЕРЬ ПОСТУЧАТ, НЕ СПРАШИВАЙ, КТО ТАМ.

ТОГДА, В ШКОЛЕ, ВСЁ БЫЛО ПРОСТО. Майка покороче, джинсы, еле держащиеся на самых косточках, чтобы весь живот наружу, – круто, мини-юбка – супер, а если со стразами – вообще ништяк. Зависать с подружками у кого-нибудь на квартире, слушать вдвоем новую понравившуюся песню через одни наушники, склонившись друг к другу, чтобы не повредить шнур, листать глянцевые журналы – чума. Модные издания – окно в мир эталонно красивых людей, которые живут на виллах с бассейнами и катаются среди огромных пальм на машинах без крыши. Здесь такой автомобиль, наверное, и года не протянет – зимой салон завалит снегом, и всё, а гараж – дорого, так папа говорил. Гараж действительно обошелся ему дорого: отец проводил там с приятелями столько времени, что в итоге мама отправила его туда жить насовсем. И маленькая Настя какое-то время верила, что папа теперь действительно живет в гаражном кооперативе, оттуда и звонит иногда по радиотелефону, который забрал с собой. Сотового у него не было, потому что собственная мобилка, особенно «раскладушка», – это слишком круто даже для папы. И кому ею хвастаться в гаражах, с ней нужно ходить в школу, чтобы все завидовали.

Насте оставалось только завидовать направо и налево. Мама считала, что ходить с голым животом ей рановато, мини-юбок она сама побаивалась – еще наклонишься неудачно или ветер дунет, и все увидят, какие на тебе сегодня трусы. Мобилка в их маленькой компании, «тройственном союзе», как окрестила их мать, была только у Ланы, причем ей родители купили ту самую «раскладушку», крохотную, голубенькую, со шнурком, и девочка носила ее на шее, чтобы все видели. У Ланы вообще было, кажется, всё – и модные шмотки, и мобилка, и загар из солярия, и босоножки на такой платформе, что она часто взмахивала руками, ловя утерянное равновесие, и пару раз чуть не вывихнула щиколотку, сохраняя при этом самый беззаботный вид и хлопая накрашенными ресницами. Накрашенными! Насте дозволялось пользоваться только гигиенической помадой и жирным кремом из жестяной баночки.

– Косметику тебе еще рано, – говорила мама. – Кожу испортишь. Вон и так брови выщипала, балда, не отрастут же потом.

Когда мамы не было дома, Настя упоенно портила кожу всем подряд из ее тумбочки. И если удавалось улизнуть густо, от души накрашенной в гости к Лане или к Ире – третьей участнице их союза, – она и вовсе чувствовала себя по-настоящему крутой. «Тройственный союз» больше никого в свои ряды не принимал, он был «элитным», как заявляла Лана – главная в компании и самая красивая в классе. Ира – самая умная, она читала Шекспира (причем врала, что в подлиннике) и цитировала поэтов-символистов, которых весь остальной 10 «Б» осиливал со скрипом и недоумением. Ей Настя тоже завидовала – за то, с какой легкостью и даже удовольствием подруга училась, а еще за полное равнодушие ко всему, что считалось крутым и желанным. Ире само слово «круто» не нравилось, она говорила, что крутыми бывают только горы и вареные яйца, и старалась выражаться как взрослая, чтобы «не скатиться до лексикона Эллочки-людоедки»^[1]. Хотя иногда всё равно, конечно, скатывалась.

Настя подозревала, что в компанию ее приняли в качестве «невзрачной подружки для фона». Серьезно, ну что в ней особенного? Лана – самая красивая, Ира – самая умная, а она... а у нее...

«А мой дед – шаман», – напоминала себе Настя и в такие моменты даже сама себе верила. Ее старик родился в Сибири, был на четверть манси – а значит, и внучке передал пару капелек крови этого малочисленного далекого народа. Дедова четвертушка никак не повлияла на Настину совершенно славянскую внешность, но всё-таки – Север, манси, шаманы... Получается, в «тройственном союзе» она была элементом экзотики – самая нездешняя, самая необычная. Для поддержания имиджа Настя даже выдумала личную легенду о том, как однажды дед рассказал ей кое-что о тайне перевала Дятлова^[2], о случайном осквернении несчастными туристами мансийского святилища, но посвятить подружек в подробности она никак не может, дедушка запретил. Конечно, историю гибели дятловцев Настя с ним вообще ни разу не обсуждала, а хранить воображаемый секрет легко и приятно – тем более что ей так и не удалось придумать, что же такое поведал ей шаман.

Дед обычно заводил речь о своем колдовстве, вернувшись из гостей в приподнятом настроении или хлопнув на семейном празднике лишнюю стопку. Бабушка посмеивалась, что самого факта рождения в Сибири и четвертушки мансийской крови для этого маловато будет, но старик не сдавался: он, мол, третий сын седьмого сына, значит, точно шаман. Супруга тоже стояла на своем: это ж про колдунов деревенских поверье, и не третьим он должен быть сыном, а седьмым у седьмого.

– Так то обыкновенные колдуны средней полосы, – бурчал дед, – а у шаманов положено именно чтобы третий от седьмого был, а тот, седьмой, от третьего.

– Ты меня своей родовой математикой не путай. – Бабушка упирала руки в бока. – И главное – бубен, бубен твой где?

Дед оскорбленно замолкал. Бубна у него действительно не было. Бабушка победоносно хмыкала и, чтобы супруг не очень обижался, подкладывала ему в тарелку чего-нибудь вкусненького. Он вообще был человеком добродушным, рукастым – мог починить и кран в ванной, и дверной замок, и даже телевизор. По утрам читал газеты и иногда на них ругался, а вечером предавался тихому и трогательному хобби – клеил из спичек макеты всяких знаменитых архитектурных сооружений. В серванте на видном месте стояли крохотные Пизанская башня, собор Василия Блаженного и замысловатая китайская пагода, предмет особой гордости деда. Но стоило ему выпить – и он снова начинал претендовать на шаманство.

«Дедушке просто тесно в обыкновенной человеческой жизни, вот и хочется быть особенным», – думала Настя.

Уж кто-кто, а она деда в этом отлично понимала. Вот бы у нее был особенный талант – например, красиво петь или щелкать задачи, как орешки, какая-нибудь необыкновенная вещь, семейная реликвия, доставшаяся от прапрабабушки, да хоть крутые шмотки или телефон-раскладушка, как у Ланы, или особенное имя. У подруги-то имя было на самом деле обыкновенное, у Насти порой язык так и чесался сказать: «Что ты выпендриваешься, ты же обыкновенная Светлана, а мама тебя и вовсе Светкой зовет» – но это грозило вылетом из «тройственного союза». Поэтому девочка гордилась тем, что есть: она внучка шамана, пусть, вероятно, и самозваного, у которого даже бубна нет. Значит, Настя всё-таки особенная, пусть и с некоторыми нюансами.

КАК-ТО «ТРОЙСТВЕННЫЙ СОЮЗ» тусовался дома у Ланы, поскольку ее родители уехали за обновками «в молл». Разумеется, она опять выпендривалась: настоящие моллы подруги только в кино видели, а так во всем городе ни единого не было, только торговые центры, по большей части похожие на крытые вещевые рынки в несколько этажей. Но сама Настя ходила на обыкновенные рынки, да еще и с мамой, которая постоянно норовила заглянуть к ней за шторку крохотной импровизированной примерочной, так что ладно, торговый центр – это уже круто.

Кости всему классу уже перемыли, кто с кем встречается – обсудили, напшикались всеми Ланиными духами – приторными, отдающими не то мылом, не то турецкой пудрой. Даже съели полкоробки иностранных конфет, и Настя размышляла, влетит за это подруге или ей вообще всё можно. Сидеть за компьютером втроем было неудобно, так что совместно сочиненные загадочные шифровки со смутными полунамеками улетели в «аську» только к нескольким одноклассникам. Особенно досталось Макаровой, вечной сопернице Ланы. Та спросила у Иры, знает ли она какие-нибудь стихи о некрасивых, чтобы обозвать Макарову стремной, но завуалированно и поэтично. В итоге ей было отправлено двустишие из «Некрасивой девочки» Заболоцкого, причем из середины, чтобы не сразу догадалась. Хотя Настя была уверена, что Макарова даже не подозревает о существовании такого стихотворения, как и они с Ланой до этого момента. Основным источником знаний о поэзии для них обеих были не уроки литературы, а Ира.

Потом все валялись на диване, листали журнал об иностранных звездах и скучали. Лана лениво комментировала наряды знаменитостей по своей обычной классификации: «гламурно», «четенько» и «колхоз». В «колхоз» были отправлены уже штук пятнадцать белозубых красавцев и красавиц, когда Настя увидела на очередной странице кадр из какого-то нового фильма. Там накрашенная по последней моде цыганка плясала с бубном на сельской ярмарке. Настя вспомнила главный бабушкин аргумент в спорах с дедом и, не сдержавшись, еле слышно хихикнула.

– Чего? – повернулась к ней Лана.

– Ничего, – замялась Настя.

То, что у ее знаменитого деда нет главного шаманского атрибута, грозило подпортить легенду, но вечные споры с неизменной победой бабушки были такими забавными, а язык, будь он неладен, опять чесался...

И Настя все-таки рассказала – разумеется, с некоторыми нюансами. Мол, дедушкин родовой бубен никак нельзя вывозить из Сибири, там его «место силы». А в Москве такой, понятное дело, взять негде. И бабушка постоянно подкалывает его за то, что он – шаман без бубна.

От пересказа их диалогов – тоже, само собой, отредактированного – засмеялась даже Ира, Лана чуть не укатилась с дивана, повторяя: «А бубен твой где-е-е...» А потом вдруг вскочила, крикнула: «Ща!» – и выскользнула из комнаты в коридор.

Настя немного забеспокоилась и добавила, что все-таки про перевал Дятлова ее дед знает такое, чего нет ни в одной официальной версии, только это большой секрет.

– Там просто лавина на палатку сошла, – пожала плечами Ира. – Вот и вся тайна.

– А почему они тогда... – начала было Настя, но тут из коридора послышалось мелодичное позвякивание.

– Вот! – Лана ворвалась в комнату и бросила на диван что-то небольшое, круглое и звенящее.

Это был старый детский бубен, потрепанный и запачканный, с почти полностью стершейся картинкой на пластиковой мембране. Оттуда игриво глядел чей-то уцелевший мультяшный глаз. Только металлические тарелочки на ободке сохранили какой-никакой блеск.

– Он мамин еще. – Лана постучала по бубну, и тот с готовностью зазвенел в ответ, как будто давно ждал, когда же с ним снова поиграют. – Считайте, антиквариат! – Она протянула игрушку Насте. – На, дарю. Пусть у твоего шамана будет бубен, тогда уж крыть нечем.

– Но это же... – Насте внезапно стало обидно за деда, ей хотелось сказать, что это какое-то... издевательство, да, наверное, издевательство. Шаману положен настоящий бубен – большой, деревянный, из оленьей кожи, и с палкой, или как оно там называется, чтобы в него бить. Но она и так уже сегодня наговорила лишнего, поэтому пробормотала: – Это ненастоящий бубен.

– Самый настоящий. – Лана закружилась по комнате, ритмично хлопая ладонью по мембране.

Тарелочки звенели, и Насте показалось, что подруга очень похожа на ту лихую цыганку с картинки, только длинной юбки не хватало.

– Ладно, – неожиданно для себя согласилась девочка, и бубен опять шлепнулся перед ней на покрывало. – Ба всегда смеется, а дедушка обижается...

– Для чего он им вообще нужен? Ну, шаманам? – спросила Лана.

– Чтобы камлать, – сказала Настя, уставившись на веселый мультяшный глаз.

– Чтобы что?

– Ну... камлать, говорю же...

– Это такой особый ритуал. Когда шаман бьет в бубен, он типа видит всякое, – негромко и спокойно, как всегда, начала объяснять Ира. – Духов и призраков, разные миры и измерения, разные времена. Он как бы выходит за пределы реальности и видит все, что было, есть и будет... Вообще я в такое не верю, просто в книжке читала.

– А сам бубен-то зачем?

– Он особые вибрации создает, чтобы шаман впал в транс. То есть, получается, из реальности вышел.

– Потрясно, – округлила глаза Лана. – А если я научусь так же в бубен бить, ну, чтоб вибрации получились, я тоже всё увижу?

– Ты – нет! – отрезала Ира.

Придя домой, Настя еще раз внимательно изучила замызганную погремушку, заметила, что на бубне еще и одной тарелочки не хватает, и сунула его в свой шкаф, на самую нижнюю полку. Нет, это все-таки правда будет издевательством, и вообще, если бы дедушка захотел, он давным-давно сам бы купил себе настоящий большой бубен. Только вот где взять шаманский, не декоративный, а родовой, намоленный...

Из-за стенки послышался хриплый кашель. Дед уже пару месяцев болел, бабушка твердила, что ему надо пойти к врачу, а старик отмахивался – очереди все эти из гриппующих, регистратура с будто специально вредничающими тетками, придешь в поликлинику с одной болячкой, уйдешь с целым букетом и злой как собака. Само пройдет.

Настя снова открыла шкаф. А ведь в этот бубен увлеченно колотило несколько поколений, игрушка старая, может, она теперь тоже вроде как... намоленная? Настя и сама не знала, откуда ей в голову пришло это слово. Дедушка рассказывал, что настоящие бубны копят в себе силы всех, кто с ними камлал, заряжаются, выходит, как аккумуляторы. Вдруг и этот успел немного зарядиться? Ира где-то читала, что детские игры – это по сути своей тоже ритуалы и обряды, только тренировочные, для самых маленьких. Дедушка болеет, ходит мрачный, по утрам откашливается долго и с трудом, и в груди у него то свистит, то хрипит... А так старик, может, хоть развеселится немного.

Когда девочка зашла в его с бабушкой комнату, он сидел за столом и, то и дело поправляя на носу очки с толстыми стеклами, клеил из спичек что-то сложное и ажурное. Настя, еле найдя на столе свободное от дедова инструментария местечко, аккуратно положила на него бубен:

– Это... это тебе.

Дедушка, щурясь, присмотрелся к подарку, потом поднял взгляд на внучку.

«Сердится», – испугалась та.

А дед, глядя то на бубен, то на покрасневшую Настю, вдруг начал смеяться. Потом закашлялся, и на его увеличенных линзами глазах выступили слезы. Он встал из-за стола и неуклюже обнял внучку – дед был крупный, как медведь, а Настя пошла ростом в маму, при случае гордо заявлявшую, что она не маленькая, а компактная.

– Спасибо, Настена. Нет, правда, спасибо...

– Бабушка спросит опять, а ты: вот мой бубен, ясно? Я настоящий шаман, – смущенно бормотала Настя, с тревогой прислушиваясь к многообразию звуков в дедушкиной груди.

– Самый что ни на есть всамделишный. – Дед похлопал ее по плечу и бережно положил бубен в ящик стола.

– Он очень старый, – на всякий случай сообщила Настя. – Может, зарядился уже?

Дед опять разразился лающим смехом, нашарил на столе ингалятор, вдохнул из него несколько раз, тяжело опустился на стул:

– Да не смеши ты меня, ради бога, – и подмигнул Насте огромным слезящимся глазом. – А бабушке мы еще устроим...

УСТРОИЛ ДЕД НА ВОСЬМОЕ МАРТА – к этому времени бабушка все-таки заставила его сходить в ненавистную поликлинику. Там ему диагностировали болезнь легких с очень сложным, многосоставным названием, которое Настя не запомнила. Но судя по тому, как зашикали на нее мама и бабушка, когда она попыталась переспросить, это название означало что-то нехорошее. Выписали лекарства, бабушка бдительно следила за тем, чтобы дед принимал их вовремя, делал ингаляции, и со временем ему вроде бы полегчало.

А потом он устроил. Причем не только ехидной супруге, а всем сразу.

Отмечали праздник в узком кругу, за кухонным столом – мама, бабушка, Настя и дед на правах единственного представителя поздравляющего пола. У Насти в школе такие сборища, когда в сугубо девичьей компании оказывается какой-нибудь пацан, назывались «среди роз один навоз». Но она, разумеется, этой хохмой не поделилась, опять смолчала. Вилки стучали о тарелки – бабушка готовила очень вкусно, – звенели бокалы, Настя после каждого тоста отпивала по глоточку из своего фужера с колой. Потом стало ясно, что дед опять хлопнул лишнего: он монополизировал тосты, не давая другим ни словечка вставить. Под его руководством семья чокнулась бокалами «за самых прекрасных», потом «за весну», потом «за красоту», а потом дед чуть заплетающимся языком провозгласил:

– Ну, за баб. Ведь мы... что бы мы без баб делали.

Бабушка, как раз достававшая из духовки буженину, с грохотом поставила противень на плиту и заявила, что в этом доме одни бабы, точнее, дамы, к сведению некультурных остолопов, всё делают, например загоняют остолопов в поликлинику, и стол накрывают, и за чистотой следят, и даже кальсоны дырявые некоторым остолопам стирают.

– А подарки... А цветы кто принес? – возмутился дед, ухватившись за вазу, в которой затрепетали лепестками белые розы. – Кто в ларек за ними с утра бегал?

Бабушка выхватила очередную стопку прямо у мужа из-под носа:

– Сейчас этот кое-кто либо коней придержит, либо в бубен получит и спать пойдет.

Настя понуро мусолила край кружевной скатерти. К этим вроде бы безобидным застольным подначиваниям девочка привыкла, они сопровождали любой семейный праздник, но всё равно каждый раз хотелось выскользнуть из-за стола и уйти в свою комнату.

– Ах, в бубен! – воскликнул дед и ушел сам.

Настя замерла, вцепившись пальцами в сиденье стула. Вот не зря боялась передавать ему Ланин подарок, сейчас начнется... Все начнут смеяться, дед будет злиться, и ссора выйдет на новый уровень. Настя уже несколько раз видела, как бабушка с дедушкой ругаются всерьез, «гавкаются», как говорила бабушка, и тогда девочке становилось нестерпимо стыдно за обоих и за себя почему-то тоже.

Дед влетел в кухню и, бесцеремонно сдвинув тарелки, бросил на стол бубен.

– Чуяла моя душенька, что спичками дело не ограничится, – вздохнула бабушка и принялась резать мясо. – А вот буженины кому?

Настя изумленно разглядывала пластиковую мембрану. Дед отчистил ее и разрисовал какими-то узорами: разноцветными кругами, стилизованными изображениями человечков, солнца, звезд и... оленей? Да, это определенно были олени с ветвистыми рогами. Некоторые значки Настя так и не распознала – наверное, дедушка изобразил особые шаманские символы, – а уцелевший мультяшный глаз был обведен замысловатой спиралью и смотрел теперь не игриво, а пристально, зорко, в упор, будто действительно мог видеть всякое.

Дед подхватил бубен и начал стучать по нему ложкой. Игрушка зазвенела тоненько и задорно, бабушка, продолжая нарезать мясо, всхрюкнула от смеха.

– Ну давай послушаем, какой праздник без музыки, – миролюбиво сказала мама. – Уважим человека.

Дед тем временем бил в бубен всё размереннее, ритмичнее, сам раскачиваясь в такт и переставляя ноги на свободном пятачке линолеума в каком-то медленном, неуклюжем танце. А потом он запел. Только совершенно не своим голосом...

Точнее, не своими голосами – вибрирующий низкий звук двоился, троился, словно пели несколько человек. Незнакомые и нездешние напевы приглушали звон бубна, обволакивали его, и он вдруг начал звучать совсем не весело и не по-детски.

«Как настоящий», – подумала Настя, не сводя глаз со старика.

Льющиеся из его горла голоса произносили нараспев непонятные слова, и сперва девочка была уверена, что дед придумывает их на ходу, а потом холодок пробежал у нее по коже – у Насти возникло стойкое, непонятно откуда взявшееся ощущение, что в деде заговорила кровь. Та самая четверть крови манси, а голоса принадлежат его далеким северным предкам, которые, вернувшись в этот мир и ничуть не удивившись тому, что зов бубна привел их на маленькую кухню в панельной многоэтажке, рассказывают о том, где побывали, про другие измерения и времена, про прошлое, настоящее и будущее. Звуки заполнили всё помещение, воздух как будто загустел и тоже завибрировал, бабушка и мама застыли на месте, снисходительные улыбки сползли с их лиц. А у Насти закружилась голова, и перед глазами поплыли прозрачные пульсирующие круги, разноцветные, как те, которыми была разрисована мембрана.

Вдруг дед побагровел, поперхнулся и, уронив на пол ложку, поднял палец к потолку:

– Вижу! Вижу!

Палец опустился и указал на внучку.

– Подойди!

Настя быстро взглянула на маму, на бабушку – пусть засмеются, вот сейчас, пожалуйста, пусть они засмеются, – но те молчали, и девочка покорно встала со стула.

Постукивая по бубну пальцами, дед склонился к ее уху и еле слышно прошептал:

– Если после полуночи в дверь постучат, никогда не спрашивай, кто там.

– А то что? – тоже шепотом спросила завороженная Настя.

– Цыц! – рявкнул дед, и она отшатнулась, прижав ладонь к уху. – И молчи об этом до конца дней своих. Это для тебя одной. Расскажешь кому – худо будет!

Легко нагнувшись, будто и не было у него никогда остеохондроза и вечных болей в спине, дед поднял с пола ложку и вновь застучал в бубен, снова запел чужими далекими голосами. Бабушка и мама, очнувшись от оцепенения, начали озадаченно переглядываться, бабушка даже потянулась было к противню, но дед опять прогудел:

– Вижу! – И указал на маму: – Ты! Подойди!

Настя, спрятавшись, как маленькая, за штору, увидела, что мать резко встала из-за стола и подошла к деду. Тот бесцеремонно дернул ее за локоть, притягивая к себе, и зашептал что-то на ухо. Пока он говорил, мамино лицо снова стало обыкновенным, а уголки ее губ поползли вверх.

– Ну и поделом ему, – хмыкнула она, когда дед умолк. – Пусть только алименты до конца выплатит. Пап, руку отпусти, больно...

– Я же сказал – цыц! – взъярился дед и шарахнул бубном об столешницу с такой силой, что тот разлетелся на куски. Заодно и бутылку вина опрокинул, по скатерти стремительно поползло красное пятно.

– Послушали, уважили! – Бабушка бросилась к столу и поспешно подняла бутылку. – Ты глянь, лучшую мою скатерку испортил!

Колдовство исчезло, разбилось вместе с бубном, в кухню вернулись привычные звуки, бабушка ругалась и освобождала стол от салатниц и тарелок, мама старательно посыпала красное пятно солью.

– Застирать в холодной надо, – провозгласила бабушка и потащила скатерть в ванную.

– В горячей, в кипятке! – кинулась следом мама.

– Кипяток потом, а то заварится! И уксус неси!

Мама выхватила из шкафчика бутылку, обмотанную белым лейкопластырем, на котором ручкой было написано «ОСТОРОЖНО УКСУС!!!» – и выбежала из кухни, захлопнув дверь.

– Бабы, – резюмировал дед, подошел к плите и вонзил вилку в кусок буженины.

После этого о восьмимартовском происшествии в доме не упоминалось, как будто на разговоры про него был наложен негласный запрет. Только один раз Настя случайно подслушала, как бабушка шипела деду что-то про его «танцы с бубнами», пока они вдвоем вытряхивали в коридоре свежепостиранный пододеяльник. Бабушка почему-то считала, что вынутое из машинки постельное белье сперва обязательно нужно растянуть и хорошенько потрясти, а то потом никакой утюг не поможет, так и останется мятое. И, судя по сверканию ее очков, танцы с бубнами она не одобряла.

НАСТЯ ХРАНИЛА ВСАМДЕЛИШНУЮ шаманскую тайну долго, почти целый месяц. Несколько раз она выходила ночью в прихожую и прислушивалась, но никто не стучал в дверь. Поднявшийся было из глубин сознания суеверный страх, который вроде бы никогда не был ей свойствен, утих. И как-то перед последним уроком, шушукаясь, как обычно, с остальными участницами «тройственного союза» в углу класса, Настя вдруг не удержалась и скороговоркой выпалила:

– А дедушка на Восьмое марта камлал с тем бубном по-настоящему и мне на ухо нашептал, что если после полуночи в дверь постучат, то ни за что нельзя спрашивать «кто там», и запретил об этом рассказывать, потому что это типа только для меня одной!

Пока Настя набирала воздуха в грудь, чтобы продолжить, Ира спокойно сказала:

– А ты нам растрепала. Запрет, получается, нарушила.

– Ты же вроде не веришь во всякое такое?

– Я ни во что не верю, Насть. Я просто осторожная.

Лана, наоборот, пришла в восторг:

– Я же говорила, что получится! А к нам с Иркой теперь тоже постучать могут? И случится... всякое такое?

– Не должно, – покачала головой Ира. – Он же сказал, что это для нее одной.

– Я всё равно попробую! – азартно шепнула Лана. – Специально в полночь к двери выйду, вдруг постучат?

– Я выходила, – призналась Настя. – Ничего не было.

– Зря. – Ира повернулась к Лане. – И ты не выходи.

– Да почему?!

– Не буди лихо, пока оно тихо, – принялась загибать пальцы Ира. – Помянешь черта, он тут как тут. Не поминай всуе. Не зови беду, а то...

В класс вошла строгая Татьяна Николаевна, все бросились врассыпную и поспешно уселись на свои места. Пока учительница искала ручку, Лане в спину прилетела записка. На обрывке листа аккуратным Ириным почерком было написано: «Не надо».

Ночью, дождавшись, когда минутная стрелка настенных часов с тихим щелчком сдвинется с цифры «двенадцать», Настя на цыпочках отправилась в прихожую. Суеверный страх вернулся, сон как рукой сняло. Она даже зачем-то спряталась за вешалкой для верхней одежды. За дверью было тихо. Только двери лифта открылись и закрылись где-то на первом этаже. Настя вспомнила, как в детстве ждала маму с работы и всегда безошибочно угадывала, ее или не ее везет поднимающийся лифт. Выдохнув, девочка вернулась в свою комнату. Накрылась одеялом с головой, чтобы спрятаться от пробудившегося страха, и сама не заметила, как уснула. Ей снилось, что она бродит среди заснеженных гор, волоча за собой тяжелый всамделишный бубен, огромный, как раскрытый дедушкин зонт. Настя сразу поняла, что она в Сибири, – ведь там всегда холодно и снег, – но потом всё как-то затуманилось, запуталось, горы сдвинулись и превратились в стены маленькой, жарко натопленной комнаты. Уже было нечем дышать, а бабушка сидела у печной дверцы и всё закидывала внутрь березовые поленья.

– Хватит, – попросила Настя.

Бабушка обернулась – лицо ее было красным от жара и совершенно круглым, будто циркулем выведенным, – и растянула в улыбке широкий лягушачий рот:

– Только для тебя одной...

Спящая Настя наконец выпуталась из душного одеяла, сделала жадный глубокий вдох и перевернулась на спину.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ Лана в школу не пришла. Весь первый урок Настя просидела как на иголках, поглядывая то на пустое место за партой подруги, то на «камчатку», где склонилась над тетрадью Ира.

«Да ничего особенного не случилось, Лана, наверное, простыла или у нее живот заболел», – успокаивала себя Настя, но на перемене сразу метнулась к задней парте и нависла над Ириной гладко причесанной головой, сверля взглядом идеально ровную полоску пробора.

– А Ланка где?

– Не знаю. – Ира наконец дописала последнее предложение, неспешно и аккуратно поставила точку и посмотрела на Настю. – Но я же ей говорила, что... что, в общем, не надо.

– Я тоже опять выходила, – зашептала Настя. – Ничего не случилось!

– Может, и с ней не случилось, – пожала плечами Ира.

Но уже к третьему уроку по школе, как юркие язычки пламени, поползли слухи: Лана угодила в больницу, на скорой увезли. Шушуканье становилось всё громче, история обрастала подробностями: мол, ночью в квартиру вломились бандиты – кто-то утверждал, что не вломились, а доверчивая Лана сама открыла им дверь, они же целое представление разыграть могут. Вон у девочки из соседней школы сначала лампочки на лестничной клетке выкрутили, чтобы через глазок ничего не было видно, а потом здоровенный бугай начал тонким голосом плакаться под дверью, что он, мол, Вера Андреевна, старушка восьмидесятилетняя, номер своего дома и улицу не помнит, вообще редко выходит, потому что сразу путается, но тут хлеб кончился, магазин-то рядом, а дальше всё как в тумане, ночь уже, холодно, помогите, люди добрые... В общем, он так правдоподобно причитал и хныкал, что мама девочки открыла дверь – а там три «старушки» в лыжных масках, весь дом обнесли и сейф с долларами сперли. По наводке, значит, явились, знали, что семья богатая. У Ланы тоже родители в шоколаде, может, та же банда орудовала. Вот и ей небось что-то такое исполнили, она и открыла, а ее по голове монтировкой...

«Стоп, откуда ты про монтировку-то знаешь?» – одергивали увлекшегося рассказчика.

Но тот не сдавался: «Может, и не монтировкой, а еще чем-нибудь ударили, с ног сбили и ворвались в дом».

Дальше слухи разнились: одни говорили, что Ланины родители, а может, быстро подъехавшие милиционеры – квартира-то наверняка на сигнализации – одолели бандитов, другие – что дом таки обокрали и взрослым тоже некисло досталось...

Потом Ира отвела Настю в сторону и шепнула, что Лана действительно в больнице, только не в обычной, а в психушке.

– Ты с чего взяла? – вытаращила глаза Настя.

– Мимо учительской шла и подслушала случайно.

– Да не может... Ир, надо что-то делать!

– Что?

– Сходить к ней домой, узнать! Блин, тебя это вообще не парит, да? Пофиг на всё, пофиг на Лану?!

– А если я буду дергаться, как ты, это что-то изменит?

– Во ты непрошибаемая! – стукнула в сердцах по парте Настя.

Но после уроков они всё-таки отправились к Лане домой вдвоем, хотя Настя почти бежала, а Ира шла не торопясь, и ее приходилось постоянно дожидаться. У Насти внутри всё кипело от возмущения: да она робот какой-то, точно, андроид, как в фильмах про Чужих. Жаль, ничего острого под рукой нет – продырявить бы ей кожу и посмотреть, настоящая кровь потечет или белая жижа... Стоп, хорош психовать, это уже дичь какая-то. Ира есть Ира, у нее вся голова символистами, Шекспиром и тому подобным забита. Ира-Шекспира...

Подруги проскользнули в подъезд вслед за пожилым дяденькой, благоразумно не зашли вместе с ним в кабину лифта и стали подниматься по лестнице.

«Хорошо, что Лана жила... живет, – поправила себя запыхавшаяся Настя, – всего лишь на шестом этаже. И надо всё-таки начать делать по утрам зарядку».

Девчонки позвонили в дверь раз, другой, потом Настя надавила на кнопку большим пальцем и не отпускала, пока Ира не дернула ее за рукав:

– Хватит, а то соседи услышат.

Настя приложила ухо к двери. В квартире царила абсолютная тишина.

– Кажется, там нет никого...

– Наверняка в больницу вместе с Ланой поехали.

– А если мы тоже поедем, нас к ней пустят?

– Нет. Мы же не родственники. И в психушках особые правила посещения, туда никого так вот просто не пускают.

– А ты откуда знаешь?

Ира загадочно и, как показалось Насте, лукаво покосилась на нее и не ответила.

– Можно ведь притвориться, что мы родственники, сестры, не знаю, двоюродные... Или денег главврачу дать.

– Насть, – вздохнула Ира, – это не квест и не кино. Никто нас никуда не пустит.

– А делать-то что?!

– Ничего. Со временем всё выяснится.

– Ну я же не могу-у-у! – Настя нервно застучала ногой по полу.

Ира положила ладони ей на плечи и в кои-то веки мягко, действительно по-дружески сказала:

– А ты смоги.

ВЕСЬ ВЕЧЕР НАСТЯ НЕ НАХОДИЛА себе места. Металась туда-сюда по дому, заглядывала то к маме – та составляла какие-то отчеты и отмахивалась – мол, не мешай, то в пропахшую спичечной серой комнату, где храпел дед, то к бабушке на кухню. После очередного забега бабушка велела Насте выпить валерьянки и помочь ей жарить котлеты, раз уж на месте не сидится. Валерьянки Настя выпила, но легче не стало, только в сон потянуло, а про котлеты она и вовсе забыла. Ушла в свою комнату, засела на диване, устроила себе гнездо из подушек – в детстве она всегда так пряталась, если чего-то боялась. Пытаясь отвлечься, начала листать журналы. С фотографий натужно улыбались какие-то люди с неестественно белыми зубами. Буквы плыли перед глазами, а когда Насте удавалось на них сфокусироваться, слова ускользали, менялись местами, и всё равно ничего нельзя было понять...

Потом она обнаружила, что уже не сидит, а лежит в своем гнезде из подушек, свернувшись калачиком. За окном совсем стемнело, в комнате по-прежнему горел свет, а к ее щеке приклеилась глянцевая страница журнала. Отлепив лист, Настя приподнялась, потерла кулаками глаза и поняла, что страшно хочет в туалет. Прямо нестерпимо, еще минута – и произойдет, как когда-то говорила мама, «казус».

«Быстренько, осторожненько, прихожую обходим по дуге», – подбадривала себя Настя, семеня на цыпочках по темному коридору. Тихонько, как мышенька, чтоб ни звука, главное – ни во что не врезаться...

Добравшись до туалета, она облегченно выдохнула. И дорога обратно в комнату показалась уже не такой долгой и страшной. Девочка почти миновала самый опасный участок, где коридор раздваивался: налево прихожая, направо – сначала мамина комната, потом Настина. Стараясь не дышать, она кралась вдоль стены и вдруг застыла на месте.

Во входную дверь стучали. Точнее, что-то возилось за ней, постукивало и скреблось. А Настя не могла пошевелиться. Она оцепенела от ужаса, ноги будто примерзли к паркету, но при этом ее так и тянуло туда, в темную пасть прихожей. Глаза уже привыкли к темноте, в ней проступили очертания вешалки, обувницы, тумбочки... и входной двери. В нее скреблось не что-то, а кто-то, и Насте жизненно необходимо было узнать, кто именно. Воздух снова загустел, перед глазами поплыли пульсирующие круги, как тогда, на кухне. И как будто сам этот воздух давил на Настю, подталкивая ее к двери. Она должна была узнать. Должна была спросить. Если удавы действительно умеют гипнотизировать кроликов, то за дверью шуршал чешуей о старую дерматиновую обивку ее личный удав.

Настя сделала один шажок вперед, потом другой, а потом внезапно очутилась на придверном коврике. Она почувствовала, как напряглись голосовые связки, язык сам собой зашевелился во рту. «Никогда не спрашивай...» – услышала девочка хриплый шепот деда и попыталась прикусить кончик языка, но зубы не сомкнулись. Запретный вопрос жгучим комком подступил к горлу. Настя хотела зажать себе рот, ей даже удалось немного приподнять тяжелую, онемевшую левую руку... А потом она встала на коврике по стойке смирно и громко, как на уроке, спросила:

– Кто там?

Из-за двери послышался сдавленный звук, что-то вроде смутно различимого: «Ы-ы... ы-ы-ы...»

Настины руки вдруг ожили. По-прежнему не подчиняясь ее воле, липкие от ледяного пота пальцы зашарили по двери в поисках замка, и ей с огромным трудом удалось остановить их, крепко, до боли вцепившись ногтями в дверной косяк.

«Надо бежать, бежать», – лихорадочно думала Настя, но дверь не отпускала и словно управляла ее телом. Как в старом фокусе, когда монетку заставляют скользить по столу с помощью спрятанного под ним магнита. Примагниченная Настина голова дернулась в сторону, чуть вверх.

«Надо зажмуриться», – мысленно крикнула себе Настя – и посмотрела в глазок.

Какая-то тень шевелилась на буднично освещенной лестничной клетке. Она то поднималась, то сползала вниз, исчезая из поля зрения, скреблась и тихонько стучала в дверь, а потом вдруг навалилась на створку – скрипнули петли, – и протяжно не то промычала, не то прорычала:

– Ы-ы-ы-ы!..

Магнит резко отпустил Настю, и девочка закричала на всю квартиру. Что было потом – она помнила плохо. В памяти сохранились лишь неожиданно вспыхнувший свет, руки, пытающиеся поднять ее с пола, и бабушкин возглас:

– Ложку неси, языком подавится!

Еще Настя помнила свой неумолкающий визг и болезненные удары по голове, рукам, ногам... Позже мама с бабушкой рассказали, что это она сама билась в судорогах об пол.

И наконец послышалось тяжелое присвистывающее дыхание. Дед стоял в коридоре, сгорбившись и держась одной рукой за грудь, другой – за стену.

– Дедушка! – срывающимся голосом завопила Настя. – В дверь стучали! И я... и я...

Закончить она не успела и, закатив глаза, обмякла на руках у мамы.

НАСТЯ ПРИШЛА В СЕБЯ на диване в комнате бабушки и дедушки. Пахло спичечной серой и лекарствами, мокрое полотенце холодило лоб. Бабушка дрожащими руками отмеряла в стакан с водой успокоительные капли и ругала деда. Мама бегала туда-сюда по комнате, причитая:

– Может, скорую? Может, скорую, а?

– А там в ПНД и на учет, – ворчала бабушка. – Не припадок у нее, ходила в полусне, причудилось что-то. Ты ж в детстве тоже лунатила, я тебе еще тазик с водой у кровати ставила, чтоб ногами сразу туда и проснулась... Приснилось тебе, Настенька, приснилось.

– Дедушка сказал, что постучат... – прошептала Настя.

Дед, тяжело дыша, уселся на диван рядом, взял ее за руку:

– Дурил я, что в голову взбрело, то и ляпнул. Не было у меня в роду шаманов, я, это самое, как его... Придумал всё.

– Когда за мной ухлестывал. Впечатление произвести хотел. А к старости как заклинило! – снова накинулась на него бабушка. – И вот, пожалуйста! Доволен?!

– Дед мой, манси, из этих самых был... из городских. Столяром работал, в духов и прочее не веровал, только в победу коммунизма. Я всё придумал, Настенька...

Но Настя была уверена, что дед врет. К Лане ведь постучали. И к ней тоже. А может, и не врет, просто сам уже не помнит, как в нем кровь заговорила, как он видел все миры и все времена. Старик вообще всё стал забывать – то очки ищет, а они у него на лбу, то зайдет в кухню и не знает, зачем пришел, лекарства принимает, только когда бабушка напомнит. Поделку свою спичечную недавно поджег: вижу, говорит, что спичку держу, а зачем – черт его знает... ну и это самое, чиркнул об коробок, что еще со спичками делают.

УТРОМ НАСТЯ В ШКОЛУ, конечно, не пошла. Ей даже вставать разрешали только в туалет, а мама еще и вздумала покормить ее кашей с ложечки. Настя возмутилась, забрала у мамы и ложку, и тарелку, а бабушка облегченно вздохнула:

– Ну вот, уже и прочухалась деточка.

К вечеру в дверь позвонили. Настя так и подпрыгнула от знакомой трели, потом нырнула с головой под одеяло и замерла. Но оказалось, это Ира пришла узнать, что стряслось уже со второй ее подругой.

«Надо же, – подумала Настя, – непрошибаемая Ира что, волнуется за меня? Нет, ей наверняка просто любопытно».

Подруга была самой умной именно потому, что ей хотелось знать всё.

Мама и бабушка изобразили радостное удивление – а может, и впрямь обрадовались – и, выдав Ире тапочки, расспросив об оценках и родителях, устроили возню на кухне. В их семье было принято привечать гостей, даже нежданных, то есть обязательно сажать за стол и чем-нибудь кормить.

Дедушка, понимающе кашлянув, вышел из комнаты, и девчонки остались наедине. Настя как на духу выложила подруге всё, что случилось накануне ночью. Ира слушала внимательно, склонив набок голову с безупречным пробором.

– Ну, теперь-то ты мне веришь?

– Я же говорила: ни во что я не верю. Но всё допускаю. Я агностик.

– Да пофиг, кто ты там!.. Про Лану выяснила что-нибудь?

– Нет. Теперь о ней даже учителя ничего не говорят.

У Насти задрожали губы.

– И что теперь? Со мной то же самое будет?!

– Во-первых, – начала загибать пальцы Ира, – мы без понятия, что именно с ней случилось. Во-вторых, она открыла дверь, а ты – нет. Но есть еще «в-третьих» – ты забила на запрет дважды. Сначала нам рассказала, а потом спросила, когда постучали.

– И-и?

– Ты нарушила правила.

– Это... это что, по-твоему, игра какая-то?

– Вообще я о тех правилах, которые бывают... ну, допустим, в сказках или в ужастиках. Не спускайся одна в подвал, не пей из копытца... Но в принципе это все правила игры, да.

– И кто с нами играет?

Ира пожала плечами. Настя, смахнув выступившие на глазах слезы, посмотрела на нее очень внимательно:

– Тебе что, совсем-совсем не стремно?

– Допустим, са-а-амую капельку. Но я пока правил не нарушала. И не собираюсь. Я к двери ночью и близко не подойду.

– Но меня тянуло, понимаешь, оно как будто само...

– Это было «для тебя одной». И ты...

– Да-да, две штрафные карточки.

– В футболе это удаление с поля.

– Круто подколола, – нахмурилась Настя.

– Извини. Просто... я думаю, меня не потянет. Вы с Ланой очень эмоциональные. Я – нет. Это не оценочное суждение, у нас мозги по-разному устроены. И я... – Ира чуть сбилась с привычного ровного тона и сглотнула, будто у нее пересохло в горле. – Я на свои извилины в этой игре очень надеюсь.

– Ты просто не будешь подходить к двери ночью. Будешь молчать, если постучат. Всю жизнь. Даже когда станешь взрослая?

Ира кивнула.

– А если стучать будет твой муж? Твои дети?

– «Козлятушки-ребятушки... ваша мама пришла, молочка принесла».

– Вот опять ты...

– Нормальные люди не стучат в дверь и тем более не скребутся. Они звонят в звонок.

– Принято, – сдалась Настя, прикусила указательный палец и вдруг расплакалась: – А я? А со мной что? Что со мной теперь будет? Я с ума сойду? Или оно каждую ночь приходить ста-а-анет?!

Ира снова пожала плечами и протянула ей бумажный платочек.

В комнату заглянула бабушка, охнула:

– Опять двадцать пять... Ирочка, не волнуйся, это просто нервное потрясение. Ей сон страшный приснился. Иди на кухню, там чай, пирожки, варенье... А Настя чуть попозже подойдет.

«Опять эти противные капельки пить придется, – с тоской подумала Настя. – А непрошибаемая Ирка правил не нарушала и ей ничего не будет, еще и пирожков поест».

Выходя из комнаты вслед за бабушкой, подруга обернулась и, наклонившись к Насте, шепотом сказала:

– Может, ничего и не будет. Может, на этом всё...

НАСТЯ РЕШИЛА, ЧТО ИРА просто попыталась ее утешить как умела, но та, похоже, оказалась права. Неделю Настя отлеживалась дома, еще пару месяцев прошмыгивала мимо прихожей, зажав уши, – и днем и ночью. Но никто больше не скребся в дверь, не тянул ее к себе, не управлял ее телом, как своим собственным... Она запомнила это странное, тягостное ощущение – будто тело принадлежало и ей, и тому, что скреблось за дверью, одновременно, будто то ли что-то в нее вселилось, то ли она сама раздвоилась и часть сознания требовала, чтобы Настя открыла замок, а часть отчаянно сопротивлялась этому.

Прежде так раздражавшая школьная рутина поглотила ее и успокоила. Они с Ирой перешли в выпускной класс. Вместе усердно готовились к тестам, заполняя все, которые находили в Сети, вместе листали журналы – теперь уже вдвоем. Лана так и пропала бесследно, классная руководительница сказала, что она переехала вместе с родителями, но не уточнила, куда и почему. Может, в их квартиру и правда вломились среди ночи бандиты. Ходили же слухи, что Ланин отец – непростой человек, какой-то «авторитет». Вполне возможно, что он перешел дорогу кому не следовало, ему на это недвусмысленно намекнули, вот вся семья и уехала поспешно от греха подальше.

Иру журналы никогда особо не интересовали, она предпочитала книги, но в тот год обе подруги увлеченно рассматривали наряды, в которых знаменитости позировали на красной дорожке, – искали идеи для выпускного платья. Насте его шили на заказ, в настоящем ателье, а она капризничала – то оборки не так лежат, то подол недостаточно пышный, то кружева какие-то прикололи – зачем ей кружева, это старомодно... За всеми хлопотами с подготовкой к экзаменам она не заметила, как дедушка начал быстро сдавать, и опомнилась, только когда всё стало совсем плохо. Старик почти не вставал с постели, отбивался от бабушки, которая пыталась надеть на него ингаляторную маску. Растерянно осматривал комнату, заставленную архитектурными шедеврами из спичек, называл маму Настей, а Настю почему-то Люсей, хотя никаких Люсь в доме отродясь не водилось. Бабушка держалась стойко и, как всегда, ворчала, но тихонько хлюпала носом, заглядывая в дедушкины стремительно пустеющие глаза и понимая, что он ее не узнаёт.

Дед умер в ночь Настиного выпускного бала. Он тяжело ворочался под одеялом, хрипел, бормотал что-то невнятное и вдруг приподнялся, ухватившись за бабушкину руку:

– Мурзик! Мурзик...

Мурзиком он звал ее, молодую и своенравную, полвека назад. Бабушка склонилась к нему, смаргивая слезы и притворно хмурясь.

– Какой еще Мурзик, – прошептала она. – Я тебе не кот помойный...

Полвека назад это был их пароль и отзыв, потому что оба тогда считали признания в любви пошлыми и несовременными.

– Мурзик... – захрипел дедушка. – Что ж я натворил... Зачем камлал... зачем сказал... Теперь всё... замкнулось, не развести... что ж я...

– Полотенце холодное принеси, бредит, – коротко приказала бабушка маме, а когда снова повернулась к деду – тот смотрел на нее спокойным остановившимся взглядом.

* * *

«КАК ЖЕ ПРОСТО ВСЁ БЫЛО РАНЬШЕ», – думала Настя, цокая каблуками по мокрому асфальту.

Как просто всё было в школе и в институте – легко знакомились, легко становились лучшими друзьями, легко влюблялись и так же легко разругивались вдрызг. А потом опять общая компания, жаркий спор о Стругацких на кухне – откуда вообще встряли, вплелись в разговор эти заслуженные братья, начинали вроде с того, как правильно мариновать шашлык... И на следующий день снова peace & love, снова тишь да гладь.

А теперь такси заблудилось в одинаковых дворах советского квадратного-гнездового типа, высадило ее черт знает где ночью, выбросило под пахнущий черемухой весенний ливень. В гостях у двоюродной тети было тепло и вкусно, мама опять пыталась познакомить Настю с «перспективным мальчиком», который – о ужас – заправлял рубашку в брюки. Девушка сразу поняла, почему никто не может разглядеть в этом тридцатилетнем мальчике хоть какую-то перспективу, и переключилась на запеченную утку, которая действительно стоила ее внимания. Мама и слышать не хотела, что Насте сейчас хочется пожить одной, прийти в себя после скоропалительного замужества и сокрушительного развода. Ведь ей тоже недалеко до тридцатника, срочно нужен новый жених, а то так и прокукует всю жизнь брошенкой... Язык так и чесался ответить: до тридцатника время еще есть, и я знаю, ты о себе, но какая же ты брошенка, у тебя была семья, были мы. Были... Бабушка ушла вслед за дедушкой через два года, страшно и нелепо – мыла окна, тщательно, как положено, тряпкой и до скрипа, потому что если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сама. Поскользнулась на карнизе и упала вниз. Потом Настя с мамой разменяли квартиру – слишком много тягостных воспоминаний на квадратный метр: то запах пирожков почудится, то пружинный скрип кровати деда. Переехали недалеко от привычного и родного – мать на соседнюю станцию метро, Настя на другой конец квадратно-гнездового квартала. Только свой бывший двор и свою школу она всегда обходила стороной. Школу – потому что, как ни странно было это ей, взрослой, сейчас признавать, до сих пор скучала по Лане и по непрошибаемой Ире. А двор – из-за того случая, который почти стерся из памяти. Просто припадок детской истерики, приснилось, почудилось, но всё-таки... Ира вскоре после школы уехала учиться за границу, и Настя до сих пор самым краешком сознания надеялась, что если что, если вдруг – она и там тоже не ответит на стук в дверь, а может, у того, что с ними играло – если играло, – нет загранпаспорта.

Сзади послышались торопливые шаги – наверное, кто-то еще спешил под ночным дождем домой, – а потом Настю сшибли с ног и ударили по голове с такой силой, что перед глазами вспыхнуло ослепительно-белое, тошнотворно крутящееся – и она провалилась в эту до краев наполненную болью световую воронку...

ВЯЗКИЕ МЫСЛИ С ТРУДОМ ворочались в голове, слипались между собой, давили на стенки черепа, куда-то проваливались и всплывали снова, как пузыри со дна кастрюли с загустевшим сиропом. Ничего себе гулянка была... у Сереги с третьего курса, что ли... Почему на нее льют холодную воду? Дайте поспать человеку, голова раскалывается...

Настя с трудом приоткрыла глаза – точнее, один глаз, второй отчего-то не расклеивался. Медленно, как во сне, поднесла к лицу руку, потом увидела на пальцах густой клубничный сироп... Бабушка варит варенье, откуда здесь бабушка, почему сироп алый... Как пятно, оставшееся на асфальте после того, как ее увезли.

Это не клубничный сироп, а человеческий, это кровь. Она стекала по лбу из-под слипшихся волос. Настя начала ощупывать голову, с ней что-то было не так.

«На меня напали, – вынырнуло наконец со дна кастрюли, – меня ударили, где этот, как его, надо... цифры...»

Настя неуклюже зашарила руками по мокрому асфальту, но сумочки с телефоном нигде не было. Забрали... В квартиру раны... нет, Ланы вломились среди ночи и всё забрали... Не те слова, не те мысли, нужные будто вытекают куда-то из головы...

Настя с трудом поднялась на четвереньки, ее снова потянуло в прихожую, полную ослепительной боли, но она ухватилась за вешалку и всё-таки встала. Вешалка обернулась мокрым деревом, а из-за него тепло и призывно смотрел многоглазый дом. В его глазах горел ласковый свет. Там люди, они помогут...

Настя поковыляла к дому, ее шатало, мешали эти столбики под пятками, как их там... Опершись о стену дома, она с трудом скинула туфли и зашлепала по лужам босиком. Только очень медленно, а надо быстро, чтобы появились брызги и беспричинная радость внутри, чтобы мама ругалась, потрясая этими... резиновыми, которые надо надеть, но без них не то... И сейчас не то, по лбу, шее и спине стекает вязкий человеческий сироп, единственный зрячий глаз заволакивает туманом, и приходится ждать, пока картинка снова не прояснится. Вот дом, вот подъезд... цифры. Они вспыхивают под испачканными алым пальцами, и Насте везет с первого раза... Ира говорила, надо искать самые стершиеся, они правильные, на них нажимают чаще всего. Ира подбирала нужный... этот самый... со второго или третьего раза, но эти цифры другие, плоские и одинаковые.

Настя ввалилась в подъезд, спотыкаясь, приваливаясь к стенам и оставляя на них кровавые пятна. Глаз снова затуманило, она нашла кнопку вызова лифта на ощупь. Двери распахнулись, ноги подкосились, и Настя упала на четвереньки. Потянулась вверх – опять цифры, и она опять угадала нужную с первого раза. Значит, Настя теперь умная, совсем как Ира. У всех умных так страшно болит голова?..

Лифт был чужой и холодный, а дом обрадовался Насте... как бабушка с дедушкой... Он пах пирожками, спичечной серой и жареными котлетами. Стало тепло, как в ванне с уточками.

– А бубен твой где?..

И детский бубен, который насильно вынудили стать взрослым и настоящим, отчаянно зазвенел в голове, заговорила, запела старая кровь, смешиваясь с Настиной, новой.

– Не надо... – сипло прошептала Настя.

Дедушка бил в бубен, бил в бубен. Зоркий глаз на расписной мембране видел все миры, все времена, смотрел сквозь них прямо на Настю. Он столько лет искал ее там и наконец нашел. Таковы были правила игры на шаманском бубне...

Кабина лифта открылась. Настя выползла на лестничную клетку, поднялась на непослушные, похолодевшие ноги и направилась к двери. Тут цифра тоже была нужная, и обитая старым дерматином створка тянула девушку, влекла к себе. Магнит под столом и беспомощная, двигающаяся в заданном направлении монетка. Надо было замкнуть круг и закончить игру.

Настя не могла постучать. Поэтому, навалившись на дверь, она стала скрести дерматин ногтями, цепляться за декоративные гвоздики, стараясь произвести как можно больше шума. Тело не слушалось ее, оно будто принадлежало и ей, и той, кто за дверью. Нет, не так – она раздвоилась. Дедушка бил в бубен, глаз смотрел из темноты пристально и требовательно, вокруг него пульсировали разноцветные круги.

– Кто там? – спросил из-за двери звонкий, еще полудетский голос.

– Ты-ы-ы... – из последних сил ответила Настя. Вдруг теперь она расслышит, поймет, всё изменится. Времена разомкнутся, и у девчонки за дверью будет долгая счастливая жизнь. – Ты-ы... Ты-ы-ы... Ты-ы-ы!..

Ноги подкосились, она сползла по двери вниз. В легкой, как воздушный шарик, голове вдруг всплыли слова Иры: может, на этом всё...

Бубен умолк, всевидящий глаз смежил веки, боль стихла, а шарик лопнул.

Ангелина и Вероника Шэн

Не переключайтесь!

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ ВКЛЮЧИШЬ РАДИО РЯДОМ С КЛАДБИЩЕМ, С ТОБОЙ ЗАГОВОРЯТ МЕРТВЕЦЫ.

01:27

ЗАВЫВАНИЯ ВЕТРА, СО СНЕГОМ кружащего над дорогой, звучали словно скорбный плач. Но даже он не мог заглушить для меня этот шорох.

Тихий повторяющийся шорох.

Это размеренно покачивались два бок о бок повешенных тела. Укрытую свежим снегом ветвь сосны, как и шеи мертвецов, обхватывал алый вязаный шарф, который на фоне метели и ночной темноты подчеркивал посиневшие, покрытые инеем лица. Единственное яркое пятно, кровоточащая рана на полумертвом черно-белом пейзаже.

Я стояла напротив дерева среди глубоких сугробов, не замечая ни резких порывов ветра, ни мороза, способного за секунду пробрать до костей. Не отрывала взгляда от двух покачивающихся висельников, будто ждала, что кто-то из них вдруг откроет глаза, шевельнет хотя бы пальцем. Всё-таки окажется живым...

Но они были безвозвратно мертвы. Надежда, что их найдут и спасут, умерла еще раньше. Они не сумели сбежать и теперь пошевелиться могли лишь по прихоти жестокой метели.

У меня же в голове билась одна мысль.

Я была еще жива...

23:31

СЕРЕБРИСТАЯ «НИВА», в которой уже сидели Данил, Яна и Марк, остановилась перед подъездом серой пятиэтажки, окруженной свежими сугробами. Только тогда легко одетая Николь вышла на слабо освещенную парой фонарей ночную улицу и принялась осторожно спускаться по короткой лестнице. В отличие от нее, в такую погоду я всегда предпочитала теплые ботинки, а потому с удивлением наблюдала, как она умудряется идти по скользким ступеням на высоких каблуках. Дождавшись, пока Николь спустится, я вместе с ней подошла к автомобилю. Сидящая на заднем сиденье Яна открыла окно, из-за чего на улицу вылилась играющая в салоне веселая песня, и помахала рукой:

– Быстрее! Опоздаем же!

– Закрой окно! – раздался недовольный голос Марка. – Холодно!

Яна закатила глаза, но послушалась, а мы с Николь тем временем обошли машину, чтобы залезть в салон с другой стороны.

На окне, покрытом угловатыми узорами инея, было криво выведено «0127», но Николь просто провела ладонью по стеклу, стирая надпись вместе с налипшим снегом.

– Привет! – заулыбалась она, усаживаясь в кресле, и потерла замерзшие без перчаток ладони друг о друга.

– Давно не виделись, – добавила я.

Данил повел автомобиль со двора, и ребята принялись болтать ни о чем, а я выглянула в окно и стала наблюдать, как более плотная застройка жилых серо-белых и желтоватых домов постепенно редеет, многоэтажки сменяются сначала частными домами, а затем и промзоной, на горизонте которой угадывались очертания металлических башен и труб нефтяных конструкций, подсвеченные редкими огнями, мигающими на фоне ночной темноты.

Город был маленьким, а потому мы очень быстро выехали на трассу, ведущую к Нижневартовску. Полоса укатанной снегом дороги обрывалась вместе со светом фар, упираясь в ледяную черноту. И пусть мы продолжали осторожно ехать вперед, темнота, стекающая к автостраде с ночного неба, и не приближалась, и не отдалялась. Будто дразнила нас. На трассе, прорезающей заснеженную тайгу, свет фар был как тонкий луч, заглядывающий в темную комнату сквозь щель в неплотно задернутых шторах: одно легкое движение – и окажешься в ледяной темноте. И даже редкие фонари, кажущиеся спичками на фоне утопающих в снегу елей, не спасали от мрачных мыслей.

Словно в ответ на мои раздумья начался снегопад, затянувший трассу белой вуалью. И хотя черного резко поубавилось, следить за дорогой стало лишь сложнее. Я почти почувствовала себя героиней черно-белого фильма. Почти, потому что полному впечатлению не давали сложиться, стирая последние необходимые штрихи, музыка и громкие голоса.

– Выключи радио, – велела Николь, и хоть ее голос звучал требовательно, прорезавшаяся строгость лишь подчеркнула до того звеневшее в нем веселье.

– Что-что? – переспросил Марк и подкрутил резистор. – Сделать погромче? С удовольствием, обожаю эту песню!

Он, обернувшись с переднего сиденья, одарил Николь обворожительной улыбкой, и она закатила глаза.

– Зачем выключать? – не поняла Яна.

– Мы подъезжаем к кладбищу. Папа говорит, нужно выключать радио в знак уважения. Родители всегда так делают.

– Наши тоже, – отозвался Данил, а я согласно кивнула.

– Это просто народный обычай, – хмыкнула Яна. – Ты же через пару минут продолжишь слушать музыку, так какая разница?

– Хоть в чем-то я с тобой согласен, мелкая, – съязвил Марк.

Обмахнув рукой лицо, раскрасневшееся от нагретого печкой воздуха, Николь распахнула рыжую шубу – почти в цвет ее медным волосам, – открывая вид на повторявшую изгибы фигуры алую водолазку.

– Как хотите, – хмыкнула она. – Но всё равно, переключи хотя бы. Не могу это слушать.

– А мне вот нравится.

– У тебя ужасный вкус в музыке.

– Не хуже твоего вкуса в парнях. Да, Данил? – усмехнулся Марк, слегка толкнув друга, сидевшего на водительском кресле, в плечо.

– О, а теперь и я с тобой согласна! – рассмеялась Яна.

– А я тогда согласен с отцом, что тебе рано ездить с нами, сестренка, – невозмутимо отозвался Данил.

– Рано? – Та изогнула бровь. – Нашелся тут взрослый! Мне уже восемнадцать, так что никаких вопросов.

Как по мне, на первый взгляд ей даже можно было дать на пару лет больше. Пожалуй, из-за сильного макияжа. Возможно, по этой же причине она была совсем не похожа на своего старшего брата, и их родство выдавал только одинаковый светло-русый цвет волос.

– Рано-рано, – в который раз обернувшись, заявил Марк. – Ты только первую сессию сдала. Вылетишь еще с таким настроем. Учись пока и хотя бы до третьего курса дотяни, мелкая.

Яна раздраженно – как и всякий раз, когда Марк называл ее мелкой, – поморщилась.

– Ну ты же как-то дотянул.

Он рассмеялся, а Николь весело фыркнула. И даже это получилось у нее с естественной изящностью.

– Аргумент, – согласилась она.

– Эй, Николь! – «возмутился» Марк. – Не аргумент. Где я учусь, еще умудриться надо, чтобы отчислили.

– Ты бы смог, – ядовито заверила Яна.

– Ой, да не ссорьтесь вы. – Николь, приобняв ее, кинула в сторону Марка взгляд, красноречиво передававший: «Будь снисходительнее».

– Какие ссоры! – откликнулся тот. – Так долго не виделись!

Он и Николь учились в Нижневартовске, а вот Яна с Данилом – в Томске, и на пару недель ребята вернулись домой. Я тоже училась в Томске, только не в политехе, а в медицинском. С самого детства, еще когда меня в первом классе спрашивали, кем хочу стать, я уверенно отвечала: врачом. Обычно люди по сто раз меняют ответ на этот вопрос, но я рано решила пойти по стопам мамы.

– И мы что, дети, что ли, ссориться? – добавил Марк.

– Да хватит!.. – вспыхнула Яна.

– Не шумите, – недовольно попросил Данил. – И так видимость плохая, еще и снег повалил. Отвлекаете же.

– Прошу прощения, – приложив руку к груди, театрально серьезно закивал Марк и убавил звук радио.

– Мы так долго собирались, что уже почти полночь. Сколько нам еще ехать? – уточнила Николь, глянув на часы на запястье.

– Минут двадцать пять, и будем на месте, – ответил Данил.

– Эх, а Катя пишет, они с Денисом решили сегодня не ехать, – проверив телефон, недовольно надула губы Николь. Ее длинные красные ногти застучали по экрану, когда она начала набирать ответ. – Типа сегодня слишком холодно, боятся, его машина заглохнет по пути.

– Ну и ладно, а то опять поругались бы, и пришлось бы слушать их ссоры, – пожал плечами Марк.

– Ага. Хотя бывает интересно, – отозвалась Яна. – Например, когда Денис подрался из-за нее с Артемом.

Марк громко фыркнул, вложив в этот звук столько пренебрежения, сколько смог:

– Тоже мне! Если бы они хотя бы драться умели.

– Ну, ты просто оцениваешь, как мастер спорта по боксу.

– Пока КМС.

– Ах да, ты же не выполнил разряд, – будто только что вспомнила Яна. Она явно осталась довольна этой маленькой местью за прозвище.

– Ну ты, мелкая, и...

23:59

ПО РАДИО В ЭТОТ МОМЕНТ шел выпуск новостей, и озвученные юным голосом ведущей слова, пусть и на низкой громкости, прорвались сквозь шуточную перепалку:

«...Личность водителя, год назад насмерть сбившего девушку на участке трассы Сургут – Нижневартовск, так и не удалось установить. Свидетели найдены не были. А теперь к следующим новостям. Не переключайтесь!..»

– Переключите обратно на музыку, – нахмурился Данил. – Что настроение перед клубом портить?

Марк тут же нажал на кнопку на магнитоле, и из динамиков полилась протяжная грустная песня. Еще раз – и та сменилась бодрым танцевальным треком.

– Кто-то собирается вновь жаловаться на мой музыкальный вкус? – поинтересовался Марк, подкручивая громкость.

Внезапно раздался какой-то булькающий звук, скорость тут же упала, так что машина, дернувшись, клюнула носом и, проехав по скользкой дороге еще несколько метров, замерла на месте.

Резко стало очень тихо.

А без отключившихся фар – еще и до жути темно.

Данил прокрутил стартер, до нас донесся слабый дергающийся звук... и автомобиль не завелся. Подождав около минуты, он попробовал еще раз. Ничего не поменялось.

– Не заводится. Наверное, аккумулятор сел...

– Вот че-о-орт!.. – зло выдохнул Марк, откинувшись на спинку сиденья.

Данил ударил по кнопке аварийки, но, поняв, что фары не работают, со сдерживаемым раздражением выдохнул и оглянулся:

– Так, я пока буду пробовать завести двигатель, а вы берегите тепло.

– Ну что за фигня! – нервно воскликнула Яна. – А если не заведется?! На улице почти сорок градусов мороза!

– Не нагнетай раньше времени! – одернул ее Марк.

Данил вернул внимание к стартеру, крутя его с небольшими промежутками.

– Попробуйте пока позвонить, чтобы нас кто-нибудь забрал, – попросил он.

– Связи нет! – Яна округлившимися глазами уставилась в экран смартфона.

– Да ла-адно... – Николь проверила свой телефон. – Только что была!

Я наклонилась к ней чуть ближе и убедилась, что из правого угла экрана ее мобильного пропали и все полоски, и значок подключения к сети.

– И правда не ловит...

Николь попробовала набрать сообщение, а затем ткнула на один из контактов.

– Черт! И сообщения не уходят, и звонок обрывается! Что такое?!

– По ходу, мы тут застряли, – резюмировал Марк, тоже безуспешно проверив телефон.

– Не слишком ли спокойно для такого наблюдения? – зло бросила Яна. Она уже заметно дрожала, но не от холода – пусть обогрев больше не работал, тепло пока держалось, – а от тревоги.

– А что, начать истерику, как ты? – бросил Марк.

– У меня нет истерики!

– Хватит. – Николь посмотрела на Марка с осуждением и притянула Яну ближе к себе, сказав ей: – Не волнуйся ты так. Сейчас сигнал заработает и мы попросим о помощи. До города всего ничего. Или кто-нибудь будет проезжать мимо и подхватит нас. Просто пока нужно сохранить всё тепло...

– Именно! А вы обе без шапок и с почти голыми ногами, – проворчал Марк, окинув девушек критическим взглядом.

– Так на машине же... Тепло... – вздохнула Николь и посильнее запахнула шубу.

– Скоро станет холодно, как в аду, – прошептала я.

С легкостью пробирающийся в салон мороз поглощал тепло почти так же быстро, как таял сахар в воде.

Своеобразный обратный отсчет.

Марк кинул Яне свою шапку, а затем взял вторую с кресла Данила и отдал ее Николь. Я же сидела в подбитой мехом ушанке и куталась в вязаный шарф.

Холод... пугал. Пугал куда сильнее чернильного мрака за окном. Что может сделать темнота? А стужа была хищником, уже готовым оскалить зубы. Она могла обглодать до костей.

– Как успехи? – спросил Марк.

– А ты не видишь? – невозмутимо отозвался Данил. – Нужно поставить знак.

– Слушаюсь, – фыркнул Марк, но без споров вышел наружу.

Стоило ему открыть дверь, как в салон залетел свистящий ветер, мгновенно ошпарив голые участки кожи и сменив спертый болтовней воздух запахом мороза.

Марк почти сразу вернулся и поспешно захлопнул за собой дверь, но часть драгоценного тепла уже безвозвратно исчезла. Теперь он сел не спереди, а сзади, и с его темно-русых волос и рукавов черного пуховика посыпались снежинки.

– Ух, двигайтесь, теплее будет... Мороз такой кусачий, что казалось, вот-вот меня сожрет, – согревая дыханием руки, поделился он.

– Спасибо, обнадежил, – сморщила нос Яна. Казалось, она вот-вот заплачет.

– А ты, я смотрю, впервые в Сибири зимой, сама не понимаешь.

– Вот именно – не впервые! И прекрасно представляю, что нас тут ждет! Только до черты города еще километров пять-семь! А мы пешком в такой мороз уже через два на этой трассе навсегда и останемся! Да и сидеть в машине не выход, она скоро станет морозильником... Никогда не слышал о том, как люди в нашем регионе умирали от обморожения?! А мне тетя рассказывала, как ее знакомый, чтобы не окоченеть, сжег свою заглохшую машину и всё равно погиб! И не он один! И их заносило снегом! Мы тут с вами тоже!..

– Хватит кричать! – строго оборвал ее Данил. – Только не начинай панику, Яна.

– Мелкая так согреться пытается, – нарочито беззаботно усмехнулся Марк. Кажется, он пытался разрядить обстановку...

Но не выходило.

В умах всех, кто находился в машине, уже засели, подобно паразитам, описанные Яной образы.

Наверняка каждый представил, что с ним может случиться, если... Если помощь опоздает. Или не придет. Не могла не проскользнуть пугающая мысль о том, что этот участок трассы станет его могилой.

– Даже если обычные водители не появятся, тут, бывает, курсируют машины, как раз чтобы таких вот «везунчиков» находить, – попыталась подбодрить всех Николь. – Наверняка скоро кто-нибудь проедет мимо...

Никто ей не ответил.

В салоне, постепенно промерзающем до температуры улицы, повисло тягостное молчание, которое давило так, будто нас уже накрыло сугробом. Снег густо валил за окном, и вид снаружи своим бесформенным смешением белого и черного казался заключенной в кривую раму картиной экспрессиониста.

– Как же холодно... – с трудом выговорила Николь и зевнула. Она вытащила руки из рукавов, обняв себя под шубой, и подтянула ноги в кожаных штанах к груди.

У побледневшей Яны уже зуб на зуб не попадал. Ее дубленка пусть и была теплой, едва доставала девушке до середины бедер, пряча лишь мини-юбку, а копронки с люрексом и кожаные сапоги на высоком каблуке совершенно не грели худые ноги. Полагаю, Яна уже почти не чувствовала конечностей.

Минут двадцать все сидели, в любое мгновение ожидая, что вот-вот у Данила наконец получится завести автомобиль... И надежда без остановки боролась с разочарованием. А вот с неконтролируемой дрожью бороться было невозможно.

Яна, испуганно повторяя, что замерзнет насмерть, всё же заплакала, и Николь попыталась ее утешить, вот только попытка вышла вялой – девушка казалась сонной и с трудом говорила, так замерзло ее лицо. Яна затихла и стерла с щек и ресниц иней, в который превратились ее слезы.

Еще спустя минут десять остававшееся в салоне тепло без остатка поглотил проникающий в щели мороз. Тогда Данил тоже перебрался на заднее сиденье, и теперь все сидели, как селедки в бочке.

– Такое чувство, что у меня капронки к коже примерзли, – пожаловалась Яна, и из ее рта вырвалось облачко пара. – Так больно... И я уже не чувствую пальцев...

Она посмотрела на свои побелевшие ладони и с трудом сжала-разжала кулаки.

– А я – н-ног, – отозвалась Николь.

Ее ботинки на каблуках не были рассчитаны на такую погоду. Да и кожаная ткань штанов... Я невольно представила, как задубевшая материя лишь сильнее холодит ноги.

В голове вдруг пронеслось всё, что я знала о стадиях обморожения и о времени, которое занимает смерть от переохлаждения...

Я всегда одевалась куда практичнее – в длинный серебристый пуховик и сапоги с мехом, например, – а лицо обычно прятала от ветра за красным шарфом, связанным бабушкой. Я не дружила со стилем, а потому зимой предпочитала красоте тепло, хотя в подобной ситуации это, пожалуй, не такое уж существенное подспорье.

– Не жалуйся, мелкая, – фыркнул Марк. Он, накинув капюшон и натянув до носа ворот черной водолазки, растирал покрасневшие кисти, лицо и уши. – А то заберу свою шапку.

Что бы Марк ни говорил про одежду не по погоде, сам тоже нарядился для клуба, а не для посиделок в тайге. Конечно, джинсы лучше капронок, но и их ткань давно уже промерзла.

И Данил в своей дубленке и вельветках, я не сомневалась, чувствовал режущую конечности боль и онемение, но даже с побелевшими губами и алыми щеками выглядел куда бодрее остальных. Да уж, умеет держать лицо. Или же до этого ему помогали отвлечься попытки наконец завести упрямо застывшую на месте «Ниву».

Вдруг тишину нарушил странный звук – тихий протяжный скрежет... Он, казалось, раздавался из-за передней правой двери.

– Слыш...шите? – нахмурился Данил.

– А? – сонно переспросила Николь.

Скрежет затих, но затем повторился... и стал громче. Приблизился. И зазвучал теперь за задней дверью.

– Что это? – Поморщившись, Марк выглянул в окно, прижавшись к нему лицом, чтобы посмотреть на слабо освещенную фонарем дорогу. – Нет там ничего.

В этот момент скрежет, куда более громкий и резкий, раздался с противоположной стороны.

Яна дернулась подальше от левой двери, едва не врезавшись в лицо Николь затылком.

– Глянь, что там, – попросил Марк.

– Н-не хочу! – возмутилась Яна.

– Блин, мелкая...

– Тише, – оборвал их Данил. Он вновь прислушался, но теперь до нас доносились лишь приглушенные завывания ветра. – Странно.

– Да ветром... наверное... что-то принесло, – отмахнулся Марк. Говорил он почти невозмутимо и, пусть медленно, внятно, но его лицо то и дело короткими вспышками искажал дискомфорт.

– Я т-так спать хочу... М-может, выйти и подви...гаться, чтобы согреться хоть нем-много? – с трудом двигая челюстью, предложила Николь.

– Там ты за...мерзнешь куда сильнее и... быстрее, – покачал головой Данил. Его голос дрожал в такт телу. – А если вспотеешь, превратишься в сосульку.

– Д-да тут уже температура как на ул-лице... – шмыгая носом, заметила Яна. Она крепко прижималась к Николь, уткнувшись лицом в ее шубу.

– А вот и нет, – закатил глаза Марк. На некоторых его прядях, слегка промокших от занесенных с улицы снежинок, появился белый налет. – На улице почти минус сорок, но из-за ветра еще хуже. А в машине метели нет. Надеюсь, нам помогут раньше, чем автомобиль настолько промерзнет. Это, наверное, часа полтора... Или меньше? – задумался он. – А мы тут торчим уже больше получаса...

– А еще там снегопад. Так что двигайся здесь, – добавил Данил. – Но не слишком активно. И не спите!

– Можем обняться, мелкая, и согревать друг друга своим теплом, – с ухмылкой предложил Марк.

– Я л-лучше от холода ум-мру.

00:37

«К СЛЕДУЮЩИМ НОВОСТЯМ...»

– Черт! – вскрикнул Марк. – Какого?..

Тишину вспорол всё тот же юный голос ведущей на радио.

«Этой ночью на трассе по направлению к Нижневартовску были найдены пять тел. Предположительно, один из погибших подвергся нападению дикого зверя, второй умер от переохлаждения, третьего сбил автомобиль, а еще двое были найдены повешенными...»

– Проверь машину! – воскликнула Николь, резко выпрямившись и растеряв всю сонливость. – Радио заработало, вдруг она заведется?!

– М-может, еще и печка включ-чится, – слабым голосом добавила Яна.

«К следующим новостям. Этой ночью на трассе по направлению к Нижневартовску были найдены пять тел...»

– Радио что, заклинило? – проворчал Марк.

Данил тем временем, неуклюже из-за заторможенности движений, перебрался с заднего сиденья на водительское и еще трижды попробовал завести машину. Вопреки надеждам, не вышло, и он, беспомощно вздохнув, вернулся назад. Все снова прижались друг к другу, по каплям собирая тепло.

А голос на радио, чуть исказившийся от небольших помех, повторял:

«...Один из погибших подвергся нападению дикого зверя, второй замерз насмерть, третьего сбил автомобиль, а еще двое были найдены повешенными...»

– Что за н-новости т-такие? – поморщилась Николь, вжимая голову в плечи. Данил еще крепче обнял свою девушку и растер ее руки.

– Бред какой-то, – бросил Марк. – К-кого это... здесь нашли? Кто будет... вешаться тут, в л-лесу?

– А зверь? – Яна испуганно заозиралась, но, несмотря на фонари, окружающий нас мрак скрывал почти всё, кроме оттеняющей его белизны свежего снега. – Здесь же м-могут быть волки! Или рысь! Или п-проснувшийся медведь!

– Ты столько раз т-тут ездила, хоть к-кого-то кроме зайцев видела? – хмыкнул Марк.

– А вдруг... Они тоже тут водятся... Мы в тайге в-вообще-то! Вдруг, пока мы тут ждем, нас сожрет волк! – воскликнула Яна, и, посмотрев в ее округлившиеся глаза, я поняла, что она вновь на грани слез. – Помните тот с-скрежет!..

– Да не было за окном никого! И зачем мы тебя взяли, – раздраженно бросил Марк. Вместе со словами у него вырывались облачка пара. – Опять н-начинаешь истерить.

– Эй, полегче! – осадил его Данил. – Яна, не волнуйся. Всё нормально, никаких волков и медведей...

– Да что ты г-говоришь! Ты новости не слыш-шал?!

Никто ей не ответил.

Радио уже замолчало, но несколько раз повторенные слова эхом отзывались в промерзшем воздухе. Мороз вокруг, казалось, уже проник под кожу и вот-вот начнет покрывать инеем мышцы и кости, подбираясь прямиком к сердцу, где пока крепчал лишь холод тревоги.

Что способно убить быстрее: суровая зима или страх?

Внезапно темноту впереди разрезал свет, и все тут же встрепенулись. Желтоватые лучи подчеркнули мельтешащие по прихоти ветра белые хлопья и упали на дорогу, заставив блестеть покрывавший ее поверхность снег.

Мне показалось, что на фоне черноты, тяжело опустившейся на трассу, эти два огня превратились в глаза очнувшегося от сна монстра. А вот тянувшаяся вперед дорога напоминала его влажный язык, и тогда, получается, застрявшие здесь люди были закуской, которую проглотят в любой момент...

Но остальные мое впечатление явно не разделяли, и я услышала радостное восклицание Яны:

– Кто-то едет!

– Надеюсь, он остановится... – с волнением протянула Николь.

Данил выскочил наружу, встал посреди дороги и замахал руками, тоже боясь, что проезжающий мимо водитель не заметит его стоящий с выключенными фарами автомобиль. С моего места за падающим снегом фигура парня была едва различима.

– А так ведь и сбить могут... – отметила я и поспешно вышла следом.

Тем временем перед Данилом затормозила серая «Лада», и он подбежал к почти тут же опустившемуся окну.

– Здравствуйте! Н-наша машина с-сломалась, не заводится, – подрагивающим голосом заговорил он и виновато улыбнулся. – Можете, пожалуйста, п-подвезти нас до города?

– Конечно! – отозвался сидевший за рулем мужчина лет сорока. – Вы тут до смерти замерзнете, забирайтесь скорее!

– Спасибо! – обрадовался Данил и махнул рукой, зовя остальных.

Никто, кроме меня, явно не подумал, что садиться в машину к незнакомцу может быть небезопасно: холод пока казался главным врагом, а потому все в спешке выскочили из «Нивы».

И тут же мороз, куда более крепкий, чем тот, что мучил в салоне, ударил под дых и перехватил дыхание. Открытую кожу обожгло, а хлопья снега, казалось, резали, как нож.

Первой подбежала, едва не подвернув ногу в сапогах на каблуках, Яна, и Данил, вовремя подхватив сестру под локоть, помог ей побыстрее сесть в автомобиль. Следом забралась Николь, за ней сам Данил и, наконец, я. Марк же занял место спереди.

Контраст прогретого салона и ледяного воздуха снаружи, теплого сиденья и холодной ткани оказался болезненно ярким. Я раньше промерзала, пусть и не так серьезно, а потому знала, как это ощущается: загоревшиеся пальцы резко начинает ломить, лицо словно бы трескается, а ноги пульсируют.

– Спасибо вам! – невнятно поблагодарила Николь, пряча нос в воротнике шубы. – Мы уж думали, останемся в этом лесу на ночь.

– Я думала, навсегда... Почему именно сегодня так жутко холодно? – пожаловалась Яна, дыша на скрюченные пальцы, кожа которых потрескалась до крови. – Мы просидели в машине минут сорок, она уже заледенела!

– Давайте кучнее, будет не так холодно, – напомнил Данил, и тогда Николь сдвинулась ближе к Яне, а он сам – к ней.

– В тесноте, да не в обиде, – коротко рассмеялся водитель, за которым я теперь сидела. Его лицо было видно мне через зеркало заднего вида: ничем не примечательное, добродушное, с редкой щетиной. – Я, кстати, Юрий.

– Марк, – представился тот, и остальные вяло отозвались с заднего сиденья.

Юрий тронулся с места, и Данил оглянулся, кидая на свою машину печальный прощальный взгляд.

Николь пихнула его локтем в бок.

– Ты когда в универ уезжал, на меня так не смотрел, – съязвила она.

– Кажется, в тепле у всех улучшилось настроение... – заметила я.

– Я начинаю чувствовать уши и нос, – улыбнулась Яна и, дотронувшись до румяного лица, тихо зашипела.

– А что же вы в такой холод даже без шапок и шарфов? Еще и без перчаток, – удивился Юрий, кинув взгляд на заднее сиденье.

– Так мы же на машине были, – удрученно пояснила Николь. – В ней тепло. Мы и не думали, что застрянем.

– А куда ехали-то так поздно?

– В ночной клуб, – ответил Марк. – У нас каникулы, вот, отдыхаем от учебы.

– А, ясно, – покивал Юрий. – Я в вашем возрасте также в любой мороз с друзьями в соседние города гонял повеселиться. А то со скуки помереть можно было.

– А так – от холода, – пробормотала я, но никто меня не услышал.

– А вы куда? – чуть подавшись вперед, спросила Яна и с плохо скрываемой надеждой назвала наш город.

– Да, туда, у меня там семья. Работаю оператором на месторождении, вот, закончилась вахта, еду домой.

– Нам повезло. – Яна с улыбкой прижалась к плечу Николь.

Она мелко дрожала и натягивала на поджатые колени края дубленки, всё еще не согревшись, хотя печка в машине работала по максимуму. Николь обняла Яну за плечи, а вторую ладонь спрятала в пальцах Данила, который задумчиво смотрел в окно. Казалось, ребята готовы были заснуть, а за стеклом сменяли друг друга ели и сосны, растущие непроходимой стеной.

Я была привычна к морозу, впрочем, как и все здесь, просто не в таких условиях. С раннего детства каждую зиму с радостью играла в сугробах, в которых можно было утонуть, и смеялась, рассматривая в зеркале у входной двери свои алые щеки и густо покрытые инеем брови и ресницы. Одевалась во множество слоев теплой одежды, но только не оставалась дома. Лыжи, коньки, просто прогулки с друзьями по хрустящему снегу в лесу или по городу, сверкающему под холодным солнцем, пока то не сядет. Ночи были длинные, а дни – короткие, так что не хотелось проводить их в четырех стенах.

Мне нравилась зима, нравились снегопады, искры, которые бывают только на льду под яркими лучами, – это всегда казалось таким сказочным, таким завораживающе красивым... Да еще и приближающиеся каникулы, приготовления к Новому году, запах мандаринов и елки, подарки и сбор всей семьи за общим столом – как такое не любить?

Но у этой сказки есть две стороны, и обратная больше похожа на кошмар.

Никто, пусть даже всю жизнь проведет на Крайнем Севере, не будет готов к смерти от мороза. Это страшно и больно, когда тело медленно начинает отказывать и то ли горит, то ли немеет, а все органы словно бесконечно пронзают иглы.

– Я подброшу вас, куда надо, – подбодрил Юрий.

– Спасибо, – отозвался Марк. – Можно включить музыку? А то, кажется, я сейчас усну...

– Конечно, включай.

В салоне заиграла веселая музыка, показавшаяся насмешкой на контрасте с недавним чувством обреченности. Яна задремала, а остальные пока боролись с сонливостью.

Спустя какое-то время Юрий выключил музыку, и резко стало тихо и неуютно.

– Что такое? – удивился Марк.

– Так мы подъезжаем к кладбищу. – Юрий ответил таким тоном, словно это было само собой разумеющимся.

– Значит, скоро уже город, – улыбнулась Николь.

– А вы из уважения к умершим или верите в призраков? – спросил Марк.

– Из уважения, конечно... Но знаете, говорят, на этом участке дороги водятся призраки, – нарочно понизив голос, будто пытаясь напугать, пояснил Юрий. – И если оставить радио включенным в полночь, можно услышать голоса мертвых или даже разозлить их пренебрежением. А такое обычно ничем хорошим не заканчивается, да?

Николь и Яна переглянулись. Наверное, вспомнили недавний выпуск новостей. Если так, это глупо: ведущая же сказала, что трупы только нашли, а раз среди часто ездящих этой дорогой людей уже успели разойтись мистические слухи, значит, призраки объявились уже какое-то время назад.

01:02

– НУ КОНЕЧНО, ГДЕ КЛАДБИЩЕ, там и истории о призраках, – скептически хмыкнул Марк.

– Дело не только в кладбище, – охотно отозвался Юрий. Наверное, в долгой дороге успел заскучать без собеседников. – Просто год назад здесь сбили девушку. После этого, говорят, кто-то видел ее призрак, бродящий вдоль дороги. Вообще, я в такое не верю, но раз считается, что в полночь тут опасно, зачем рисковать, да? – Он рассмеялся. – Поздно всё-таки, темень такая, ты один, жутковато! На прошлой неделе вот трое парней разбились на этой трассе, как раз ночью. Может, не выключили радио?.. Хотя ладно, ясное дело, призраки ни при чем. Скользко, видимость плохая. Но мой друг рассказывал, что неделю назад ехал этой же дорогой, в полночь не выключил музыку, чтобы не заснуть после вахты, и тогда его любимая станция переключилась на какую-то неизвестную, а женский голос начал говорить что-то невнятное из-за помех... Но приятель сказал, это точно был призрак: разобрал что-то про смерть...

И вдруг его перебило само по себе включившееся радио:

«Я же сказала: не переключайтесь».

В то же мгновение Юрий ударил по тормозам, так что все едва ли не полетели вперед, ремни безопасности до боли врезались в грудь, а головы мотнулись вперед-назад.

Яна вскрикнула, вцепившись в дверную ручку, а Марк выругался.

Автомобиль занесло на скользкой дороге, он пару раз вильнул, но в итоге остановился, фарами выхватив толстый рыжеватый ствол сосны, возвышавшийся в паре метров от обочины.

Тишина салона наполнилась звучащим вразнобой потяжелевшим дыханием.

– Ай... – поморщился Данил и потер лоб. Он не пристегнулся, а потому ударился головой об окно и боком – о дверь.

– Что это было?.. – хрипло пробормотал Марк, держа руку на шее.

– У меня чуть сердце не остановилось, – выдохнула бледная Николь.

– Мы чуть не врезались! – ошеломленно пояснил Юрий. – Едва успел затормозить!

Он поспешно отстегнулся и открыл дверь, впуская в теплое нутро «Лады» свистящий ледяной ветер.

Хорошего настроения как не бывало, когда заглянувшая в салон метель вновь напомнила о той тревоге, что вместе с безжалостным холодом душила всех еще каких-то пятнадцать минут назад. Стужа, как ни удивительно, согнала ею же самой навязанную сонливость.

– Вы куда? – не понял Марк.

– Надо посмотреть.

Юрий уже вылез из машины, и Марк направился следом за ним.

– А ты-то куда? – удивилась Яна.

– Не боишься? – спросила я.

– Глянуть надо, что нас едва не убило, – усмехнулся Марк, и тогда Данил тоже открыл дверь.

– Не шути так, – серьезно попросил он. – Николь, Яна, вы оставайтесь в машине. Мы проверим и вернемся.

– Ой, раскомандовался! – хмыкнула Николь. – Терпеть не могу ждать.

В итоге все, кроме Яны, выбрались на улицу, и та, ругаясь себе под нос, последовала за друзьями. Кажется, сейчас мороз пугал ее меньше одиночества.

– Офигеть! – донесся до нас голос Марка. – Эй, гляньте!

– Почему он тут лежит?.. – недоумевал Юрий, задумчиво положив ладонь на голову в шапке-ушанке.

– А я говорила! – закричала Яна и, отшатнувшись, упала на промерзшую дорогу. – Ох... черт...

Данил тут же поспешил ее поднять.

Поперек трассы лежал большой черный волк.

Точнее, труп волка.

– Его кто-то сбил? – размышлял вслух Юрий. Он осторожно обошел зверя, чтобы убедиться, что тот мертв.

– Бедный волк... – резко отвернувшись, пробормотала Николь.

– Тебе сбитого волка жалко? – Я вскинула бровь.

– Повезло, что мы в него не врезались. – Данил, побледнев, напряженно переглянулся с Марком.

Яна, прижимаясь к брату, закуталась в дубленку и закрыла глаза, дрожа то ли от жгучего мороза, то ли от страха. Я расслышала, как она что-то сердито шепчет себе под нос.

– Он точно мертвый? – спросил Марк и, подойдя ближе, козырьком приложил ладонь ко лбу, чтобы спрятать глаза от вездесущих снежных хлопьев.

Мне показалось, ему стало любопытно. Данил же, съежившись от холода, проводил друга угрюмым взглядом и с тоской оглянулся на «Ладу».

– Только не трогай! – предостерег Юрий, стирая с лица ошметки падавшего снега. – Так, надо позвонить в ГИБДД... Возвращайтесь в машину, не мерзните.

Яну не нужно было упрашивать: она первая поспешила к автомобилю, а вот дрожащая Николь замялась, ведь Данил продолжал стоять на дороге, будто пристыл к ней. Наверное, хотел проконтролировать, что будет происходить дальше.

Юрий вытащил телефон, набрал номер, а затем удивленно отнял мобильник от уха и посмотрел на экран. Попробовав снова, он всплеснул руками.

– Сети нет!

– У нас тоже не ловило, – вздохнул Данил. Казалось, он ожидал чего-то подобного.

– Эй! Печка не работает! Машина заглохла! – в панике воскликнула Яна, выбравшись из салона обратно на улицу.

– Что? – поразился Юрий. – Как это?

Едва не поскользнувшись, он подбежал к автомобилю, стоявшему теперь с выключенными фарами, и, выругавшись, попытался его завести. И еще раз. И еще.

Безуспешно.

Вновь не было ни тепла, ни света, и отчаяние, которое надежда на счастливое возвращение только-только спугнула, набросилось со стремительностью раздразненного хищника.

В первую очередь накинулось на самую слабую жертву. Яну.

По ее щекам полились слезы, почти тут же застывая и обжигая покрытые красными пятнами щеки.

– Что за проклятье! – воскликнула Яна, дрожа всем телом. – Мы теперь точно все тут умрем! Одна машина, вторая! За что, за что, за что?!..

Она ободрала горло, но, закашлявшись, продолжила громко и хрипло ругаться. И ее брань, как и мороз, становилась всё крепче.

– Яна, прекрати! – прикрикнул Данил. – Хватит плакать! Ты себе только хуже сделаешь, успо...

– Не надо меня успокаивать! – Яна с силой топнула ногой, и из-под ее каблука разлетелась ледяная крошка. – Я не успокоюсь! Только если нас сейчас кто-то заберет отсюда! Но никто нас не спасет! Связи нет, обогрева нет, зато...

Она вновь закашлялась, и, пока не успела продолжить истерику, Данил крепко прижал ее к себе. Яна попыталась вырваться и принялась сдавленно возмущаться, но брат, гладя сестру по голове, не отпускал.

– Успокойся, – повторил он в который раз. – Не трать силы. И не надрывай горло. Всё будет хорошо, сестренка, я тебе обещаю.

– Да реально, заткнись уже! – махнув рукой, устало добавил Марк. Он больше не разглядывал труп волка, который начало засыпать снегом, а раздраженно обернулся к другу и его сестре. – Строишь из себя взрослую, а ведешь себя как плаксивый ребенок! Страшно? Да всем, чтоб его, страшно! Держи себя в руках, черт возьми! А то всех волков, которых так боишься, сюда...

– Заткнись, Марк! – бросил Данил. – Не разговаривай с ней так!

– Сам заткнись! Чего ты с ней возишься? Долго еще будешь ее за ручку водить? Я сразу против был, чтобы мы брали ее с собой!

– Ну хоть когда-то бываешь прав! – огрызнулась Яна, вырвавшись из рук брата. – Лучше бы я сейчас сидела дома, а потом пару дней погрустила бы, что ты здесь от холода сдох!

– За языком следи!

– Себе скажи, придурок!

– Так-так, т-тише, вы чего разош-шлись! – Изумленно округлив глаза, Николь поспешно встала между Яной, в локоть которой вцепился Данил, и Марком, сделавшим к ней два угрожающе резких шага.

Тот смотрел на нее так зло, что я вдруг подумала: «Он решил ее ударить».

Тогда, вероятно, подключится брат Яны, но с Марком ему не справиться. И хоть компанией обычно руководил Данил, сейчас его авторитет таял быстрее общих шансов на спасение.

– М-мы не должны руг-гаться! Это нам никак не п-поможет... – успокаивающим тоном продолжила Николь, но Марк грубо ее перебил:

– А что поможет? Ее постоянные истерики? – Он ткнул пальцем в Яну.

– Твои истерики нам тоже не помогут, – отрезал Данил. – Себя тоже давай в руках держи.

– Ага, сам тот еще псих! – фыркнула Яна.

– Псих? Я тебе сейчас покажу, что значит псих...

– Вы что устроили? – строго окликнул их Юрий, выбравшись из автомобиля. – Аккумулятор сел. Лучше не отношения выясняйте, а помогите его согреть.

– Что нужно делать? – тут же забыв о ссоре, спросил Данил. В его глазах мгновенно загорелась готовность действовать.

Пыл Марка тоже поутих, и он вопросительно посмотрел на Юрия.

– Сначала...

– Волк! – Николь, ткнув в сторону дороги, в ужасе прижала ладонь ко рту.

– Что?! Где?! – резко обернулся Данил. Яна, вскрикнув, тут же спряталась за его спиной.

Я посмотрела туда, куда продолжала указывать Николь, но увидела только пустую дорогу.

– В-в-волк... – сдавленно повторила девушка. Ее начало колотить.

– Эй, Николь, там ничего нет... – заговорил Данил мягким тоном и сделал было к ней два шага, но его слова заглушил крик Марка:

– Трупа нет! – Он пораженно уставился на то место, где только-только лежал мертвый волк. – Что за...

В то же мгновение Марка сбила с ног огромная черная тень.

Раздался душераздирающий крик, к которому прибавились голодный рык и отчетливый хруст. Во все стороны хлынула кровь.

Николь пронзительно завизжала и, заскользив, отбежала к Данилу. Тот, застыв, расширившимися глазами смотрел на дорогу.

Крупный черный волк вгрызся Марку в живот, разодрав и пуховик, и водолазку, и из раны без остановки полилась кровь. Парень продолжал кричать, и в его рвущем перепонки крике было столько мучительной боли, что хотелось бежать без оглядки от одного этого звука.

Но жуткая картина, казалось, загипнотизировала и обездвижила всех.

Волк схватил Марка за ногу, наверняка сломав ему кость, и дернул тело из стороны в сторону, смешивая снег с кровью. Свежие и белые снежинки всё продолжали падать, будто пытаясь смыть этот чуждый здесь алый, но кровь лилась слишком быстро.

Всё заняло считаные секунды и одновременно растянулось до бесконечности.

Яна, крича, со всех ног бросилась бежать в противоположную от волка сторону – прочь с дороги, прямо в лес.

Она спятила? Хотя от ужаса и холода это вполне возможно.

И темнота, и перспектива заблудиться явно пугали ее меньше возможности быть заживо съеденной волком.

– Яна, стой!

Перепуганный Данил не успел среагировать, к тому же в его руку вцепилась Николь, и Яна быстро скрылась среди деревьев.

Оцепенение сбросил и Юрий, но кинулся не наутек, а к багажнику.

Из него он вытащил какую-то коробку, ружье и не слушающимися от мороза пальцами принялся заряжать оружие.

В этот момент волк вгрызся Марку в горло, и истошный крик наконец прервался, сменившись булькающими звуками, а после затих окончательно.

Зверь резко поднял окровавленную пасть, и его горящий желтым взгляд уперся в побелевшую Николь. Заметив это, Данил, собравшийся побежать за Яной, в неуверенности замер.

Волк утробно зарычал, сделав шаг вперед... И тогда раздался громкий выстрел.

Зверя толкнуло в сторону, и он тяжело повалился на дорогу, подняв полупрозрачное белое облако снежной крошки... И уже не пошевелился.

Хотя крови я не увидела.

– Он... он мертв?.. – едва слышно прохрипела Николь.

– Волк или Марк? – спросила я, не в силах отвести взгляд от окровавленных останков.

Николь же, покачнувшись, резко отвернулась и, будто не найдя в себе сил даже стоять, упала на колени. Казалось, ее вот-вот стошнит. Сделав несколько тяжелых вздохов, она всё же поднялась на ноги и, растерев колени, уткнулась лицом в грудь Данила.

– М-марк... – По ее обмороженным щекам покатились слезы. – Какой к-кошмар...

Юрий, не отрывавший глаз от черной туши, опомнился и махнул рукой:

– Бегом в машину! Мало ли!

И Данил, словно разбуженный этим окликом, побежал. Но не к «Ладе», а, отстранив Николь, прямо в лес.

– Данил! – в ужасе позвала она, но он даже не оглянулся.

– Нужно найти Яну!

Переведя взгляд с Николь на Данила и обратно, я поспешила следом за ним.

Как далеко Яна могла убежать? Лес густой и труднопроходимый, сугробы по колено и выше, и всё же найти кого-то в такую темень...

Среди деревьев без света фонарей станет еще темнее.

Я едва не отстала от Данила, который в своей одежде сам будто превратился в тень, и всё же сквозь плотную сеть ветвей, через поваленные деревья и по сугробам продвигался он медленно.

Я пристроилась на пару шагов позади.

С каждым движением мы всё глубже погружались во мрак, так что, казалось, еще несколько метров, и можно будет закрыть глаза, но ничего вокруг не изменится. Данил включил на телефоне фонарик, но тот был слишком слабым. К тому же при такой температуре его смартфон разрядится за считаные минуты. Странно, что всё еще не отключился.

– Яна! – кричал Данил, надрывая горло морозным воздухом. – Ты где?! Отзовись, Яна!

Он, кашляя, ненадолго прерывался в надежде получить ответ, но, ничего не слыша, продолжал звать. И с каждым новым криком его голос становился всё более хриплым, будто горло обдирала наждачка.

01:17

ВДРУГ ЛУЧ ФОНАРИКА выхватил среди нетронутого снега алые капли. Спустя пару шагов те превратились в пятна, а затем – в сплошную красную полосу, тянущуюся куда-то вперед, – так далеко фонарик не доставал.

– Яна... – в ужасе выдохнул Данил и сквозь сугробы выше колен поспешил дальше, едва не повредив ногу, когда запнулся о корень. Хруст свежего снега напоминал о недавно услышанном хрусте костей.

Алая полоса прервалась, и луч фонарика отразился от чего-то серебристого.

Пуховик.

Наполовину закопанный окровавленным снегом порванный серебристый пуховик. Но Яна-то была в дубленке.

– Яна?..

Данил осторожно, будто боялся, что кто-то кинется на него, протянул руку...

И когда дотронулся до пуховика, стало понятно, что под ним никого нет.

– Что за...

Внезапно я заметила, что кровь тянется дальше, прерываясь только из-за пуховика, и Данил, тоже это поняв, поспешил вперед. Мы преодолели метров десять, хотя казалось, все сто, но внезапно фонарик погас, и на нас будто накинули тяжелое черное одеяло...

– Нет-нет-нет... – испуганно пробормотал Данил и ударил по телефону.

Парень побрел дальше, ориентируясь на ощупь, чтобы не врезаться в деревья, и продолжил попытки оживить телефон. Внезапно тот вновь включился, и тогда свет фонарика озарил... могилы.

Это было незнакомое кладбище. Совсем небольшое, насколько можно было судить в полумраке, и окруженное лесом. Я увидела присыпанные снегом черные ограды, отмеряющие небольшие квадратные пространства, каменные надгробия и металлические кресты. И никаких цветов и венков.

Данил замер перед простым черно-серым надгробием, едва не врезавшись в него. На камне было изображено лицо девушки лет двадцати с небольшим, а дата смерти показывала январь прошлого года. Снег вокруг был запачкан каплями крови.

– Да что ж это такое... – выдохнул Данил. – Откуда это здесь?

Вопрос явно не требовал ответа, и парень, вновь позвав Яну, побежал дальше. Я поспешила следом, пока он не скрылся среди елей.

Стоило нам забежать в лес, как фонарик на телефоне вновь погас и больше уже не включался. Видимость стала почти нулевой.

– Яна! Яна!

– Яна...

Ослабевший голос Данила звучал всё с бо́льшим отчаянием и обрывался тяжелыми выдохами. И хоть я сейчас не видела лица парня – не видела ничего, – легко могла представить исказившую его черты панику.

– Яна!..

Мы сделали еще около десятка тяжелых шагов... И Данил передо мной едва ли не вывалился на дорогу.

На противоположной стороне которой стояла серая «Лада».

– Что?.. Как это?..

Теперь слабый свет дарили облепленные снегом фонари, и Данил, ошарашенно оглянувшись, посмотрел на стену тайги за спиной.

Мы стояли на обочине. По другую сторону от того места, где вбежали в лес.

– Данил! – закричала Николь то ли радостно, то ли в ужасе. – Скорее сюда, машина завелась!

Внезапно смартфон в руке Данила зазвонил, и он, очнувшись, посмотрел на экран – в тот же момент его брови взлетели, и парень в спешке, так что едва не выронил телефон, ответил на входящий вызов.

– Яна?!

– Это она?! – тут же воскликнула Николь.

– Яна, ты где?!

– Я в багажнике, – раздался ее голос.

Данил вздрогнул и на пару секунд застыл, будто свистящий вокруг ветер превратил его в ледяную статую.

– Яна? О чем ты? Яна...

Он вновь посмотрел на черный экран и, зашипев грубые ругательства, откинул отключившийся телефон в сугроб. Весь красный от мороза, на трясущихся ногах и с ошеломленно округленными глазами парень бросился к машине.

– Где она? Что такое?! – чуть не плача, спрашивала Николь, но Данил не обратил на нее внимания.

Он резко затормозил у автомобиля, поскользнулся, но устоял, ухватившись за бампер, а после начал лихорадочно шарить по крышке багажника в поисках кнопки.

– Данил? Да что такое... – подбежала к нему Николь.

В это мгновение крышка поднялась... и тогда девушка истошно закричала, закрыв лицо руками. Данил, едва удержавшись на ногах, не отрывал взгляда от багажника.

В котором, обняв прижатые к груди колени, лежала Яна с обмотанным вокруг шеи алым шарфом. Ее кожа, местами обветренная до кровавых трещин, была белой как снег, нос и губы посинели, а открытые глаза застыли, словно вода в реке зимой, – они были такими же прозрачными, так что в них можно было разглядеть отражение предсмертного ужаса. Брови и ресницы покрылись пушистым инеем, а в волосах поблескивали похожие на сахар льдинки – почти красиво, и такой контраст с окоченевшим телом вызывал дрожь страха и отвращения.

– Что такое?! – нервно спросил подбежавший Юрий и упал, увидев в своем багажнике труп.

– Яна... Яна... – бормотал Данил, до побелевших пальцев вцепившись в край багажника. По его щекам потекли слезы, почти тут же превратившиеся в тонкую корку льда.

Николь разрыдалась.

– Снача-а-ала М-ма-арк, – плакала она, вцепившись в растрепанные ветром и бегом волосы. На ее лицо налип падающий снег. – Т-теперь Я-а-ана... Мы тоже... м-мы тоже умре-ем! Тут во-олки! И при-израки!

Я тоже плакала – и из-за слез щеки жгло лишь сильнее, до воспаления. Моргать было больно, так кололо веки, а верхние и нижние ресницы слипались, будто даже снег на них хотел, чтобы я наконец закрыла глаза навечно.

Юрий словно онемел и не отводил взгляда от багажника. Мужчину била крупная дрожь, и даже было слышно, как стучат его зубы.

– Тихо! – не выдержав, велел Данил.

– Не кричи на меня! – крикнула Николь в ответ. Ее трясло, впрочем, как и всех.

Страх и мороз выжимали из тел всё тепло, все силы, всю... жизнь. Казалось, вскоре останутся только посиневшие оболочки, которые искромсает острый ветер.

– Надо... надо уезжать... – как в трансе прохрипел Юрий и, не обращая ни на кого внимания, побежал к двери.

– Данил, идем! – позвала Николь, дергая его за рукав. – Да не стой ты! Надо хотя бы спрятаться!

Данил, всё не отпуская край багажника, смотрел на сестру.

Кажется, он плохо соображал от гипотермии.

– Данил!

Николь ударила его кулаком по спине, и тогда он очнулся.

– Но Яна... Она...

– Тоже х-хочешь ум-мереть?!

Николь с искривленным лицом захлопнула багажник. Данил посмотрел на нее со злостью, но ту победил страх. Потерянный и дрожащий, он всё же поспешил за потянувшей его к двери Николь, то и дело оглядываясь. Проследив, что оба сели в салон, я забралась в него вслед за ними.

Раздался ободряющий звук заработавшего мотора, фары, мигнув, загорелись, и автомобиль понесся вперед. Скользя и виляя из стороны в сторону, он ехал так неровно и быстро, что казалось, вот-вот или развалится, или перевернется, и сердце подскакивало с каждым рваным движением, голова моталась на каждом заносе. Перед глазами сменялись образы жесткого столкновения с деревом или лопнувших шин, и от этого пульс ускорялся, будто соревнуясь с работой колес.

– Быстрее! – прикрикнула Николь, обеими руками вцепившись в кресло перед собой. Она пристально смотрела в лобовое окно, явно ожидая, когда же, когда же мы доберемся до черты города...

Только выезд из ставшего капканом леса представлялся спасением.

Но внезапно посреди дороги возник человек.

01:24

– ТОРМОЗИТЕ! – ЗАОРАЛ ДАНИЛ, но было поздно.

Автомобиль на полной скорости сбил пешехода.

Удар о капот отдался в костях, и было слышно, как тело, взлетев по лобовому стеклу, перекувыркнулось по крыше, глухо ударилось о багажник и свалилось на дорогу. «Лада» потеряла управление и вылетела на обочину, чудом застряв в голых кустарниках и не врезавшись в старую ель.

Пассажиров подбросило и мотнуло из стороны в сторону, раздались шипение и ругательства.

– Кто это?.. Откуда?.. – В круглых глазах Николь плескался шок, а с рассеченной брови текла кровь.

– Откуда... человек?.. – прохрипел Данил. Его шатало. Возможно, он сильно ударился головой или же был на грани потери сознания от стресса и обморожения.

– Посмо́трите, кто там?

Меня никто не услышал: у Николь началась истерика.

– Да что это, что?! Какого черта здесь творится?!

– Он мертв? – сипло спросил Данил и хотел было обернуться, но зажмурился, будто испугавшись увидеть того, кого сбили.

– Ты издеваешься? Теперь-то какое дело?! – разозлилась Николь.

В ответ на ее слова задняя дверь со скрипом распахнулась.

Николь с визгом отшатнулась, ударившись затылком о подбородок Данила. Тот зашипел и оттолкнул ее, но девушка этого даже не заметила, в ужасе уставившись на открытую дверь.

Ветер с улицы кинул в салон пригоршню снега и принялся остервенело кусать покрытую по́том и слезами воспаленную кожу.

– Я т-туда не п-пойду... не пойду... – Николь вжалась в кресло.

– Думаешь, в машине безопасно? – процедил Данил.

– Небезопасно, – тихо согласилась я.

– И что, идти туда? Там точно...

Внезапно свет на магнитоле загорелся, с шипением включилось радио, и из динамиков раздался приглушенный, но уже знакомый женский голос:

«Ничего уже не поделаешь, просто уедем!»

– Это что?! – Данил шокированно округлил глаза. – Как?..

«Ничего уже не поделаешь, просто уедем! Ничего уже не поделаешь, просто уедем! Ничего уже не поделаешь...»

– Это же... – изумленно выдохнула Николь, и на пару мгновений ее лицо скрылось за густым облаком пара. – Год назад... Ты же в тот день это...

«Ничего уже не поделаешь, просто уедем! Ничего уже не поделаешь, просто уедем! Ничего уже не поделаешь, просто уедем!»

Смертельно побледнев, Данил распахнул дверь со своей стороны и выскочил на улицу, будто решил спастись бегством от голоса из радиоприемника.

– Данил! – в ужасе позвала Николь. – С ума сошел?! Нет-нет, подожди!

Она попыталась ухватить его за край дубленки, но ее пальцы соскользнули с заледеневшей ткани. Николь затравленно заозиралась, явно пытаясь решить, оставаться в машине или бежать следом за Данилом.

«Ничего уже не поделаешь, просто уедем! Ничего уже не поделаешь, просто уедем! Ничего уже не поделаешь...»

Голос из радио стал последней каплей: Николь выскочила на улицу и побежала за Данилом. Мне не оставалось ничего иного, кроме как выйти следом, но я замерла сбоку от автомобиля.

А вот Данил... Он стоял над трупом сбитого человека. Тот, раскинув руки, лежал на спине, поэтому его лицо в свете горящих фар было легко различимо.

– Данил! – вновь заплакав, позвала Николь, но резко затормозила. – Что...

На дороге лежало переломанное тело водителя.

– Ю... Юрий?.. – прохрипела Николь.

– Мы... мы сбили Юрия, – прошептал Данил. – Но ведь... Но кто тогда был за рулем?..

Они резко развернулись к автомобилю, и тогда я сделала к ним два шага, снимая с шеи свой любимый красный шарф, связанный бабушкой.

Радио вновь включилось:

«Этой ночью на трассе по направлению к Нижневартовску были найдены пять тел. Предположительно, один из погибших подвергся нападению дикого зверя, второй умер от переохлаждения, третьего сбил автомобиль...»

– А еще двое были найдены повешенными, – договорила я тем же голосом.

Данил отшатнулся, едва не упав, когда наступил на труп, а вот Николь, завизжав во всё горло, не устояла на ногах и повалилась на спину.

– Ты... это ты... Но откуда... – Она в ужасе указала на меня пальцем.

– Когда вы оставили меня на трассе, я была еще жива.

Надя Сова

Передано на хранение

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ ОСТАВИШЬ ВЕЩИ НА ХРАНЕНИЕ, ВМЕСТЕ С НИМИ ТЫ ОТДАШЬ САМОЕ ЦЕННОЕ, ЧТО У ТЕБЯ ЕСТЬ. Подойди ко мне ближе. Покажи свою душу. Пусть и выломит ребра, Впусти меня глубже В самую гущу. «Рубеж веков» – «Душечка»

* * *

ОТ СОСЕДЕЙ СНОВА прилетела моль. Как же это раздражало. Она летела через вытяжку в туалете. Или просто через вытяжку. Не важно. Просто в один момент он обнаружил эту мерзкую тварь прямо на мочалке. А потом уже где-то в коридоре. Обе гадины были тут же убиты. А трупы их продемонстрированы коту. От него не дождешься. Это ленивое создание только медленно проводило насекомое одним глазом и даже кончиком хвоста на шелохнуло.

После уничтожения двух мерзких особей пришлось наблюдать. Втайне надеясь, что их случайно занесло ветром и другие не появятся. Но у моли были свои планы. Через неделю мерзкая, пачкающая дрянь обнаружилась в чашке. Терпение, которого и так не было, лопнуло. С молью надо было что-то делать. Первым в ход пошло самое действенное средство – звонок маме.

– Артурчик, дорогой, как твои дела? – Мама в последнее время всех стала называть уменьшительно-ласкательными. Говорила, что хочет таким образом больше добра миру принести.

Артурчик скривился и ответил:

– Да норм. Моль завелась, что делать?

– Моль? – удивленно переспросила мама. – Какой кошмар! Это надо вызывать санэпидем, пусть квартиру протравят.

– Мам, у меня кот.

– Тогда таких, кто безопасным для животных протравит. – Артур представил, как мама в этот момент подняла вверх палец. – Такие точно есть, мне Зиночка рассказывала. Могу у нее номер попросить.

– Да. – Артур тем временем уже открыл поисковик и стал искать, кто занимается травлей вредителей.

– Только будь внимателен, – продолжала говорить мама в трубку. – Столько развелось некачественных фирм. Любочку вот надули недавно. Ужасно просто!

Мама быстро попрощалась и бросила трубку. А Артур пока в ужасе смотрел на цены, которые запрашивали бригады. Квартира была двухкомнатная, а значит, работы предстояло много. Еще надо было сетки на вытяжку натянуть, чтобы эта дрянь не летела.

В этот момент прямо мимо носа пролетел огромный сизый слон. Артура всего передернуло, а когда мозг сообразил, что слона неплохо было бы прихлопнуть, тот пропал. Словно улетел куда-то в подпространство. Рядом что-то брякнулось – это толстый кот неловко перевернулся на своей подушке и упал. Ленивое создание даже ухом не повело, когда летучий слон материализовался рядом, покружил и снова пропал.

Артур подошел погладить кота, и что-то его дернуло посмотреть подушку. В складках ткани, среди шерсти и налетевшей пыли шевелилось нечто. Артур мысленно помолился, чтобы это были всего лишь шерстинки, которые колыхались от движения воздуха, но чем больше он всматривался, тем больше различал среди общего мусора мелкие личинки.

– Какая дрянь!

Он резко подскочил, испугав кота, побежал на кухню, достал мусорный пакет, завернул в него подушку и, не сбавляя скорости, побежал к мусоропроводу. Когда вернулся, Багет грустно топтался на месте, где раньше лежала подушка. А рядом летал ненавистный сизый слон.

– Так, мать, – Артур открыл чат, – где, блин, контакты этих травителей?

Мама ответила не сразу, сказала, что Зиночка потеряла номер, и вообще, пусть Артурчик поищет в интернете, наверняка же там есть хорошие бригады. Кот жалобно мявкнул и ушел на подушку хозяина.

Все бригады, которые приносил интернет, стоили как недельный отпуск в Сочи. А по отзывам ни на одну нельзя было положиться. Кто-то либо оставлял за собой такой срач, что даже клининг не мог помочь, а кто-то просто не справлялся с задачей или врал о безопасности химикатов для животных.

Артур сел рядом с котом, раздумывая, что делать. Решил посмотреть, сколько стоит баллон дихлофоса на маркетплейсе. Оказалось сильно дешевле, чем он думал, но вообще не безопасно для хвостатого. Время шло, из головы не уходил образ личинок на кошачьей подушке, а глаза искали в комнате летающего сизого слона. Вот бы его пришибить, пока не отложил новое потомство.

Из чата прилетел пуш: билеты в Сочи всего за три тысячи. И решение пришло само собой.

Доставка баллонов дихлофоса обещалась через три часа, а вылет стоял на семь утра.

– Алло, мам? – Артур достал кошачью переноску. – Багет поживет у тебя несколько дней.

К счастью, мама кота любила и только обрадовалась такому соседу, а может, заодно и догадалась, что Артурчик травить всё сам будет.

Багет воспринял переезд в переноску с ленивым удивлением, обнюхал всю стенку, потоптал разложенный там плед и удобно улегся. Запоздало Артур подумал, что надо было сначала проверить сумку на наличие мерзких личинок, но вытаскивать кота не хотелось. Корм, мешок наполнителя, лоток – всё было собрано в объемный рюкзак.

– Ай ладно. – Пришлось подвинуть Багета, чтобы проверить переноску. К счастью, там никто не успел завестись.

До мамы ехать надо было одну остановку на автобусе. Всю дорогу кот проспал, даже проигнорировал излишне заинтересованных его персоной детей.

– Ого! Какой толстый! – с придыханием проговорил мальчик, тыкая в животное пальцем.

– Пушистый, – ответила его мама, даже не глядя на переноску.

– Да не, толстый, – стала спорить с ней девочка. Спорить не хотелось.

Краем глаза Артуру показалось, что по автобусу летает тот самый сизый слон. Неужели моль путешествует вместе с ним? Никто из пассажиров на это не обратил внимания.

Кот не проснулся, даже когда Артур споткнулся, вылезая из толкучки. Подумаешь, тряхнуло немного.

Мама их встречала уже на лестничной клетке.

– Где мой сладенький котик, где мой Багетик? – сладким голосом запела она, кот приподнял голову и зевнул.

– Он у тебя недельку поживет. Пока всё проветрится и я буду уверен, что эта дрянь сгинула.

– Надеюсь, ты ее с собой не привез? – Голос мамы резко изменился.

– Я всё проверил, – заверил Артур.

– Смотри мне! Перееду к тебе жить, – угрожающе сказала женщина.

Артур сделал вид, что испугался.

– Ладно, я поеду, там сейчас курьер должен прибыть, – сказал он и посмотрел в переноску. – Передаю на хранение, не скучай.

– Он не будет.

Мама сразу заворковала с котом, поставила переноску на пол в прихожей и открыла дверцу. А Багет даже не заметил, что квартира сменила планировку. Медленно вытек на пол, полизал бок и вальяжно пошел по коридору. Артур посмотрел ему вслед, буркнул «пока» и поспешил на автобус.

Уже возле дома он остановился. Через улицу был магазин хозтоваров, где парень часто покупал прищепки для дачи, которые пропадали в тот же год.

Недолго думая Артур решил зайти в хозяйственный, купить респиратор, очки и перчатки. Дихлофос – штука ядреная.

Когда вернулся домой, то первым делом осмотрел комнаты на предмет сизого слона, но его нигде не было видно. В дверь позвонил курьер, молча вручил заказ и уехал.

Пришло время приниматься за работу. Квартира большая, а времени до вылета оставалось всё меньше.

Сперва собрал вещи, в которых полетит, обработал их и вывесил на балкон проветриваться. Запоздало подумал, что будет на всех вонять этим дихлофосом, но уж лучше смердеть им, чем возить на себе всякую дрянь. А дрянь тут же вылетела в поле зрения и вальяжно исчезла где-то в пространстве.

– Сейчас я тебя уничтожу, – процедил Артур, надевая респиратор и подготавливая баллон.

Всю ночь он занимался тем, что проходился по углам и щелям дихлофосом. В какой-то момент от запаха некуда было деться, и стало казаться, что вся комната – сплошное гнездо моли. Несколько раз парень вываливался подышать на балкон, чтобы потом снова вернуться в пропитанную острым химическим запахом комнату. В таком смраде не то что моль, ничто живое в принципе не выжило бы.

Под конец квартиры и второго баллона Артур уже плохо соображал. Всё, о чем он мечтал, – помыться, переодеться и свалить на фиг из квартиры. Сетку на решетку потом прицепит. Сейчас сюда в здравом уме никто не сунется. А кто не в здравом – тут же подохнет.

Воздух на улице казался самым свежим на свете, даже навонявшие старые жигули не испортили это ощущение. Дорога в аэропорт, предвкушение поездки и внутреннее ликование, что он победил эту дрянь, – всё сплелось в одну общую какофонию в голове. На стойке регистрации всё прошло быстро, возле нужного гейта было мало народу. Иными словами – сказка. Немного, правда, потряхивало от бессонной ночи, и в носу всё еще остался запах дихлофоса, но это быстро выветрится. А выспаться он еще успеет.

Пиликнул телефон, – это друг ответил на сообщение. Вот кто в шесть утра не спал.

– Логика у тебя, чел, вообще не ночевала. Вызвать бригаду – это дорого. А протравить самому и уехать на Розу Хутор – недорого.

– Вот ты смеяться будешь, но на самом деле так вышло куда бюджетнее. Билеты вообще копеечные были.

«А сколько приятных ощущений будет», – сказал он сам себе, давая посадочный талон.

В самолете быстро отрубился, проспал завтрак и проснулся лишь тогда, когда шасси коснулись земли. Это был самый быстрый полет в его жизни. Аэропорт Адлера встречал ярким солнцем, пальцами, фонтаном и суетящимися туристами. Вот теперь самое время решить, куда отправиться. Взгляд упал на рекламный буклет Розы Хутор.

Артур давно мечтал отправиться в горы, походить по тропам и почувствовать себя тем самым путешественником. Тропы на Розе Хутор не совсем то, что он представлял в своих мечтах, но подходят для первого раза идеально. Наскоро перекусив каким-то пирожком с кофе, он отправился искать транспорт, на котором можно добраться до нужной точки.

– Даже с вызовом такси это всё еще дешевле, – сказал Артур, залезая в машину.

– Что, простите? – не понял водитель.

– Это я сам себе.

Водитель пожал плечами и больше в разговор не лез. Почти сразу показались горы, и внутри всё затрепетало. До мечты час пути в новой машине, полчаса на канатке, и вот, она рядом – руку протянуть.

Мама написала, что с Багетом всё хорошо, он спит и ест. В целом больше коту ничего и не надо.

Артур расслабился и стал залипать в окно. Он планировал путешествовать дней пять – этого времени должно было быть достаточно, чтобы весь запах выветрился и квартира стала безопасной для живых.

Снова задремал, проснулся, когда водитель начал дергать его за колено, объявляя, что поездка окончена.

– Спасибо! – излишне громко сказал Артур и выпрыгнул на улицу.

Взгляду предстала ратуша, та самая, с картинки, которую он много раз видел на экранах. Бежевые с красным дома, красивые рестораны, а на площади напротив – сезонная ярмарка.

Первым делом Артур направился туда, дабы утолить любопытство и посмотреть, что предлагают местные мастера. Ярмарка хвостом выходила на мост и распадалась на несколько частей. По большей части это были небольшие ювелирные бренды с украшениями, которые мало куда можно было надеть, если ты не ходишь на светские мероприятия. Или не одеваешься максимально ни на кого не похоже. Артур для себя решил, что ему такое не подходит.

Помимо украшений, была еще керамика, текстильная продукция. Но больше всего выделялся маленький раскладной столик, за которым сидела худая женщина в ярких, цвета фуксии, лосинах и тасовала колоду.

– Отвечу на любой вопрос, – говорила она проходящим мимо нее людям. – Вы только спросите. Спросить бесплатно.

– А ответ платный, – хохотнул кто-то.

– Смотря что спросишь, – не осталась в долгу женщина.

Артур замер, наблюдая, как незнакомец подсаживается к гадалке, что-то тихо спрашивает, а она в ответ лишь улыбается. Уж очень хотелось услышать, о чем именно они говорили, поэтому Артур сделал вид, что рассматривает кружевные салфетки у продавца рядом, а сам шаг за шагом подходил ближе.

Женщина шептала ответ незнакомцу, тот молча слушал и кивал. Артур скосил глаза, чтобы посмотреть, какие карты выпали, и увидел моль. Мерзкое насекомое ползло по льняной салфетке, шустро перебирая лапками.

Артур дернулся, не зная, что делать: самому прихлопнуть моль или сказать продавцу. Пока решал, насекомое исчезло. Парень заозирался, высматривая тварь на других изделиях, и не обратил внимания, что женщина в леггинсах цвета фуксии подошла к нему вплотную. Колоду она оставила на столе.

– Извините? – Артур напрягся.

– В полночь в горах можно передать на хранение душу, вот только обратно получить ее будет очень тяжело, – прошептала ему женщина. – Духи гор не отпустят и не отдадут то, что берегут. А без души невозможно жить человеку.

– Не понял.

Артур в самом деле ничего не понял, а женщина не стала объяснять, развернулась и снова села за свой столик.

– Подождите. – Артур сел напротив. – Что вы имели в виду, рассказывая про душу?

Женщина сфокусировала на нем взгляд, открыла рот, и оттуда вылетела огромная сизая моль. Артур отпрыгнул, роняя стул для посетителей, и бросился бежать. Лишь оказавшись в очереди на первую канатную дорогу, он рискнул обернуться и посмотреть на женщину. Отсюда было видно только яркое пятно леггинсов цвета фуксии.

– Сумасшедшая, – буркнул он себе под нос.

Сидя в кабине, Артур окончательно успокоился и стал смотреть, как перекатываются на стыках огромные металлические колеса. А кабинки едут по кругу, одна за другой. Захотелось есть, при этом что-то серьезное, а не просто пирожок и кофе. А еще надо было в конце концов решить, где ночевать.

Подумать об этом удалось, когда он поднялся на Розу Пик, сел в местном ресторане и открыл карты. Из всех вариантов, что понравился и оказался более-менее доступным по цене, – были апарты в Эсто-Садке, и то место там освобождалось только ночью. Постояльцы заплатили за поздний выезд. До этого момента надо было где-то погулять.

– И надо куда-то сдать рюкзак, – снова проговорил вслух Артур.

Ручная кладь порядком надоела и уже оттягивала плечо.

Заказ принесли быстро. Кофе снова оказался вкусным. И уже стерлись из памяти странная женщина и цвет фуксии.

– Бешеный цвет фуксии, – улыбнулся сам себе Артур.

Всё-таки как хорошо он придумал: и моль протравил, и отдыхать уехал. В горы!

Пить кофе и смотреть, как лениво плывут мимо облака, – такой картинки воображение не рисовало. Вокруг красиво было всё, а главное – не летала эта треклятая моль.

Артур довольно зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, как по склону скачет человек в ярких розовых штанах. А точнее, в штанах цвета фуксии. Он шел не как обычный треккер. Подпрыгивал с ноги на ногу, перескакивал булыжники и кусты, словно на ногах были не резиновые калоши, а ведь у той женщины были именно они, а не ботинки с пружинами. И скакал это человек так легко, как моль скачет с одной вещи на другую, примеряясь, где бы лучше отложить потомство.

Артур даже забыл, что на тарелке у него остывают прекрасные колбаски, а в руке зависла кружка с кофе. Женщина упрыгала куда-то за гору, и наваждение пропало. Артур отпил холодный кофе и рассеянно откусил колбаску.

– Это точно пары дихлофоса.

– Молодой человек, вам не надоело самому с собой общаться? – не выдержала проходящая мимо официантка.

– Извините. – Артур набил рот едой и снова уставился в окно.

Он давно заметил за собой такую привычку. Дома поговорить было больше не с кем. Кроме Багета, его никто не слушал. А друзьям названивать каждые пятнадцать минут не станешь. Мама тоже не горела желанием много общаться. Вот с Зиночкой она могла часами обсуждать, какой прекрасный тот актер из того самого фильма. Удаленная работа, неудачная попытка наладить личную жизнь, и вот молодой специалист Артур спорит с котом, какие лучше носки выбрать на маркетплейсе. Побеждает кот.

Надо сказать, что вкус у Багета был хороший, – этим носкам потом комплименты все друзья сделали. Никто серьезно не воспринял тот факт, кем эти носки были выбраны.

– Пу-пу-пу, – пробормотал Артур сквозь колбаску и покосился на официантку. Она была далеко и не обратила внимания.

Надо было быстро доедать и идти искать зону хранения.

Чек за завтрак тонко намекнул, что он начинает выбиваться из своего обманного «а всё равно дешевле», но Артур решил не обращать на это внимания. Горы же!

Уже выйдя из ресторана, он запоздало подумал, что можно было сидя спокойно посмотреть, где на Розе Пик сдают на хранение вещи. На ходу это делать не очень удобно.

– Ого, очереди нет! – Мимо прошла какая-то семья, направлялись в сторону открытой канатной дороги.

Там и правда не было очереди, и Артур пошел за ними. Рюкзак раздражал, становился всё тяжелее, а отсутствие очереди в сторону парка Менделиха манило сильнее. Потом сдаст.

Путешествие на открытом фуникулере прошло на удивление быстро и спокойно. Внизу Артура встретили еще один ресторанчик и два пути: к водопадам Золотому и Менделя.

– О, дорога к Золотому открыта! – Та же самая семья прошла мимо.

– А обычно закрыта бывает? – спросил их спины Артур.

– Так обвалы часто, – ответил кто-то другой.

Тогда точно надо идти к Золотому, а уже потом к Менделю.

Людей на дороге почти не было, и Артур снова погрузился в свои мысли. Заблудиться тут не представлялось возможным, тропа для туристов была ухоженная, всюду стояли перила, лавочки и заборчики, огораживающие самые опасные участки. Поэтому в мысли Артур ушел с головой, сам не заметив, как остановился возле строения, которого не было на карте. Оно напоминало небольшую бытовку, выкрашенную в цвет камней. Коричневая дверь, одно маленькое окошко и надпись:

Спина под рюкзаком сильно болела, и бытовка казалась настоящим чудом.

Артур несмело взялся за ручку и вошел внутрь. Помещение внутри казалось больше, чем снаружи. По стенам стояли стеллажи, забитые всяким скарбом: сумками, шлемами, детскими колясками. В дальнем углу расположился старый письменный стол, некогда покрашенный красным лаком. Сейчас краска уже облупилась и свисала кусками. За столом сидел человек. Кажется, это всё-таки был человек. До того угла хуже всего добирался свет, и Артур не мог сам для себе решить, что именно он видит.

Незнакомец сидел набок, вытянув перед собой одну ногу, рукой придерживая голову. Он разгадывал кроссворд.

– Дверь закройте, дует.

У человека был гнусавый низкий голос. Слова выходили не из горла, как обычно, а откуда-то из пупка. Так показалось Артуру.

Человек, говорящий пупком, махнул рукой. Подзывал к себе?

Артур поправил тяжелый рюкзак и пошел к столу. Дверь за спиной захлопнулась от сквозняка.

– Ну я же просил! – проныл пупком человек. – Замку не полезно.

– Извините, – буркнул Артур. – А у вас можно рюкзак оставить? Я к водопаду схожу и вернусь, заберу.

– Оставляйте. – Человек рассеянно пожал плечами. – Договор заполните и идите.

– А долго заполнять? – Артуру не хотелось читать десятки страниц договора ради того, чтобы часик похранить рюкзак в странной бытовке.

– Все по-разному, – снова пожал плечами человек, доставая из стола стопку бумаги.

Рядом на стеллаже спрятался принтер, которому эту стопку бумаг тут же и скормили. Принтер чихнул, взрыднул, но исправно напечатал десять листов мелкого текста. Человек достал договор и передал Артуру.

– А ручку дадите? – Артур осмотрелся, куда бы положить рюкзак и сесть самому.

Стул в бытовке был один, а читать и подписывать такое количество бумаги на весу неудобно.

– Рядом возьмете. – Человек махнул куда-то на верхнюю полку.

Там оказался стакан, в котором лежали ручки с красными чернилами.

– Прям как в школе, – заметил Артур.

– Так кровь, – спокойно ответил человек.

АРТУР НЕ СТАЛ ПЕРЕСПРАШИВАТЬ. Пусть это будет просто плохая шутка. В прозрачном корпусе чернила действительно были темнее, чем он привык видеть в школьных ручках. Но, может, это просто фирма такая?

– А можно где-нибудь сесть? – всё-таки уточнил Артур.

– Коврик разверните, на полу можно. – Человек снова уткнулся в свой кроссворд.

Коврик нашелся на нижней полке. Уже изрядно поношенный. Складывалось впечатление, что его сдали, когда бытовку только открыли.

– А много людей не приходит за вещами?

Человек отвлекся от кроссворда и посмотрел на полки.

– Они все, – он обмахнул рукой стеллажи.

Артур не понял, решил всё-таки почитать договор. На первой странице стало уже скучно, поэтому он бегло пробежался по тексту, отмечая, что платы за хранение тут не берут. Что очень на руку. Бесплатное всегда хорошо.

– Молодой человек, – сказал мужчина, не отрываясь от кроссворда, – внимательно читайте, что написано. А то самое главное отдадите и не вернетесь.

– Самое главное я уже отдал маме на хранение, – сказал Артур, вспоминая Багета.

– Вы в этом уверены? – Человек поднял голову.

Свет тусклой лампы с потолка озарил его лицо, и Артуру показалось, что у незнакомца нет глаз. Но рассмотреть подробнее не получилось: человек снова опустил голову и стал считать буквы в столбце.

В самом конце договора стояла строчка, куда надо было вписать свои инициалы, фамилию и поставить подпись. Артур взял ручку, снял колпачок и попробовал вывести букву «А». Ручка шла гладко, только ощущения от чернил были странные. Они ложились проплешинами, быстро высыхали и из красных становились коричневыми. Спрашивать о происхождении ручек перехотелось.

Подписанный договор Артур передал незнакомцу и в нерешительности остановился.

– Пихай на любую свободную полку, – махнул рукой человек.

Артур хотел было сказать, что свободных полок уже не осталось, но стоило повернуться, и взгляд уперся в абсолютно пустой стеллаж, которого точно не было раньше. Парень поставил рюкзак снизу, в самый угол. В случае чего легко найти.

– Я через пару часиков вернусь, – сказал он человеку, тот буркнул что-то в ответ, продолжая разгадывать кроссворд.

На улице уже смеркалось. Артур удивленно достал телефон и посмотрел на экран. Он провел в бытовке больше четырех часов, хотя казалось, что застрял там от силы на полчаса. Туристов на тропе вообще не было, все уже давно ушли. Проход к водопаду Золотому закрывался уже в три. Артур был уверен, что быстренько сходит, посмотрит на каскад, а на обратном пути поднимется, посмотрит на второй – Менделя – и вернется за рюкзаком. А теперь что делать? Возвращаться и забирать? Плечи еще после лямок не перестали болеть. Стоило прогуляться хотя бы до ближайшей точки, пока совсем не стемнело.

Идти по горной дороге и легко и сложно. Вроде ровно, без камней, тропинка протоптана туристами так хорошо, что полей дождь, он долго будет размывать глину. Но эта самая тропка вилась, поднималась и опускалась, обгоняла саму себя и возвращалась. Отчего весь путь казался бесконечной змеиной спиной, которая решила лежать, выгнувшись вверх в нескольких местах.

По дороге Артур никого не встретил. В пустом парке стало немного неуютно, словно парень оказался на дикой, неизведанной территории, а не облагороженной для туристов тропе. Не было никого из персонала. Видимо, все обходы закончились раньше.

Тропа вывела к огромной площадке из дерева, покрытого темным лаком. Дальше только пропасть и горы. Они простирались так далеко, куда хватало глаз. Облака висели низко, цепляя своими невесомыми телами верхушки. Артур невольно остановился, в груди стало тяжело, пусто. Он увидел горы, их неприступность и величие. И только сейчас захотелось разделить это с кем-то. Но расскажи это маме – не оценит. Багету – не поймет. А больше некому. Те, кого он называл друзьями, не были таковыми. Один, совсем один.

– Еще и глупенький, – вслух сказал Артур и вздрогнул от звука собственного голоса.

Нарушил молчание вечерних гор своей глупостью. Очередной глупостью.

Парень зашел на площадку и подошел к самому краю. Это был тот самый вид, про который говорят: дух захватывает. Страшно, высоко, сильно, и очень-очень древне. Сколько глупеньких Артуров видели эти камни. А сколько еще увидят. Пустота внутри будто стала больше.

Площадка состояла из двух уровней. Можно было спуститься по ступенькам на уровень пониже, чтобы посмотреть на тот самый водопад Золотой. Артур направился туда и вздрогнул.

Человек стоял спиной, слегка облокотившись на перила. Порывистый ветер трепал полы расстегнутой крутки. Было неправильно спускаться к нему, нарушать уединение, поэтому Артур остался стоять наверху. Обзор тут был не хуже. Водопад почти не видно, потому что он был в ущелье, но еще раз совершить глупость не хотелось. Артур вернулся на свое место и посмотрел на человека. Тот, судя по позе, смотрел на водопад. Думал о чем-то своем. Интересно, а этот заблудший гуляка тоже переживает какой-то свой кризис, как Артур?

Кризис... вот сейчас он понял, что действительно живет последние полгода словно в кризисе. В бесполезности и бестолковости. Только коту он и нужен, и то его легко мама заменит.

Взгляд снова упал на площадку. Человека там уже не было. Когда он поднялся и успел уйти, Артур не заметил. Решил, что сейчас самое время спуститься вниз, а после отправиться за рюкзаком. Он развернулся в сторону лестницы и налетел на...

От вида стоявшего захотелось закричать.

– Сначала они теряют глаза, – сказал человек.

У мужчины не было глаз.

– Потом там, где хранится душа, образуется дыра.

Под расстегнутой курткой у человека было пусто. Там, где у нормальных людей заканчиваются ребра, у него виднелась черная непроглядная тьма.

– Потом они теряют голос.

Человек кашлянул, прикрывая рот рукой, выпрямился и протянул Артуру ладонь. На ней лежал черный высохший язык.

Больше незнакомец ничего не сказал. Он обошел Артура, подошел к самому краю, замахнулся и выкинул язык в пропасть. Снял куртку и отправил ее следом. Перед Артуром стояло высохшее тело, покрытое черными дырами и струпьями.

Что это такое? И как долго этот человек тут ходил? А может, он занимается косплеем и сейчас снимает видео для блога?

Вот только не было рядом ни операторов, ни камер, которые могли запечатлеть этот перфоманс.

В груди у Артура заболело сильнее, и внутренняя чернота обрела образ – глубокая яма под ребрами. И темные провалы глаз.

Человек, или что это было за существо, пошатываясь, стал спускаться обратно на второй уровень смотровой площадки. Снова занял уже знакомую позу и замер в ней, не обращая внимания на ветер. Облака стремительно собирались в тучи, накрапывало. Артур поспешил убраться подальше, вернуться к бытовке, где можно переждать непогоду под крышей, а заодно и забрать рюкзак. И бегом-бегом на канатку, чтобы оттуда вниз, в город, в теплый отельный номер.

Быстро не получилось. Подъем вверх от водопада давался тяжело, в груди бешено ухало сердце, за спиной продолжал висеть образ пустого человека. Невозможно было выкинуть из памяти то, что он сделал, что сказал. Как такое с ним случилось?

Артур поскользнулся на размокшей глине и упал. Вместе с ним с неба упал дождь. Стена воды захлестнула обзор, моментально сотворила реки и глубокие лужи. О том, чтобы хоть как-то остаться сухим, можно было и не думать. Просто дойти до бытовки и не заблудиться.

А дождь хлестал так сильно, что заливало глаза.

Артур медленно, шаг за шагом, двигался вверх по тропе, молясь, чтобы не случилось обвала, чтобы горы не оставили его тут. О том, что ощущал человек, оставшийся за спиной, он старался не думать.

Показалась лавочка – перевалочный пункт. Артур опустился на нее, сгорбил спину, чтобы сделать хоть что-то похожее на купол. Куртка промокла насквозь, в кроссовках хлюпала вода, в голове шумело.

Сколько он так просидел – не помнил, дождь постепенно стал стихать. Ветер продолжал гнать облака, и те послушано разбегались. Артур поднял голову: перед ним разлилась горная река. А в ней стояли полуголые люди. Молчали, смотрели прямо. Под ребрами у них была такая глубокая яма, словно вырезали дыру огромным черпаком. Вода заливалась в эту яму, плескалась там, уходила. А люди смотрели на Артура своими черными провалами глаз. Они ничего не могли ему сказать, потому что тоже выкинули свои языки, это Артур понял. А еще понял, что взгляд у него становится мутным.

– Сначала они теряют зрение.

– В горах можно отдать душу.

– А вы внимательно читали договор?

Пазл сложился. Краем глаза Артур заметил моль. В горах. Моль.

– А что ты духам отдал, Артур? – спросил он сам себя. – Самое ценное.

Если была перспектива потерять голос, то молчать он больше не хотел. Пусть горы его слышат, пусть духи его слышат. А он побежал забирать свой рюкзак. А заодно и то, что ушло с рюкзаком в довесок.

Бытовка стояла на месте, никуда не делась. Из маленького окошка лился мягкий уютный свет.

– Я рюкзак забрать! – сказал Артур, заходя в помещение.

Но там сидел не тот человек с кроссвордом, а женщина в леггинсах цвета бешеной фуксии. Она перебирала семечки на газетке так тщательно, будто собиралась их сажать. Но из жареных семечек же ничего не получится.

– Я же могу это сделать? – неуверенно спросил Артур, глядя на женщину.

Та ничего не ответила, продолжая считать семечки, откладывая их в кучу.

– Я возьму?

Артур сунулся к тому стеллажу, куда сунул рюкзак, но вещей там стало столько, что не протолкнуться. Ранец оказался завален чужими сумками, детским велосипедом и колесом от какого-то небольшого скутера.

– Молодой человек, подмените меня и заберете свой рюкзак, – сказала наконец женщина. – Вы где ночевать планировали?

– Отель на станции Эсто-Садок, – просто ответил Артур.

– Далековато, конечно, – протянула женщина. – Сейчас уже все канатные дороги закрыты. А пешком идти по горам – сноровка нужна.

– А тут разве так ходят? – удивился Артур. Он был уверен, что дальше специально отмеченных троп никто не суется.

– Я хожу, – сказала женщина, заканчивая считать семечки. – Столько душ в этом сезоне собрать удалось – можно всю зиму не переживать, что есть нечего будет.

Артур снова ничего не понял. Эти семечки – души?

– А долго подменять надо?

– Да я сбегаю сейчас быстро на соседнюю гору и вернусь, – заверила его женщина, – полчаса.

– А вы сможете подсказать, как до отеля потом дойти?

Женщина задумчиво посмотрела на него.

– Сегодня уже нет, завтра. Сегодня человек не дойдет.

– Кстати, про человека...

Артур вспомнил фигуры, стоявшие в воде, вспомнил того, кто смотрел на водопад. И того, кто сидел разгадывал кроссворд.

– Пришли за своими вещами, – тихо проговорила женщина. – Обещали посмотреть за бытовкой, а сами ушли.

Но человек с кроссвордом явно никуда не уходил. Артур хотел это уточнить, не успел. Женщина встала, поправила выцветшую кофточку, смахнула все семечки в кулек и спрятала их на полке. Незнакомка не говорила, что их нельзя трогать, это было понятно и так.

Так любовно и аккуратно она их пересчитывала и ссыпала.

– А если придут? – Артур запоздало подумал, что вряд ли кто-то придет сдавать на хранение вещи ночью, но вопрос уже был задан.

– Скорми принтеру бумагу, он договор напечатает. Без надобности не печатай.

С этими словами женщина вышла из бытовки, и Артур остался один.

Первым делом он откопал свой рюкзак. Это сколько же людей пришло после него? И что теперь с ними стало?

Человек говорил, что за вещами не возвращаются. А если каждый подписывал договор не глядя, оставляя тут еще и душу?

Разобравшись с рюкзаком, Артур решил почитать договор. Сначала хотел распечатать новый, но вовремя вспомнил, что говорила женщина. Значит, надо найти уже подписанные договоры. Почитать их.

Под столом стояло огромное количество офисных коробок. На каждой написаны год, сезон и дата. Артур сунулся в ту, что ближе всего. По логике, там должен был лежать его собственный договоры.

Бумаги оказалось так много, что поиск занял куда больше времени, чем он рассчитывал. Стало страшно, что сейчас вернется женщина, увидит, что он хозяйничает, и всё – гулять ему среди людей с черной дырой под ребрами. Время шло, женщина не появлялась.

Артур наконец нашел свой договор, достал его. Чернила, которыми он подписывал, стали грязно-коричневыми. Сомнений больше не было: в ручках действительно была кровь. Но чья? Тех же ли людей, которые оставляли тут свои вещи?

Читать договор было настоящей пыткой, Артур снова заскучал, продираясь через мертвый канцелярит.

– Заговоренный, – проговорил он вслух. Читать стало легче. Точно! Голос.

Артур читал сам себе каждый раздел договора, сбиваясь и начиная заново, добрался до самого конца, но так и не нашел пункта, где сказано, что он отдает на хранение собственную душу. Что-то было не так.

Он еще раз перечитал договор, осмотрел все листы. Может, он не то подписывал? Достал из коробки еще парочку, там было то же самое. Значит, где-то в тексте спрятано.

Между строк? Невидимыми чернилами?

Артур включил фонарик на телефоне и просветил бумагу. Тоже ничего не нашел. Так всё-таки что скрыто в договоре, что позволяет это странной женщине забрать душу? Или дело в ручках?

Он встал, подошел к полке, на которой стоял стакан с ручками. Но там тоже не было никаких дополнительных знаков.

Вернулся обратно к столу, осмотрел всю поверхность. Да где это написано?

– В договоре пункты, – заговорил вслух Артур. – Передаем на хранение, согласно установленной цене, срок хранения.

Мозг лихорадочно соображал. Находился в ужасе, что сейчас вернется женщина, а ответ так и не найден.

Артур смотрел на дверь, представлял, как та открывается. Свет звезд освещает лист, приклеенный на скотч. Скотч бликует.

Лист. Скотч.

Артур резко подскочил и подбежал к двери. За всё время хождения туда-сюда он не обратил внимания на то, что на двери висел напечатанный на принтере, возможно даже на том же самом, лист бумаги. На котором уже выцветшими чернилами было написано:

В договоре не было ни слова об оплате, потому что о ней уведомляли сразу на входе.

На листе стояла печать, заверенный документ, висит на видном месте. И никто его не видит. Вот что подписал Артур, когда сдавал свой рюкзак. Вот когда он расплатился душой.

Женщина говорила, что урожай душ хороший, когда считала семечки. Если съесть одну, то договор аннулируется? Получается, плата же обратно заберется? Но как понять, какая семечка – его душа?

Кулек нашелся рядом с принтером. Газета была такая старая, что едва держала весь объем семечек. Артур высыпал всё на стол и стал разбирать. Никакая семечка не была похожа на его душу. Поэтому парень решил взять одну наугад и съесть.

На вкус – просто жареная семечка. Сухая, хрустящая. Он никогда не был фанатом таких снеков, не понимал, в чем смысл сидеть у подъезда и хрустеть.

Семечка проскочила быстро, не оставив после себя никаких ощущений. Артур задумался и закинул в рот еще одну. И снова ничего.

Пустота внутри просила больше, выла от безысходности и несправедливости. И Артур не стал противиться. Он ел семечки, запихивая их в рот целыми горстями, и успокоился, лишь когда доел всё. Пустая старая газета лежала на краю стола. Ее следовало спрятать, чтобы женщина не сразу нашла пропажу. Артур вернул на место все договоры, в том числе и свой, засунул глубоко за принтер смятую в маленький комок газету. Убедился, что не осталось никаких следов того, что он хозяйничал в бытовке, и сел на стул, залипать в телефон.

– Какие бесконечно длинные полчаса, – протянул он, глядя на дверь.

В этот момент створка открылась, вернулась женщина. В руках она держала полиэтиленовый пакет-майку, наполненный странными круглыми предметами.

– Ротозеи, глаза все растеряли, – сказала она. – А друзья мои всё собрали и мне передали.

Пакет плюхнулся на стол, и на Артура выкатилось глазное яблоко.

– А как они глаза растеряли? – спросил парень. Семечки внутри живота зашевелились.

– Ой, да по-разному. – Женщина достала откуда-то второй стул и села. – Кто-то просто смотрел куда не стоило, кто-то закрывал глаза на всякое. Вот, все ко мне. Я за них посмотрю.

Женщина достала откуда-то из-под стола зеркало, поставила перед собой.

– Как думаешь, мне какие подойдут?

Она достала один глаз из пакета, второй взяла у Артура.

– А если надеть два разных? – продолжала рассуждать женщина вслух. – Я всегда неровно дышала к гетерохромии.

Артур очень не хотел смотреть на то, что будет дальше, но никак не мог заставить себя отвернуться.

Женщина оттянула у себя одно веко и достала глаз, положила орган на стол, взяла новый, обмусолила его и с неприятным хлюпом воткнула в глазницу.

– Ой, ну как красиво!

Незнакомка посмотрела на Артура, того уже мутило. Он не понимал, что изменилось, кажется, цвет радужки. Понимал одно – ему надо валить. Если женщина узнает, что Артур сожрал все семечки, следующие глаза, которые она будет примерять, будут уже его.

– Вы сказали, что я вас дождусь и могу идти, – напомнил парень.

– Да, – рассеянно ответила она.

– Тогда я пойду. – Артур встал.

– Никто не читает договор, – заговорила женщина. – Всё добровольно, сами, отдают свои души, а потом приходят за ними. И что? Уходят ни с чем! Не могут сказать ничего, защитить себя, со мной поспорить!

– Ну вот я пришел, я пойду, – снова повторил Артур.

– А куда ты без души пойдешь? – Женщина надела второй глаз и уставилась на Артура.

– Моя душа на месте, – уверенно заявил он.

– Договор ты подписал, с условиями согласился.

– Условия у вас в разных местах все. – Артур нахмурился.

– На видном месте всё висит. – Женщина кивнула на дверь. – А никто не интересуется, просто прибегают, вещи скидывают, и всё. А бесплатного ничего не бывает. Не в те времена живем.

Женщина снова повернулась к зеркалу.

– Залог же возвращается обычно.

– У нас нет залогов.

Артур нерешительно топтался у двери. Его не задерживали, не требовали вынуть глаза и выплюнуть язык. Но и уйти не получалось. Внутри больше не было ощущения пустоты. А что было, Артур не мог объяснить.

– А что будет, если съесть семечку? – спросил он.

– Как я станешь, – сказала женщина, разглядывая в зеркале свои новые глаза.

– А если всё съесть...

Внутри что-то заворчало. Женщина вздрогнула, обернулась.

– Чужие души едят только те, кто своей не имеет, и человеком он больше не станет и жизни больше не узнает.

Она встала и подошла вплотную. Артур отступил, уперся спиной в дверь.

– Духи рождаются из людей, которые забыли, что такое быть живыми. А еще по человеческой глупости.

– Те с дырами, они кто? Тоже духи?

– Нет. – Женщина извернулась и открыла дверь, за ней стояла целая толпа полуголых людей с черными дырами под ребрами. – Они никто. И ты станешь таким же никем.

– А если я семечки съел?

Женщина взвизгнула и бросилась на него, целясь в глаза. Артур в последний момент успел схватить ее за запястья, вывернуться, споткнуться о порожек и упасть лицом вперед.

Женщина бесилась рядом, выдирала волосы и отчаянно хотела добраться до глаз. Артур изловчился, кинул в нее рюкзак и бросился обратно в бытовку. Парень видел, что кто-то оставил на хранение весло. Оно должно было стоять возле стены, совсем рядом. Оказалось не там, где запомнил – с другой стороны. Весло прилетело женщине по голове, та даже не заметила удара. Противница визжала, бешено вращая глазами, а за ее спиной толпились те, кого она называла никем. Они даже духами быть не могли, потому что растеряли себя. Женщина пересекла порог бытовки, загоняя Артура в угол. А она ведь так и не ответила, что будет, если съесть все семечки.

– Теперь это моя бытовка! – решил Артур.

Он вытолкнул незнакомку на улицу, прямо в руки несчастных, оставшихся навсегда без глаз, голоса и души. Они вцепились в нее своими скрюченными руками и начали рвать на части. А женщина выла таким низким утробным голосом, что спящие птицы испуганно поднялись в небо.

Закончилось всё быстро. На земле валялись клочья цвета бешеной фуксии, а никто расходились по парку, теряясь среди кустов. Духи останавливались возле смотровых площадок и долго стояли там. Артуру хотелось верить, что они что-то видят.

Внутри неприятно тянуло от осознания, что теперь он отсюда никуда не денется.

Вокруг снова стало пусто и очень тихо, птицы вернулись на свои места и тоже замолкли.

Артур никогда не был ночью в горах. И если вечером всё затянуло тучами, то сейчас небо висело огромным черным блюдом, усыпанным мелкими-мелкими звездами. На такой высоте казалось, что можно протянуть руку и немного зачерпнуть себе. Что он и сделал. В руке осталась звездочка, которую он прицепил на ворот рубашки. Получил от этого огромное удовлетворение.

Утром в бытовку несмело забралось солнце. Артур спал на коврике под полкой, положив под голову рюкзак. Когда он проснулся, один глаз не видел. Дрожащими руками он взял зеркало и посмотрел на себя. Вместо его родного и знакомого глаза там теперь сияла черная дыра. Не помогли семечки, не вернули душу.

Артур покопался среди вещей, нашел, из чего сделать повязку. Использовать глаза, которые для себя набрала женщина, не хотелось.

Ближе к обеду к нему заглянула шумная семья с двумя детьми. Они несли с собой детский самокат и две объемные сумки.

– Можно тут у вас оставить? – спросил отец семейства.

Артур отвлекся от телефона и лениво посмотрел на них. Здоровым глазом проводил непонятно откуда взявшуюся моль, потянулся к принтеру и нажал на кнопку. Машина знакомо взрыднула и поделилась свеженапечатанным договором. Одного достаточно, пусть платит.

Отец сразу передал договор матери, та бегло пробежалась по тексту, широко зевнула и заозиралась в поисках ручки. Стакан стоял прямо под носом, его быстро нашли дети. Дети, в отличие от взрослых, видели больше, но даже они не смогли обнаружить надпись на двери, а перепечатывать ее Артур не хотел.

– Смотри, красные, прям как в школе, – хихикнула мать, выбирая ручку, хотя они все были абсолютно одинаковые. Женщина еще раз перечитала договор и зависла над графой с подписью. Надоевший самокат ударил ее по ноге.

– Да вы подписывайте, не бойтесь, душу я у вас не заберу.

«Если договор внимательно прочитаете», – добавил Артур мысленно. Но никто не читал.

Настасья Реньжина

Не смотри в зеркало

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ ПОСМОТРИШЬ В ЗЕРКАЛО, ЖДИ ГОСТЯ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ СТЕКЛА.

– ДА БЛИН!

Леша споткнулся обо что-то в темном коридоре. Мизинец пронзила острая боль. «Опять отец какой-то хлам притащил», – с досадой подумал мальчик и, задыхаясь от обиды, еще раз пнул неведомый квадратный предмет.

– Ай!

Ожидаемо больно.

Отцом Леша стал называть папу недавно, и то лишь в мыслях. Вслух звал папой. Но часто ли Леша к нему обращался? Папа. Па-па. С каждым разом всё труднее произносить. Четыре простых буквы. П-а-п-а. Они выцвели и рассыпались – не собрать. Папа – родной, близкий, добрый, ласковый, иногда чуточку строгий. Когда не стало мамы, это всё испарилось. После похорон отец и сын молча разошлись по разным углам дома.

Со стороны могло показаться, что двое мужчин постепенно справляются со свалившимся на них горем, учатся заново жить, по-новому дышать, и это у них почти получается. Отец работал, готовил – не так, как мама, просто, без изысков, часто безвкусно, но съедобно. Покупал Леше одежду, когда старая изнашивалась, без лишних слов, но и без лишних разговоров. Они вообще всё чаще молчали. После маминой смерти отец ни разу не спросил: «Как дела в школе? Что там у тебя по учебе? А ну-ка, принеси дневник, буду оценки проверять!» Теперь ему плевать на двойки, тройки, пятерки – есть они, нет, неважно. А у Леши это последнее школьное лето: еще год учебы – и выпускной, экзамены, поступление в университет. Если так будет продолжаться, то отец не придет к нему на выпускной, не узнает, куда и на кого поступил его сын и поступил ли вообще, не заметит, если тот навсегда уедет из дома.

Каждое утро за завтраком с тихим стуком отец ставил перед сыном тарелку с неизменной яичницей и отходил к раковине, избегая Лешиного взгляда. Поначалу мальчик ждал. «Ну повернись же ты!» – просил он про себя. Хотелось выплеснуть всё, что накопилось, рассказать хоть о чем-нибудь. Не обязательно о боли, колющей под сердцем. Не обязательно о маме. И без слов ясно – без нее тяжело. Просто поговорить. Чтобы хоть что-то пробило глухую стену между ними. Не получалось. Стена росла всё выше и выше, с каждым днем становясь толще. Леша молча съедал яичницу, смотрел на сгорбленную спину отца, исхудавшие руки и ноги, заросший затылок. Вздыхал. Уходил, оставляя посуду на столе, – позже помоет. Сейчас у него не хватало сил подойти к раковине, возле которой торчал этот мрачный, серый человек – его отец.

ОСТАВАЯСЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ, Леша прокручивал картины из жизни «до» – только ими и спасался. Воображение рисовало образ мамы: ее зеленые с прищуром глаза, длинную русую косу, легкую улыбку, по-девчоночьи алеющие щеки. Мама смеялась, ловко уклоняясь от папиных поцелуев. Он хватал ее, притягивал к себе, обнимал крепко-крепко. Родители застывали, обменивались хитрыми взглядами, потом, обернувшись к Леше, бросались к нему. Он, смеясь, закрывал лицо руками, но мамины и папины поцелуи осыпали и осыпали его.

Леша помнил, как мама каждый месяц затевала генеральную уборку, втягивая в нее их с папой. Она превращала рутину в игру: устраивала показ мод, разбирая бельевой шкаф, нанимала сына «посудомойкой» в свой «ресторан», чтобы ему не так скучно было мыть тарелки и чашки, объявляла дом палубой корабля, а папу – матросом, которому надлежало срочно эту палубу отдраить.

Мысли мальчика перетекали к отцу. Леша вспоминал, как они ходили на рыбалку, как папа ловко тянул из реки увесистых лещей и окуней, а ему удавалось выудить лишь мелкую плотвичку, которую он с гордостью преподносил их наглому рыжему коту Кузе.

Кот исчез, когда мамы не стало.

«Не думать об этом, не думать, не думать!» – пытался заставить себя Леша. Тщетно. Теплые, радостные воспоминания каждый раз спотыкались о мамину смерть. Она бесцеремонно вторгалась в его прошлое, накрывая всё черным, тяжелым одеялом. Застывала и темнела мамина улыбка, замирал печальный папа, Кузя из рыжего превращался в серого. Всё так же стремительно, как и в тот день: тромб, скорая, бесконечно одинаковые слова соболезнований.

* * *

ВСЯКИЙ ХЛАМ В ДОМ отец начал таскать после того, как мамы не стало. Приносил ненужное, грязное, поломанное. Поначалу говорил сыну: «Это я починю. Это пригодится». Потом перестал оправдываться: без слов ставил рухлядь где ни попадя, забивая углы всех комнат, кроме Лешиной. И на том спасибо. Мальчик пытался выбрасывать отцовское «добро». Сперва открыто. Отец не бранился, но долго смотрел на сына тяжелым, пробирающим до мурашек взглядом. Тогда Леша стал выносить хлам из дома тайком, ночью в темноте или пока папа на работе. Оказалось, что тот ведет учет всему, что приносит в дом. «Это всё нужное!» – повышал он на сына голос. Очередной тяжелый взгляд, еще тяжелее – вздох; и выброшенная Лешей вещь возвращалась обратно.

КОРИДОР ДО СЕГОДНЯШНЕЙ НОЧИ оставался свободен. Теперь же в нем появилось вот это! Леша наклонился к темному квадрату, чтобы рассмотреть его поближе, но так и не понял, что это: вывалившийся ящик шкафа, деревянный сейф, мини-комод? Мальчик разозлился: да какая разница что! Очередной хлам! Спотыкаться теперь об него каждую ночь. Он знал: скоро рухляди в коридоре станет еще больше – столько, что будет не пройти. Отец на этом не остановится.

Леша заглянул в приоткрытую дверь отцовской спальни. В полумраке виднелась кровать, как всегда незаправленная, прочий отцовский хлам, и сам отец посреди этого хаоса спал, свернувшись, прижав колени к груди, как испуганный, потерявшийся в большом и страшном мире ребенок. Леше на секунду стало жалко его. Подойти бы, лечь рядом, обнять, но нельзя. Когда Леша был маленьким, отец перед сном приходил к нему в комнату, рассказывал сказки, пел песни. Когда сын вырос, папа заглядывал к нему просто поболтать, обсудить прошедший день, поделиться историей из жизни. Леша обожал эти минуты. Но теперь их тоже не стало.

Отец перевернулся на другой бок, всхрапнул. Леша осторожно закрыл дверь в его спальню.

А ПОТОМ ОТЕЦ ПРИТАЩИЛ ЗЕРКАЛО...

Леша знал, где он его добыл. Старую барскую усадьбу на краю их поселка продали какому-то богачу из города, надеясь, что тот ее восстановит, откроет в ней музей, в который повалят туристы. Богач поступил иначе: решил разобрать по бревнышку, а на ее месте возвести новенький коттедж. Местные возмутились: «Как же так? Это же наша история!» Пусть уже и не все помнили фамилию барина, что некогда здесь жил. Но поделать ничего не могли, пришли поглазеть, как разбирают усадьбу, как выкидывают старинные вещи. Ничего ценного: ценное было вывезено еще в революцию. Скорее – ненужные предметы, которые не расскажут, как и чем жил барин. Их никогда никто не брал – это было под негласным поселковым запретом, хотя в усадьбу не раз забирались и дети, и взрослые. Теперь же безжалостно выкинутые из окон и дверей барские вещи сиротливо валялись на траве, на тропинках, под яблонями бывшего пышного сада и словно умоляли их забрать. Местные и потащили. Кто что успел ухватить.

Теть Глаша урвала старинный сундук, чему все завидовали. Женщина громко кричала на мужа, заставляя того волочить тяжеленную ношу домой. Ее Коленька пытался пристроиться и так и эдак, но ему не удавалось двигать его быстрее, чем на сантиметр в секунду.

Баб Валя собирала осколки печных изразцов, приговаривая:

– Куда-нибудь сгодятся.

Мужики тащили доски от обшивки усадьбы, прикидывая, куда бы их свалить, пока не распилят на дрова. Кто-то забрал полки, кто-то схватил резиновый сапог без пары, явно не с барской ноги.

Отец приволок зеркало. Большое, почти в человеческий рост. В старинной, некогда красивой, но сейчас начавшей рассыхаться раме. Отцу тоже все завидовали, когда он нес зеркало по поселку, крепко обхватив обеими руками, прижимая к телу.

– Какое шикарное! – восхищенно прошептала соседка Люся, глядя ему вслед.

Один Леша не понимал, зачем отцу понадобилось зеркало. Очередная рухлядь! И что вдруг изменилось, ведь после маминой смерти отец избавился от всех зеркал в доме?

* * *

В ТОТ ДЕНЬ ВСЁ БЫЛО КАК В ТУМАНЕ. Леша ничего не понимал и не хотел принимать. Всё казалось дурным сном, который хотелось стряхнуть. Обрывки, фразы, действия, которые мозг пытался заблокировать: «Тебе это не надо. Не вспоминай». Но Леша точно помнил всё ту же соседку Люсю в черной повязке с огромным носовым платком в руках, ее долгие и нудные соболезнования и то, как она сказала:

– Зеркала-то надо бы завешать.

Зачем-то пояснила Леше, что так полагается, чтобы душа умершего не переселилась в одно из них, не застряла в этом мире, не начала мучить домочадцев. Мальчик тогда подумал, что хотел бы, чтобы мамина душа жила в одном из зеркал – всегда рядом.

Отец же долго всматривался в свое отражение в дверцах шкафа, словно надеясь увидеть в нем не себя, а навсегда застрявшую внутри жену. Затем, в приступе безумия, обрушил кулак на зеркало. По стеклу побежали паутинки трещин. Будто одержимый, отец начал выкидывать из дома все зеркала: из ванной, из коридора, из Лешиной комнаты, вынес тот самый шкаф. Делал это злобно, рьяно; обиженные зеркала с треском бились, крошились, норовя в отместку порезать отцовские руки. С тех пор зеркала в их доме были под строжайшим запретом.

А отец вдруг принес. Ненужное мутное зеркало с темными от старости пятнами. Поставил в своей комнате напротив кровати, расчистив ногой прочий хлам.

Леша, как всегда украдкой, заглянул в приоткрытую дверь. Задержал дыхание. Отец сидел на кровати, осунувшийся, исхудавший, взлохмаченный. Уставился на зеркало. Вернее – в зеркало. Придвинулся к нему вплотную, не шевелился и смотрел, смотрел, смотрел. Словно пытался разглядеть, что там за стеклом, за рамой. Леша почувствовал, как волоски на руках встали дыбом, хотя в доме было жарко. Ему стало не по себе, но причину он понять не мог. Нечто жуткое было в этой сцене. Мальчик прислушался: отец бормотал невнятное, неразборчивое. Не то молитву, не то скороговорку. Словно сошел с ума. Окончательно тронулся. На мгновение Леше показалось, что в полутемной комнате сидит не его отец, а чужой человек. Человек ли? Ссутулившееся существо с тонкими руками и серой кожей. Говорит на потустороннем, шепчет заклинания.

Леша отпрянул от щели в двери. Сделал один осторожный шаг. Второй. И бросился бегом к себе в комнату, под одеяло, обхватив подушку. Сердце бешено колотилось. «Что происходит? Что происходит? Что происходит?» – спрашивало оно.

С ЗЕРКАЛАМИ В ИХ ДОМЕ всегда было непросто. Леша помнил это с раннего детства.

Мама установила правило: никаких зеркал в спальне! И стеклянные двери шкафа перед кроватью были под запретом – ничего отражающего. Днем она любовалась собой в зеркале без опаски, крутилась перед ним, оценивая себя со всех сторон. Но ночью – ни за что! Этому ее бабушка, Лешина прабабушка, научила: «Опасайся зеркал!» Мама рассказывала жуткие сказки о душах, навечно заточенных в зеркальной глубине, о коварных монстрах, что используют отражающие поверхности как портал, о зеркальных двойниках, что могут проглотить своего хозяина. «Не пугай ребенка!» – кричал отец, не выдержав. И мама умолкала. Но сказочки сохранились у Леши в голове обрывками, нет – осколками. От них осталось только самое страшное, а хорошие концовки стерлись. Леша, как и мама, ночью боялся зеркал, но понять этот страх и уж тем более избавиться от него не мог.

У мамы и прабабушки было множество «зеркальных» предписаний: не смотреться в них после полуночи, избегать старинных зеркал – в них может таиться негативная энергия прежних владельцев, – не гадать на зеркалах, не держать дома битых – даже царапаных. Список этот был длинным, поэтому Леша не помнил его целиком. Отец же и вовсе отмахивался, называл это «бабьими выдумками» – пусть верят, если им так угодно, ему же эти правила до фонаря. Поэтому он не опасался старого зеркала. У Леши же от одной мысли о нем по телу пробегал холодок.

* * *

ОН СТОЯЛ ПЕРЕД притащенным из барской усадьбы зеркалом и видел в его мутной глади лишь пустоту – никакого отражения. Потянулся к тусклой поверхности, чтобы ощутить под пальцами холодное стекло и проверить, не обманывает ли зрение. Зеркало дрогнуло. Леша отшатнулся. Хотел убежать, но ноги, будто окованные свинцом, отказывались повиноваться, держали на месте, как пригвожденного.

Из мутной зеркальной глубины показалась рука. Тонкое запястье, знакомые кольца – мамины. Сердце мальчика сжалось от страха и ожидания. Затем появились локоть, плечо, голова, неестественный поворот шеи. Черты лица – мамины, нет сомнений. Но глаза... Глаза были чужими. Не ее зеленые, озорные, а черные-черные, как беззвездная глухая ночь. Улыбка кривая, обнажающая ряд острых, как иглы, зубов. Мама. И не мама. Она и не она одновременно. Желание прикоснуться к ней смешалось с отчаянным стремлением сбежать.

Мама.

Не мама.

Не-мама.

Не-мама выбралась из зеркала целиком. Щелкнув костлявой рукой по уху, с хрустом вправила свою искривленную шею. Шея встала на место. Не-мама улыбнулась – жутко. Язык, ярко-красный и острый, быстро скользнул по бескровным синим губам. Гостья приоткрыла рот, пытаясь что-то сказать Леше, но из ее нечеловеческого нутра вырвался лишь скрип, режущий слух, как если бы куском пенопласта чертили по стеклу. Хотелось заткнуть уши, но руки, словно ставшие чужими, не поднимались.

Не-мама сделала шаг. Тело ее, как на невидимых шарнирах, неестественно вихлялось. Руки и ноги словно существовали отдельно. Не-мама шаталась и тянулась к Леше. Ее черные глаза расширились. Не по-человечески острые зубы клацали, готовые укусить. Лицо приближалось к Лешиному. Мальчика поглотил ужас. Ближе! Ближе! Он стоял, как парализованный. Ватное тело не слушалось. Не-мама надвигалась. Леша чувствовал на коже ее ледяное дыхание. Он закричал, но не услышал собственного крика. Острые зубы клацнули в миллиметре от его носа.

Леша подскочил на кровати, весь мокрый от холодного пота. В висках стучало: «Это была не мама, не мама, не она!» Уже рассвело, но вставать было страшно. Ночной кошмар вцепился в мальчика, холодными щупальцами сжимая его сердце.

Хлопнула входная дверь – отец ушел на работу. Леша вздрогнул, еще мгновение кутаясь в одеяло. Потом осторожно опустил ноги на пол, медленно поднялся, выдохнул, тряхнул головой, прогоняя остатки кошмара. Неприятное ощущение сохранилось, но оно стало не таким липким и холодным. Мальчик выдвинул ящик прикроватной тумбочки, вытащил из него фотографию. Мама. Вот она – живая, сияющая, солнечная, ничем не похожая на ту, что преследовала Лешу во сне. Стало чуточку легче.

Проходя мимо отцовской комнаты, мальчик замер. Показалось, что из приоткрытой двери на него кто-то смотрит. Он повернул голову – никого. Всё та же удручающая картина: разбросанная по полу одежда, грязные ботинки на прикроватном столике, засаленные подушки, смятое, рваное покрывало валяется в углу. Паутина, как траурное кружево, повисла на люстре с единственным уцелевшим плафоном. Кровать покрыта грудой хлама. А рядом – злосчастное зеркало.

Необъяснимое влечение, любопытство – Леша сам не сознавал, зачем это делает, распахивая дверь шире. Задержав дыхание, шагнул внутрь. В комнате отца удушливо пахло – смесь пота, грязи, чего-то кислого и протухшего. Леша медленно, как под гипнозом, подошел к зеркалу. Ничего. Не страшно: обыкновенное старое зеркало. Тусклое отражение в нем повторяло Лешины движения: приблизилось, отдалилось, подняло руку, помахало. Уголки губ мальчика приподнялись в слабой улыбке. «Глупости! Нашел, чего бояться!» – подумал он. Леша развернулся, стремясь поскорее выйти из затхлой отцовской комнаты. Но краем глаза уловил – отражение в зеркале не повернулось. Оно осталось стоять, прямое и наглое, с усмешкой, застывшей на лице. Леша резко обернулся, вскинув правую руку. Отражение вскинуло руку в ответ. «Показалось», – прошептал Леша. Он не мог оторвать взгляда от зеркала. Пристально смотрел на него, затаив дыхание. Отражение тоже замерло. Трещинка, будто змея, ползла к лицу, но это было всего лишь Лешино лицо – бледное, встревоженное. Они смотрели друг на друга, не моргая. И вдруг отражение подмигнуло. Леша бросился прочь из отцовской комнаты, захлопнув за собой дверь, чувствуя, как ледяной ужас сковывает его.

«Он должен выкинуть это зеркало!» – решил охваченный паникой мальчик. Это чудовищное, ненужное, проклятое зеркало должно исчезнуть! Но как убедить в этом отца?

* * *

С КУХНИ ДОНОСИЛИСЬ ДАВНО ЗАБЫТЫЕ ароматы – сырников и кофе, не растворимого, а терпкого, сваренного в турке. По телевизору, включенному на музыкальном канале, играла незатейливая веселая песенка, нарушая привычную тишину дома.

Леша застыл на пороге кухни. Отец в новом, невесть откуда взявшемся переднике с надписью «Моя кухня – мои правила» пританцовывал у плиты, виртуозно переворачивая очередной сырник. Целая гора этих красавцев с золотистой корочкой уже высилась на тарелке – аппетитные и подозрительно ровные, словно из ресторана. Ни одного подгоревшего бочка. Леша недоумевал: отец никогда не отличался кулинарными талантами, особенно в приготовлении сырников. Когда научился?

Отец обернулся.

– О, Лешка! Проснулся? – Голос его подозрительно бодрый. Он подмигнул сыну, и это было так неожиданно, что Леша испугался. – У меня уже почти всё готово. Скоро будем завтракать.

Отец преобразился всего за одну ночь. Он побрился и подстриг волосы. Лицо стало непривычно розово-румяным, а не серым, как все последние месяцы. Леша с удивлением отметил, что папа даже будто поправился, и не на чуть-чуть: руки его обрели былую полноту, шея стала крепкой и плотной, как у быка, спина выпрямилась, плечи широко раздались – чудеса.

– Ну что ты замер? – Отец сиял. – Давай помогай, налей кофе. Только осторожнее, не обожгись.

Леша торопливо достал чашки, схватил турку с плиты, налил кофе, добавил молока. Отец одобрительно похлопал его по плечу. Леша неосознанно потер это место: давно папа его не трогал, боялся прикоснуться, дергался, как от огня, при случайном касании. А тут целое похлопывание с давно забытой отеческой нежностью!

– Так-с, к сырникам у нас сметана с сахаром, сгущенка и малиновое варенье. – Отец деловито заглянул в бездну холодильника. – Ты с чем будешь?

Холодильник у них обычно стоял полупустым, с неизменным набором: яйца, пачка молока и начавший гнить лук. А ведь мама всегда набивала его до отказа, заполняя едой каждую полку. Отец же покупал самое необходимое, по минимуму, то, что съедали сразу. А тут – целый пир! Еще и выбор появился: сгущенка, варенье, сметана. Леша попросил сгущенки. «Что-то с ним не так», – промелькнула тревожная мысль, но это «не так» почему-то нравилось ему. Такой отец ему и нужен был, чтобы справиться с невыносимой тяжестью маминой утраты. Когда после похорон тот замкнулся в себе, Леша почувствовал, что он потерял и его, осиротел при живом папе, который так был нужен ему, чтобы справиться с горем. «Неужели он вернулся?» – робкая надежда затеплилась в сердце мальчика, когда он взглянул на улыбку отца, на его странные, но смешные движения. Леша улыбнулся в ответ.

– Налетай! – хлопнул отец в ладоши.

Схватив самый верхний сырник, Леша окунул его в сгущенку и откусил. Божественно! Сердце мальчика предательски сжалось от стыда: даже мама не жарила таких вкусных сырников. Он закрыл глаза от удовольствия.

– Как дела с друзьями? – неожиданно спросил отец.

Леша, вздрогнув, открыл глаза и, не сумев скрыть недоумение, уставился на него. Отец уточнил:

– Мы так давно не разговаривали нормально. Вот и не знаю, с чего начать. Про школу спросить – сейчас лето, глупо. Так что, как там друзья?

Леша не мог поверить в то, что отец вновь начал интересоваться его жизнью. Мальчик затараторил, захлебываясь словами, спешно пересказывая события последних месяцев, сбиваясь из-за нахлынувших эмоций. Отцу было интересно! Он слушал, кивал, уточнял. Для него было важно каждое слово сына. «Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся!» – крутилось у Леши в голове.

– Так, у меня сегодня еще дела, – сказал отец, поднимаясь из-за стола. – Но вечером предлагаю посмотреть фильмец. Выберешь?

– Доверяешь? – хитро усмехнулся Леша.

– И не проверяю. – Отец заговорщически подмигнул. – А завтра с утра на рыбалку. Давненько не выбирались.

– О-о-о! – только и смог выдавить Леша от восторга.

– Я так понимаю, это «да»? – улыбнулся отец.

– Это «да», – кивнул Леша.

– Тогда расходимся. К вечеру жду перед телевизором. – Отец начал сгружать грязную посуду в раковину. – Чем займешься днем?

– Сгоняю с пацанами на речку, – пожал плечами Леша.

– Отличная идея! – горячо поддержал его отец.

«Странный он какой-то», – подумал Леша, но тут же поймал себя на мысли, что такой, разговорчивый, с огоньком, папа нравится ему больше, чем прежний – тихий, серый, мрачный. Да, отец ведет себя не так, как до маминой смерти, – стал излишне бодрым и навязчиво веселым. Но теперь они могут поговорить. А завтра – на рыбалку. Леша чувствовал, как рушится стена.

– Па-ап? – крикнул мальчик, проходя мимо комнаты отца. – А может, хату от хлама почистим? Вон то старое зеркало, например. Страшное какое-то...

Он решил, что сейчас – лучший момент.

– Зайди, – позвал отец.

Леша открыл дверь в его комнату и замер. От былого бардака не осталось и следа. Кровать заправлена, впервые за долгое время на ней появилось чистое постельное белье. Пыль и паутина исчезли. Люстра сияла, плафоны заменены. Грязная одежда перестирана, лежала ровной стопочкой на кресле, готовая к глажке. И никаких отвратительных запахов.

– Решил прибраться, пока окончательно не покрылся плесенью, – хмыкнул отец, заметив удивленный взгляд сына.

– Неплохо, – только и смог сказать Леша.

– По поводу зеркала... – протянул отец.

Оно всё еще стояло напротив кровати, теперь еще более нелепое, как мерзкий плевок, в обновленном интерьере – мрачное и мутное.

– В общем, оно мне нравится.

Леша понадеялся, что вместе с новыми привычками отца исчезла его страсть тащить в дом хлам. Зря! Это, видимо, не изменилось. Леша слишком много захотел.

– Всё остальное выкинем. – Отец словно прочитал мысли сына.

– Давай! – радостно согласился Леша.

– Договорились. Сегодня же возьмусь. Прихвачу ту жуткую штуку из коридора. Что это вообще такое? Микрокомод?

Леша хихикнул.

– Но зеркало оставлю, – продолжил отец с серьезным видом. – Надеюсь, ты не против.

– Оно такое... жуткое...

– Да нормальное, – перебил Лешу отец. – Раму привести в порядок – и отличный антиквариат получится!

– Такое мутное...

– Ну да, – вздохнул отец. – Но лучше такое, чем никакого. Я сегодня брился наугад. У нас с тобой даже в ванной зеркала нет! Разве дело? Где все зеркала в доме?

– Так это ты их выкинул, – растерялся Леша.

– А? Да? Запамятовал что-то. В общем, это единственное зеркало в доме, так что оставим его. А остальной хлам срочно на помойку!

Отец шагнул в коридор, подхватил микрокомод и вышел из дома, весело хлопнув дверью.

«Странный», – в очередной раз подумал Леша. Поймал себя на мысли, что лучше бы отец решил наоборот: зеркало выкинуть, остальное оставить. Мальчику бы так было спокойнее. Не нравилось оно ему! Не нравилось! Не нравилось! Он даже был готов перетерпеть прочий хлам, каждую ночь спотыкаться о микрокомод в коридоре, только бы этого чудовища не было в доме.

* * *

ВЕСЬ ДЕНЬ ЛЕША ГОТОВИЛСЯ К РЫБАЛКЕ. Вытащил из кладовки удочки, бережно перебрал снасти, накопал червей в их запущенном огороде. Вечером они посмотрели боевик с Ван Даммом, с устаревшими спецэффектами и сценами, некогда крутыми, теперь же вызывавшими снисходительную улыбку. Отец так восхищался актером и вообще боевиком, словно смотрел его впервые, хотя Леша точно помнил, что это не так. Они уже включали этот фильм, и не раз. Потом пытались повторить вандаммовские приемчики. Леша специально выбрал его, в знак того, что всё возвращается.

– Завтра в шесть утра! – сказал отец сыну перед сном и поцеловал в лоб, закрепляя обещание.

«Хочу, чтобы он всегда таким был», – подумал Леша, прижимаясь к нему в ответ.

ПОЛОВИНА ШЕСТОГО УТРА. Леша, уже одетый, заглянул на кухню – темно, тихо, пусто.

– Пап?

Никого.

– Па-ап?

Леша вернулся к отцовской комнате, осторожно постучал в дверь.

– Пап?

Нет ответа.

Леша легонько толкнул дверь, та поддалась. Мятая постель, скомканное одеяло. На полу перед зеркалом, свернувшись клубком, лежал отец. Он словно опять уменьшился, истончился, кожа вновь стала болезненно-серой. Или это только в полумраке так кажется? Костлявые пальцы отца впились в острые плечи.

– Пап?

Отец зашевелился, тусклыми глазами из-под приоткрытых век уставился на сына. «Что тебе?» – без слов, одним взглядом, спрашивал он.

– Мы же на рыбалку собирались.

Отец молча смотрел на сына.

– Ты что, забыл?

– Какая рыбалка? – просипел отец.

Он с трудом приподнялся, кряхтя и громко сморкаясь. Леша заметил, что отцовская щетина и волосы на голове снова отросли, словно он вчера не брился и не стригся. Щеки впали еще сильнее. «Нельзя же так измениться за ночь!» – не укладывалось у мальчика в голове.

– Ты обещал сходить со мной на рыбалку, – неуверенно произнес он.

– Ничего я не обещал, – огрызнулся отец, вползая на кровать.

Фраза, как удар, – неприятная, больная. Леша, едва сдерживая слезы, отступил. Отец, привычно поджав колени к груди, укрылся с головой одеялом и захрапел.

* * *

ВСЕГО ЧЕРЕЗ ДЕНЬ папа опять сиял здоровьем, был добрым и веселым. Леша радовался: таким он нравился ему куда больше. О несостоявшейся рыбалке отец ничего не сказал, просто пошел на нее с сыном в другой день. Вот только разучился удить рыбу – не поймал ни леща, ни окуня, ни какой другой рыбины. Зато Леша вытащил двух плотвичек. Жаль, Кузи больше нет – пришлось отдать рыбу поселковым безнадзорным котам.

Однако рядом с отцом Лешу не покидало беспокойство. Где-то в глубине души шевелился крохотный червячок сомнений. Мальчик, как ни старался, не мог его утихомирить. «Волноваться не о чем», – тщетно убеждал себя Леша. Он украдкой наблюдал за отцом, подмечая, что тот изменился, – совсем не тот, что раньше. В нем появилось нечто чужое, неуловимое. Леша старался оправдать отца: потеря жены не могла не сказаться на нем. Конечно, он не будет таким, как был до ее смерти. Но необъяснимые отцовские метаморфозы лишь усиливали тревогу.

Иногда отец возвращался к прежнему состоянию: становился хмурым, серым, неразговорчивым. Огрызался на сына, забывал обо всем, что наобещал днем ранее. И это пугало мальчика еще сильнее.

Леша устал гадать, в каком настроении отец проснется: радовался, когда с кухни доносились песни, и мрачнел, если утро встречало тишиной. Мальчик мысленно разделил отца на «доброго» и «угрюмого» и отчаянно желал никогда не сталкиваться со вторым. Перепады в отцовских настроениях и внешности были для Леши невыносимы. Мрачный отец с каждым разом выглядел всё хуже. Казалось, он чернеет, гниет изнутри. Всё больше сутулится, истончается – вот-вот исчезнет совсем. Временами отец неожиданно вздрагивал, словно по его телу пускали электрический разряд, даже когда вокруг ничего не происходило. Он мог часами сидеть за столом, уставившись в одну точку. Затем у него начинался нервный тик: дергались правый глаз и правый уголок губ. Однажды отец проснулся с глазами, налитыми кровью. Леша испуганно отпрянул, встретив его в коридоре. Лишь приглядевшись, понял, что это лопнувшие капилляры – слишком много лопнувших капилляров. Отец в такие дни переставал быть похожим на человека, и Леша боялся его.

К счастью, мрачным папа становился всё реже и реже.

НО И ДОБРЫЙ ОТЕЦ порой пугал мальчика не меньше.

Леше иногда снились кошмары, в которых к нему приходила жуткая не-мама и пыталась утащить его за собой в зеркало. Мальчик хотел рассказать об этих жутких снах отцу, но боялся причинить ему новую боль, ведь он только-только начал приходить в себя – любое напоминание о матери могло разбередить старые раны.

Леша опасался зеркала. Он жаждал избавиться от него. Думал, что так покончит и с ночными кошмарами.

Когда отец был в добром расположении духа, Леша решился и вновь предложил:

– Пап, может, всё-таки выкинем зеркало?

Отец помрачнел, улыбка сползла с его лица, добрый взгляд исчез. Он нахмурился, задрожал от злости и заорал:

– Чтобы я больше этого не слышал!

Мальчик съежился от страха.

– Ты меня понял, щенок? – продолжал орать отец, вцепившись в ворот Лешиной рубашки. – Не смей прикасаться к нему! Ты меня понял?

– Д-да, – пролепетал мальчик.

Отец ослабил хватку. Выдохнул. Приклеил обратно на лицо добренькую улыбочку.

– Так-то лучше. Что хочешь на ужин?

Леше было всё равно. Он больше ничего не хотел. Разве что одного – чтобы отец пришел в себя. Мальчик запутался в том, что с папой происходит. Какой он настоящий? Не сошел ли с ума? И как понять изменения во внешности – это же нереально. Такого просто не может быть.

* * *

ОТЕЦ НЕ ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ.

Сегодня он был мрачным, не общался с Лешей, как и всегда в такие дни. Других странностей в отце мальчик не заметил. Разве что тот опять начал тащить в дом хлам. Принес какие-то пружинки и старые велосипедные шины. Свалил их перед входной дверью и ушел, оставив ее нараспашку.

Леша поначалу был рад, что не придется сталкиваться с угрюмым отцом. Лучше дождаться «доброго дня». Но миновала полночь, а он всё не возвращался. Леша начал волноваться: раньше такого не случалось, отец всегда в одиннадцать был дома.

Леша любил отца, хотя временами и побаивался его.

Мальчик вышел на крыльцо, тихо позвал:

– Папа.

Словно тот мог быть совсем рядом и просто стеснялся войти в дом.

– Пап! – крикнул Леша. И еще громче. – ПА-АПА!

– А ну заткнитесь там! – прошипела соседка Люся. – Ночь на дворе!

Леша подождал, пока у Люси погаснет свет, и прошелся по улице. Фонари не горели – опять в поселке экономили электричество. Ночь стояла теплая и густая, в такой не то что заплутавшего отца – себя не сыщешь. Леша вернулся домой.

Что-то подтолкнуло его в отцовскую комнату. «Просто проверить, не пришел ли», – убеждал себя мальчик, но знал – дело не только в этом. Комната выглядела так, словно сквозь нее пронесся ураган: кресло перевернуто, вся одежда вывалилась из шкафа, подушки разорваны – всё в синтетическом наполнителе, карниз обвалился.

– Что здесь произошло? – прошептал Леша.

«Ничего. Уходи», – раздался в его голове голос, похожий на мамин. Или действительно мамин. Леша начал забывать, как он звучит. Мальчик тряхнул головой – кажется, это ему кажется – и двинулся к зеркалу. Пока отца нет, он избавится от проклятого предмета. Пусть тот накричит, пусть накажет, пусть не разговаривает год, но больше этого монстра в рассохшейся раме в их доме не будет!

Ноги отяжелели, отказываясь нести Лешу к зеркалу. Невидимая сила выталкивала мальчика из комнаты, не давая приблизиться к зловещему предмету. На секунду Леше показалось, что перед ним стоит зыбкая, почти прозрачная мама. «Нельзя смотреть в зеркало после полуночи, – говорила она. – Уходи, сынок». Леша задрожал, вспомнив это мамино суеверие, но решимости не убавилось. От этого старья нужно избавиться, и другого такого шанса могло не выпасть.

Казалось, прошла вечность, пока он преодолел расстояние в пять роковых шагов, чтобы встать прямо перед зеркалом. «Оно ничего мне не сделает», – убеждал себя Леша, пытаясь заглушить растущий внутри ужас. Капля холодного пота стекла по его спине. В тусклом свете комнаты почти ничего не было видно – темный силуэт. Леша потянул к зеркалу руки, и в этот миг отражение задрожало, становясь четче. Мальчик увидел в зеркале себя – глаза, уши, рот, растянутый в улыбке. Но Леша не улыбался!

– Это не я! – вырвалось у мальчика.

Отражение подмигнуло. И на этот раз Леше не показалось.

Мальчик попытался убежать, но словно прирос к полу. Его приковали, заставили смотреть на жуткое, искаженное подобие себя. Отражение отступило, скользя по поверхности зеркала, всё так же едко улыбаясь. Из-за его спины выглянула не-мама, как в Лешином кошмарном сне – с темными глазами и шеей, вывернутой под неестественным углом. Руки ее безвольно повисли, будто плети. Не-мама жадно уставилась на настоящего Лешу, клацая острыми, как у хищника, зубами. Рядом с ней возник добрый отец. Он ласково смотрел на Лешу и манил его пальцем. Мальчику стало жутко, ему не хотелось идти к доброму отцу. Тогда тот, притянув зазеркального Лешу, потрепал его по голове. Отражение неестественно улыбалось и пыталось поцеловать доброго отца, но его губы не могли попасть в лицо, неловко чмокая воздух. Не-мама беззвучно захохотала, обнажая острые зубки. Добрый отец затеял хоровод. Зазеркальный Леша и не-мама протянули к нему свои тонкие руки, покрытые сине-фиолетовыми венами. Вцепившись друг в друга, отражения начали медленно кружиться. Они спотыкались, падали, наступали друг на друга, вставали в круг заново, снова спотыкались, снова падали. Беззвучно хохотали, задирая головы так, будто в их шеях не было позвонков – держались лишь на коже. Между ними ходил серый-пресерый Кузя. Вместо глаз у кота зияли черные дыры. Шерсть висела мертвыми клоками, некогда пушистый хвост торчал тощей палкой.

Вдруг зазеркальный Леша вышел из жуткого хоровода, пнул жуткого Кузю и стал приближаться. Не-мама и добрый отец продолжили кружиться, падать, наступать друг на друга. Отражение было всё ближе и ближе, ближе и ближе. Леша окаменел – он не мог даже моргать. Из зеркала к нему потянулись мальчишеские бледные руки, схватили его за футболку и с чудовищной силой потянули на себя.

– Не-е-ет! – раздался отчаянный крик за Лешиной спиной.

Последовал толчок, руки, сжимающие мальчика, расцепились, он рухнул на пол.

– Нет, – повторил мрачный отец, накидывая на зеркало покрывало. – Зачем ты сюда пришел?

В отцовских глазах читались усталость и страх. Он обхватил Лешину голову тонкими дрожащими ладонями и зарыдал, хотя казалось, что в его иссушенном теле не осталось ни слезинки.

– Зачем ты заглянул в него? Еще и ночью...

Зеркало под покрывалом нервно подрагивало, словно пленник, рвущийся на свободу. Леша отодвинулся от него подальше.

– Я хотел нам помочь...

– Помочь? – горько ухмыльнулся отец. – Раньше помощь нужна была только мне, а теперь нам обоим. Они так просто не отстанут.

– Кто «они»? – выдавил из себя Леша.

– Они. – Отец кивнул на дергающееся под покрывалом зеркало. – Твой зазеркальный двойник нашел тебя.

ОН ПРИНЯЛСЯ ИЗВЛЕКАТЬ ИЗ ПАКЕТА странные предметы, раскладывая их на полу. Бутылочка с водой – Леша понял, что со святой, – горсть золы, соль в холщовом мешочке. Пока отец это делал, рассказывал сыну:

– Я схватил это проклятое зеркало по привычке. Сам знаешь, я помешался на барахле. Мне казалось, что это всё нужное. И зеркало мне тоже нужно, хотя я их не случайно тогда выкинул, возненавидев после маминой смерти, будто это они во всем виноваты. Знаю, что глупо, но мне было легче, когда я их бил и выкидывал из дома. Но это зеркало как будто притянуло меня тогда у барской усадьбы. Знаешь, словно позвало. И я, дурак, пришел. И взял его. И притащил домой. И не мог от него оторваться, как завороженный. Поставил его зачем-то в комнате. Сам не могу объяснить почему. Думаю, мной управляли те силы, что живут в этом проклятом предмете. Я никогда не верил в сказки твоей мамы о старых зеркалах. Была бы она жива, извинился бы перед ней. Но для начала нужно покончить с этим.

Леша, слушая его, почти не дышал – боялся прервать этот длинный, впервые за долгое время, отцовский рассказ.

Отец тем временем рассыпал по полу соль, смешал ее с золой, аккуратно капнул сверху святой воды, шепотом отсчитывая:

– Один, два, три, четыре... Т-тринадцать.

Он тщательно перемешивал соль, золу и воду, словно творил древнее заклинание.

– Как-то ночью, ровно в полночь, я проснулся от голоса твоей мамы. Она звала: «Андрей, иди ко мне. Андре-ей, я так соскучилась». Я сел на кровати, сердце заколотилось. Голос доносился прямо из зеркала. Я подошел к нему. Увидел свое отражение... но это был не я. Я знаю, что сильно похудел за то время, что мамы нет с нами, стал плохо выглядеть. А там, в зеркале, я снова был молод, здоров и бодр. Я улыбался, хотя на самом деле не делал этого. И тогда мой зазеркальный двойник потянул ко мне руки и втащил меня внутрь, а сам шагнул в комнату. И всё. Я больше ничего не смог сделать. Меня заперли внутри. Я видел всё, что происходило здесь, в моей комнате, но меня никто не видел и не слышал. Хотя, думаю, мой двойник... он мог.

Отец кивнул на скрытое покрывалом зеркало.

– Несколько раз мне чудом удавалось выбраться. Но я не знаю, как это получалось. Случайно. Всё так же мутно, как это чертово зеркало! Я менялся с зеркальным двойником местами, но он всё равно оказывался сильнее и каждую полночь побеждал меня, забрасывая обратно, а сам становясь мной. Я пытался разбить зеркало – оно не поддалось, только кулаки до крови разодрал. Я еще больше разозлился. Но чем мне могла помочь моя злость? Я набрасывал на зеркало покрывало, но оно, как живое, скидывало его и вновь затягивало меня в свою бездну. Я накрыл его и вышвырнул из дома, утопил в пруду, но, вернувшись, обнаружил его на привычном месте в моей комнате. Я понял, что это какая-то кошмарная игра, безумие, из которого нет выхода. И тогда осознал: они так просто не отстанут.

– Но что им нужно? – испуганно спросил Леша.

– Жить в нашем мире, – глухо ответил отец.

– Зачем? У них же есть свой!

– Ничего там нет, – покачал головой отец. – Бесконечная пустота, белая и холодная. Она высасывала мои силы. С каждым возвращением я становился слабее, хотя и раньше не отличался крепким здоровьем. Двойник из зеркала радовался, говорил, что скоро от меня ничего не останется, и тогда он сможет навсегда занять мое место. Эти существа не хотят быть холодными отражениями. Они жаждут стать людьми.

– И что ты делаешь сейчас?

Леша не сводил глаз с беснующегося под покрывалом зеркала. Мальчик чувствовал, как немеют руки и ноги. Ему стало страшно, по-настоящему страшно, за себя, за отца. Мысль о белой, холодной пустоте вызывала тошноту.

– Знаешь баб Машу, что за мостом у леса живет? – спросил отец.

Леша кивнул. В поселке ее звали ведьмой. Дети обходили ее стороной, пугаясь крючковатого носа и запавших глаз. Шептались, что она может наложить проклятье, наслать неизлечимую болезнь или заставить мучиться от ночных кошмаров. Леша боялся с баб Машей даже здороваться.

– Я пошел к ней, потому что не знал, что еще предпринять, – продолжал отец, понизив голос. – Она отчитала меня, как провинившегося мальчишку. Сказала, что я не должен был брать старое зеркало, не должен был нести его в дом. Будто я сам этого не понимал! А потом она дала мне это. – Он кивнул на воду, золу и соль. – Научила, что делать, что говорить.

– А почему она сама не стала? – не понял Леша.

– Говорит, это должен сделать я, – ответил отец с некоторой решимостью. – Ведь с меня всё началось.

Отец достал измятый листок, исписанный неровным почерком, и начал бормотать молитву, повторяя ее трижды. С последним словом покрывало, скрывавшее зеркало, сорвалось. Отец замер, вглядываясь в него с надеждой: сработало?

Зеркало дрогнуло. Из его глубин высунулись руки, затем – голова «доброго отца». Он выполз из зеркала в комнату, хрустнул шеей. Леша невольно отступил на шаг.

– Не сработало, – прошептал папа, сжимаясь, будто пытаясь спрятаться.

«Добрый отец» изменился. Исчезла прежняя румяность, черты лица расползлись, растянулись, словно его неумело лепили из пластилина. Кожа покрылась тонкой сеточкой черных вен. Мутные, как болотная вода, глаза лихорадочно искали кого-то, но не могли сфокусироваться. Его синие с крупными фиолетовыми венами руки потянулись к настоящему отцу и одним движением зашвырнули его в зеркало.

– Нет! – крикнул Леша и ринулся вперед.

«Добрый отец» перегородил ему путь. Он наклонился к лицу мальчика, из его рта воняло гнилью и влажной землей.

– Куда же ты? – страшным, режущим голосом прошипел «отец». – Не беги от меня сынок. Сыно-о-ок! Ты же сам хотел, чтобы я всегда был с тобой, оставался добрым. Вот он я! Иди обниму.

«Добрый отец» раскинул руки, готовый обнять Лешу. Мальчик отшатнулся.

– Не бойся меня, – скрипел «отец». – Я не сделаю тебе ничего плохого.

– Верни моего папу! – внезапно выкрикнул Леша, собрав последние крохи смелости.

«Добрый отец» мерзко ухмыльнулся:

– Еще чего!

– Он тогда сам вернется! – прошипел Леша. – Он умеет!

– Действительно. – «Добрый отец» почесал черный подбородок.

Одним широким шагом он приблизился к зеркалу, занес свой огромный темный кулак и разбил его.

– Не-е-ет! – закричал Леша.

Он в отчаянии хватал осколки, пытаясь соединить их, но лишь ранил дрожащие руки. С каждого обломка на него смотрело его мерзкое отражение, показывая на мальчика синим пальцем и хохоча.

– Так-то лучше, – проговорил «добрый отец». – Так-то лучше. Теперь никто нам не помешает.

Он повернулся к Леше, провел по его щеке холодной синей ладонью. Мальчику показалось, что от этого прикосновения у него остался ожог. Щека горела, хотелось приложить к ней лед или окунуть голову в воду. Но он не мог пошевелиться, смотрел на «доброго отца», не в силах оторваться. Его словно приковали. «Отец» танцевал, и его пляска отличалась от утренних, которые Леша наблюдал на кухне. Теперь это были жуткие, пугающие движения – нечеловеческие, потусторонние. Страшные, победные взмахи руками и ногами, трясущаяся голова, колыхания черного тела.

– Теперь мы будем с тобой жить, – хрипло говорил «отец» Леше, не прерывая мерзкого танца. – Ты ведь этого хотел? Мы будем жить вместе, я нажарю тебе сырников. Мы пойдем на рыбалку. – Он вдруг остановился. – Пока я не найду новое такое зеркало и не выпущу оттуда своего сына, а тебя не отправлю к твоему отцу. Если он еще будет жив.

* * *

СЛЕДУЮЩИЕ ТРИ ДНЯ страх больно щекотал Лешу под ребрами, острыми когтями разрывая плоть, добираясь до самого сердца. Мальчик боялся ходить по дому и даже дышать старался как можно тише – лишь бы оставаться незамеченным. Да и воздух, казалось, стал густым и тяжелым от присутствия «доброго отца» – мерзкого двойника, от зловещих песенок которого леденела кровь. «Неужели это навсегда?» – думал Леша. Но он знал, что «добрый отец» выжидает, словно хищник, пока не появится заветное зеркало, с помощью которого можно будет зашвырнуть мальчика в белую пустоту, к настоящему папе. Вместо него втащит в этот мир противного Лешиного двойника, который будет топтать поселковые тропинки, ходить в школу (будет ли?) и подмигивать всем, кого повстречает.

Улица, друзья, телефонные звонки – всё это стало недоступным. Даже к окну запрещено было подходить – «добрый отец» бдел, как бы Леша не осмелился сбежать. Ночью мальчик плакал от страха и обиды: это он виноват, что отец заперт в зеркале, а монстр, принявший его облик, хозяйничает на свободе.

На исходе четвертого дня, загнанный и почти сломленный, Леша сидел перед погасшим экраном телевизора, куда его усадил «добрый отец».

– До ужина будь тут, чтобы я тебя видел, – мерзко улыбаясь, сказал он.

Его кулинарные шедевры, еще совсем недавно вызывавшие у мальчика восторг, теперь казались отвратительными. Кусок, несмотря на голод, не лез в горло. Леша оставлял полные тарелки еды, вызывая вспышки ярости у своего мучителя.

– Так ты со мной, щенок? – свирепел тот.

Под его гневным натиском мальчик запихивал в себя пару ложек жирного жаркого – больше не мог. «Добрый отец» отвешивал щедрую затрещину и прогонял в комнату.

В черном, потухшем экране Леша видел свое отражение – жалкое, затравленное. Он боялся смотреть, опасаясь, что это опять будет его двойник, но не мог оторваться. «Если он сейчас подмигнет, у меня разорвется сердце от страха», – думал Леша, готовясь к худшему. Но это всё еще был он – перепуганный мальчик, отчаянно нуждающийся в помощи. Вдруг он услышал слабый, едва уловимый скрип. Обернулся: на кухне «добрый отец» колдовал над макаронами, громко напевая одну из своих противных песенок. Скрип усилился. Леша понял – звук доносится из выключенного телевизора. Мальчик медленно, опасаясь собственного отражения, подошел ближе. На экране, едва различимые, проступали буквы. Прочитать было сложно: они были выведены зеркально.

– Яс... нет, с другой стороны, – забормотал Леша, напрягаясь. – Пр... и... при... прит... притво... притвор... притворяй... притворяйся.

В этот миг его осенило: послание! От настоящего отца! Он сумел его отправить. Но что оно означало? Леша обернулся на кухню. Кажется, он понял.

– Я попробую, – шепнул мальчик в безмолвный экран, хотя до конца не понимал, зачем ему нужно притворяться перед мерзким двойником.

За ужином Леша проглотил всё, хотя аппетита не было. Он заставлял себя есть, еще и улыбался, глядя на «доброго отца».

– Спасибо. Очень вкусно, – выдавил Леша, глядя «доброму отцу» прямо в глаза.

Тот, не скрывая недоверия, уставился на мальчика:

– Ты изменился. Что случилось?

– Э-эм... Н-не знаю. П-просто проголодался, – сбивчиво ответил Леша.

– Так-то лучше, – кивнул «добрый отец». – Пока ты исполняешь роль моего сына. А кислый сын мне ни к чему.

Леша заставил себя улыбнуться.

– Вот и ладненько. – «Добрый отец» похлопал его по плечу.

Леша начал больше разговаривать с ним, чаще бывать на кухне – то еще испытание. Он улыбался, боясь, что «папа» разгадает фальшь. Прикасаться боялся, мальчик избегал объятий, но «добрый отец» с ними и не лез, как то было в первые дни, пока правда о нем не открылась.

Спустя несколько дней «папа» внезапно сказал:

– А что ты всё дома сидишь?

– Так ты же сам... – начал было Леша, но запнулся. Может, не стоит напоминать? Вдруг «добрый отец» забыл, что запретил ему выходить из дома.

– Ты хорошо себя ведешь. Вижу, всё осознал. Можешь пойти прогуляться. Твое затворничество выглядит подозрительно, а мне не нужно, чтобы соседи путались под ногами, пока я не осуществлю свои планы. Иди! Но не дольше часа!

– Ага! – кивнул Леша и пулей вылетел из дома.

Сво-бо-да!

Мальчик стоял на крыльце, впервые за много дней чувствуя себя счастливым. Хотелось броситься на нескошенную полянку перед домом, закружиться от радости, упасть в траву и смотреть, как по небу бегут-торопятся облака. Какие же они белые! Пушистые, кудрявые, будто нарисованные. Но нельзя. Вдруг «добрый отец» разозлится, решив, что Леша привлекает к себе излишнее внимание. Птицы! Птицы пели так громко, словно встречая затворника: «Фьють-фьють, ты жив-жив-жив еще? Фьють-фьють».

Леша, не торопясь, будто действительно просто гуляя, спустился с крыльца, вышел за калитку, медленно побрел по улице. Лишь оказавшись в самом ее конце, там, где его нельзя было увидеть из окон родного дома, бросился бежать. «Тебе нужно к баб Маше!» – звучал в голове отцовский голос.

ЕЕ ДОМ, БОЛЬШОЙ, НО МРАЧНЫЙ, всегда пугал Лешу. Он ни за что бы не осмелился постучать, если бы не отчаянное желание спасти отца. Дверь распахнулась сама, приглашая мальчика внутрь. Леша, обмерев от страха, переступил порог. Он представлял себе жилище баб Маши иначе: темным, затхлым, заставленным банками с мутным зельем, увешанным пучками трав, сушеными птичьими лапками и крысиными хвостами. Дом «ведьмы» оказался другим. Уютным, светлым, с кружевными салфетками на мебели, в тканых половиках, с давно всеми позабытым самоваром на столе. И баба Маша в таком окружении уже не казалась Леше страшной. И нос у нее не крючком. И глаза не такие уж впалые. Просто много-много морщинок, но так и возраст у нее почтенный.

– Не вышло? – нахмурилась старушка, увидев перед собой Лешу.

– Не вышло, – подтвердил он, переводя дыхание.

– Бяда.

– Что мне теперь делать? – затараторил мальчик. – Отец заперт там, он сумел подать мне знак. Но я не знаю, как его освободить.

– Тебе надобно другое старинное зеркало, – сказала баб Маша.

– Этот тоже его ищет, – вздохнул Леша. – Хочет меня отправить в зазеркальный мир, а моего двойника привести в наш.

– Еще чего не хватало! – забурчала баб Маша.

– Да и где я найду такое зеркало? – продолжал Леша. – Этот меня надолго не отпустит из дому. Пока я зеркало ищу, столько времени пройдет. Отец... Папа умрет...

– Не волнуйси, – сказала баб Маша. – У меня есть таковое, но ма-ахонькое. Достати сквозь него отца будет непросто.

Старушка пошуршала в соседнюю комнату. У Леши от нетерпения зазудели ладони.

– Вота, – сказала вернувшаяся баб Маша и протянула мальчику небольшое дамское зеркальце, которое легко умещалось в кармане.

– Энто ишшо от моей прабабки мне досталось.

Леша с нетерпением уставился на зеркало.

– Папа! – позвал он.

– Ну-ну, – успокоила его баб Маша, накрывая зеркало рукой. – Тута ты его не найдешь. Энто надо вернутьси в дом, дать отцу знак, шоб тот был готов. Как сумеешь договоритьси с ним, так беги и двойнику под морду его проклятую суй. Токмо делать это нужно опосля полуночи и до рассвета. Отец как с двойником поменяютьси местами, так зеркало надобно разбить.

– А если не разобьется? – с недоверием спросил Леша. – С тем, что из барской усадьбы, у отца не вышло.

– Разобьетси, – пообещала баб Маша. – Энто мое зеркало, заговоренное. Оно тебе помогать будет. Только сам в него лишний раз не глядись, а то твой двойник отыщет тебя быстрее, чем отец. Всё уяснил?

– Всё, – кивнул Леша.

– Ну, удачи, сынок. Если управисси, заходите с папкой чай пить.

– Придем, – пообещал Леша, сжимая в руке зеркальце.

СКРЫВАТЬ ОТ «ДОБРОГО ОТЦА» зеркало баб Маши оказалось непросто. Леше казалось, что тот чувствует его присутствие: то и дело замирает и напряженно нюхает воздух, как поисковая собака. Мальчику приходилось вертеться рядом, чтобы не вызывать подозрений. Зеркало оттягивало карман, обжигало кожу сквозь ткань. Леше не терпелось подать настоящему отцу знак, но ждать пришлось чуть ли не до самой ночи.

Видеть свое отражение было страшно. Нащупав гладкую поверхность под одеялом, поглядывая на часы – как бы не опоздать, Леша вывел на зеркале фломастером: «Я тут». Получилось ли? Непонятно. Увидит ли отец? Или первым заметит двойник... Леша оцепенел.

Он не спал, ждал, что отец даст понять, что получил послание. Находиться в одной комнате с зеркалом было жутко, но не избавишься, не выбросишь, не разобьешь. Ничего не происходило. Лешу накрыло отчаянием: не сработало.

Задремав с рассветом, он проснулся только в девять утра. Шлепнул себя по щекам, чтобы побыстрее очухаться. Распахнув шторы, мальчик увидел на оконном стекле большой восклицательный знак. Вот он! Отец увидел! Отец здесь! Отец готов!

Леша не мог дождаться ночи, нервничал весь день, чувствуя, как всё тело сводит от нетерпения и переживаний – получится или нет. У него не было другого выбора. Последний день, когда ему придется притворяться примерным сыном отца-монстра. Леша в последний раз съел ужин, приготовленный двойником. Последний раз пожелал ему спокойной ночи, зная, что такой она не будет. Еле дождавшись, когда обе стрелки встретятся на двенадцати, мальчик схватил подарок баб Маши, побежал в спальню «доброго отца», принялся его тормошить, одновременно суя зеркало прямо ему под нос.

– Что эт... – только и успел сказать тот.

Он вдруг весь затрясся, потемнел. Из зеркала показалась тонкая рука настоящего отца, она схватила двойника за пижаму и потянула к себе. «Добрый отец» сопротивлялся, пытался встать с кровати, но хватка была крепкой. Он извивался, стараясь стянуть с себя одежду. Он рычал, отчаянно сопротивляясь. Леша еле удерживал зеркало в руках. Оно раскалилось, обжигая ладони. По щекам мальчика текли слезы, и он не мог, да и не хотел, их остановить.

– Давай же, – процедил он сквозь зубы.

Тут настоящий отец смог высунуть вторую руку, дернул двойника на себя, и тот, словно сдувшись в один миг, вдруг уменьшился, стал почти прозрачным. Пфух – и самозванец исчез. Зеркало еще раз дернулось, и в комнату влетел настоящий Лешин отец.

Мальчик выронил горячее зеркало, не в силах больше его удержать.

– Разбей! – крикнул он отцу.

Хрусть – треснуло стекло под пяткой. Леша без сил опустился на пол.

– Ты как? – спросил мальчик.

Папа кивнул.

Выглядел он ужасно. Белая зазеркальная пустота вновь забрала у него силы. Борьба с двойником ослабила его окончательно. Леша, стараясь не причинять боли, взял папу под мышки и отвел в спальню, бережно уложив на кровать.

– Лешк, – еле слышно сказал он, когда мальчик уже собрался отойти от постели, чтобы оставить его в покое. – Прости меня. Я был неправ.

– Да брось, пап.

– Нет, послушай. С этого дня всё будет по-другому. Я обещаю. Только дай мне окрепнуть.

– Хорошо... пап.

– Я люблю тебя. Прости, что так давно этого не говорил.

– ...и я тебя.

Спустя два дня, словно почуяв, что в доме вновь воцарился покой, вернулся Кузя. Леша не поверил ушам, услышав его хриплое «мя-а-ав» в шесть утра. Мальчик открыл дверь, кот как ни в чем не бывало важно прошествовал на кухню, гордо подняв облезлый хвост. Выглядел он неважно: ободранное в боях с крысами ухо, шерсть клочками, грязный. Но главное – это был их Кузя! Живой – Леша осторожно погладил кота, чтобы убедиться в этом, – и почти невредимый.

– Ничего, – пообещал Кузе мальчик. – Я тебя в райцентр к ветеринару отвезу, подлечим, станешь как новенький.

Кузя одобрительно замурчал.

Леша долго боялся смотреть в зеркала и в любые отражающие поверхности. Баб Маша, не дождавшись, пока они придут к ней на чай, приковыляла сама.

– Всё добре будет, – пообещала она. – Двойники больше не вернутьси. Силенок пока не хватит им. Но в старые зеркала больше не глядитесь – мало ли. И в новые после полуночи не смотрите!

Татьяна Мастрюкова

Стучат – закройте дверь

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ ТЕБЯ ПОПРОСЯТ СПУСТИТЬСЯ В ПОГРЕБ, НЕ ИДИ И НИЧЕГО ОТТУДА НЕ БЕРИ.

НЕ ПРИПОМНЮ, КОГДА в последние годы мы с сестрой вдвоем куда-то выбирались, да еще так далеко и надолго. Я всю дорогу в поезде поражалась данному факту, чем просто вывела из себя Маринку. Ну хоть это немного подняло мне настроение.

Разумеется, на перроне нас никто не встречал, да и все те немногочисленные, в количестве трех штук, типичные деревенские тетеньки, которые вышли с нами, разбежались практически мгновенно, мы даже не успели заметить – куда, чтобы хотя бы пристроиться к ним попутчицами. Это обычное дело для подобных мелких остановок и полустанков, где даже навеса нет, чтобы непогоду переждать. Сейчас козырек был особенно актуален, учитывая противно накрапывающий дождь очень раздражающего свойства: вроде и не такой сильный, водяная пыль буквально, ради которой лень доставать особенно неудобный в местных условиях зонтик, но при этом пропитывающий влагой всё, даже, кажется, мозги.

ВООБЩЕ-ТО МЫ С СЕСТРОЙ ехали в деревню к нашей бабулюшке Люлюшке. Первый раз самостоятельно, и нам казалось, что это мероприятие даже выеденного яйца не стоит. Но сейчас я чувствовала себя довольно глупо, потому что, оказывается, не учла совершенно очевидно важные вещи, и хотела бы, чтобы всю ответственность взял на себя кто-то другой, желательно взрослые. Жаль, что мы с сестрой и были уже теми самыми взрослыми.

НЕ СГОВАРИВАЯСЬ, Я И МАРИНКА сошли с перрона по раскрошенным бетонным ступенькам, которые упирались прямо в тропинку между кустами, петлявшую неизвестно куда, но мы надеялись, что к автобусной остановке. Просто другого пути здесь не было.

Мама советовала нам уточнить у местных, как добраться до нашей деревни, потому что с автобусным расписанием вечно непонятки были. Говорила, что всегда так делала, когда добиралась своим ходом, а не папа на машине привозил. Целых два раза, но давно. Вряд ли что изменилось, уверяла она.

Мы, конечно, дома сами сверились с картой, не нашли ничего сложного, и на мамин совет держаться местных забили. Надо было прямо в поезде выявить попутчиков из аборигенов и всё разузнать, кто ж знал, что они так быстро разбегутся и что в реальности местность совсем не соответствует карте, которая сейчас еще и загружаться не торопилась.

Раздраженные друг другом, мы с сестрой специально ничего не обсуждали, каждая стремясь наказать молчанием другую. Это была наша давнишняя игра в обиду, идиотская и непродуктивная, но привычная и постоянно практикуемая. И Маринка всегда выигрывала в нее.

ОДИНОКАЯ ТРОПИНКА действительно вывела прямиком к автобусной остановке, изрядно побитой временем. Здесь как раз можно было спрятаться наконец от противной мороси, только, кроме нас, желающих что-то не оказалось. И тут мы с Маринкой сообразили, почему так торопились местные: вероятно, автобус подъехал как раз ко времени остановки поезда и быстренько увез всех прибывших. А кто не успел, тот не очень и хотел.

Сестра посмотрела на меня с этим бесячим выражением, будто факт, что я родилась раньше нее, автоматически делал меня ответственной за все наши проколы:

– А расписания у нас нет. И что нам теперь делать? Давай, говори, ты же у нас самая умная.

– Избавь меня от муки слышать эту фразу! – огрызнулась я.

Думаю, мы по привычке наговорили бы друг другу много лишнего и обидного, если бы не внезапный парень на жигулях. Парень – наш ровесник, жигули – ровесники кого-то пожившего, и оба показались нам знакомыми. Машина – понятно почему: кто ж не знает «копейку».

У меня не очень хорошая память на лица, и я заранее готова, что когда-то уже этого будто бы неизвестного мне человека видела, просто не могу вспомнить. Но тут Маринка, уж на что пуганая, тоже отчего-то прониклась к водителю «копейки» доверием. Может, сестра думала, что мы его вдвоем легко скрутим, если что не так. Иначе чего бы она вдруг вскинулась и принялась размахивать руками, чтобы парень притормозил.

Он не стал рисковать и давить мою сестру, остановился, даже вышел – думал, что серьезное, а не упустившие автобус две девицы.

Попозировал нам на фоне своей тачки, а потом бесхитростно сообщил, видя наши безуспешные попытки отправить рилсы:

– Да сети-то тут нет, зря стараетесь.

Бабулюшкину деревню этот парень знал и согласился довезти, не став ломаться, когда Маринка поспешила озвучить сумму, с которой мы готовы за его помощь расстаться. Вот если бы он отказался, я бы точно насторожилась.

Парень в голос посмеялся над нами, когда мы начали искать ремни безопасности на заднем сиденье.

– Да я аккуратно вожу, сук мне в нос! – уверенно соврал он и газанул с места так, что нас вжало в спинки сиденья, а желудок стремительно приблизился к горлу, как на экстремальном аттракционе.

– И он считает это аккуратной ездой, – прошипела мне на ухо Маринка, ойкнув на очередной колдобине. Я тут же решила ее поддержать:

– Ну и пусть считает. Он же считать-то толком не умеет.

Потом, правда, парень перестал выделываться и снизил скорость – берег машину. Настолько увлекся аккуратным вождением, что забыл про нас с сестрой. Мы это поняли, когда кто-то из нас подал голос, а он вздрогнул, выругавшись с такой экспрессией, что наплевал на торпеду. И сразу, правда, извинился, то ли перед нами, то ли перед своей «копейкой»:

– Пардон, блин, слюни не удержал, сук им в нос!

Забавный. Потом мы весь оставшийся путь на всякий случай периодически о себе напоминали. И всё равно он смотрел на нас в зеркало заднего вида с большим подозрением. Может, из-за того, что говорили мы сквозь зубы, чтобы не прикусить языки.

ДОРОГА БЫЛА ВЬЮЩЕЙСЯ, как спутанные нитки, и пустынной, совершенно как наше представление о предстоящем времяпрепровождении на ближайшие дни. Мы серьезно думали обнаглеть и попросить этого любезного парня на «копейке» подкинуть нас обратно к платформе, когда нам с Маринкой надоест у бабулюшки, только не могли сойтись на времени. Сестра рассчитывала дней на пять, я из чувства противоречия пугала ее неделей.

Но ничего не вышло, потому что, высадив нас у поворота к деревне, парень даже не дал нам возможности не только договориться, но и расплатиться и рванул прочь без лишних слов с такой резвостью, какую не заподозришь у «копейки».

– Знаешь, я поняла, почему этот парень подозрительный, – вдруг выдала Маринка, будто мы его уже обсуждали.

– Не взял денег? – уточнила я.

– Это тоже, но в первую очередь он даже не стал нас расспрашивать: кто мы, откуда, к кому едем. Как будто не местный.

– Может, мы ему не понравились. Особенно ты. У тебя лицо злющее.

Маринка сразу окрысилась, но я не дала ей и слова вставить:

– И мы никогда здешним не нравились. Даже когда ты была подобрее.

Тут и спорить было не о чем.

В ДЕТСТВЕ НАС ЧАСТЕНЬКО ССЫЛАЛИ к бабулюшке в деревню.

Сначала это было весело, и вдвоем мы совершенно не скучали, даже когда местные ребята устраивали нам неожиданный бойкот. А вот потом стало невыносимо, особенно когда мы, погодки, только-только вступили в подростковый возраст и начали сильно раздражать не только окружающих, но и друг друга. Дома это было еще более-менее терпимо, потому что родителям ценой своих нервных клеток и угрозами расправы удавалось как-то гасить конфликты, и в случае чего мы могли просто каждая уйти тусить в свою компанию, пока не остынем. А вот дальше бабулюшкиной деревни, если ты там оказался, уходить было некуда, и нам с сестрой приходилось не просто терпеть друг друга, но и сплачиваться перед лицом неминуемой каторги, называемой летним отдыхом. Прополкой грядок, тасканием воды из колодца. Общением с излишне разговорчивыми взрослыми соседями и тотальным игнором немногочисленных сверстников. Сейчас вспоминаю, что в основной своей массе старшее поколение было представлено пожилыми вдовыми тетеньками, любившими пошелестеть часа на полтора по самым ничтожным поводам. А всех деревенских мужчин, по словам бабулюшки, «давно уже съели». Нашего дедушку, собственно, тоже, получается.

К СЧАСТЬЮ, КАК ТОЛЬКО У НАС появилось право на свое мнение, насильственные поездки прекратились и мы смогли распоряжаться своими каникулами по собственному усмотрению и в рамках дозволенного родителями. Бабулюшка наверняка каждое лето ждала нас, надеялась, но никогда не ругалась, что ни я, ни сестра не едем, и никогда не давила на жалость.

МНЕ, ПРАВДА, МНОГО РАЗ приходило в голову заехать на недельку проведать ее, но дальше намерений дело не заходило. У сестры так же.

А тут мама внезапно очень серьезно позвала нас с Маринкой и сказала буквально следующее:

– Нет никакого повода, но если вы не приедете к бабушке сейчас, то у вас, скорее всего, больше и не будет такой возможности.

Бабулюшка Люлюшка приходилась маме свекровью, и у них были хорошие выдержанные отношения, без целования в десны, но и без боев без правил за папино внимание. Мама, в отличие от папы, спокойно приняла наше с сестрой одновременное нежелание тратить каникулы на деревню в обществе друг друга и никогда раньше не настаивала на этих поездках. Поэтому мы решили, что просьба весьма серьезная для того, чтобы ее исполнить.

– Или мама нас проклянет, – констатировала я и начала вместе с сестрой собирать вещи. Никогда, правда, раньше не проклинала, но нужно же с чего-то начинать.

БАБУЛЮШКИНА ДЕРЕВНЯ представляла собой сильно заболоченную и крайне запущенную местность, поросшую мхом и прошитую мелким противным дождиком. Казалось: тронь любой встречающийся здесь предмет – и он засочится влагой. При этом вместе с сыростью летом здесь никогда не было холодно, даже удивительно. Поэтому зелень здесь перла, как не в себя, плесень тоже.

Конечно, бывали солнечные просветления в этой полезной для флоры атмосфере, иногда даже несколько недель летом, но не в этот раз.

С погодой для деревенского отдыха нам повезло, как утопленникам. Отдыхайте, мол, от солнца и духоты. А загорать вообще очень вредно для кожи.

С другой стороны, ну жили же здесь люди испокон веков, зачем-то они держались этого места. Колхоз какой-то был в свое время, в пятилетках участвовали, в соцсоревнованиях. Считали себя получше других поселений, вот даже про парней из ближайшей крупной деревни с забавным названием Сырые Дороги местная молодежь частушку пела, сочиненную еще лет сто назад, не меньше: «Сырыдорожские ребята не поют, а квакают. Целоваться не умеют, только обслюнякают!»

Но вот наш папа здесь родился, а он у нас нормальный, вменяемый человек. Потому, собственно, отсюда и уехал при первой возможности, что только доказывает его здравый ум.

Таких здравоумных бабулюшкиных односельчан (или, как они сами себя называли в этой местности, однодеревенцев) оказалось слишком много, и теперь жилых домов было раз, два и обчелся, и несколько еще использовали как дачи, а так деревенька практически захирела.

В ОСОБО СЫРЫЕ ДНИ местные носа не казали на улицу лишний раз, но раньше, помнится, они были посмелее, иначе чем объяснить, что в такую мелкую морось нам не встретился ни один человек. Лето, день – и пустота.

Бабулюшкин участок, несмотря на мои опасения, выглядел более-менее ухоженным. Да, трава кое-как, но всё же скошена. Забор не обвалился, калитка на замке. Причем хорошо так заперта – мы по очереди с сестрой попытались открыть, и ничего у нас не вышло. Маринка даже предложила перелезть через забор, чтобы я ее подсадила.

БАБУЛЮШКА ВЫШЛА НА КРЫЛЬЦО, проверить, кто там в калитку бьется, увидела нас, всплеснула руками и, радостно вскрикивая, заторопилась, больно кольнув сердце своей пожилой неуклюжестью:

– Батюшки-светы! Калинки-Малинки мои приехали, сладкие ягодки мои, мои ягодные пирожочки!

В детстве мы обе картавили, не выговаривали звук «р». И соответственно, обе представлялись как Калина и Малина. Дружественные взрослые очень этому умилялись, а вот ребята из бабулюшкиной деревни почему-то считали иначе. И постоянно заставляли нас с сестрой петь «Калинку», и мы по наивности с удовольствием ее исполняли, благо, кажется, там нет ни одного звука «р». Ни я, ни Маринка сначала не понимали, почему все так покатываются, и часто пели на бис, а потом как поняли – и обиделись.

К счастью, неделя занятий с логопедом всё исправила. В наш последний визит врач натянула латексную перчатку, заставила нас открыть рот и попытаться р-р-рыкать, а сама пальцем ловко поставила язык в нужное положение. Так мы стали наконец-то Кариной и Мариной, но, понятное дело, не для бабулюшки.

Я, КАК ОБЫЧНО, вперлась первой на участок, так что первой и попала в бабулюшкины объятия.

– Калиночка моя, ты такая сладенькая ягодная булочка, сдобные щечки, так бы и съела твое личико, пирожочек мой! – Она обхватила мое лицо руками, прижалась носом к носу и принялась ласково мять мне щеки, как в детстве.

В отличие от сестры, я всегда была не то чтобы упитанной, но крупноватой, с такими щеками, что иногда можно было увидеть их со спины. Так мне всегда говорила Маринка, когда мы ссорились, то есть практически постоянно. Завидовала, конечно. А как иначе? На меня всегда налезала более взрослая, а значит – модная одежда, а ей всё девчачье покупали в детском отделе.

Бабулюшка тоже вон мои щеки любила. Это же настоящая деревенская красота, кровь с молоком.

Меня это всегда пугало, и я зажмуривалась, когда бабулюшка принималась расцеловывать мои щеки. Мне казалось, что сейчас она и вправду меня съест.

И вот я смотрела на бабулюшкино доброе, какое-то сдобное лицо, с ямочками на щеках, и мне вдруг по-настоящему захотелось его попробовать на вкус, как мягкую булку. В этой деревне всегда странные мысли приходят в голову.

– Ой, бабуль, так проголодалась, что прямо тебя бы и съела, ты тоже мой пирожочек!

Бабулюшка заулыбалась, а сестра закатила глаза (я не видела, конечно, но даже спиной это почувствовала).

– А ты знаешь, как я в детстве боялась этих твоих слов? – освобождаясь и уступая место для лицевого массажа сестре, сообщила я.

Бабулюшка очень удивилась, даже отвлеклась от Маринкиных щек:

– Это же ласково!

Воспользовавшись моментом освобождения, сестра вытащила телефон и принялась вертеться, пытаясь поймать сеть.

– Бабулюшка, маме хочу позвонить. Ты как с ней связываешься?

– На огороде лучше всего, когда дождя нет. А так в конце деревни таксофон, туда хожу.

Марина побежала в огород, даже сумку не сняла. Так я и поверила, что маме собирается звонить. Нет, конечно, и ей тоже сообщит, что мы благополучно добрались, но явно не в первую очередь. В группу свою кружочек пошлет, похвастается деревенскими видами. Но я-то умнее: опять начал накрапывать дождь, и лучше носиться в поисках сети по дому и оттуда вести трансляцию, в удобстве и сухости. К тому же я успею занять лучшую кровать, а сестра пусть в огороде ноги ломает.

Впрочем, бабулюшка осталась дожидаться Маринку на крыльце, так что мне пришлось стоять рядом с ней. Неловко как-то отпихивать старушку.

В ИЗБЕ НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ с нашего последнего визита, разве что обветшало заметно. Впрочем, скорее всего, так оно всегда было, просто я раньше не обращала внимания.

И еще заметила, что бабулюшка вроде нам рада, но не особо ждала. Мамина инициатива явно была с ней не согласована.

Первым делом бабулюшка не про нас спросила, не про папу (она и потом не стала про него узнавать), а начала диктовать правила:

– Электричество у нас стали отключать порато^[3] часто, экономьте. Телевизор я не включаю, а то испортится, вон какие скачки. И холодильник не открывайте! Будут руки чесаться – вскрывайте консервы.

– Нам телефоны зарядить...

– Да нужны они здесь вам! Говорю же, таксофон есть. И не плещитесь много в душе, не грязные, чай!

Уф, ну хоть бойлер у нее работает, не надо из колодца ведра таскать. Я даже помню времена, когда воду приходилось нагревать в печи, пока не перешли на газовые баллоны. У нас прямо было полное погружение в прошлое, насильственное, а потому нежеланное. Сейчас-то люди деньги платят, чтобы так пожить. Вот как бабулюшка могла бы зарабатывать!

Я уже собралась ей озвучить эту замечательную бизнес-идею, но она продолжала вещать:

– С подвалом аккуратнее, не суйтесь, ступеньки все волглые, навернетесь еще!

– Ну если ты не наворачиваешься, то мы уж и подавно, бабулюшка, – мягко намекнула сестра.

– Я привычная, а вы недотепистые стали. Вот прямо вижу по вам. Небось забыли, как раньше бегали туда-сюда, огурцы тырили.

Мы действительно совершали набеги на погреб, где хранилась всякая вкуснятина: ряды закруток, огромная бочка с солеными огурцами, бусы сушеных грибов и пучки якобы целебных трав, больше похожие на пыльные венички. Легче всего было таскать огурцы, хотя бабулюшка и пугала нас, что однажды мы в эту огромную бочку свалимся, и найдут меня с сестрой уже просоленными, и колхозный агроном выставит наши тела в большой банке в одном ряду с заспиртованными эмбрионами коров у себя в кабинете. В слове «агроном» был отзвук и гнома, и грома, и огра, и, пока нам папа не разъяснил, я искренне считала, что это какая-то степень алхимических наук. А заспиртованные коровы вообще поражали детское воспаленное воображение. Мы всегда мечтали увидеть легендарную агрономову коллекцию, про которую так часто говорила бабулюшка, но, к сожалению, за всё время даже самого ее хозяина в глаза не видели.

КСТАТИ, В ПОДВАЛЕ СЕТИ ТОЖЕ НЕ БЫЛО. Впрочем, ее там никогда не водилось, с чего бы вдруг что-то изменилось сейчас.

НАКОНЕЦ, РЕШИВ, ЧТО ДОСТАТОЧНО нас проинструктировала, бабулюшка разрешила нам расположиться. Наша комнатка, с панцирными кроватями, с выгоревшими плакатиками из журналов по стенам, всклокоченной куклой, которой мы делали макияж фломастерами и шариковой ручкой, застыла во времени, как муха в смоле.

И мне почему-то сразу захотелось вернуться домой, в город.

Поэтому я поспешила швырнуть сумку на козырную кровать у окна и посмеялась злорадно про себя, когда Марина сделала вид, что ей всё равно. Не могу похвастаться, что мне всегда удавалось отвоевать это место, иногда сестра оказывалась проворнее.

БАБУЛЮШКА ПРИНЯЛАСЬ ХЛОПОТАТЬ на кухне, хотя мы не особо и проголодались, всю дорогу в поезде закидываясь чипсами. Сказала, что у нее постные щи, а потом чай с вареньем и баранками. Не знаю, как сестре, а мне стало немного неловко, будто объедаем бабулюшку. Но от предложенной еды, разумеется, не отказалась.

Маринка нарыла у бабулюшки почти свежую прессу, состоящую из тоненьких журналов по садоводству и чего-то еще массового и пестрого.

– Ох, я так обожаю все эти огородные сплетни! Все эти звездные предсказания!

– Да гороскопы ваши врут всё, – подначила я. – У меня ни разу не совпало.

Сестра немедленно включилась в игру:

– Это потому, что родители тебе наврали про дату рождения. Они сами не знают, тебя ж на помойке подобрали, вырастили, выкормили. На убой.

– Малинка! – вскричала бабулюшка. – Да что же ты такое говоришь своей родненькой сестричке?

– Завидует, – пояснила я. – Меня ж первее нашли, больше потратились.

И мы с Маринкой расхохотались, к ужасу бабулюшки. Ведь сестра слово в слово процитировала меня, и это было самое глупое подначивание из всех возможных. Потому что мы обе ужасно сильно похожи на папу, и это давало ему повод прикалываться над мамой: «Мне кажется, дорогая, что наши дети не от тебя!» Да я даже храплю, как он! По словам сестры. Сама-то я не могу проверить, врет она или нет.

– Какие вы стали неласковые друг к другу, – хмурилась бабулюшка.

– Это мы как раз ласковые, бабулюшка. Так обычно мы друг друга палками колотим.

Бабулюшка отмахнулась с досадой:

– Кловуны! Все в папашку своего. А он не знаю уж в кого.

– Да ты его наверняка у бродячих циркачей и купила.

– Ох, Калинка, дождешься у меня. Отлупашу стрекишей^[4] по жопе, и не посмотрю, что девицей стала.

Когда мы не слушались, бабулюшка стегала нас крапивой. А когда слушались, то работали вдвое больше. Крапива что, она везде росла, так или иначе мы об нее обжигались. А вот крестьянского труда можно было избежать. Не такая уж крапива и жгучая. Водичкой холодненькой побрызгал, и почти как новенький.

– НО ТЫ ВЕДЬ ТОЖЕ НЕ ВЕРИШЬ во всю эту их астрономию, да, бабулюшка? – вкрадчиво приобняла я нашу старушку.

– Конечно не верю! – не заметила подвоха бабулюшка. – Так, подожди... Ой, Калинка, ну точно однажды доиграешься!

ТАК МЫ ПРОБОЛТАЛИ-ПРОШУТИЛИ весь оставшийся день, а толком ничего ни о себе не рассказали, ни бабулюшку о ее житье не расспросили. Впрочем, как всегда. Я забыла позвонить маме отчитаться, забыла спросить, звонила ли тогда с огорода Марина. Зато мы с сестрой жадно потрошили наши старые шмотки, нашли какие-то дневнички с наклейками и засушенными цветами, фоткали их на телефон, яростно спорили о каких-то глупостях из деревенского детства...

Бабулюшка сначала сидела с нами, слушала, улыбалась, а потом тихонько ушла к себе и что-то там шуршала по хозяйству. В общем, всё как в старые добрые времена...

ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ ПАХЛО ХВОЙНЫМ МЫЛОМ и лежалостью. Кажется, бабулюшка не доставала его с нашего последнего визита сюда, а это было очень давно. Складки на ткани пожелтели, края простыней обтрепались.

Мне стало грустно.

Несмотря на мамино предупреждение, бабулюшкина старость и, как бы ужасно это ни звучало, приближающаяся смерть проскользнули куда-то на периферию сознания, стоило нам с Маринкой оказаться в декорациях нашего беззаботного детства, где ничего не поменялось, и наша бабушка, кажется, тоже. Мы будто бы приехали просто отдыхать, а не навещать бабулюшку, вот в чем дело.

А ведь она явно сдала. Плохо видела, не промывала посуду, не убиралась уже так тщательно, как раньше.

Готовить нам лучше самим. Может, даже посмотреть, что там с бабулюшкиным огородом. Маринка, хотя и побежала туда первым делом, даже не обратила внимания, посажено там что-нибудь или нет.

И вообще надо тут всё намыть, поделать что-то полезное.

Мы с сестрой, лежа в кроватях в темноте, стали воодушевленно обсуждать дальнейший план действий. Особенно хорошо обсуждать дальнейшие действия после полнейшего бездействия.

А потом как-то внезапно замолчали, и на нас обрушилась ночная тишина деревенского дома, которая никогда тишиной не была.

Поскрипывало, будто по половицам расхаживает большой кот, а ведь бабулюшка уже лет десять никаких животных не держала. Оглушительно, назойливо тикали настенные часы, их звук проникал из большой комнаты, хотя не должен был. Что-то прошуршало под кроватью. Возможно, мышь, но лучше об этом не думать.

Кукла, которую мы закинули на шкаф, белела оттуда своим лицом, довольно жутким в темноте из-за макияжа «смоки айс» (помню, мы извели на него весь черный фломастер). Если долго на нее смотреть, то начинало казаться, будто она немножечко меняет положение.

ЗА ОКНОМ ПРЯМО У МЕНЯ НАД УХОМ шелестел дождь, но какой-то легкий, успокаивающий, уютный. А потом вдруг разом прекратился, и послышался совсем другой звук, от которого невольно волоски на руках встали дыбом.

– О, собаки завыли, – прошептала Маринка. – А то я удивлялась, куда вся живность пропала.

– Собаки и пожрали. Потом друг дружку слопали. А оставшиеся победители от голода орут.

– Точно! Прям как ты. Это всё объясняет. И бабулюшка не просыпается, свыклась с ними, наверное. Мы же привыкли к тому, что у нас ночью на кухне кто-то ворочается.

– В смысле? Кто привык? У нас кто-то на кухне ночью ворочается?

Сестра промолчала.

И в этом молчании было что-то неправильное. Страшновато может быть в незнакомом или подзабытом месте, но никак не дома.

Я шепотом стала успокаивать себя, строя предположения:

– Ну кто у нас может ночью на кухне ворочаться? Папа разве что. Да он перед сном всё сметает, и уже до утра хватает ему...

– Я всегда думала, что ты, – наконец подала голос Маринка.

– Я?

– По холодильнику шаришь. Ночной дожор.

Я даже не стала поддерживать шутку.

– То есть посмотреть на мою кровать и убедиться, что это не я, – не вариант? Слишком непосильно для тебя?

– Я смотрела один раз, там непонятно было – ты это или скомканное одеяло. И не стала проверять. Если ты не реагируешь, то всё нормально. Если это ты шаришься, то тоже всё нормально.

– Но ты всякий раз просыпалась? Значит, всё-таки ненормально. Ты бы хоть спросила меня, что я жрала ночью. Ты же всегда мне гадости говоришь, чего молчала-то?

Здорово переругиваться в темноте и не обращать внимания на странные звуки бабулюшкиного дома. Это успокаивает, возвращает в зону комфорта, так сказать. В детстве всегда можно было крикнуть бабулюшку, чтобы она прибежала и со всем страшным разобралась. Или с головой накрыться спасающим от всех страхов одеялом.

Теперь-то под одеялом душно, прятаться лучше под кроватью и с топором, а бабулюшку лучше лишний раз не беспокоить. И вообще ожидаешь, что с наступлением совершеннолетия тебя ничего не будет пугать. В реальности же всё так же страшно, только знаешь, что взрослые не помогут, потому что взрослый – это ты.

ПОД ОКНОМ КТО-ТО ПРОШЕЛСЯ туда-сюда, провел чем-то твердым по стене. Шуршание, от которого мурашки пошли по спине и волоски на руках дыбом поднялись.

Сестра, уже начавшая мне отвечать очередной колкостью, замолчала на полуслове, лежала и прислушивалась. И я прислушивалась.

Кому понадобилось шастать по нашему участку? Тем более ночью.

В деревне, конечно, в основном старушки живут, но вдруг какой мужчинка вознамерился побаловаться с городскими девицами. А собаки его выдали.

Или это и есть собаки? Тоскливый такой, приглушенный вой.

Кто-то опять подошел к самому окну, как раз рядом с моей кроватью, и встал. Явно не собака. Может быть, этот пришелец пытался что-то разглядеть. Будто пальцами постукал по наличнику. Ждал, когда кто-то из нас выглянет.

Хорошо, что я окно закрыла, опасаясь комаров. Было бы не очень приятно осознавать, что между мной и тем неизвестным снаружи никакой преграды нет. А тут хотя бы стекло. И занавеска, полупрозрачная, но все же.

И ТУТ СОВЕРШЕННО ОБЫДЕННО, прозаично зашелестел дождь, забарабанил по крыше, по листве, перекрыл все остальные звуки. Вряд ли насильник станет мокнуть под окнами, – это тупо. Даже собаки заткнулись.

И сразу как-то страх отступил, глаза сами собой стали слипаться...

Я ДУМАЛА, ЧТО ВСЕГО ЛИШЬ НА МИНУТОЧКУ моргнула, ну, может, на пару минуточек, не больше. Но тут неприятное ощущение неправильного постороннего присутствия заставило очнуться, будто подбросило изнутри.

Я резко открыла глаза.

Надо мной, близко-близко, кто-то навис, стоя у края кровати.

Насильник! Он всё же пробрался в дом!

Я немного вскрикнула, ну как вскрикнула – заорала.

– Тихо, тихо, тихо! Калиночка, Калиночка!

– Пугаешь, – только и пролепетала я, когда сообразила, что это бабулюшка склонялась надо мной спящей, а теперь гладит по голове, успокаивает. И на дворе уже давно светло.

– Любуюсь тобой.

Я глубоко вздохнула. Сердце так и колотилось.

– Малинкой уже полюбовалась, – предвосхищая мое предложение, усмехнулась бабулюшка.

Ага, так налюбовалась, что сестра уже вскочила и первая принялась тратить воду в душе. Хитро.

ЗА ЗАВТРАКОМ, КОТОРЫЙ У НАС ПОЛУЧИЛСЯ ближе к полудню, я принялась выпытывать у бабулюшки, забалтывая свои собственные ночные страхи про насильника:

– Где все? Почему не приходят пошелестеть твои соседки, им что – наплевать на нас?

– Да по домам сидят. Здесь все, ну, кто живой остался. Дождь вон зарядил, надо переждать. Зачем нам мокнуть под ним? Погоди, еще наведаются к нам.

– Да уже кто-то наведывался ночью, шарился... – начала было Марина, но бабулюшка будто между делом отмахнулась:

– Да это Любушка приходила! Царствие ей небесное... Козочек всегда пасла своих рядышком. При пожаре-то потерялась.

– Где потерялась? В лесу?

– В каком еще лесу? Дома у себя. При пожаре. Сгорела вместе с домом. Померла то есть.

– Ты же говоришь, что она до сих пор ходит?

– Ходит и ходит, вам-то что? – внезапно вспылила бабулюшка. – Ходит, да к нам не входит. Кто ж ее пустит.

– А зачем ходит? – не знаю, зачем спросила. Вопрос глупый, согласна.

Но бабулюшка всё же ответила:

– Голодная. Коз своих ищет. Они-то раньше потерялись.

– Потерялись – это сдохли?

– Это потерялись. Но, конечно, сдохли, раз их волки-то съели. А кто ж еще? Вот ходит ищет.

Мы с Маринкой переглянулись в некотором обалдении.

– Она же умерла?!

– Калинка, ты как попугай заладила одно и то же, и меня заставляешь талдычить в ответ. Умерла и умерла. Ходит и ходит. Что тут еще поделаешь. К зиме перестанет.

Э-э, плохо дело. Заговаривается наша бабулюшка.

– А собаки выли ночью – это к покойнику? – решила уточнить сестра, как бы сменяя тему. Очень удачно, я считаю.

– Да бог с тобой, что выдумали! Это волки, какие собаки-то? Вот у Любушки Раздор был, гончая, строгий такой. Хороший пес. Сожрали и его тоже волки как раз.

– Очень как раз, – пробормотала Маринка.

– Значит, по деревне волки ходят?! Ну офигеть теперь! Почему ты не говорила маме с папой?

– Сейчас волки не ходят, – тут же поспешно сообщила наша старушка.

– А выл тогда кто?

Я окончательно запуталась. Бабулюшка глянула на меня, будто я сморозила очередную глупость:

– Опять ты за свое? Двадцать раз одно и то же, как пластинку заело. Двадцать раз ответишь – она двадцать первый спросит.

Марина смотрела на нас с непроницаемым лицом. У нее такая манера, очень, кстати, раздражающая: если что-то ее напрягало, не нравилось, пугало, она замолкала, не пытаясь объясниться. По мне, так лучше проораться, разругаться, в конце концов, зато всё выяснить. Я потому и проигрываю всегда в нашем обоюдном игноре.

ВЕСЬ ДЕНЬ ОСНОВАТЕЛЬНО ТАК ЛИЛ ДОЖДЬ, и заодно вырубилось электричество, как и предсказывала бабулюшка. Поэтому мы втроем играли в «Эрудит», потом в лото, потом в картишки дулись, хотя бабулюшка и поломалась для вида, что, мол, азартные игры с внучками – сродни грехопадению. Ну вот что там азартного в дураке на интерес? В общем, были для родной старушки развлечением вместо телевизора, даже лучше – электричество не тратили.

К счастью, под вечер дождь перестал и небо вроде бы немного прояснилось, но сразу стало смеркаться. И немедленно начало парить, так что продолжать сидеть в избе было невыносимо.

Бабулюшка выдала нам калоши, которые сняла со своих валенок, и то после настоятельных уговоров. Очень удивлялась, что мы не хотим пройтись босиком. Сама почему-то так не ходила, ага.

МЫ РЕШИЛИ ПРОГУЛЯТЬСЯ до дома Любушки, раз она такая популярная персона. У бабулюшки, разумеется, дорогу спрашивать не стали. И без того понятно, что это дальше по улице в конец деревни, поскольку вчера никаких сгоревших домов мы не встретили, пока шли к нашему участку.

– Ты вообще помнишь что-нибудь про эту Любушку? Кто это? – спросила Марина.

– Ни Любушку, ни взрослых деревенских я не помню, – честно призналась я. – Какие-то тетки заполошные были вроде. Меня всегда интересовала только одна персона – я сама.

– Аналогично, – кивнула сестра. Один из пунктов, по которым мы с ней полностью совпадали.

Какая-то с Любушкой запутанная история. То потерялась, то сгорела, то ходит. То ли случайно пожар, то ли специально подожгли, чтобы не маячила тут со своими козами, то ли подожгли уже потом, потому что продолжала маячить с козами. Так-то бабулюшка производила впечатление вполне себе адекватной, и если бы не эти странные разговорчики про Любушку, вообще бы не вызывала никаких подозрений. Если подобное продолжится, придется папу сюда вызывать...

НЕСМОТРЯ НА БАБУЛЮШКИНЫ УВЕРЕНИЯ, никто из местных даже ради любопытства к нам за всё время не заявился. И уж насколько мы громко себя вели, обругивая каждую лужу на дороге, состоящей из этих самых луж, ни одна собака не откликнулась. Но вроде в некоторых избах горел свет, трава скошена, косвенно жизнь присутствовала. Может, действительно деревенские настолько ненавидели дождь, что готовы были пожертвовать развлечением в нашем лице. Не то чтобы мы прямо жаждали этого общения, но всё же было как-то странновато.

ЛЮБУШКИН ДОМ, ТОЧНЕЕ, ЕГО ОСТАНКИ действительно выглядели очень жутко, особенно когда знаешь, что при пожаре погибли люди. Впрочем, справедливости ради, в надвигающихся сумерках, когда всё вокруг пропитано влагой, будто утонуло, поникло в ней, можно нафантазировать себе что угодно. Даже наш дом и участок выглядели покинутыми, что уж говорить про настоящую заброшку.

Я навела камеру телефона на погорелый дом и начала вдохновенно вещать:

– Вот тот самый страшный проклятый старый дом, здесь все умерли! Именно отсюда, по словам местных жителей, пытается пробраться потусторонняя сила.

Сестра посмотрела на меня со странным выражением лица. Я навела фокус на сочные, умытые дождем заросли крапивы, эффектно выделяющиеся на фоне обугленной древесины.

Марина отвлеклась, рассматривая что-то на дороге, и я, чтобы исправить ситуацию, тревожным голосом вскрикнула:

– Ты видишь эти длинные когтистые руки, вылезающие из темноты?

Сестра нервно обернулась. Я нетерпеливо пощелкала пальцами, привлекая внимание к себе:

– О, кстати, вспомнила! Представляешь, когда человек умирает, мозг еще работает пятнадцать секунд, то есть когда тебя кто-то убил, ты еще успеваешь подумать: вот придурок!

– Да, это до чрезвычайности кстати, – согласилась Маринка, поеживаясь.

– Мертвая хозяйка, не нашедшая покой...

– А вот и она, – перебила меня Маринка.

Я машинально, даже не вникнув как следует в ее слова, развернулась, продолжая смотреть на окружающий мир через телефон, и сразу увидела пожилую женщину, окруженную несколькими козами. Выглядела она недружелюбно, и животина ее была какая-то неухоженная, забитая. Необычно для коз, с противным нравом которых мне лично пришлось познакомиться в детстве, чуть ли ни в первый приезд к бабулюшке. Они бешеные так-то, всё жрут, норовят рогом поддеть.

Любушка, если это была и впрямь она, изобразила на лице подобие улыбки – выглядела ее гримаса довольно жутко. Для контента в самый раз, как попыталась я себя успокоить. И это первый здешний деревенский житель, не просто проявивший к нам интерес, но вообще нами увиденный.

– А вот и прискакали, новенькие козочки.

Сказала, как проблеяла. И с такой интонацией, что мы с Маринкой переглянулись, дабы удостовериться, что нам не показалось. Это вообще не звучало доброжелательно, скорее даже угрожающе.

– Уходим, – прошипела я.

– Здравствуйте, – вместо этого ляпнула вежливая Маринка. Вот находит на нее иногда.

– Пришли в гости, козочки. Оставайтесь. Оставайтесь. Оставайтесь. Пусто в подголбце^[5]. Мне козочки нужны. Есть хочу. Есть хочу.

Вот это называется заладила, а не когда я задаю вопросы. Еще таким противным голосом. Явно с головой непорядок, а Маринка с ней еще разговоры разговаривает.

– У нас нет еды.

– А вы на что? Для кого откормлены?

Всё еще продолжая снимать, я прошипела сестре:

– Мы не обязаны терпеть оскорбления от чужих старух. Только друг от друга, а бабулюшка у нас добренькая.

Женщину качнуло к нам, будто она хотела рвануться, схватить, но что-то удерживало ее на месте.

Ну на фиг! Еще вцепится.

Я быстренько прервала съемку, сунула телефон в карман и потянула сестру за собой, даже не думая прощаться с Любушкой.

– До свидания! – всё-таки ухитрилась ввернуть сестра. Вот ведь какая воспитанная, откуда только это в ней взялось?

– Приду, есть хочу, приду, – опять заладила ненормальная. Даже страшновато к ней спиной поворачиваться. Вдруг коз натравит. Они, правда, аморфные какие-то, но мало ли.

– ХОРОШО, ЧТО ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ полоумная старуха и никакой мистики, – болтала я, когда мы наконец отошли на безопасное расстояние. – А бабулюшка-то у нас приколистка! Я ведь повелась на мертвую Любушку, сук ей в нос.

И стала петь во всё горло очень остроумную, по моему беспристрастному мнению, переделку КиШа:

– Мне дорого платить за свет, мне лучше в полной темноте. Из-за тарифов ЖКХ мечтаю только о еде!

Сестра посмотрела на меня со странным выражением, но промолчала. Даже не попросила заткнуться.

Мы смачно шлепали по лужам, я вон вообще горланила, но ни одна собака не вякнула, хотя ночью местные псы заливались и выли. В волков я, честно говоря, не верила. И хоть бы один приличный человек выглянул, замечание сделал, как раньше. В прошлые приезды нас так и норовили приструнить за любую мелочь, даже из окон покрикивали, из-за забора. Может, это работает только на детей, от которых ответочка не прилетит?

ПОЛЬЗУЯСЬ ВОССТАНОВИВШИМСЯ электричеством, бабулюшка помыла посуду и чего-то наготовила. Даже не стала дожидаться и нас напрягать.

– Мы тут, бабулюшка, Любушку встретили. С козами. Привет тебе передавала. На ужин напрашивалась.

Бабулюшка вдруг вспыхнула, бросила на стол ложку и так резко повернулась ко мне, что чуть не упала. Я дернулась поддержать ее, но наткнулась на гневный взгляд бабулюшки и отступила.

– Так, хватит! Карина, ты уже совсем берега попутала, шут тебя за язык тянет, не иначе.

– Но там бабка была с козами возле горелого дома, и я подумала... – начала было я оправдываться, но бабулюшка хлопнула ладонью по столу:

– Замолчи! Совесть имей.

– Ну ладно, ладно, может, в сумерках плохо разглядели, – начала я оправдываться, немного даже напуганная бабулюшкиной реакцией. Передумала показывать, что наснимала. И самой пересматривать, что получилось, расхотелось.

Бабулюшка посмотрела на меня, всё считала по моей красноречивой физиономии и смягчилась:

– Любушке и так досталось при жизни. Жаловалась, что по ночам к ней кто-то наведывался. Схуднула вся. От одиночества головой тронулась, бедняжечка, вишь. Донаведывался, что впустила...

– Так она ночью сгорела? – сделала не совсем однозначный вывод Марина.

– Незачем говорить об этом, – тоже совершенно нелогично отрезала бабулюшка.

Такие ответы мне не нравились.

И я бы докопалась до старушки, но внезапно на меня напал такой чих, что мне даже показалось, что бабулюшка специально это подстроила. Человек, думающий только о том, как бы половчей чихнуть, практически перестает воспринимать окружающий мир. И многое теряет свою значимость в его глазах.

А предательская сестра принялась запугивать бабулюшку моей мифической аллергией, хотя могла бы побольше разузнать про ходячих мертвецов. Вот зачем? И тоже, кстати, проигнорировала вещественные доказательства – ролик с места событий, бери и показывай. Это я уже потом сообразила, постфактум. Помутнение какое-то, наверное, эта дождливая сырость так мозги размягчает.

С другой стороны, бабулюшка на слова не совсем адекватную реакцию выдает, неизвестно еще, что с ней случится после просмотра.

В ИТОГЕ, КАК-ТО СОВСЕМ НЕЗАМЕТНО, снова прошел совершенно бесполезный и бессмысленный день. Так мы можем и больше недели тут с бабулюшкой провести, и не заметить. Ужас.

Я УЖЕ СОВСЕМ НЕ ЗАМЕЧАЛА шуршание дождя за окном, когда звук его вдруг изменился: теперь он будто бы потрескивал, как сухие сучки в костре. На мгновение даже показалось, что пахну́ло чем-то горелым, но этот мимолетный обман обоняния снова сменился ароматом сырой земли и примятой травы.

А потом вдруг кто-то довольно нагло завозился снаружи, даже будто попробовал открыть окно с той стороны. Простукивал раму.

Тут-то пришло осознание, что кровать-то моя в общем-то и не такая уж козырная.

Кто же это опять к нам приперся?

Вот где гости были днем? Когда их ждали, между прочим.

И снова раздался вой, но теперь я четко различала его неестественность, искусственность. Не собаки, но никакие и не волки – выл совершенно точно человек. Очень неприятно и тревожно.

– Давай полицию вызовем? – вдруг предложила Маринка. – Всё-таки уже время тишины настало.

– Ты полоумная? Какая полиция в деревне? И какое еще здесь время тишины?

– Тише ты! Бабулюшку разбудишь.

– И чего? Без сладкого оставит?

– А ты будто справишься без сладкого.

Ой, ладно, ну подъела я бабулюшкины запасы карамелек, что теперь вспоминать-то. Это вообще сейчас к делу не относится.

– А ну-ка заткнулись там! – рявкнула я, не вылезая из-под одеяла. Вопреки желанию, голос мой звучал совершенно не грозно, а будто какая-то собачонка тявкнула.

– Козлятушки, ребятушки, отопритеся, отворитеся! – хихикнули за окном. Точно деревенские болваны.

– Козлят тут нет, только козы, – откликнулась я, разом теряя весь страх.

– Ты психопатка? Зачем ты отвечаешь? Надо просто не реагировать, и эти сами уйдут. Так и надо делать, – прошипела сестра, и не успела умолкнуть, как за окном раздалось идиотское блеяние.

Мы обе сразу вспомнили Любушку с козочками, царствие им небесное. Стало неуютно.

И тут сестра преувеличенно небрежным тоном, но достаточно громко протянула:

– А-а-а, это, наверное, кто-то из местных ребяток дурачится. Днем зассали показаться, приперлись в темноте.

– Молодежь, – припечатала я бабулюшкиным тоном, и мы с сестрой прыснули со смеха.

В подтверждение наших слов за окном проявилось вроде бы женское лицо, приблизилось к стеклу и дунуло, образовав пятачок пара, на котором немедленно указательный палец нарисовал улыбающуюся рожицу.

И девок с собой притащили.

– Пойду прогоню! – Сестра решительно встала и направилась вон из нашей комнатки, чем очень сильно меня удивила. Ну, то есть дома, в квартире, она на кухню застремалась пойти проверить, кто там из нас шуршит, а тут оборзела от смелости.

Между тем фигура опять постучала в окно. Ждала приглашения, что ли. Или что я встану, но это фигушки.

Тут из темноты вдруг показалась еще одна рука, я даже не поняла сразу – тоже правая или всё же левая – и прислонилась растопыренной пятерней к стеклу.

Эта ладонь с противным скрипом поползла по стеклу вниз, оставляя за собой след не то сажи, не то слизи, не то какой другой пакости. Да и сама рука была ужасная, мертвая, вся с полопавшейся кожей, лохмотьями свисающей с костей, отвратительная в своей натуральности.

Ну пипец! А Маринка открывать им пошла! Психопатка тоже.

Вообще нормально ночью в глухой деревне открывать дверь неизвестно кому?

Надо что-то сделать, побежать ей на помощь, но почему-то, вопреки здравому смыслу, вопреки собственной привычке, я осталась лежать в кровати и прислушиваться. Подобралась вся и насторожила уши.

Слышно было, как захлопнулась входная дверь, а потом еще раз что-то глухо и деревянно стукнуло, я только не смогла идентифицировать звук.

К счастью, сестра вернулась до того, как я заставила себя встать, очень быстро юркнула под одеяло и повернулась лицом к стене, будто не собираясь ничего со мной обсуждать.

Это было максимально странно.

– Эй, ты! Чего там было-то? То есть кто был-то?

Молчание.

– Ты спишь, что ли?

– Никого не было! – не поворачиваясь, буркнула Маринка тоном, который означал у нее крайнюю степень отвращения к моей персоне. Когда мы ссорились в детстве, я часто слышала эту интонацию.

– Ты дрожишь или мне кажется?

Это реально было странно, я же ничем не заслужила такое отношение. Маринка тихо фыркнула, но дрожать вроде перестала.

Может, и нечего бояться, я себя просто накрутила.

Тут я вспомнила про окно, подобралась к подоконнику и носом почти уперлась в стекло, попытавшись разглядеть хоть что-нибудь.

Там правда никого не было. Просто обычный ночной бабулюшкин двор. Тьма, хоть глаза выколи. И следов на стекле никаких.

Приснилось, что ли?

Я нашарила тапки и пошла поглазеть в окна большой комнаты. То же самое, то есть ничего. Проверила на всякий случай, хорошо ли заперты окна.

Заперты.

Пошла и дверь проверила. В сенях стоял неимоверный холод, хотя под вечер всегда парило, и даже в самые дожди не бывало зябко. Ясно, чего Маринка дрожала. Только почему не сказала?

По ногам потянуло сыростью, и запашок стоял какой-то неприятный, непонятный. Видимо, с улицы занесло.

МАРИНКА ВСЁ ЕЩЕ ПРИТВОРЯЛАСЬ спящей, хотя я успела заметить, что она отвернулась от стены и теперь, закрывшись до носа одеялом, сквозь ресницы наблюдает за мной. Да я знаю все ее уловки. Как, впрочем, и она мои.

Хотя ничего страшного-то не произошло, разве что кроме этой жуткой скрипучей пятерни, – и я уже не была уверена, что мне не показалось, – осталось странное неприятное ощущение опасности, которую не можешь определить, но подсознательно фиксируешь.

Неправильное что-то случилось. Такое, когда жалеешь, что нельзя выйти и начать заново с прошлого сохранения. Отменить ввод. Перезагрузить, сбросить ошибку.

Я ПЛОТНЕЕ ЗАДЕРНУЛА ЗАНАВЕСКИ, укуталась в одеяло, подоткнув со всех сторон, и долго прислушивалась к Марининому дыханию. Проверяла, что она еще жива.

ПРОСНУЛАСЬ Я ПОЧЕМУ-ТО ПОЗЖЕ ВСЕХ и в таком небольшом доме ухитрилась ни разу одновременно не столкнуться с сестрой и бабулюшкой. Последняя вообще мне только покрикивала из других комнат, а Маринка подрабатывала электровеником. Почему-то никому не хотелось обсуждать сегодняшнюю ночь, даже удивительно. Ведь нам было что друг другу рассказать.

Пока Маринка в псевдопорыве наведения чистоты моталась по избе, как тюль на ветру, а я цеплялась, как клоп, за диван, привязанная проводными наушниками к найденному магнитофону, чередуя кассеты из коллекции папиной юности – «Мираж» с Deep Purple и Высоцкого с «Ласковым маем», – бабулюшка быстренько собралась, прихватила свою старенькую матерчатую хозяйственную сумку, авоську, и умотала в магазин, только дверь хлопнула. Точнее, это приезжала в деревню автолавка со всяким необходимым товаром, и деревенские бежали затовариваться.

Наверное, мы подточили все бабулюшкины запасы.

Мы же, умницы, не подумали с сестрой бабулюшке еды привезти, а мама не напомнила. Наверное, думала, сами сообразим. Наш папа, например, терпеть не мог, когда ему напоминали об элементарных вещах.

– Не нужны мне, – говорил, – ваши дельные бесполезные советы.

Вот мама и забыла, что нам-то как раз нужны.

ПОЧУВСТВОВАВ УКОЛ СОВЕСТИ, а еще сообразив, что у автолавки наконец поглазею на деревенских, себя покажу, может, и та бабка с козами подтянется, я вскочила бежать, но опоздала – бабулюшка уже вернулась. Незадача.

БАБУЛЮШКА СТОЯЛА ПОСРЕДИ ПРИХОЖЕЙ в сенях в какой-то странной растерянности, опустив руки с сумками, задумчивая и даже немного грустная.

– Ты чего, бабулюш? Плохо себя чувствуешь? Давай мне сумки! – Я попыталась забрать у нее покупки из рук, но она будто ожила, вздрогнула и запротестовала.

Может, действительно что-то неприятное вспомнила. Столько времени одна живет, бедная наша бабулюшка.

– Вы чего в погреб лазили? Сказала не соваться туда и ничего оттуда не брать.

Облачко пара вырвалось, будто маленькое привидение, из склепа рта. Ничего себе у нас похолодало!

Вопрос застал меня врасплох. Я обернулась и поняла, чего бабулюшка тормознула, – погреб был открыт. В – внимательность.

– Я не лазила.

– А почему дверца откинута?

– Это сквозняком распахнуло, – пошутила я, но бабулюшка шутку не оценила. – Сейчас закрою, не волнуйся.

Дверца погреба легко встала на привычное место со звуком, который я мгновенно узнала. Так вот что это было ночью! Неужели бабулюшка тогда лазила в погреб тайком? Ну что там такое может быть, чтобы от нас скрывать? Самогонный аппарат? Смешно. Мы – не лезь, а сама вон какая прыткая.

Я РЕШИЛА ПРО НАШИ С МАРИНОЙ ночные приключения не рассказывать, раз бабулюшка так близко к сердцу это всё воспринимает. Неизвестно еще, что мне самой в старости будет мерещиться.

Правда, бабка с козами у горелого Любушкиного дома нам обеим с Маринкой уже сейчас мерещилась.

Или эти слишком уж прошаренные в плане грима деревенские пранкеры (а кто еще-то?)... Может, театральная студия открылась для местных подростков, может, здешняя администрация культурный досуг организовала, чтобы запрещенкой не баловались. Вот они и чудят, начали со своих, а чужих-то тем более охватить надо. А что днем не показываются, так дикие.

Только не они одичалые, а мы: сидим в доме, выползаем под вечер, нюхаем наружу и – обратно на диванчик.

В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, если этой ночью снова местные шутнички станут в окошко ломиться, я сама выйду с ними разберусь, чтобы неповадно было старушек пугать. На Маринку никакой надежды нет, зачем ходила, раз никого не увидела. Тоже мне решальщик.

ЭТОТ ПОГРЕБ БАБУЛЮШКУ, видно, никак не отпускал. По дороге в туалет я краем глаза заметила, как наша бравая старушка открыла дверцу и тихонько спускается вниз. Могла бы кого-нибудь из нас позвать, чтобы помогли, но нет же. Понятно, старческие завихрения.

Если бы мне так сильно не приспичило, разобралась бы сразу. Но когда спешила обратно, погреб был закрыт, а бабулюшка, по словам Маринки, уже ушла к себе отдыхать.

Неугомонная сестрица с ее неожиданной лихорадочной активностью и меня припахала, причем к самому неприятному – перемывать посуду. Что ж, это было самое меньшее, что я могла сделать для бабулюшки.

А Маринка, конечно, молодец: вроде суетилась, что-то делала, а результатов я что-то особых от ее уборки не заметила. Потом вообще крикнула: «Сейчас иду!», хотя бабулюшка и не звала ее, и умотала, небось на огород сеть ловить. Только дверью хлопнула. И куда на ночь глядя, бешеная?

РАЗ МЕНЯ НИКТО НЕ ДЕРГАЛ, я снова завалилась на диван, теперь уже с каким-то нуарным детективом без обложки, удачно выудила его из стопки макулатуры для растопки печи, зачиталась, забыла о времени и даже вздрогнула, когда бабулюшка встала прямо передо мной. Что у нее за манера стала такая – внезапно молча нависать?

– Чего там? – не очень доброжелательно буркнула я, но это от неожиданности. – Спать пора?

Бабулюшка молча смотрела. Я кинула взгляд на часы на стене. Ого, уже двенадцать! Так вот почему такая тишина гробовая – ночь-полночь.

– Ладно, поняла. А сама чего не спишь? Что-то не замечала у тебя старческой бессонницы.

Грубовато получилось, но бабулюшка отреагировала не так, как можно было ожидать:

– Пойдем в погреб, и телефон этот свой не забудь.

– Так связи же нет!

– А чем снимать будешь эти свои?..

Вот это поворот!

– Бабулюшка, ты же запрещала в погреб...

– Пойдем, пойдем. Пойдем.

Недоумевая, я взяла телефон и послушно пошла за бабулюшкой. Она таинственно улыбалась, глаза таращила, головой кивала – типа, шагай и не болтай. И ногу сильнее обычного подволакивала.

Я идти-то шла, но ворчала:

– Чего там в погребе снимать? Крышки с закруток, что ли? И зачем ночью, до утра не подождет?

Бабулюшка не отвечала.

ДВЕРЦА ПОГРЕБА ОТКИНУТА, из сеней несет холодом даже сильнее, чем снизу. Из подпола чем-то подванивает. Не сыростью, чем-то еще, не могу сразу опознать. Или стараюсь не допускать понимания, чем именно.

Лампочки светят тускло.

Бабулюшка останавливается перед лестницей вниз, пропуская меня. Но я понимаю, что не хочу идти первой. Вообще не хочу идти.

Пытаюсь включить фонарик на телефоне, но почему-то экран не реагирует на палец, как бы я ни стучала по нему. И зачем вообще мой телефон, у Маринки тоже всё в порядке с камерой.

А ПОТОМ Я СМОТРЮ В ПОГРЕБ.

Я СРАЗУ ВИЖУ ЕЕ, мне даже не нужно спускаться, не нужно подсвечивать.

Бабулюшка лежит внизу лестницы. Скользкие ступеньки всё же подвели ее, и эта неестественная поза, подвернутая нога... Как давно она лежит? Почему я ничего не слышала?

Мне начинает не хватать дыхания. Я не знаю, как реагировать. Заорать? Из горла вырывается какой-то сип.

Это какое-то помутнение. Она же только что... Я же пришла, потому что бабулюшка...

Поворачиваюсь, медленно-медленно, потому что она стоит рядом со мной.

БАБУЛЮШКА (или уже надо принять факт, что бабулюшки больше нет и передо мной кто или что угодно, но только не она) смотрит на меня странно, пусто. И улыбка – только растянутые губы.

Ко мне возвращается голос.

– Так мы это не должны были видеть? Сказала же: нельзя. А почему сейчас...

– Я говорила Любушку не пускать.

Голос не бабулюшкин, глухой, как из... Как из погреба...

И тут до меня доходит, что мою родную бабушку тоже зовут Любовь. Бабулюшка Люлюшка на самом деле Любовь Макаровна Хоросова.

– НОВЕНЬКИЕ КОЗОЧКИ...

Одежда, та самая, в которой она пасла свою рогатую животинку и что наверняка была на ней в момент гибели, частично сожжена, испачкана землей и ссохшейся, почерневшей кровью и свисала кое-где лохмотьями. На груди зияла отвратительная рана, уже покрытая трупной синюшностью, с копошащимися в ней белыми червями. Руки и ноги были неестественно вывернуты, из-за чего вся фигура выглядела скособоченной, и даже удивительно, что тело вообще держится вертикально и не шатается. Но самое ужасное зрелище представляла собой голова: волосы на ней сгорели, кожа – частично тоже, обнажив мускулы, а местами отставала, обнажая кости черепа. Глаза вытекли. Нижняя губа отвисла, полуоторванная, так что были видны желтые неровные зубы. И вонь... Тело распространяло удушающий, отвратительный запах тления, смешанный с душком горелого тухлого мяса.

Любушка стоит вместо бабулюшки. Нет, рядом... Теперь они совсем не соответствуют своему имени.

– Звали, звали, звали меня. Есть хочу. Сами открыли, сами...

Я моргаю.

Это бабулюшка.

Я пока что не боюсь ее, будто в каком-то отупении, будто все чувства под заморозкой. Всего этого не может быть, не должно быть...

Маринка очень испугается. Надо нам отсюда уматывать.

Маринка... Я снова смотрю вниз и будто не вижу ничего. Не вижу, но помню. Знаю.

Вот бабулюшка Люлюшка. Тапочки слетели – удобные, разношенные, в клеточку, с резиновой подошвой. Чулки эти теплые, на одном стрелка поползла, и бабулюшка заштопала небрежно – не перед кем красоваться, а свои и такой любят.

Любим.

Глаза начинает щипать.

– Кто там тебя щиплет, гуси? – всегда посмеивался папа, стоило нам надуться и собраться хорошенечко порыдать.

Маринка откликнулась на бабулюшкин зов...

ДА ВОТ ЖЕ ОНА, СЕСТРА МОЯ... лежит поближе к опрокинутой бочке для огурцов. Бочка давно пуста и словно ждет ее – моя сестренка по-прежнему может уместиться туда целиком, если подогнет ноги («Маринка-матрешка – ты в бочке, а в тебе огурцы!»). Но теперь никогда уже... И это так страшно, так несправедливо, так не смешно!

Я понимаю, как сильно люблю ее, как сильно нуждаюсь в ней. Как мне теперь жить одной, сестрой без сестры?

МАРИНА СМОТРИТ с упреком. Голова ее неестественно лежит на плече, и я не хочу знать почему. Хотя знаю.

– Я не хотела идти открывать. Это ты виновата, что я пошла. Смеялась надо мной. Я из-за тебя пошла, а не хотела. Почему ты меня не остановила?

– Но я же говорила не про входную дверь! Я только про кухню... И это не выглядело опасно!

Кто же будет впускать кого-то опасного...

Я спорю с... кем? С мертвецом?!

ВСЁ ЕЩЕ ХОЧЕТСЯ ПРОСНУТЬСЯ. Это ведь не может быть не сном. Если я сейчас ущипну себя...

Во сне надо подойти к пугающему тебя монстру и обнять его. Так советуют психологи.

Их трое, они стоят передо мной. Сзади погреб. Туда я тоже не пойду.

Щиплю себя, впиваюсь ногтями в нежную кожу между пальцами, мне очень больно, очень. Но я не верю.

Меня сейчас вырвет.

БАБУЛЮШКА МЕДЛЕННО, с небольшим усилием, кладет мне на плечи сначала одну руку, потом другую.

Бабушка как будто выше ростом стала, а это я же всегда была выше. Это неправильно...

Это не она... Бабулюшка не может...

Мне начинает не хватать воздуха. Я уже не чувствую ни гнилостного запаха разлагающегося мяса, ни плесневелой сырости досок.

– Мой пирожочек, моя сладкая булочка. Наконец-то я могу в последний раз тебя расцеловать.

Бабулюшка ласково притягивает мое лицо к своему, распахивает пасть и принимается с наслаждением объедать. Жрать.

Евгений Гаглоев

На костях

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ НАЧНЕТ ИГРАТЬ ЧЕРНАЯ ПЛАСТИНКА,НИКУДА НЕ СМОТРИ, НИЧЕГО НЕ СЛУШАЙ И НИ НА ЧТО НЕ ОТВЕЧАЙ.

ТЕЛА ИЗ ЗДАНИЯ ВЫНОСИЛИ на протяжении часа. Семена уже допросили, и теперь он наблюдал за происходящим, стоя на заднем дворе ночного клуба «Хадсон». Судмедэксперты особо не торопились исполнять свои обязанности. Ладно хоть позволили выйти на улицу, так что ему не пришлось наблюдать за самим процессом упаковки мертвецов в черные пластиковые мешки. Их жуткие перекошенные лица и так стояли у него перед глазами. И он хорошо понимал, что теперь нескоро сможет выкинуть это зрелище из головы.

Следователям Семен сообщил не слишком много. Ничего не видел, мало что слышал. В момент, когда всё случилось, находился снаружи. На том же месте, где стоял прямо сейчас. За пультом тогда работал Илья, вот с ним у полицейских состоялся куда более долгий разговор. О чем они говорили, Семен толком не знал, ведь диджеев допрашивали по отдельности. Но Борис мельком сообщил, что теперь у них большие неприятности. Да Семен и сам это понимал. Почти четыре десятка трупов. Даже ярые завсегдатаи теперь будут обходить «Хадсон» стороной.

Семен работал диджеем второй год, устроился в ночной клуб сразу после окончания курсов диджеинга при местной музыкальной школе. Поступать больше никуда не планировал, его и так всё устраивало. Музыкой он увлекался, казалось, всю жизнь, а сводить треки и крутить винил начал еще в седьмом классе, с подачи более старших знакомых парней. К выпускному так поднаторел в этом деле, что на работу его взяли без всякого профессионального образования и особых рекомендаций. Хватило корочек об окончании диджейских курсов. Ну и еще Илья замолвил словечко. Ведь они с Семеном учились в одной школе и дружили, хоть товарищ и был старше на пару лет.

Борис, владелец ночного клуба, толстый, вальяжный, отчаянно молодящийся тип лет шестидесяти, просто дал Семену испытательный срок в три месяца. Тот его отработал как надо, поэтому никаких вопросов к нему больше не возникло. Второй год он вел ночные дискотеки, работал на заказных вечерах, выездных мероприятиях. Довольно неплохо зарабатывал, хоть Борис и забирал львиную долю выручки. Семен даже сумел пристроить в клуб Лену, свою девушку. Она работала официанткой, помогая бармену и двум другим девчонкам. И всё было хорошо. До этого вечера.

Борис накануне предупредил персонал о том, что в клубе будет проходить заказная вечеринка, а всем остальным посетителям вход заказан.

– Значит, так, молодежь! Публика соберется непростая, – сообщил владелец. – Нужно, чтобы всё было по высшему разряду. Заказчик – Родион Маклаков, я его давно знаю. Богатый влиятельный тип, связи с криминалом, с самыми высшими тузами. У сынка его какие-то проблемы были, даже посадить могли. Но отпрыска он отмазал. Не представляю, кому сколько заплатить пришлось, только теперь пацан на свободе. Вот это они и будут отмечать. Друзья, родня... Платят очень хорошо, так что всем придется попотеть. Сам я попозже приеду, а вы смотрите у меня! Чтобы всё без сучка и задоринки! Будут жалобы – уволю всех к чертовой матери!

Борис, противный мужик с мерзким характером, вполне мог исполнить свою угрозу, с персоналом он не церемонился. Платил мало, любил кого-нибудь оскорбить, унизить. В клубе всегда была большая текучка. Семен работал недолго, но при нем уже успело уволиться шесть человек.

Лене повезло, что в этот день у нее был выходной. Семен тоже не планировал выходить, он и так почти две недели отработал без перерыва. Думал, что второй диджей Илья и сам прекрасно со всем справится. Но Борис неожиданно уперся.

– Вдвоем будете за пультом стоять, – приказал он. – Чтобы музло не прекращалось! Говорят, баба Маклакова очень уж танцевать любит, так что придется вам постараться. И еще репертуар заранее уточните, чтобы только ее любимые мелодии звучали. Если кого-то из вас на танцпол потащит, не отказывайтесь. Таким людям не отказывают.

– А это что, тоже входит в наши обязанности? – мрачно поинтересовался Семен.

– Все вы шлюхи, – последовал ответ. – Вопрос только в цене.

Илья не возражал, но Семену такая постановка вопроса совсем не понравилась. Однако он дорожил этой работой, поэтому решил потерпеть. Семен планировал отработать хотя бы год, чтобы набраться опыта, а потом поискать работу в других клубах. Всё равно здесь ловить особо нечего. В итоге Борис вывел на работу во время заказной вечеринки двоих барменов, двух официанток и двоих диджеев. Оказалось, что это даже к лучшему. Пока один ставил музыку, второй вполне мог выйти подышать свежим воздухом. Вот и Семен так вышел... А когда вернулся, празднество превратилось в ад.

Заказчики ему сразу не понравились. Он не знал, кто из них был Маклаков, ведь все эти наглые богатые типы, хвастающиеся дорогими телефонами, часами и украшениями, выглядели под стать друг другу. Женщины громко хохотали, много пили и заигрывали с барменами, пока их кавалеры общались между собой и поздравляли виновника торжества. Это был парень лет двадцати в дорогом костюме, крепкий, подтянутый, с неприятным скуластым лицом. В его адрес то и дело звучали тосты, поздравления, а публика становилась всё пьянее.

Пока Илья менял треки и следил за аппаратурой, Семен отправился на задний двор ночного клуба. Часы на дисплее мобильника показывали без двух минут полночь. Парень хотел позвонить Лене и договориться о завтрашней встрече, но тут через приоткрытую дверь за его спиной зазвучало нечто очень странное.

Музыка стихла, а из мощных динамиков в главном зале раздался надтреснутый мужской голос, звучавший с сильными помехами.

– К вам обращаюсь, великие силы вселенной, властелины силы духовной и физической, повелители жадности, греха и богатства... Окружите меня защитным покровом, даруйте силу и мудрость, возможности повелевать стихиями и желаниями... Открываю свой разум и сердце для потока великой космической энергии...

Семен замер с телефоном в руке. Это еще что такое? Заказчики совсем спятили, раз решили послушать мантры какого-то психа? Семен отошел от двери клуба подальше и набрал номер Лены.

– Привет, – ласково произнес он, когда девушка ответила на звонок. – Не спишь?

– Рано еще. А ты скоро заканчиваешь? – спросила Лена. – Могу дождаться.

– Да не надо. Гости еще и не думают расходиться. А Борис вообще не появился. Всё-таки он тот еще козлина.

– Ну а что делать? – усмехнулась Лена. – Видимо, решил сегодня хорошенько выспаться.

Они начали встречаться в старших классах, и с недавних пор Семен понял, что действительно любит ее. Лена была очень симпатичной, веселой, с длинными темными волосами и очаровательным вздернутым носиком. Семен даже подумывал предложить ей съехаться, чтобы жить вместе, но пока никак не мог настроиться на этот разговор. Квартира, которую он снимал, была довольно маленькой, но его вполне устраивал размер арендной платы. Для двоих жилье понадобится побольше, а значит, и стоимость возрастет. Сможет ли он себе такое позволить?

Семен как раз думал об этом, когда вдруг услышал жуткие вопли, доносящиеся с танцпола. Будто разом заорали от ужаса несколько десятков человек. Эти почти звериные крики становились всё громче, усиливаясь по нарастающей, а потом вдруг разом стихли. И от этого стало еще страшнее.

Быстро попрощавшись с Леной, Семен бросился обратно в клуб. Вошел в темный коридор подсобных помещений, двинулся вперед и едва не подскочил, когда дверь большого зала с треском распахнулась.

Оттуда вылетел Илья, белый как снег, с вытаращенными глазами. Он врезался в Семена, сбив его с ног, но быстро вскочил и выбежал из здания. Парень поднялся, чертыхнувшись, затем толкнул дверь, переступил порог и оказался среди окровавленных мертвецов.

В его памяти мгновенно отпечатались тела, много тел. И реки крови. Люди сидели на стульях, лежали на полу, некоторые повалились прямо на столы и теперь покоились среди опрокинутых тарелок. Искаженные судорогами лица, кровоточащие уши, кровоточащие выпученные глаза. И мертвая тишина в зале. А еще неясная темная дымка в свете прожекторов, медленно растворяющаяся под самым потолком на глазах потрясенного Семена.

Он еще тогда задумался, кто или что убило их всех? Может, преступник всё еще здесь? Семен озирался среди мертвецов, в любой момент готовый выбежать из зала. Но никто не шевелился. Знакомые бармены лежали на полу за стойкой, официантки тоже были мертвы. Одна из них скончалась с подносом в руках прямо посреди зала. Когда упала, осколки бокалов сильно изрезали девушке лицо. Не было ни стонов, ни криков, только оглушительная щемящая тишина...

А затем прибыли полицейские. Начались долгие расспросы, выяснение всех обстоятельств случившегося. Борису всё же пришлось приехать в клуб. Он принялся вопить, хватался за голову, ругался со следователями. Расспрашивал Семена, орал на Илью, который находился в почти бессознательном состоянии. Ночь выдалась та еще. Но Семен никому ничего не мог рассказать, он ведь толком ничего не видел. Кроме Ильи, и говорить было не с кем, ведь из всех присутствующих той ночью в клубе выжили только они двое.

Когда его наконец отпустили, Семен отправился домой. Лене он решил не звонить, чтобы дать ей хорошо выспаться. Завтра сама обо всем узнает. Вернувшись в свою квартиру, ужинать не стал. Долго принимал душ, а затем лег в постель.

Перед его глазами всё еще стояли жуткие искаженные лица погибших участников вечеринки. Запекшаяся кровь, стекающая из их ушей, мертвые остекленевшие глаза, слезящиеся бурым... Страшное зрелище. Все эти люди перед смертью будто испытали какие-то ужасные муки.

Сон всё никак не шел, а в голове стоял глухой неясный гул. В ушах шумело. И чудилось Семену, что этот рокот всё больше напоминает ему шепот, тихий, еле различимый, звучащий где-то в его голове. Словно сама тьма тихонько говорила с ним, скользя возле его кровати.

«Да пребудет со мной сила великая сотворять и уничтожать, повелевать душами и сердцами людскими, чтобы слушали меня и внимали мне в этот час...»

Что за бред? Этого не могло быть. Может, эти слова доносятся через стену из ближайшей квартиры? Соседи часто смотрели допоздна фильмы, и Семен слышал их сквозь тонкие перекрытия. Но это точно не телевизор. Слова звучат прямо в его мозгу.

Настенные часы показывали пять утра, когда тело наконец немного расслабилось и Семена начало клонить в сон. Даже странный шепот будто стал тише, превратившись в тихий неясный гул.

Проваливаясь в дрему, точно медленно опускаясь на дно глубокого колодца, наполненного чем-то вязким и склизким, Семен вдруг услышал тихое шарканье чьих-то ног. Видимо, сверху кто-то всё же не спит. Хорошо, что музыку не слушают...

Но шарканье раздавалось не наверху. А в его квартире. И звучало всё ближе. Такого просто не могло быть.

Семен не открывал глаз, понимая, что ему это мерещится. Но кто-то прямо сейчас присутствовал в его комнате. Кто-то приблизился к кровати и замер, нависая прямо над ним. Кто-то уперся коленями в край матраса, и тот прогнулся, жалобно скрипнув старыми пружинами.

Семен распахнул глаза, уставившись в кромешную тьму. Его сердце бешено заколотилось в груди, лицо покрывали капли ледяного пота. Протянув руку, он ударил по кнопке выключателя настольной лампы. Тут же зажегся тусклый желтый свет.

В комнате не было никого. Но под потолком будто медленно растворялся темный клубящийся туман. Семен выключил свет и перевернулся на спину, снова закрыв глаза и пытаясь отогнать этот морок.

В кухне громко тикали часы, за окном проехала чья-то припозднившаяся машина. Стояла ночь, но Семен слышал много звуков, а громче всех – свое ровное дыхание. Он уже начал снова засыпать, когда рядом с кроватью скрипнула половица.

В следующий миг кто-то рухнул на него с неимоверной тяжестью, прижимая к кровати. Семен открыл глаза и хотел закричать, но сильные ледяные пальцы перехватили его шею, сдавив горло. Он начал лихорадочно отбиваться, путаясь в одеяле, но напавший был гораздо сильнее.

Вскоре легкие начали гореть огнем, глаза полезли из орбит, Семен не мог сделать ни глотка воздуха. А самое ужасное – теперь вокруг снова стояла оглушительная тишина. Он не слышал тиканья часов, шумов из-за окна, не слышал звуков собственной борьбы. Просто тишина, будто в мертвом космическом вакууме.

Семен вцепился в грудь нападавшего, из последних сил отталкивая его от себя, и тогда влажная ледяная ладонь в кромешной тишине прижалась к его губам, с силой вдавливая голову в подушку. Семен извернулся и толкнул, в этот момент хватка разжалась и тяжесть тела поверх его одеяла исчезла.

Семен вскочил с кровати, отлетев к стене, и нажал выключатель.

Тут же вернулись все звуки. Он снова слышал тиканье часов, шуршание шин, отдаленный лай собаки. В комнате был только он и никого больше.

Семен, тяжело дыша, силясь восстановить нормальное дыхание, схватился за шею. Затем взглянул в зеркало, висящее на стене. На шее не было синяков и других следов борьбы, он видел только свое лицо с вытаращенными от ужаса глазами.

Семен повернулся в профиль и внезапно заметил в зеркале чью-то фигуру. Это длилось всего мгновение, он успел разглядеть лишь темный мужской костюм, будто расшитый мелкими блестками. В таких обычно выступали престарелые артисты на своих концертах. Семен вдоволь насмотрелся на подобных людей, когда во время обучения в музыкальной школе в приказном порядке ходил на различные бесплатные мероприятия в филармонию.

Семен резко развернулся. В комнате и в зеркале уже никого не было. Он почувствовал, как у него подгибаются колени, еле добрался до кровати и почти рухнул на матрас, мгновенно обессилев. Прижав подушку к груди, он долго лежал, глядя в стену, прислушиваясь к малейшему шороху и скрипу, абсолютно не понимая, что происходит.

Утром Семен открыл глаза, поняв, что почти не спал этой ночью. Он отчетливо помнил тяжесть незнакомца и холодные потные пальцы на своей шее. Тело было уставшим и разбитым, глаза болели от яркого света. В ушах по-прежнему шумело, и это было очень странно. Может, он заболевает? Семен приложил ладонь ко лбу, но жара не ощутил. Значит, всё из-за недосыпания. Руки слегка тряслись от пережитого ночного кошмара. Но было ли это на самом деле? Разумеется, нет, ему просто показалось, когда он уже проваливался в дрему. В отличие от того, что случилось вчера ночью в клубе.

Завтракать не хотелось, но Семен понимал, что поесть ему просто необходимо. Он ограничился бутербродом и чашкой кофе, затем отправился под душ. Руки по-прежнему дрожали, он даже порезался, когда брился. Из-за пара от горячей воды зеркало в ванной комнате сильно запотело. Семен машинально провел по нему влажной ладонью, стирая испарину.

Что-то молниеносно промелькнуло за его спиной. Будто чья-то тень, высокая тощая фигура с размытым бледным лицом. Семен быстро развернулся, но никого не увидел. Да и кого он мог обнаружить? В квартире больше никого не было.

Снова взглянув в зеркало, он разглядел лишь собственное лицо, белое от испуга. Такое же, как вчера было у Ильи, когда он врезался в него в коридоре. Шум в ушах, казалось, усилился, грозя перерасти в настоящую мигрень. Что же за дрянь с ним творится?

Семен глубоко вздохнул, пытаясь вернуть самообладание, но по коже всё еще бегали ледяные мурашки. Он знал, где живет Илья. Вчера им так и не удалось толком пообщаться, в клубе царила такая суматоха. А поговорить стоит. Семен решил просто отправиться к нему, не предупреждая заранее, чтобы наконец выяснить, что тот видел вчера в зале клуба. Благо приятель жил неподалеку.

Семен встретил Илью во дворе дома. Тот как раз вышел из подъезда и быстро зашагал прочь. Семен окликнул его, но тот даже не расслышал. Пришлось ускорить шаг, чтобы догнать. Когда он схватил Илью за рукав куртки, парень вздрогнул, словно от удара электрическим током.

– А, это ты, – растерянно пролепетал приятель, стараясь не встречаться с Семеном взглядом. – Привет...

Выглядел он не лучшим образом. Кожа бледная, потная, под глазами залегли темные тени. И без того худощавое лицо еще сильнее осунулось, а все движения стали какими-то нервными и дергаными. Илья будто сильно чего-то боялся, а появление напарника заставило его нервничать еще больше.

– Куда ты так торопишься? – поинтересовался Семен.

– Да просто на улицу выйти решил. На солнце... Невмоготу уже дома сидеть. – Илья резко моргнул и нервно помассировал виски.

– Ты в порядке?

– Почему спрашиваешь? – Илья быстро осмотрелся по сторонам.

– После вчерашнего... Выглядишь не очень. Я и сам ночью почти не спал.

Илья испуганно на него уставился:

– И ты тоже?

Он закрыл глаза и обхватил лицо ладонями.

– Что? – напрягся Семен.

– Ничего. Мерещится всякое, – пролепетал парень. – И этот чертов шум в ушах. У меня сейчас будто голова взорвется!

– Шум? У меня тоже в ушах шумит.

– С самой ночи, – пролепетал Илья, потирая щеки. – Так и шепчет, да всё громче, громче... Я с ума схожу, Сём! Всю ночь его слышал. Сначала решил, что просто шум в ушах, как после громкой музыки, но тут другое. Слова слышу...

Семен похолодел, понимая, что Илья в точности описывает его нынешнее состояние.

– Ночью еще тихо было, но сейчас будто усиливается... Мать говорит, к врачу надо идти, а я даже не знаю. Чем мне доктор поможет? Тут, наверное, психиатр больше подойдет!

– Что случилось вчера? – спросил Семен.

– Только ты еще не начинай! Я полиции уже всё рассказал.

– Я же не полиция. Расскажи! А то толком ничего не знаю.

– Тоже смеяться будешь.

– Они что, смеялись?

– Может, и не смеялись... – Илья снова помассировал виски. – А только смотрели на меня как на сумасшедшего. Но я и сам не знаю, что видел.

– Илюх, что стряслось? Скажи толком. Я же вчера всего на несколько минут из зала вышел. Вернулся, а там одни трупы.

– Я бы и сам... – выдохнул Илья, трясясь всем телом. – Только сбежал вовремя.

– От кого?

– Вчера... – Илья набрал в грудь побольше воздуха, будто перед прыжком в воду. – Перед началом мероприятия подходит ко мне бабка одна. А я ее знаю, она раньше в нотной библиотеке нашей музыкальной школы работала. Поздоровалась... Ну, думаю, может, помнит меня. Я-то даже имени ее не запомнил. А она по другому вопросу. Сует мне черный бумажный конверт. И говорит: мол, это сюрприз для виновника торжества. Нужно включить ровно в полночь, когда все гости за столами соберутся. Я сначала не понял, а потом в конверт заглянул. А там пластинка, понимаешь? Только очень уж необычная. На рентгеновской пленке нацарапана. Края неровные, будто ее ножницами вырезали... Я еще глянул сквозь нее на свет, а там реально рентгеновский снимок. Чей-то череп сфотографирован. Думаю: ну и жуть. Ну а бабка мне и говорит, что это сюрприз вроде как и я должен ее просьбу выполнить. Организаторы предупреждены – типа, порадуем сыночка. Ну я решил, что обо всем и правда договоренность есть. В общем, в нужный момент пластинку положил прямо поверх нашего винила, да и включил. Тут из динамиков голос зазвучал...

– Погоди... – нахмурился Семен. – Я его слышал со двора. Какой-то призыв сил вселенной?

– Именно, – подтвердил Илья. – Да жутко так... С треском, помехами. Ну я и понял, что не поздравление это, а какая-то муть. И заказчики мероприятия вообще не в курсе. Ну, думаю, от Бориса теперь влетит... В зале тоже все напряглись, переглядываться начали. Я хотел эту чертову пластинку выключить, а тут вокруг будто померкло всё. На потолке свет замигал, а потом как закричали все разом. И я что-то прям кожей почувствовал...

– Что?

– Прямо ужас какой-то. Холод... У меня сердце застучало, в ушах зазвенело. Думал, сознание потеряю. Так плохо стало... Ну и бросился бежать, хорошо, что двери рядом. Обернулся еще на ходу, а в зале будто тень какая-то, прямо в центре... Человеческий силуэт. А вокруг все визжат, падают, кровь хлещет... Даже плохо помню, как в тебя врезался. Полиции потом рассказал, но они мне не поверили. А еще сказали из города никуда не уезжать. Подозревают в чем-то... Да Борис еще звонил сейчас, рвет и мечет. Мат один... Уволить грозится. Тебе еще не звонил?

– Нет...

Семен слушал напарника и ощущал неприятный холодок, медленно спускавшийся по спине.

– А куда та пластинка делась? – осипшим голосом спросил он.

– Забрали, наверное, – пожал плечами Илья. – Я же полиции о ней рассказал. Там самый старый следак еще удивился. Это же «музыка на костях», говорит, давно такого не видел. Я ни слова не понял... А потом еще слышал, как он коллегам своим рассказывал про похожий случай. Говорит, лет тридцать назад было нечто подобное в магазине грампластинок. Даже название упоминал... «Радуга»! Что тогда тоже несколько человек погибло и причин до сих пор никто не знает. Черт! – Илья вдруг прижал ладони к ушам и вытаращил глаза. – Кажется, еще громче стало!

– Может, тебе какие-нибудь таблетки принять? – предложил Семен.

– Какие таблетки?! – истерично выкрикнул Илья.

– Не знаю, – вздрогнул Семен. – Сходи в аптеку, может, посоветуют что-нибудь.

– Может, и схожу. – Парень вдруг весь разом как-то обмяк. – Не по себе мне, Семен... Та тень... Я будто ее везде теперь вижу. Краем глаза... Будто мелькает где-то позади меня... Вот где полумрак, там она будто и появляется. Поэтому и решил на улицу выйти. А ночью вообще не знаю, что делать. Видимо, при включенном свете спать сегодня придется.

– Да успокойся. Просто перенервничал, вот и мерещится всякое.

– Сам-то тоже говоришь, что не спал. Ты ведь тоже эти мантры слышал? Не видел чего? Чего-нибудь странного?

Семен промолчал, мгновенно вспомнив о своих ночных кошмарах и тени в зеркале. Но Илье решил ни о чем не говорить. Тот и так выглядел слишком напуганным, да и слушать бы не стал. Илья быстро попрощался и, нервно озираясь по сторонам, торопливо зашагал к остановке. Семен проводил его напряженным взглядом.

Мигрень усиливалась, и шум в ушах становился сильнее. Голова не болела, но этот постоянный гул уже начинал выводить его из себя. Интересно, полиция будет допрашивать старуху, о которой говорил Илья? Может, стоит с ней тоже пообщаться? Что за пластинку она притащила в ночной клуб? Или уж оставить это следователям?

Семен учился в музыкальной школе несколько лет, но библиотекаря почти не помнил. Ребята с курсов диджеинга услугами нотного книгохранилища не пользовались. В памяти всплыл образ невысокой сухонькой старушки в очках. Возможно, она была и не так стара, но одевалась точно как древняя бабка. Бесформенные темные юбки до пола, растянутые кофты или пиджаки на несколько размеров больше, чем следовало. Седые волосы женщина слегка подкрашивала, придавая им розовый или голубой оттенок, и это выглядело довольно нелепо.

Как же ее звали? Этого Семен точно не вспомнил бы. Но как она может быть связана с произошедшим? И откуда у нее эта пластинка на рентгеновской пленке? Музыка на костях...

Пока Семен ехал к ночному клубу, сидя в вагоне метро, решил поискать информацию в интернете. Чем черт не шутит? Он вбил в поиске «музыка на костях», а затем начал просматривать полученные ответы.

Нужная информация нашлась очень быстро.

Семен узнал, что «музыкой на костях» называли кустарную любительскую технологию копирования музыкальных записей, которую нелегально применяли полвека назад. Этакий музыкальный самиздат, который распространяли незаконно, как правило, торгуя из-под полы. Так тиражировали зарубежную музыку, которая в те времена не выпускалась в стране, но всё же попадала из-за рубежа разными окольными путями. Сама технология записи заключалась в том, что вместо винилового носителя использовались старые гибкие листы использованной рентгеновской пленки со снимками костей. Семен и представить себе не мог, что подобное вообще возможно.

«Музыка на костях» пользовалась большим спросом, несмотря на все гонения ее создателей и распространителей. Подобные пластинки тайно записывались в подвалах, на торговых складах, а иногда даже на квартирах. Производителей таких музыкальных носителей преследовали власти, людей арестовывали и отправляли в колонии, а сами кустарные «творения», записанные на снимках черепов, грудных клеток и других частей тела, выглядели довольно жутко. Семен отыскал в интернете несколько фотографий подобных пластинок и снова подивился, что подобное вообще могло кому-то прийти в голову.

Сегодня клуб «Хадсон» был закрыт для посетителей. Об этом гласило объявление на парадной двери заведения. Семен убедился, что она заперта, затем обогнул здание и зашел с запасного входа. Бориса он отыскал в его кабинете. Владелец клуба сидел за своим столом, небрежно развалившись в кресле с высокой спинкой, и что-то потягивал из высокого хрустального бокала. В кабинете было очень жарко. Редеющие волосы прилипли к потным залысинам Бориса.

– А, это ты, сучонок, – бросил он, с трудом ворочая языком. – Чего явился? Сегодня уж явно не откроемся.

– Я и хотел узнать, – переминаясь с ноги на ногу, сказал Семен. – Что дальше?

– А что дальше? – Борис хмыкнул. – Ждать... Пока шумиха не уляжется. Устроили вы вчера... После такого в мой клуб точно долго никто ходить не будет. Если только приезжие, которые за последними новостями не следят.

– Мы тут ни при чем.

– Вот скоро и выясним, если легавые до правды докопаются. Узнаю, что вы причастны, обоим морды порасколачиваю, понял?! Ты же, сучонок, не понимаешь, какие серьезные люди вчера погибли. И кто за ними стоит. Мне такие проблемы вообще не нужны. Если начнут разборки, я вас обоих сдам. Мне моя жизнь дороже.

Семен с неприязнью смотрел на этого жирного борова. Борис сильно потел и пах какой-то протухшей кислятиной. Это была его обычная вонь, но сегодня он смердел еще отвратительнее. Семен с трудом находился с ним в одном помещении.

– Официанток новых теперь нанимать надо и барменов. – Борис икнул и громко выругался. – У тебя, случайно, никого нет на примете?

– Я поспрашиваю у знакомых, – тихо пообещал Семен.

– Спроси. Если нет, объявление о найме подам. Хорошо хоть, диджеи уцелели. Ну и Ленка твоя...

– А что говорит полиция?

– Да ничего! – выдохнул Борис. Громко харкнув, он плюнул в корзину для бумаг, затем сделал большой глоток из бокала. – Все мертвы... Легавые сегодня весь клуб обшарили и аппаратуру нашу изучали. Думают, что на посетителей воздействовала какая-то звуковая волна. Вроде как при определенной частоте можно человека звуком прикончить...

– И вы в это верите? – нахмурился Семен.

– Не физик, ничего сказать не могу. Но ты трупы сам видел... Кровь из ушей, глаз... У них в глазных яблоках будто разом все кровеносные сосуды полопались! Я в жизни ничего страшнее не видел. Да еще весь зал мне заблевали... Хорошо, что меня тут не было в тот момент. А сам ты где был, сучонок?

– Во двор вышел, Лене позвонить.

– Повезло тебе. Благодари Ленку за это. Хорошая она девка. И хорошо, что у нее выходной был. Нет, мне других девок жалко, конечно... Но Ленку было бы жальче.

На столе Бориса зазвонил сотовый телефон. Мужчина поднял трубку, чтобы ответить, а Семен вышел из кабинета и с наслаждением вздохнул полной грудью. Теперь можно не задерживать дыхание.

Он прошел по длинному коридору и вышел в большой темный танцзал клуба. На полу всё еще были отмечены места, на которых лежали тела погибших. Столы, барную стойку, колонны, поддерживающие потолок, покрывали желтые предупредительные ленты. Осколки посуды, тарелок и бокалов так и лежали на окровавленном полу, их никто не удосужился убрать.

Семен подошел к диджейскому пульту. Все виниловые диски исчезли, как и черный конверт, о котором говорил Илья. Видимо, их забрали полицейские для своих исследований. Проигрыватель пластинок стоял на месте, только был сдвинут к другому краю стола.

Семен чувствовал запах. Тянуло мокрым ржавым железом, а еще чем-то жутким, тошнотворным. Эта вонь пропитала всё в зале, казалось, она даже въелась в стены и пол. Так пахла запекшаяся кровь, пятна которой отчетливо виднелись в полумраке.

Шум в голове усилился, когда Семен понял, что именно он чувствует. Пятна на полу сливались с красно-черной шахматной плиткой, а еще ему вдруг показалось, что они двигаются. Но такого просто не могло быть. Кровь застыла большими черными лужами и никак не могла скользить, подобно огромным плоским слизням.

Семен нервно моргнул и встряхнул головой. Больше ему здесь делать нечего.

Он развернулся и направился обратно в подсобные помещения. Дверь в кабинет Бориса всё еще была приоткрыта, и оттуда доносилась какая-то возня.

– Да погоди ты, дура! – раздался раздраженный голос босса. – Стой! Не обижу...

Семен замер, а в коридор почти вывалилась Лена, которую держал за руку Борис. Он резко дернул ее на себя, и девушка вскрикнула. Семен увидел ее красные, припухшие от слез глаза и побледневшее лицо.

– Руки уберите! – крикнула девушка.

– Да не рыпайся ты! – шумно выдохнул толстяк. – Иди сюда! Ну что тебе стоит? Хочешь, повышение дам? Могу и администратором назначить...

– Я сейчас закричу!

– Ори сколько влезет, мне это даже нравится...

Семен, резко сорвавшись с места, толкнул Бориса в плечо. Толстяк охнул и отшатнулся. Развернувшись, он увидел Семена, и его свинячьи глазки удивленно расширились.

– Не ушел еще?! – процедил Борис сквозь зубы.

– Отвали от нее! – гневно крикнул Семен и брезгливо встряхнул влажной рукой. Пиджак Бориса был насквозь мокрым от пота. Семен чуял, как эта липкая кислая вонь обволакивает его.

– А иначе что, щенок?! – хохотнул Борис. – Теперь понятно, чего она ломается. Потому что ты здесь. А иначе давно бы уже посговорчивее была.

– Что?! – задохнулась от возмущения Лена.

– Что ты сказал?! – разозлился Семен.

– Ну всё, сучата, момент упущен. Проваливайте отсюда, если неприятностей не хотите! – рыкнул Борис.

– Да у вас самого неприятности будут, если еще хоть раз такое повторится, – пообещала Лена.

– Ты кто такая, чтобы мне угрожать? – взревел владелец клуба. – Совсем страх потеряла? Уматывай отсюда к чертовой матери! Уволена!

– Что? – робко воскликнула Лена.

– Что слышала! Сильно много о себе думаешь! И прыщавого задохлика с собой можешь забрать! Мне пока и одного Ильи достаточно.

– Ты меня увольняешь?! – изумился Семен.

– А на хрена ты мне здесь нужен, если клуб закрыт? Вот если бы баба твоя посговорчивее была, другое дело! Подумал бы еще. А так мне платить вам нечем. Валите на все четыре стороны!

Семен шагнул к толстяку, сжимая кулаки, но Борис быстро метнулся в свой кабинет, захлопнув за собой дверь. Парень хотел было ворваться следом, но Лена удержала его:

– Забей, Сём. Может, оно и к лучшему.

– И давно он к тебе пристает?! – не мог успокоиться Семен.

– Да он ко всем пристает. Тебе девчонки не рассказывали, что ли? С ним в одном помещении лучше вообще не оставаться, сразу начинает руки распускать.

– Козел!

– Расслабься. Я же никогда бы не согласилась...

– А почему молчала до сих пор?

– Да просто на всякие глупости внимания не обращаю. И тебе не советую. Жаль, конечно. Мне сейчас работа очень нужна...

– Но нужно ли терпеть такое из-за работы?

– Теперь уже точно не нужно. – Лена обняла его за плечи. – Всё будет хорошо.

– Так оно, – вздохнул Семен, соглашаясь. – Но это была моя первая работа, а еще даже года не прошло. Не факт, что в другой клуб возьмут. К тому же хороших рекомендаций этот гад мне точно не даст.

– Почему не возьмут? Ты же отличный диджей. Такие на вес золота.

– Ой, лиса, – растянул губы в улыбке Семен. – Пойдем отсюда. – Он потянул Лену за рукав. – Всё равно нам тут больше не рады.

Вечер и ночь они провели в тесной квартирке Лены.

А следующим утром узнали, что Илья умер.

Новость стала настоящим ударом. Семен позвонил приятелю на сотовый, чтобы поговорить о возможной смене работы. У Ильи всегда было много знакомых, работающих в других ночных клубах. Но на его звонок ответил незнакомый мужской голос, сообщивший, что тело товарища пару часов назад нашли в квартире, которую он снимал. Лена была в шоке. Семена пригласили для выяснения обстоятельств смерти напарника, пришлось ему поехать в полицейский участок.

Но что он мог сказать следователю? Парень умер около полуночи. Такое время назвали эксперты, проводившие вскрытие. Тело Ильи обнаружила его мать, которая пришла утром, чтобы проведать сына. Ночью из-за аварии на подстанции отключали электричество во всем районе. Когда включили, оказалось, что во всех комнатах квартиры горит свет. Будто Илья его вообще не выключал. Выглядел покойник так же, как все погибшие в ночном клубе «Хадсон» прошлой ночью. На лице застыло выражение крайнего ужаса. Из ушей и широко распахнутых глаз текла кровь.

И Семен отчего-то нутром чуял, что станет следующим. Шум в его голове звучал громко, как никогда.

Началось всё еще ночью, когда Лена уже спала. Лежа в ее постели, он наблюдал за причудливыми тенями, скользящими на потолке, не в силах уснуть из-за настойчивого шепота, раздающегося в его ушах. Изломанные тени веток деревьев, растущих во дворе дома, медленно скользнули вниз по стенам, затем что-то промелькнуло на шторе, закрывающей окно. И нечто пошевелилось в изножье их кровати.

Лена спала, прижавшись к Семену, а он, с трудом сдерживая крик, смотрел на существо, стоящее в полумраке комнаты. Нечто в темном блестящем концертном пиджаке, вскинувшее руки над головой, постоянно меняющее очертания, будто утопая в клубах черного дыма.

«Даруйте мне взор проницательный, талант видеть и слышать, откройте сакральные знания, чтобы я мог делиться ими для нашего всеобщего благосостояния, – тихо шептал этот кто-то в голове Семена. – Для нашего процветания и благоденствия. А те, кто против нас, пусть захлебнутся собственной кровью...»

Ламинат на полу у кровати натужно скрипнул. Семен понял, что уже какое-то время не дышит от страха. Хрипло вздохнув, он нервно моргнул, и таинственное видение исчезло, растворившись в ночи. Стараясь унять бешеное сердцебиение, Семен догадался, что Илья, скорее всего, видел и слышал то же самое, поэтому и выглядел таким испуганным во время их последней встречи. Теперь он и сам понимал, что врачи вряд ли помогут при такой проблеме.

После полицейского участка Семен вдруг решил всё же разыскать ту старуху, о которой вчера говорил Илья. Интересно, она еще работает в музыкальной школе? Чтобы это выяснить, проще всего позвонить, и Семен быстро отыскал нужный номер телефона на сайте школы. Нажал кнопку вызова, и в трубке зазвучали долгие гудки.

– Слушаю! – вскоре резко ответили ему. Судя по голосу, женщина была далеко не молода. Это точно она.

– Добрый день... – начал он. – Это нотная библиотека?

– Кто это?! – раздраженно бросила старуха. – Говорите громче, вас плохо слышно!

– Мне нужно поговори...

– Алло! Алло! Что за глупые шутки?!

Семену вдруг сильно захотелось отключить связь.

– Меня зовут Семен, я учился в вашей школе! – почти выкрикнул он.

– И что с того? – сварливо осведомилась старуха. – Мало ли кто тут учился, я что, всех помнить должна? Так чего звоните? Говорите живее, у меня мало времени!

– Я лишь хотел...

– Мне не нужно ничего из того, что вы предлагаете! – рявкнула старуха и швырнула трубку.

Семен изумленно уставился на телефон в своей руке. Вот старая ведьма!

Теперь, услышав ее голос, он вспомнил эту мегеру. В ее нотную библиотеку ученики старались не заходить без крайней необходимости. Она отчего-то ненавидела всех окружающих и вечно срывала свою злость на учениках. Странно, что при этом ее столько лет держали в музыкальной школе.

Он взглянул на часы. Рабочий день подходил к концу. Старая тварь скоро должна будет отправиться домой. Можно подкараулить ее в сквере напротив школы. Тогда женщина не сможет прервать разговор, и он заставит ее дать ответы на свои вопросы. И Семен отправился к музыкальной школе.

Вечерело. Серое небо висело так низко, что мужчине казалось, будто оно лежит на крышах самых высоких небоскребов города, словно на подпорках из стекла, стали и бетона. Солнце еще не село, но на улицах уже сгущались сумерки. Или это ему только казалось?

До знакомого здания музыкальной школы он добрался за сорок минут. Волнение и нарастающий страх, казалось, подгоняли его, заставляя шагать быстрее.

Интуиция Семена не подвела. Старуха действительно скоро вышла из школы и направилась к ближайшей автобусной остановке. Невысокого роста, в длинной черной юбке и аляповатом темно-коричневом пиджаке, бледная и трясущаяся, женщина шагала нетвердой походкой, вцепившись в небольшую сумку, висевшую на тонком ремешке через ее плечо. Костлявые бледные руки старухи с узловатыми суставами, торчащие из рукавов пиджака, напоминали птичьи лапы с кривыми желтыми когтями.

Семен двинулся за ней, стараясь идти не слишком быстро, чтобы не напугать.

– Добрый день! – с нажимом произнес он, приближаясь. – Я вам сегодня звонил.

– Мало ли кто мне звонил. – Старуха и не думала сбавлять шаг.

– Мне очень нужно с вами поговорить.

– Только я не хочу тебя слушать! Меня дома внучка ждет!

– Это не займет много времени.

– Что тебе от меня нужно? – Старуха резко остановилась и уставилась на Семена своими бесцветными глазами. Ее седина была подкрашена голубой краской, но на лице не было ни грамма косметики. На висках под бледной тонкой кожей виднелись синие прожилки вен. – Я сейчас полицию позову!

– Зовите! – разозлился Семен. – Думаю, они с удовольствием с вами пообщаются! Я работаю в клубе «Хадсон», куда вы недавно принесли пластинку на рентгеновской пленке. Мой напарник Илья...

Старуха резко бросилась прочь. Семен рванул за ней.

– Да стой же ты! – прорычал он, схватив ее за рукав пиджака.

И тут женщина издала дикий вопль, привлекая внимание прохожих. Семен испуганно отпрянул от нее, а она снова ринулась к остановке.

– Что здесь происходит?! – раздалось поблизости.

К ним подошла девушка, ровесница Семена. На ней был бесформенный черный спортивный костюм с капюшоном, за спиной висел небольшой брезентовый рюкзачок.

– Ты что к моей бабушке лезешь? – гневно спросила она.

– Танюша, внученька, он меня ограбить хочет! – всхлипнула старуха, еще сильнее вцепившись в свою сумочку.

– Что?! – изумился Семен. – Да вы в своем уме?! Я только поговорить хотел...

– А ну пошел отсюда! – рявкнула на него Танюша.

– Не уйду, пока она мне всей правды не расскажет! Либо мне, либо полиции!

– Какой еще правды?!

– Слышали про клуб «Хадсон»? Там позавчера столько людей погибло! А накануне твоя бабка туда древнюю пластинку принесла в черном конверте! – прорычал Семен. – Я знаю, что это как-то связано, но она ни в какую не хочет говорить!

Внезапно Татьяна осеклась, переменившись в лице. А затем взглянула на свою бабушку. Старуха плотно сжала бесцветные губы, молча развернулась и быстро зашагала к остановке. Как раз подошел автобус, и женщина ринулась к его открытой двери.

– Стой! – крикнул Семен, но Татьяна его остановила.

– Что еще за черный конверт? – тихо спросила она. – Расскажи толком.

– Да говорю же: в нем была старая гибкая пластинка с записью, – злобно бросил Семен, наблюдая за отъезжающим автобусом. – Диджей ее включил по просьбе твоей полоумной бабки, и вокруг начали умирать люди! А сегодня он и сам погиб... И возможно, я буду следующим, потому что тоже эту запись слышал, хоть и мельком! А теперь мне мерещится всякое...

– Так это она забрала конверт, – выдохнула Татьяна, ни к кому конкретно не обращаясь.

Семен осекся и хмуро на нее уставился:

– Тебе что-то известно?

Татьяна огляделась по сторонам, увидела скамейку и предложила Семену присесть.

– Некогда мне рассиживаться, – бросил тот.

– Сядь, поговорим, – тихо произнесла Татьяна. – Я ведь вспомнила тебя. Вместе в музыкалке учились. Ты меня не помнишь?

Семен только сейчас разглядел ее круглое открытое лицо, голубые глаза, пухлые губы. Было в ней что-то знакомое.

– Я на скрипке играла. А к вам мы с девчонками постоянно бегали на показательные выступления. Скрипку я уже тогда ненавидела, ходила только по настоянию родителей. А ваша музыка мне нравилась, да и некоторые из диджеев были довольно симпатичные. – Татьяна вздохнула.

– Прости, я не помню, – покачал головой Семен. – Тогда вечно полные залы собирались, а лиц зрителей со сцены почти не видно.

– Понимаю, – кивнула она. – И всё же садись.

Семен не хотел, но девушка настаивала. Пришлось ему плюхнуться рядом с ней, хоть его всё еще немного потряхивало от злости.

– Вообще странная история, – тихо произнесла Татьяна, поглядывая на снующих мимо прохожих. – Я Ирину хоть и зову бабушкой, но на самом деле она старшая сестра моей бабушки Лизы, которая недавно умерла... Лизу-то я больше любила. Ирина всю жизнь та еще мегера.

– Это я уже понял, – буркнул Семен.

– Бабушка Лиза мне приснилась на сороковой день, – понизив голос, сообщила Татьяна. – Говорят, если такое случается, то нужно особое внимание на эти сны обращать. Видела ее, как тебя сейчас вижу. Она в молодости очень красивой была. Хорошо танцевала, пела, даже одно время работала в варьете... Вот и пришла ко мне молодая, красивая, в концертном костюме... И говорит... Мол, вещи мои, Танюша, себе забирай. Только черные бумажные конверты не трогай. Не успела при жизни от них избавиться, как надобно. Так и сказала. Как надобно... И говорит: мол, ты перешли их мне... И чем раньше, тем лучше. Здесь-то они уже никому вреда не причинят, а у вас еще могут... Мне тогда так жутко стало, я даже проснулась.

– Переслать? – поморщился Семен. – На тот свет? Каким образом, интересно?

– Есть такая практика. Бывает, умершие родственники просят что-то во снах. Тапочки, теплые носки, сигареты или любимую трубку... Это если близкие при похоронах забывают что-то в гроб положить... Вот тогда можно и переслать. Приходишь на любые другие похороны и просишь у родственников дозволения передачку в гроб положить. Если такое случается, обязательно должны разрешить. Если не позволят, самим потом хуже будет... Ну я и подумала: найду эти черные конверты да попрошу у кого-нибудь разрешения переслать эту передачку с чужим покойником. Обшарила всю бабушкину квартиру, только ничего не нашла! Но теперь понятно почему. Все вещи Лизы действительно мне достались, но перед этим Ирина там всё прошерстила. Мне сказала, что избавилась от порванного да порченного, а всё остальное предложила себе забрать. Я спросила у нее про эти черные конверты, а она ответила, что ничего подобного не видела. Только бросила, что, как буду в квартире порядок наводить, может, где и найду. А сейчас ты говоришь, что она черный конверт в твой клуб притащила? Вот ведь старая лгунья!

– А что это за конверты? – Шум в ушах снова заставил Семена болезненно поморщиться. – И откуда они взялись?

– Понятия не имею. Говоришь, внутри пластинка была?

– Да. Такие когда-то делали подпольно, кустарным способом. Власти за это даже арестовать и посадить могли.

– Бабушка Лиза полжизни в варьете проработала. А когда начала стареть, ее оттуда попросили. Там ведь всегда только молодые нужны... Ну она потом и устроилась продавцом в магазин грамзаписей. Очень уж всегда музыку любила. Сначала виниловые пластинки там продавала, затем катушки, кассеты. Ну а потом и до дисков очередь дошла, только бабушка к тому времени уже на пенсию вышла.

– Погоди, – замер Семен, вспомнив последние слова Ильи. – А как назывался тот магазин?

– «Радуга», – подумав, ответила Татьяна. – Но магазин давно закрылся, там сейчас какой-то пункт выдачи заказов находится. Бабка Ирина тоже в том магазине работать начинала, но потом перешла в нотную библиотеку музыкальной школы. Сейчас она давно на пенсии, но на работу пока еще ходит. Говорит, что иначе дома от безделья с ума сойдет. Если кто и знает про эту пластинку, то только она.

– Попроси ее со мной поговорить. Нехорошее это дело, – проговорил Семен. – И много людей уже погибло. Я ведь не шучу... По ночам всегда это случается, около полуночи. Может, сегодня и мой черед настанет.

– Сплюнь, дурак! – фыркнула Татьяна. – Но с бабкой поговорю, так и быть. Если бабушка Лиза просила эти черные конверты, значит, тут дело и правда нечисто. Я ведь думала, что это просто сон. Что на самом деле нет никаких конвертов. А теперь даже не знаю, что и думать... Лиза-то тоже ведь не своей смертью умерла.

– Правда? Что с ней случилось?

– Ее машина сбила насмерть, – нехотя сообщила Татьяна. – Пьяный водитель. Урод один молодой... Суд был, мы уж решили, что его посадят. Только откупился, родители у него очень богатые. А Лизе бы еще жить да жить. Она такая шустрая была, крепкая. Всегда с улыбкой... А этот ублюдок только штрафом и отделался. На суде его адвокаты заявили, что сама виновата. Мол, зрение у бабки было плохое, переходила дорогу в неположенном месте, вот сама и поплатилась...

– Всё было не так?

– Нет, не так! Он ее на пешеходном переходе сбил... Только там камеры слежения не установлены, но зато свидетели были. Правда, потом все они от своих показаний отказались. Понятное дело, денег получили. Урод Маклаков.

– Маклаков? – Семен похолодел.

– Это тот, кто бабушку Лизу сбил. Папаша у него какой-то влиятельный бизнесмен, вот и откупил сыночка...

– Погоди... Вечеринка, на которой все гости погибли... Фамилия заказчика была Маклаков. И теперь он мертв. Как и его сын, жена... Да и все гости той вечеринки.

Татьяна недоверчиво взглянула на Семена.

– Они мертвы?!

– Мертвы, говорю же!

– Тогда точно надо поговорить с бабкой Ириной... Идем. – Девушка встала со скамейки и потянула его за собой.

Если бы не помощь Татьяны, чертова библиотекарша точно бы не стала с ним разговаривать. Семен отлично это понимал.

Они пришли в квартиру Ирины почти вслед за старухой, и Татьяна долго уговаривала ее ответить на вопросы парня. Семен сидел в кухне и слышал их раздраженные крики. Наконец внучке каким-то образом удалось заставить женщину говорить.

Когда Семен вошел в маленькую темную гостиную, Ирина сидела перед ним в старинном потертом кресле и смотрела на пришельца с неприкрытой ненавистью. Позади нее сквозь щель между неплотно задернутыми шторами, такими же старыми и выцветшими, как хозяйка квартиры, проникал свет серого вечернего солнца. В его тусклых лучах редкий подкрашенный пушок на голове женщины был почти невиден, отчего казалось, что она абсолютно лысая.

– Значит, сдох Маклаков, – радостно уточнила Ирина, не дав Семену и рта раскрыть. – Собаке – собачья смерть!

– И как ты к этому причастна? – спросила Татьяна, стоявшая у окна.

– Причастна, уж не сомневайся, – с торжествующим видом подтвердила Ирина. – Раз уж ты сама ни на что не способна оказалась. Я больше жизни любила сестру, ближе нее у меня никого никогда не было, а этот мерзавец отнял ее у меня. Хоть кто-то что-то сделал, а иначе этот гад так и вышел бы сухим из воды.

Старуха взглянула на большой портрет, стоящий на полке старого книжного шкафа. Семен проследил за ее взглядом и увидел черно-белую фотографию красивой молодой женщины в сверкающем фраке и таком же цилиндре. Она стояла в свете прожекторов, широко улыбаясь, вскинув руку с зажатой в ней блестящей тросточкой, а вокруг нее сверху сыпались сверкающие в лучах софитов блестки. Видимо, это и была Лиза в годы своей работы в варьете.

– Но что ты сделала? – недоуменно спросила Татьяна.

Старуха настороженно перевела взгляд на Семена.

– Так персонал клуба тоже погиб?

– Погиб, – кивнул Семен, сжимая и разжимая кулаки. – И я последний. Меня ждет та же участь?

– Скорее всего, – не стала скрывать Ирина.

– Но что это за чертовщина?! – взорвался Семен. – Что вы сделали?!

– Это Григора́ш, – тихо ответила старуха.

– Что?!

– Да откуда вам знать... – отмахнулась Ирина. – Молодые подобные вещи городскими легендами называют... Потому что мозгов нет! А Григораш – это не легенда вовсе, а самая что ни на есть реальность...

– Да скажи толком. Что еще за Григораш?! – вспылила Татьяна.

– Во времена моей юности всяких экстрасенсов и медиумов не привечали так, как сейчас, – заговорила старуха, буравя Семена колючим взглядом своих водянистых глаз. – За такое и посадить могли. Милиция здорово за ними в ту пору гонялась. Но всё равно были сведущие люди. Те, что знали побольше других.

Вот и Григораш был из таких. Это его фамилия... Имени я уже и не вспомню. Сильный экстрасенс был. Мог целый зал народу в Доме культуры собрать. Или в варьете, где Лизка работала... Нелегально, конечно. За очень большие деньги туда пускали, а официально всем говорили, что это лекция какого-нибудь ученого профессора... Только Григораш на этих сборищах вовсе не доклады читал, а больных лечил, и еще будущее предсказывал. Мы с Лизкой тоже как-то на его выступление попали, еле-еле билеты достали через знакомых...

Он людей на сцену приглашал, а там с легкостью в транс вводил и заставлял делать всякое. Но для начала какие-то мантры читал, ритуалы проводил. Призывал силу, значит. Уникальный человек был. И мужчина видный, красивый, кожа бледная, а волосы черные, как воронье перо. А взгляд... Глядит он на тебя, а кажется, будто два ледяных ножа насквозь пронзают! На себе его силу испытала. Но темный он, мрачный был... Оно же как бывает... Сила приходит к тем, кто готов ее принять с чистым сердцем и благими намерениями. Но важно не только уметь призывать эту энергию, но и быть ее достойным проводником. Григораш оказался достойным, только вот силы-то у него явно темные были, не светлые...

Его выступления стали очень востребованы, но проходили редко, и мало кто из желающих мог на них попасть. Боялись властей... И пришла тогда кому-то в голову мысль записать его слова на пластинку. В качестве эксперимента. Чтобы выяснить, возможно ли проведение обрядов и ритуалов целительства без присутствия самого Григораша, а только с помощью его голоса с включенной фонограммы. Такие пластинки можно было за огромные деньги продавать. Страждущих оказалось полно – он ведь реально больных излечивал.

Законно такое провернуть нереально было, вот и решили его некие дельцы нелегально на гибкие пластинки записать. Процесс записи проще, да и сбывать можно потихоньку, на любом рынке. Тогда таким образом зарубежную музыку продавали. Запрещенку... Мы с Лизкой, уже когда в магазине грампластинок работали, многое об этом узнали.

Ну вот пригласили Григораша ночью на такую кустарную студию где-то за городом. Сел он перед микрофоном и давай свои мантры начитывать. Только вот в тот момент на эту тайную студию был совершен налет. Разборки криминальных банд. Сферы влияния не поделили или кто-то не заплатил вовремя, этого я не знаю... Вот на том складе перестрелка случилась и несколько человек погибло. Ну и в самого Григора́ша шальной пулей попало. Так прямо перед микрофоном и помер во время своей записи.

И люди потом говорили, что сущность его сверхъестественная каким-то образом записалась на эту кустарную пластинку... Сам дух Григораша, темный, злой, мстительный... Он ведь помирать вовсе не собирался, в него случайно пуля угодила. Видимо, умирал в лютой злобе и жажде мести за свою жизнь...

Шумиха тогда большая была, но вскоре всё улеглось. Только вот вскоре нашлись дураки, которые эту запись растиражировали! Мантры-то Григораш записал, пусть и умер в самом конце записи... Ну и начали эти его посмертные фонограммы продавать потихоньку...

А потом вдруг по городу слушок прошел, что горе тому, кто эти пластинки послушает. Особенно если ее ночью включить, после наступления темноты. Григора́ш обиды не простил. Является его мстительный дух и каким-то страшным образом убивает слушателей... Мы же с сестрой, когда она уже из варьете ушла и в наш магазин устроилась, в этой среде долго крутились, многое тогда слышали.

Ну а потом я уже из магазина уволилась, а Лизка там еще какое-то время оставалась. Однажды директор магазина притащил откуда-то такую гибкую пластинку и решил ее размножить для продажи. Не верил он во все эти слухи и россказни, а заработать хотел. У них тогда прямо в подвале магазина своя студия для копирования пластинок была оборудована. Днем торговали, а по ночам фонограммы нелегально копировали.

Ну, директор и записал несколько копий. На винил и на такие же рентгеновские пленки. А потом, видимо, прослушать решил... Никто не знает, что именно там случилось. Только утром троих нашли в подвале. Директора и двух его приятелей. Говорили, что кровоизлияние в мозг у всех троих произошло, только почему-то одновременно.

Лизка тогда смекнула, что дело и правда в пластинке. Несколько копий директор тогда сделал, разложил по черным конвертам... А оригинал на главном проигрывателе остался. Ну Лизка парочку фонограмм и припрятала до прихода милиции. Сберегла... Может, продать хотела, сейчас этого уже никто не знает. Всё остальное следователи забрали. А я все эти годы знала, что пластинки у сестры дома хранятся.

Она потом поняла, какую глупость сваляла, и не знала, как от них избавиться. И выбросить не решалась, чтобы в чужие руки не попали, и не знала, как уничтожить. А когда погибла... Я как узнала, что ее убийца от правосудия откупился, так сразу поняла, что мне делать. Другой возможности отомстить у нищей старухи нет. Отыскала в ее вещах пластинку и пошла с ней в тот клуб, где молодой Маклаков свое освобождение праздновать собирался... Гостей мне не жалко. Там же вся их родня собралась, друзья – такие же бандиты, и адвокат, который его на суде отмазал. Не знала, правда, сработает или нет. Но вот сработало же!

– Сработало! – фыркнул Семен, глядя на тощие костлявые руки старухи, сложенные на ее коленях. – Отомстила! Только при чем тут другие люди? Персонал, Илья... Я?!

– Об этом я тогда не подумала, – и глазом не моргнула Ирина. – На пластинке призыв силы записан... Голос самого Григораша... Кто его слышал, за тем он и придет, рано или поздно. Сбежать не получится, увы.

– Господи, какой бред, – тихо прошептала у окна Татьяна.

– Не хочешь – не верь! – злобно бросила ей Ирина. – Этот вон верит. Видишь, как трясется.

– А что еще мне делать? – крикнул Семен. – Говоришь, бежать бесполезно! А есть какой-то способ спастись?

– Есть, – подумав, кивнула старуха. – Я когда-то слышала, что это проклятие можно другому передать.

– Как это?

– Пластинку дай послушать кому-нибудь другому. По своей воле и в своем присутствии. Только есть три правила, которые нужно соблюдать, а иначе ничего не выйдет.

– Что еще за правила? – осипшим голосом спросил Семен.

– Простые. Мне о них когда-то давно сведущие старухи рассказывали, так я их на всю жизнь запомнила. Уж коль явилось тебе в полночь нечто незваное, чему в нашем мире места нет, так не слушай, не говори да не пялься. Увидит, что интереса нет, и само сгинет. Люди когда к Григорашу на выступления приходили, хотели его видеть, слышать, говорить с ним. А теперь, чтобы проклятие тебя миновало, ты не должен ничего видеть. А еще ничего не слышать, ничего не говорить... Включаешь воспроизведение записи и тут же закрываешь глаза, затыкаешь уши и молчишь, что бы в комнате ни происходило. И так несколько минут... Другой человек эти слова услышит, и Григораш на него перекинется, а про тебя забудет.

– Ты на что его подбиваешь? – возмутилась Татьяна, но Семен не стал ее слушать.

– Где же мне эту пластинку найти?! – воскликнул он, массируя гудящие виски. – Ее полиция забрала.

– Есть у меня еще одна, – глухо произнесла Ирина. – Отдам тебе, раз такое дело...

Старуха встала с кресла и подошла к стенному шкафу. Раздвинула книги на нижней полке и вытащила скрытый среди них черный бумажный конверт. Она протянула его Семену, и тот осторожно заглянул в него. Внутри лежал прозрачный круг размером с небольшую тарелку, неровно вырезанный из листа мутной рентгеновской пленки. На снимке виднелся чей-то череп.

– Включи пластинку в чьем-нибудь присутствии, – повторила Ирина. – Только жертву хорошо выбирай. Достойную. Ведь ей потом не жить...

Улыбающаяся Лиза пристально следила за ними со старой фотографии.

Семен знал, кому включить эту проклятую запись. Этот человек раздражал его уже несколько месяцев, да и добраться до него было проще всего. Татьяна пыталась его остановить, ругалась с Ириной, называла обоих сумасшедшими, но теперь он точно знал, как избавиться от этого нарастающего шума в своей голове.

Не попрощавшись, Семен пулей вылетел из тесной квартиры старухи. Его лицо пылало, перед глазами всё плыло, будто в тумане. Небо над головой давно превратилось в непроницаемый серый саван, вокруг становилось всё темнее. По пути Семен вытащил из кармана телефон и быстро набрал сообщение. Жертва должна быть на месте ровно в полночь, раз именно в это время случались все смерти. Ритуал должен быть соблюден.

А затем оставалось только ждать, пока полупустой троллейбус привезет его на нужную остановку. Семен сидел у мутного окна, закрыв глаза и прижавшись виском к холодному стеклу. Спать ему не хотелось, как не хотелось и смотреть на окружающую серость улиц и старых домов. Но внезапно он почувствовал, что отключается под мерный шум двигателя. Звуки дорожного движения стали тише, а странный гул в голове постепенно сменился приятной музыкой, и он услышал чье-то пение.

Открыв глаза, Семен увидел, что сидит в темном зрительном зале какого-то небольшого театра. На сцене в густом сером дыму, сполохах голубого света и лучей большого зеркального шара выступала молодая певица в красивом сверкающем фраке. Из-под высокого серебристого цилиндра выбивались ее золотые кудри. Она пела, покачиваясь у блестящей стойки микрофона, сжимая в руках элегантную трость с хрустальным набалдашником, а зал зачарованно ее слушал.

Когда музыка закончилась, вокруг загрохотали аплодисменты. Певица очаровательно улыбнулась публике и послала в зал воздушный поцелуй, а затем показала набалдашником трости на Семена, сидевшего в четвертом ряду. Луч света мгновенно выхватил его в темноте, аплодисменты усилились, и парень понял, что ему нужно встать.

Он поднялся с кресла, растерянно озираясь по сторонам. Певица помахала ему рукой, а вокруг начали кричать «Браво!», «Бис!». Когда глаза немного привыкли к яркому свету прожектора, Семен увидел, что со всех сторон окружен покойниками. Мужчины в черных костюмах и женщины в дорогих вечерних платьях хлопали в ладоши, пялясь на него мертвыми стеклянными глазами, из которых сочились струйки крови.

На соседнем кресле сидел Илья и широко улыбался, скаля желтые зубы.

– Теперь ты знаешь, как это бывает, – сказал он.

Троллейбус вильнул на дороге, и Семен распахнул глаза, ударившись виском о влажное стекло. Жуткое видение мгновенно исчезло. Гул в голове снова стал звучать громче. Семена трясло от страха. Но то, что ждало его впереди, пугало не меньше.

Приехав в ночной клуб около полуночи, Семен вошел через заднюю дверь. Город еще не спал, с наступлением темноты он расцвел яркими красками. В районе клуба гуляло много людей, звучала музыка, то и дело раздавались сигналы машин. Яркие вывески, пешеходы, огни уличных реклам – всё это расплывалось перед глазами Семена, перекрываемое нарастающим гулом в ушах. Хорошо, что Борис не догадался отобрать у него запасные ключи. Когда он вошел и захлопнул за собой дверь, стало чуть легче. Но надолго ли?

В клубе «Хадсон» стояла мертвая тишина. Лишь в кабинете босса тихо работал телевизор, значит, он на месте. Борис часто оставался в клубе ночевать, особенно когда выпивал лишнего. Семен отлично это знал.

Он прошел в большой зал и начал настраивать аппаратуру. Вытащив из черного конверта гибкую пластинку, Семен осторожно положил ее на прорезиненный диск проигрывателя, затем внимательно изучил положение ручек и бегунков на микшерском пульте. Голова кружилась всё сильнее, а шепот Григораша в ушах звучал почти непрерывно. Семен знал, что это значит. Полночь всё ближе, а значит, и проклятый призрак уже где-то неподалеку.

Он взглянул на свое отражение в зеркале, закрепленном на стене рядом с пультом, и увидел бледного трясущегося человека с темными кругами под глазами. Семен совершенно себя не узнавал, измученный постоянной тревогой и страхом перед неизведанным, страхом перед тем, чему не мог противостоять. Казалось, сейчас он даже не мог дышать полной грудью. Сердце лихорадочно колотилось в груди, а на лбу крупными каплями выступил ледяной пот.

Илья незадолго до смерти выглядел точно так же.

Семен даже не мог вспомнить, когда он последний раз ел. Кажется, предыдущие два дня он жил исключительно за счет кофе. Может, еще и поэтому чувствует себя так скверно? Но надо с этим кончать, и поскорее. В зеркалах он уже видел странные тени, скользящие по потолку танцевального зала. Что-то словно собиралось там, фокусировалось, ожидая подходящего момента, чтобы напасть. Медлить больше нельзя.

Часы показывали без пяти минут полночь. Семен собрался с духом, чтобы не передумать в последний момент. Сейчас главное – спасти свою жизнь. А с совестью он примирится позже, когда весь этот кошмар закончится.

Борис заслуживал того, что должно произойти. Он всю жизнь вел себя как конченая свинья. И если судьба поставила перед таким выбором, то лучше уж погибнет босс, ведь таким не стоит жить... Семен громко сглотнул, выставляя последние ручки в нужное положение. Тени в зале становились всё темнее и ощутимее. Нечто чуждое, чему здесь не место, клубилось под потолком, отражаясь в зеркальном стекле и наблюдая, ожидая, что будет дальше. По коже Семена побежали мурашки, руки заледенели от внезапного холода.

Он положил коченеющие пальцы на выключатель.

– Б-Борис! – крикнул Семен дрогнувшим голосом. – Борис!!! Иди сюда!

Ему никто не ответил, пришлось позвать еще раз.

– Ну что там? – недовольно отозвался из кабинета Борис. – Семен, ты, что ли?! Чего притащился, сученыш?! С первого раза до тебя не дошло?

– Иди сюда! – рявкнул Семен. И липкий ледяной страх разлился по всему его телу. Теперь обратной дороги нет. Оставалось только сделать то, ради чего он сюда пришел. – Разговор есть!

Свет в большом зале мигнул. В коридоре послышались тяжелые шаги. Борис приближался.

– Разговор... Я тебе сейчас морду разобью, если не заткнешься! Чего нужно?!

– Хочу, чтобы ты кое-что послушал!

Дверь танцевального зала начала открываться, на пороге возник приземистый силуэт владельца клуба.

Семен нажал кнопку, запуская проигрыватель, а затем рухнул на колени у микшерского пульта, крепко зажмурившись и закрыв уши руками. Из больших колонок тут же зазвучал жуткий голос Григораша, но Семен слышал лишь приглушенный гул, его отголоски, отражающиеся от стен танцевального зала.

Парень скорчился на полу под столом, обхватив голову руками и жмурясь так, что заболело лицо. В зале клуба что-то происходило. Слышались отдаленные голоса, какой-то грохот, пол вибрировал под ногами. Мантры Григораша плыли под высоким потолком, а жуткий шепот в голове Семена вторил им, проговаривая каждое слово призыва.

«К вам обращаюсь, великие силы Вселенной, властелины силы духовной и физической, повелители жадности, греха и богатства... Окружите меня защитным покровом, даруйте силу и мудрость, возможности повелевать стихиями и желаниями... Открываю свой разум и сердце для потока великой космической энергии. Да пребудет со мной сила великая сотворять и уничтожать, повелевать душами и сердцами людскими, чтобы слушали меня и внимали мне в этот час. Даруйте мне взор проницательный, талант видеть и слышать, откройте сакральные знания, чтобы я мог делиться ими для нашего всеобщего благосостояния. Для нашего процветания и благоденствия... А те, кто против нас, пусть захлебнутся собственной кровью».

А затем что-то коснулось его плеча. Семен испуганно вздрогнул, втянул голову в плечи, мечтая лишь, чтобы это поскорее закончилось. Но вдруг ощутил знакомый едва заметный аромат. Духи Лены... Он сам ей их подарил на недавний день рождения.

Похолодев от обдавшего его ужаса, Семен повел носом. Это и правда были ее духи. Что за наваждение? Ее ведь сейчас не должно здесь быть! Но небольшая ладонь нежно и бережно поглаживала его по напряженному плечу, чья-то рука взяла за запястье, потянув.

И Семен открыл глаза.

Перед ним стояла Лена с обеспокоенным лицом, а позади нее яростно ругался Борис, над которым в воздухе всё сильнее сгущалась кромешная клубящаяся тьма.

– Открываю свой разум и сердце для потока великой космической энергии, – с трескучими помехами гремел из колонок голос мертвого Григораша. – Да пребудет со мной сила великая сотворять и уничтожать, повелевать душами и сердцами людскими, чтобы слушали меня и внимали мне в этот час!

И Семен увидел, задыхаясь от сковавшего его страха, как с потолка вверх ногами свесилась черная человеческая фигура, будто сотканная из смрадного клубящегося дыма. На месте головы возникло белое пятно с темными провалами глазниц. Черный рот разевался всё шире и шире, будто готовясь издать дикий оглушительный вопль.

– Что ты здесь делаешь?! – в ужасе крикнул Лене Семен.

– Я только хотела забрать вещи из раздевалки... – испуганно лепетала девушка, не видя, что происходит у нее за спиной. – Думала, приду, пока никого нет... Ключи же есть. С тобой всё хорошо, Сём? Что происходит?!

– Нет! – запричитал Семен. – Нет, нет, нет, нет, нет...

В зале становилось всё темнее. В разрастающейся тьме исчезали очертания предметов, свет ламп становился всё тусклее. Всё растворялось, поглощаемое кромешным мраком. Семен не мог поверить в происходящее. В его ушах зазвучал надтреснутый хохот полусумасшедшей старухи Ирины. Туманные щупальца, извиваясь в темноте, потянулись во все стороны от черного призрака. Семен крепко обнял перепуганную Лену, с силой прижав ее к себе, и в ужасе завопил.

Николай Ободников

Красные часы

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ ТЫ ОКАЖЕШЬСЯ В ЗАЛЕ ОЖИДАНИЯ, НЕ СМОТРИ НА СВЕТЯЩИЕСЯ ЭЛЕКТРОННЫЕ ЧАСЫ.

1

ПОРЫВ НОЯБРЬСКОГО ВЕТРА хлестнул по шее, и Кита с облегчением захлопнул за собой тяжелую дверь. Подошел к арке металлодетектора, поставил рюкзак на ленту интроскопа. Железнодорожный вокзал, несмотря на близость полуночи, сочился шумами и малоаппетитными запахами. Где-то толкали тележку с багажом, от скрипа которой продирало ознобом.

Покончив с процедурой входного контроля, Кита направился к табло с расписанием.

Оно напоминало книгу, раскрытую на самом скучном моменте. Вдобавок неизвестный автор посчитал все предложения без исключения важными, выделив их одинаково небрежным способом: число строки, номер поезда, стремное название (одно Убейкино чего стоило) и опять числа, означающие время, платформу и путь отправления.

Кита всмотрелся, пытаясь найти свой поезд. Взгляд беспомощно метался от строчки к строчке. Опустив голову, Кита потер переносицу.

Слева находился зал ожидания. Пассажиры сидели лицом к основному пространству вокзала. На их волосах, лбах и щеках россыпью лежали багровые тени. Все смотрели наверх. Вероятно, над выходом из зала ожидания, как решил Кита, висел телевизор, по которому шла реклама, щедро сдобренная красным цветом.

Еще раз взглянув на табло, парень наконец отыскал свой поезд. Тот отправлялся в половине первого пополуночи, с девятого пути. Не то чтобы Кита не знал, во сколько ему нужно попасть на перрон, но хотел убедиться, что память не запомнила какое-то другое время.

Окна вокзала вздрогнули и заскрипели под напором холодного воздуха. Ветер вцепился в стекла, будто хотел размазать по ним ночь тонким слоем, как черное масло. Кита зябко поежился. Опять взглянул в сторону зала ожидания. Люди по-прежнему смотрели телевизор. Реклама, рассылавшая красные тени, явно была затяжной.

Перед входом в зал ожидания устанавливали табличку.

Это делал мрачный мужчина в бордовой ливрее. Его огромную голову венчала фуражка машиниста. И ливрея, и необычная фуражка, как показалось Ките, обозначали какой-то особый статус в царстве железнодорожного вокзала. Рядом с мужчиной копошился одноглазый уборщик. Совсем старик. Несмотря на увечье, спрятанное за окклюдером, напоминавшим пиратскую повязку, уборщик ловко управлялся со шваброй.

Кита замешкался. Вдруг сообразил, что если не поторопится, то, вероятнее всего, уже не попадет внутрь. Подобные таблички обычно означали запрет. А Ките меньше всего хотелось, чтобы под запретом оказалось его место в зале ожидания.

Он поспешил туда и отшатнулся, когда перед носом возникла рука, щелкающая пальцами. На него угрюмо взирал мужчина в ливрее. Его глаза, будто пара холодных огоньков, поблескивали в тени, отброшенной козырьком фуражки. Лицо оставалось бесстрастным и фальшивым, как поверхность стоячей воды, скрывавшей утопленника.

Длинные пальцы снова требовательно щелкнули и раскрылись в ладонь.

Из оцепенения Киту вывел голос одноглазого уборщика.

– Не видишь? Его величество ждет билет. Покажи документ, парень.

Лицо Киты искривилось в нервной улыбке.

– А у вас здесь так, да? Величества какие-то. – Он продемонстрировал смартфон, показывая электронный билет.

Пальцы протянутой руки опять защелкали. Теперь с нетерпением.

– Нет, парень, убери эту штуку, – отмахнулся уборщик, опираясь на швабру. – Бумажный билет. У тебя же он есть, да?

– А если бы не было, тогда что? – недоуменно поинтересовался Кита.

Пожав плечами, уборщик покосился на табличку.

Огромные буквы гласили: С 00:00 ДО 05:00 ЗАЛ ОЖИДАНИЯ РАБОТАЕТ В ОГРАНИЧЕННОМ РЕЖИМЕ. ВХОД И ВЫХОД ОСУЩЕСТВЛЯЮТСЯ ТОЛЬКО ПРИ НАЛИЧИИ ДЕЙСТВУЮЩЕГО БИЛЕТА.

Чуть ниже шла приписка, похожая на памятную надпись на открытке:

Кита машинально достал бумажный билет. Он купил его еще на прошлой неделе, здесь же, потому что решил, что бумажный билет – это круто. Ребятам из «Клуба Двадцати» должно понравиться.

Взгляды громилы в ливрее и уборщика вонзились в пропуск.

– Никита Журавлев. Едет в Казань, – изрек одноглазый старик неприятным скрипучим голосом.

– Ну конечно, еду. У нас там встреча «Клуба Двадцати». А что? – встревожился Кита. – Что-то не так? Я ведь могу пройти? Снаружи слишком холодно.

Громила в ливрее козырнул на прощание. Тяжело ступая, как огромный хищный кот, направился в зал ожидания. Взгляд его так и не потеплел. Уборщик тоже утратил к Ките интерес. Достав тряпку из заднего кармана рабочих штанов, он принялся протирать табличку.

– Эй, а вот это серьезно? – спросил Кита. – Ну, то, что здесь написано.

– В зале ожидания всё серьезно, молодой человек, – отозвался уборщик.

Кита помялся, испытывая необходимость сказать что-нибудь еще.

– А вам не интересно, что за «Клуб Двадцати»? Обычно все спрашивают.

Одноглазый старик равнодушно взялся за швабру:

– Я и так всё знаю, парень. Ступай уже, коли хочешь.

Гадая, шутка это или нет, Кита вошел.

2

ПЕРВОЕ, ЧТО БРОСИЛОСЬ КИТЕ в глаза, – это красные отблески.

Они всё так же образовывали багровые гнезда на лицах ожидающих. Кита пришел к выводу, что по телевизору идет какой-то фильм. Возможно, про Марс, на котором, как известно, преобладает только один цвет: красный. Однако уже через мгновение Кита понял, что ошибся.

Он уселся на свободное место в первом ряду. Над выходом висели часы.

Они были прямоугольными, с черным экраном, на котором мерцали цифры. Сами числа излучали нестерпимое, выкрученное на максимум рубиновое сияние, как во время заката. Шла вторая минута после полуночи.

Немало удивленный таким поворотом дел, Кита посмотрел на соседей. Их пустые глаза не отрывались от часов. Кита наклонился вперед и тут же откинулся, чтобы взглянуть на остальных.

Центром всеобщего внимания определенно служили загадочные красные часы.

Тогда Кита окинул внимательным взглядом соседа справа, лысеющего тучного мужчину с саквояжем на коленях. Позу толстяка пронзало мучительное ожидание. Он словно претерпевал какую-то изощренную пытку, мешающую расслабить сжатые в коленях полные ноги и встряхнуть руки, вцепившиеся в саквояж.

– А что показывают? – Кита не собирался шутить или заводить разговор. Просто хотел понять, что происходит. – Вы все поспорили на что-то?

Толстяк с саквояжем исторг горестный вздох.

Кита озадаченно хмыкнул. Похоже, этого мужика лучше не трогать. Слева от Киты изящным изваянием застыла молодая блондинка в деловом костюме. Ее плащ был перекинут через спинку. Она тоже не отрывалась от часов. В уголках ее выразительных глаз поспевали гранатовые слезы. Как будто голубые озерца плакали кровью.

– Скоро будет вторая серия, угадал? – Кита запустил руку в рюкзак. – Так я ее видел. Рассказать? Там появится число десять. Мерзкая цифра, хотя всякие стре́лки от нее без ума. На самом деле это подлый союз единицы и ноля. Сами-то они ничего из себя не представляют.

Блондинка промолчала.

Кита достал книгу «Стон горы» Ясунари Кавабаты и вернул рюкзак в ноги.

В «Клубе Двадцати» обожали престранные книженции. Например, вот эта повествовала о пожилом японце, который слышал по ночам стон горы. Этот стон старик принимал за предзнаменование собственной скорой смерти, хотя жизнь его текла и текла день за днем.

Кита не заметил, как погрузился в чтение.

От перипетий жизни японского пенсионера парня оторвал грохот, как будто поблизости лязгнула свинцовая пластина. Кита вскинул голову. Больше никто не встревожился. Из глубин зала донеслись шаги.

Там брел еще один вокзальный служащий в ливрее и фуражке.

Он был еще страннее, чем тот, что устанавливал табличку. Темно-красная ливрея висела на нем как на вешалке. Короткие рукава не скрывали мохнатых предплечий. Шаркающая походка и поджатые руки придавали ему образ задумчивого обитателя вольера для обезьян. Лицо скрывалось в веретенообразном сгустке тени.

Позади этого создания Кита заметил распахнутую арочную дверь.

Служащий наклонился к какому-то мужчине в роговых очках, буквально навис над ним, как вампир – над оцепеневшей в постели жертвой. Козырек фуражки зловеще сверкнул, когда работник вокзала протянул открытую ладонь. Мужчина покорно отдал свой билет. Тонкие губы служащего разошлись в пренебрежительной ухмылке.

Кита вздрогнул.

Теперь он целиком видел лицо этого человека, нацепившего слишком маленькую ливрею. Его физиономия была неправдоподобно вытянута, опущена к надраенным пуговицам на груди. Как будто у смеющегося в небе рождественского месяца оторвали подбородок и подшили его к лицу этого загадочного человека.

Колючие глазки изучили предъявленный билет. Кисть, облаченная в белую перчатку, стиснула незадачливому пассажиру плечо. Тот кивнул и поплелся следом. Вскоре служащий вокзала и мужчина в роговых очках скрылись в арочном проеме. Дверь с грохотом захлопнулась.

Кита не знал, что сказать от удивления.

– А что, где-то там есть выход к поездам?

Зал ожидания молчал.

Фыркнув, Кита направился к загадочной двери.

Она утопала в стене, выложенной платиново-серыми плитками, коими был облицован весь вокзал. Дверь напоминала массивные замковые врата, хоть и имела всего одну створку. Над ней крепилась латунная табличка с гравировкой XIII. Под римским числом виднелись линии, складывавшиеся в довольно-таки неприятный образ.

В контурах угадывался закованный в латы всадник. Поднятое забрало шлема открывало темные глазницы, провал носа и сухой оскал. В руке скелет сжимал древко знамени с малопонятным гербом на полотнище. Конь поднимал одну из костяных ног.

Кита отступил на шаг, осмотрелся и обнаружил еще пару подобных дверей.

Вторая находилась напротив первой, аккуратно втиснувшись между автоматом с напитками («Твой глоток скрасит наше ожидание!») и массивной колонной. Третья размещалась у задней стены зала, среди информационных стендов и броской таблички, направляющей в уборную. Над этими дверьми тоже висели латунные таблички: с римскими цифрами XII – над второй и XV – над третьей.

– Тринадцать, двенадцать и пятнадцать? – пробормотал Кита. – Что-то очень знакомое.

Он вернулся на свое место. По пути отметил, что детский уголок, напоминавший безопасную и разноцветную деревушку, пустует. Парень выжидательно посмотрел на толстяка с саквояжем. В итоге повернулся к блондинке.

– Прошу прощения, а вы не в курсе, что это за двери? Никогда раньше их здесь не видел. Ну, я вообще не особо часто катаюсь на поездах, но... всё равно их не замечал.

Блондинка хранила молчание. На ее щеках блестели рубиновые дорожки.

Кита уставился перед собой, обеспокоенный происходящим. Вздрогнул, когда раздался далекий крик. Этот затихающий вопль упал в зал ожидания подобно подстреленной птице. Но так мог звучать и скрип каких-нибудь конструкций. В городе часто можно услышать подобное.

Сияние часов стало ярче. Как будто на цифры, отсчитывавшие время, плеснули горячую кровь. Багровая вспышка заострила лица пассажиров, посекла их, как камень, сделав хищными и безжизненными.

Теперь и Кита не отрывался от часов. Он пытался понять, почему они лгут.

3

КИТА БЫЛ УВЕРЕН, что до отправления поезда оставалось по меньшей мере минут двадцать, но зловещие красные часы показывали всего три минуты пополуночи. Как будто время в зале ожидания спрессовалось. Чувствуя ком в горле, Кита достал смартфон. Устройство с заставкой в виде нарисованной девушки в гамаке, поедающей сливу, сообщило, что сейчас глубокая ночь.

Половина второго, если точнее.

Кита вскочил. Развернулся к ожидавшим пассажирам.

Ни один не взглянул в ответ. Все таращились на часы.

– Кто-нибудь скажет, который час? – Голос Киты дребезжал от волнения. – Когда я заходил сюда, всё было в порядке. С ним. В смысле – со временем. Я к тому, что мой смартфон и вот эти часы работали почти синхронно. Тогда. На тот момент. Но не сейчас.

И ничего. Пассажиры вздрагивали, дышали, но не сводили остекленевших глаз с коробки, подвешенной над выходом, в которой мерцало рубиновое время.

– Ну вы чего, под гипнозом? Я же вижу, что вы меня слышите! Эй!

В голове Киты вспыхнула ужасная мысль. Разорвалась там, будто снаряд. А если они все напрочь свихнулись? Мысль плодилась и размножалась. А что, если вот эти молчуны – жертвы какого-то всеобщего паралича? Мало ли что на вокзале можно подцепить! Или дело в другом? Вдруг всё это – сплошная бутафория?

– Это декорация, да? – севшим голосом уточнил Кита.

Он посмотрел через плечо и чуть расслабился.

За пределами зала ожидания простирался железнодорожный вокзал. Ярко горели люстры. Начищенные полы сверкали – вероятно, не без помощи того одноглазого уборщика. По окнам иногда хлопал ладонями ноябрьский ветер, передавая привет от холодной ночи снаружи. Только стало потише. И людей вроде как поубавилось.

Кита протер глаза. Обернулся на громкий скрип.

На сей раз распахнулась дверь, над которой висела латунная табличка с обозначением XII. Показалась рука в белой перчатке. Конечность ухватилась за стену так далеко, что перекинулась через автомат с напитками. За рукой показалась древняя фуражка машиниста и сама голова.

Из арочного прохода вылез очередной служащий вокзала. И тоже слишком крупный для обычного человека. Кита безуспешно попытался поймать его взгляд. Одутловатое лицо служащего напоминало расползавшийся шмат липкого теста. Глаза, крупные и выкаченные, таращились в разные стороны.

Образина в ливрее обошла пассажиров и остановилась перед Китой. Жабий рот разомкнулся, обнажив ряд маленьких, но острых зубов.

– Ваш билет. – Голос образины резонировал, будто дрожал лист металла.

– Так у меня уже проверяли. – Кита стушевался. Потом его озарило. – Я ведь могу покинуть вокзал, да? Могу, потому что у меня есть действующий билет, правильно?

Вокзальный служащий равнодушно протянул руку в белой перчатке.

Кита нырнул в рюкзак за билетом. С некоторой опаской предъявил его. Образина взяла билет и растянула в пальцах, как купюру, которую осматривают на предмет подделки. Кита мог поклясться, что ни один глаз мужчины так и не взглянул как до́лжно на билет.

– Полный порядок. – Существо развернулось, чтобы уйти.

– А почему проверили только у меня? Почему не у остальных?

– Это стандартная проверка кандидата.

– Какого еще кандидата? Куда кандидата?

Образина надвинулась всем неуклюжим корпусом:

– Пассажир настаивает на своем выборе?

Кита мучительно соображал. Его пугало это существо.

– Не-не, погодите-ка. А что за выбор?

– Возможно, он уже сделан. Или еще только будет.

Когда вокзальный служащий скрылся, Кита повернулся к пассажирам.

– Нет, вы это видели? – Его потряхивало. – Ау! Вы видели хоть что-нибудь, кроме сияния этого долбаного телевизора?!

Его вопль не возымел действия. Остальные наслаждались лучшим шоу в своей жизни: мерцанием рубиновых чисел. Кита кивнул. Пусть так, он уйдет. Покинет вокзал прямо сейчас. Кита подхватил рюкзак и замер. Что-то удержало его от бегства. Вероятно, вера в собственное бессмертие, свойственная молодости. Или же просто любопытство.

Как бы то ни было, Кита направился к двери XII.

Здесь узор на латунной табличке сопротивлялся узнаванию. Наконец Кита, пусть и не сразу, разобрался в этой головоломке. Скопление линий складывалось в образ голого мужчины, подвешенного за ногу. Петля обхватывала левую голень. Руки были связаны за спиной. Лицо озарял перевернутый оскал.

Это ничего не сказало Ките.

Он посмотрел в сторону последней двери. С опаской приблизился. Римские цифры, обозначавшие число пятнадцать, внушали необъяснимый страх. Вдобавок узор здешней латунной таблички Кита распознал без труда. Под числом XV красовался смайлик. Он раскалывался надвое от широкой и наглой улыбки. Такая вполне могла называться Лыба-Улыба.

Эту створку Кита решил не трогать.

Вместо этого он вернулся к двери с подвешенным мужиком и выглянул в соседнее окно, что находилось сразу за автоматом с напитками. Некоторое время изучал ноябрьскую темень и россыпь городских огней. Разум обожгло догадкой. Дверь XII вела сразу на улицу, на площадь с фонтаном, входившую в ансамбль железнодорожного вокзала!

Кита внимательно посмотрел на повешенного. В груди зародилось скользкое сосущее чувство, будто за ребрами извивался червяк. Ките почудилось, что он вот-вот совершит какой-то судьбоносный выбор. Та образина в ливрее и фуражке тоже упомянула об этом, хотя и непонятно, что она имела в виду.

Кита покосился на другие двери. Скелет в доспехах. Лыба-Улыба. Они или болтавшийся вниз головой мужик? Что выбрать? Это было посложнее блюда на завтрак. Кита повернул лицо к выходу. За пределами зала ожидания не чувствовалось жизни.

Лишь пустота.

Огретый этой ужасающей мыслью, Кита дернул дверь XII на себя.

Она распахнулась, разнося холод железа и камня. Ничего общего со стужей царившего снаружи ноября. За дверью, словно срисованной с замковых врат, обнаружилась металлическая витая лестница. Она спиралью поднималась по часовой стрелке. Судя по всему, это была какая-то башня, выложенная из потемневшего красного кирпича.

Кита в недоумении нахмурился. Он не припоминал, чтобы к железнодорожному вокзалу примыкали башни. Парень сунулся в дверь и услышал гулкие шаги. Вероятно, образина, приходившая проверять билет, сейчас шагала на какой-то недосягаемой высоте. От вида изогнутых стен у Киты закружилась голова.

Дверь, словно ощутив, что он пятится, медленно затворилась. Прозвучавший щелчок был тяжелым и масляным. Решив, что с него достаточно, Кита поспешил к выходу.

Красные часы по-прежнему показывали три минуты пополуночи.

4

ЗА ЕГО СПИНОЙ с пронзительным стоном распахнулась одна из дверей.

Кита не оглядывался, пока не выбежал из зала ожидания. Только тогда он нашел в себе мужество обернуться. Служащий в ливрее с необычайно острым лицом вежливо помогал встать какой-то старушке, комкавшей в руках игрушечную птицу из пурпурного бархата. Женщина сидела на последних местах, так что сотрудник вокзала добрался до нее в мгновение ока.

– Не трогай ее, ты, урод в кепке! – Киту обдало холодом: он еще никогда не кричал на незнакомых людей. – Что ты делаешь?! Кретин! Собака! Не трогай ее!

Остролицый взглянул на парня. Узкий подбородок еще больше заострился, когда на вытянутом лице взошла многозначительная улыбка. «Ты ведь догадываешься, зачем мне эта бабка, не так ли?» – говорила эта ухмылка. Через несколько мгновений остролицый увлек старушку в дверь с Рыцарем-скелетом.

Кита на миг оглох от собственного крика:

– Стой, сволочь! Куда ты ее ведешь?!

Тяжелая арочная дверь захлопнулась.

Гул этого хлопка заполнил всё пространство вокзала. А потом навалилась тишина – объемная и всепоглощающая, как мировой голод. Безмолвие обожгло барабанные перепонки, превратившись в тонкий, нескончаемый писк. Кита в испуге обернулся.

Железнодорожный вокзал был пуст.

У табло с погасшим расписанием никто не толпился. Торговые ларьки, предлагавшие всё необходимое в дорогу, стояли обклеенные какими-то лентами. Кита подошел к «Попутчику», ближайшему ларьку. Витрину с батарейками, зубными щетками, лазерными указками и прочей мелочевкой пересекала ядовито-желтая лента с надписью:

ЗАКРЫТО! До особого распоряжения администрации вокзала. ЗАКРЫТО! До особого распоряжения...

Такие же ленты обтягивали двери закусочной.

Кита был единственным человеком, затерявшимся в осиротевшем и гулком здании железнодорожного вокзала. Он же оставался основным источником шума, который раньше производило чавкающее и вечно спешащее человечество.

У арки металлодетектора Кита остановился.

Места полицейских, досматривающих багаж, пустовали. Входные двери вокзала перетягивала массивная цепь. Она свивалась толстой скелетообразной змеей, на которой висел громоздкий навесной замок.

Губы Киты сподобились на дерганую улыбку.

Он прошел сквозь арку металлодетектора и даже не повернул головы, когда раздался отрывистый звук автоматики, оповещающий о проносе металлических предметов. Киту манил навесной замок. На нем было что-то написано. Подойдя ближе, парень разобрал таинственные слова, исполненные плавным курсивом:

^[6]

«И что бы это значило? – подумал Кита. – Что кто-то считает себя умнее других?»

Он перевел взгляд на стеклянные вставки входных дверей, забранные в целях безопасности решеткой. Привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Парадный вход, такой правильный и по-осеннему сырой, освещали два фонаря. Кита всматривался, но ничего не видел за пределами световой зоны.

Города будто не существовало.

Точно разбойник, со свистом налетел ноябрьский ночной ветер. Двери задрожали, лязгая цепью. Кита вскрикнул. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он отошел и снова оказался лицом к лицу с аркой металлодетектора. Первыми Кита выложил ключи от дома. Затем – смартфон и несколько монет. Немного поразмыслив, опустил рюкзак на лоток к своим вещам.

– Ничего, что я брошу его сюда? – спросил Кита, обращаясь к пустоте, как если бы проходил досмотр на самом деле. – У вас, похоже, лента неисправна. Спасибо.

Он миновал металлодетектор – на сей раз арка вела себя тихо, – забрал вещи и вышел на середину основного зала. Тут Кита обнаружил деталь, до поры ускользавшую от его внимания.

Дальние стены и подземный проход к поездам выглядели зыбкими и размытыми. Они напоминали почерневший дым на видеозаписи, которую поставили на паузу.

Влекомый болезненным любопытством, Кита направился туда.

Его не покидала странная мысль: существовало лишь то, что можно увидеть из зала ожидания. Остальное же сбрасывалось во вселенский мрак. Подойдя ближе, Кита понял, что ошибся. Позади фальшивых стен имелось какое-то пространство. Оно представляло собой начищенный пол, уводивший в сердце тьмы.

Тут Кита услышал звук, от которого из груди вырвался вздох облегчения.

Кто-то намывал пол, усиленно работая шваброй.

Недолго думая Кита шагнул сквозь стену. Страх отступил, как только юноша сказал себе, что это дым. Всего лишь безвредный аэрозоль, который не задержит и мошки. Не встретив сопротивления, Кита помчался на звук и почти сразу натолкнулся на одноглазого уборщика.

Старик возил шваброй по бесконечному полу, иногда окуная тряпку в ведро с водой. Он насвистывал. На плече уборщика сидел ворон, вколовший блестящие крючковидные когти в рубашку хозяина. Заметив парня, птица брезгливо каркнула.

– А вот и он, – согласился старик. Тряпка опять окунулась в ведро.

Кита оглянулся. Кусок вестибюля с арочным металлодетектором, запертыми дверьми и проходом в зал ожидания напоминал кусок яркой декорации. Одинокий красочный мазок посреди необъятной темени. Закрой глаза – и всё окончательно исчезнет.

– Мне не по себе. Совсем, – признался Кита. – Что это за место?

Старик пожал плечами. Тряпка покинула ведро, расплескав немного воды.

– Подловил. Этого никто не знает, парень.

Кита облизал пересохшие губы:

– А как... как выйти отсюда?

– Покинуть вокзал можно по действующему билету. Или ты, Никита Журавлев, не в ладах с собственной памятью?

Ворон опять хрипло каркнул. Одноглазый старик взмахнул рукой.

– Я и говорю ему. Не лезь, Хугин.

– Так у меня есть билет! – выпалил Кита. – Вот же он! Вот! Чертов билет!..

Парень сунул руку в рюкзак и ощутил неладное. Пальцы ухватили какой-то бумажный ком, хрустевший, как обертки от конфет. Достав несколько таких листов, Кита обнаружил, что это смятые билеты.

И всё – на его имя.

Старик прищурил единственный льдисто-синий глаз:

– Что ж, вижу. Пассажир: Никита Журавлев. Это ты. Место прибытия: Депо почасовой переработки душ. Это настоящие билеты, сынок, всё так, но ты по ним не выйдешь. Уж прости.

– А как же Казань? – в ужасе прошептал Кита. – Казань... где?

– Видимо, там же, где и должна быть.

– Но он же у меня был! И вы видели его! Настоящий билет!

– Так ищи его и подавай сюда.

Билеты с шелестом посыпались на пол, когда Кита перевернул рюкзак и затряс им. В ворох бумажек шлепнулись шоколадный батончик и книга. Кита грохнулся на колени, вонзая пальцы в билеты. Он хватал их, подносил к глазам и тут же отбрасывал, видя жутковатые слова «Депо почасовой переработки душ».

– Этого не может быть! Меня обокрали! У вас здесь крадут вот... вот так?! – По щекам Киты бежали слезы. – Погодите, еще же смартфон!

– Да здесь и не принято спешить, сынок.

Однако смартфон ничем не помог. Можно заявлять, что билеты подменили, но разве такое скажешь о приложении? По какой-то причине электронный билет также утверждал, что Ките предстоит отправиться в некое депо.

– Постойте-ка. А кому я вообще должен всё это показывать?

Старик расплылся в лукавой улыбке:

– О, вот тут ты попал в самую точку. С этим тебе в пятнадцатую дверь.

«В пятнадцатую дверь, на поклон к Лыбе-Улыбе», – промелькнула мысль. Но Ките совсем не хотелось туда. Эта дверь пугала его. Да и чем бы там помогли, если настоящий билет тю-тю?

– А что за депо почасовой переработки душ?

– Не хотел бы я там оказаться. Ты ведь не заглядывал ни в какую дверь?

– Нет, – соврал Кита. – А можно остаться с вами?

– Конечно. Кто-то же должен прибрать за тобой.

Кита опустил глаза. Его ноги по щиколотку замело билетами. Оставалось только догадываться, как этот ворох помещался в рюкзак. Бормоча извинения, Кита быстро запихнул всё обратно.

Когда юноша поднялся, одноглазый старик уже держал в руках вторую швабру.

– Так ты моешь, парень, или как?

Внезапно Кита во всей красе увидел свою судьбу. Вот он, тоже в форме уборщика, моет, начищает и полирует бесконечный пол. Возможно, и у него на плече будет сидеть птица. Какой-нибудь стервятник.

– Ну уж нет, ни за что, катитесь-ка вы, – забормотал Кита. Он попятился. – Я не стану таким, как вы.

– Тогда станешь другим. Делов-то.

Старик зашелся в лающем хохоте. Засмеялся и ворон.

С каждым новым смешком стариковский рот раскрывался всё шире. Кита не мог оторваться от этого жутковатого зрелища. Рот прекратил растягиваться, когда из глотки старика выглянул другой ворон, с белыми глазами. Эта птица тоже похохатывала, широко разевая клюв.

Зажимая уши руками, Кита помчался в зал ожидания.

5

ОДНОГЛАЗЫЙ УБОРЩИК с воронами пропал из виду, превратившись в одну из теней, что формировали внутренний периметр вокзала. Повинуясь нехорошему предчувствию, Кита взглянул на часы. Теперь они показывали двенадцать минут первого. И вдруг время изменилось.

Что-то отсекло минуту, а не добавило ее.

Кита во все глаза смотрел на часы. Одиннадцать минут пополуночи. Но с чего бы цифрам идти назад? Разве время – это такая штука, которая ходит задом наперед, будто рак из детской загадки? Тут Киту пронзило откровение. Такое же нелогичное, как и всё прочее.

Часы показывали личное время Киты. Отмеряли срок, что ему остался.

– Так теперь это мои часики? – вырвалось у парня вместе со всхлипом.

Сосед скосился в его сторону. Нет, Ките не показалось. Толстяк с саквояжем совершенно точно одарил его коротким взглядом. Как смертник, обнаруживший пополнение в камере.

– И вы что, все пялитесь на свое персональное время? – в изумлении воскликнул Кита. – Ну так не глазейте, как неписи!^[7] Делайте хоть что-нибудь! Хоть танцуйте на могилах!

По залу ожидания прокатился масляный скрежет, оповещая о том, что распахнулась дверь с изображением Рыцаря-скелета. Из арочного проема высунулась острая физиономия служащего вокзала. Шаркая и раскачиваясь, он заковылял к первым рядам.

В груди Киты всё сжалось от гнева. У окна стоял одинокий стул, и парень решил использовать его как оружие. Между тем служащий вокзала поправил короткие рукава и наклонился к блондинке. Взмахнул у нее перед носом своим острым подбородком, рассекая зрительный контакт молодой женщины с часами. Расплылся в глумливой улыбке.

Блондинка пугливо протянула билет.

Схватив стул, Кита рванул в их сторону.

Он хотел перетряхнуть остролицему засранцу все косточки. Пересчитать их без намека на любовь к арифметике! Но руки сами опустились, когда блондинка обратила на него взгляд. Робко улыбаясь, она мотнула головой. Какое-то время Кита наслаждался ее живым и таким прекрасным лицом. Потом эта молодая женщина смахнула рубиновые слезы, скопившиеся в уголках глаз, и вложила свою ладонь в лапу чудовища в ливрее.

Вскоре и они скрылись за арочной дверью XIII.

– Да вас же током бить надо, – проронил Кита, окидывая всех полубезумным взглядом. – Почему вы... почему все вы ждете чего-то?!

Ответ возник в голове без чьей-либо помощи. Потому что это зал ожидания. Только и всего.

Кита вынул смартфон. Устройство утверждало, что сейчас пять утра.

Тогда парень посмотрел на окна. Руки всё еще тряслись от напряжения. Взревев, Кита швырнул стул. Раздался гулкий стук, и предмет отбросило. Ударившись о стену, стул встал на одну ножку. Словно танцор, завертелся на месте. Кита не дал ему упасть: подхватил его и снова пошел в атаку. На сей раз сила, оберегавшая окна, выбила стул из рук.

– Эй, я хочу выйти отсюда! – потребовал Кита. Голос дал петуха. Ноги подкашивались. – Это же не видеоигра! Отдайте мой рассвет! Мой...

Он осекся. За окнами что-то двигалось.

Кита навалился животом на тяжелый мраморный подоконник и уперся ладонями в стекло.

Площадь с выключенным фонтаном исчезла. Ее место заняли темные пассажирские поезда. Они стояли на путях, растянувшись один за другим, как неподвижные механизированные змеи. Их ребристые спины уходили к самому небосклону. Кита протер глаза, чтобы убедиться, что они не обманывают его. Зловещий горизонт из зеленых и желтых красок действительно казался приподнятым.

Вдобавок эта ноябрьская ночь была ясной.

Сбоку возникла яркая вспышка, и Кита повернул голову.

Справа налево несся какой-то поезд. Он был объят пламенем. Пылали кабина и несколько следующих вагонов. Клокотавший огонь буквально расстилался по корпусу, закрывая окна. На мгновение Ките показалось, что по крыше этого поезда пробираются согнутые людские фигурки. Как будто кто-то еще оказался в беде, связанной с клятой железной дорогой и всем, что она представляла.

Поезд проскочил подобно комете, таща на себе яркие всполохи. Когда всё стихло, задвигались остальные составы. Теперь они напоминали свивавшиеся щупальца какого-то колоссального монстра.

Кита в ужасе отпрянул от окна и запнулся о брошенный стул. Перевалился через него. Рвавшиеся из горла звуки напоминали блеянье, поэтому парень стиснул зубы. Помогая себе руками и ногами, попытался убраться от окон как можно дальше. Одноглазый уборщик с вороном был бы счастлив, видя, как Кита задницей натирает пол.

Прижавшись к стене, юноша достал смартфон. Наверное, стоило сразу им воспользоваться. Правда, интернет пропал. Видимо, рассеялся вместе с внешней жизнью. Экранное время утверждало, что солнцу пора бы воссиять, но за окнами стояла тяжелая ноябрьская ночь. Пальцы дрожали, так что Кита не сразу отыскал нужный контакт.

Он звонил их бессменному руководителю «Клуба Двадцати».

Точнее, на тот момент, когда идея Сумарокова о сообществе только укоренялась в их головах, это был «Клуб Пятнадцати». Тогда же, пять лет назад, все решили, что после окончания школы они будут обязательно устраивать встречи клуба, где бы ни оказались его члены. Слушая долгие гудки, Кита тоскливо думал о том, что со временем «Клуб Двадцати» превратится в «Клуб Двадцати Пяти», а потом и «Тридцати» – но уже без него, Никиты Журавлева. Жизнь поскачет дальше в укороченном составе.

От раздавшегося в динамике голоса у Киты навернулись слезы на глаза.

– Эй, Никитос! Че как, мужик?

– Всё нормально, Гриш. – Кита шмыгнул носом. – Вы-то как?

– Как мы? А ты-то где? С поездом опять напутал? Уже одиннадцать. Где ты?

Кита слышал веселый смех, звучавший фоном. Играла приятная музыка. Вероятно, «Клуб Двадцати» уже начал свою первую встречу. Для каждой эволюционной ступеньки этой организации они решили устраивать свои первые встречи.

Кита посмотрел на темные окна, мучительно выдавил:

– Прозвучит глупо, знаю. Но сейчас ведь не полярная ночь?

– Не, ты че, мужик! – расхохотался Сумароков. – Казанское солнце жарит будь здоров. Хотя говорили, что ноябрь здесь – месяц туманов.

Кита перебрал доступные ему варианты. Вряд ли сейчас кто-нибудь попадет сюда извне. Но вдруг есть способ выбраться? Вот это была бы история для «Клуба Двадцати». От этих мыслей Кита чуть не расплакался.

– А помнишь, у нас кто-то рассказывал про Таро? Ну, там про всякие Старшие Арканы. У них же вроде какие-то цифры были, да?

– Так Аленка в курсе. Но она в комнате для птичек. А че там? Решил в астрологи податься?

– Ага, решил. – Кита повесил голову. – Что означают цифры тринадцать и двенадцать?

Сумароков присвистнул:

– Фига, мужик! Даже я знаю эти карты. Это Смерть и Повешенный.

– А пятнадцать?

– О, погоди-ка, вот и она сама. – Голос Сумарокова отдалился. – Ален, ну где тебя носит? На. Это Журавль. Разузнай, где он там. Я ни хрена не понимаю.

Если кто-то и мог помочь Ките разобраться в происходящем, так это Алена Турова. Будь ее воля, она бы уже в школе ходила вся в эзотерических татуировках, как дешевый гадальный шар. Кита немного расслабился, положил руку на лоб.

– Привет, Ален. Ты себе не представляешь, во что я вляпался.

– Эй, Никитос! Че как, мужик?

Кита резко распрямился. Внутренности обдало сквозняком.

– Гриш? Хорош шутить. Дай телефон Алене!

– Как мы? А ты-то где? С поездом опять напутал? Уже одиннадцать. Где ты?

В динамике опять звучал веселый смех. Вилась расслабляющая музыка.

– Хватит придуриваться, идиот! – прошипел Кита. – Передай трубку Туровой!

Смартфон зашелся в издевательском хохоте:

– Не, ты че, мужик! Казанское солнце жарит будь здоров.

Разговор шел дальше, но Кита в нем не участвовал. Как будто прокручивалась только что сделанная запись. Парень убрал смартфон. Поднялся с пола и побрел к остальным.

Не зная, что делать, Кита обессиленно рухнул на свое место.

6

ЧАСЫ ПОКАЗАЛИ ДЕСЯТЬ минут первого. Минус еще одна пачка секунд.

А что потом? Что ждало, когда отсчет закончится? Кита в оцепенении уставился на часы, на эти макабрические рубиновые цифры, навечно впаянные в какое-то внутреннее измерение пластиковой коробки. Огонь чисел погас и вспыхнул с новой силой. Вдалеке прозвучал женский вопль, похожий на издевательский дверной звонок.

Кричала та блондинка, Кита был уверен в этом.

Словно в недрах железнодорожного вокзала таился хитроумный механизм, способный выжать из человека жизнь, чтобы затем передать ее сияние цифрам. Возможно, эта не ведающая жалости конструкция начала с зареванных щек блондинки и сжимала их до тех пор, пока они не лопнули, отдавая накопленный слезами жар.

Кита не отрывался от часов. Всё гадал, что же они из себя представляют.

Час спустя, если верить смартфону, появился остролицый. Раскачиваясь, будто обезьяна, выбирающая апельсины в коробке, он наметил себе жертву – пожилого мужчину с рыбьими глазами. На лице бедолаги отразилось облегчение.

Кита побрел за ними. За арочной дверью XIII обнаружилась еще одна лестница.

Парень не рискнул подняться по ней.

Вернувшись на место, Кита откопал среди вороха испорченных билетов шоколадный батончик. Лакомство не имело вкуса, словно состояло из коричневой ваты. Тогда Кита направился к автомату с напитками («Твой глоток скрасит наше ожидание!») и купил себе лимонный чай. И апельсиновый сок. И кофе.

Всё было отвратительно пресным.

Маясь от скуки, Кита взялся за книгу. Не заметил, как прочитал ее.

В дверь XIII забрали еще одного пассажира, какого-то обрюзгшего журналиста. Кита посчитал, что это журналист из-за его смятой спортивной газеты. Пожалел, что не обратил внимания на дату «Спортивного утра».

А ведь люди в зале могли собраться тут из разных эпох.

Кита немного побродил, тщательно высматривая предметы в руках пассажиров. Обнаружил только «Вокруг света». Журнал был датирован прошлым месяцем этого же года. Владелец периодического издания, высокий мужчина в чистеньком плаще и федо́ре, с мольбой во взгляде пожирал часы глазами.

Вскоре Кита оставил попытки узнать, из какого времени пришли другие пленники зала ожидания. Их одежда всё равно худо-бедно относилась к современности. Даже пыльник и затасканное худи с физиономией Снуп Догга.

За окнами медленно двигались поезда, громоздясь до самого вздернутого ноябрьского горизонта. Ночь жила в пустых вагонах, иногда раскачивая их с помощью ветра.

Усевшись на полу рядом с детской деревенькой, Кита вытряхнул из рюкзака билеты. Сосчитал их. Ровно семьдесят восемь штук. Кита понятия не имел, что означает это число. Вероятно, оно было как-то связано с цифрами на табличках, что висели над дверьми.

Кита еще раз набрал Сумарокова. Разговор повторился. К концу Кита уже похохатывал:

– Гриш, ну ты даешь! А скажи что-нибудь еще!

Парень пытался дозвониться до других, но абоненты либо не отвечали, либо трубку снимал Гриша Сумароков, основатель их «Клуба Двадцати».

– Алло, мам? Мам!

– Эй, Никитос! Че как, мужик?

Тогда Кита решил, что сыт по горло. Он направился к двери XV, на поклон к господину Лыбе-Улыбе. Парень подходил сюда и раньше, но всякий раз трусливо возвращался к часам. Ему казалось, что за пятнадцатой дверью обитает хозяин зала ожидания. А возможно, и сам владелец Депо почасовой переработки душ, чем бы оно ни было.

Подойдя к двери, Кита нервно хихикнул.

И тут же осекся, потому что створка XV распахнулась. Сама собой, без чьей-либо помощи. Кита подслеповато прищурился. Он видел перед собой лишь мрак и чувствовал ноябрьский холод, переливавшийся через порог. В следующую секунду раздались щелчки.

То, что находилось внутри, пощелкивало пальцами.

Кита вспомнил самого первого служащего вокзала. Тот мрачный мужчина в ливрее и фуражке почти не отличался от людей. Возможно, потому, что ему приходилось выходить за пределы зала ожидания. Именно он установил ту табличку, а после защелкал пальцами, требуя, чтобы ему показали билет.

– Так вот же они! – проорал Кита, зашвыривая рюкзак в темноту. – Все они здесь! Все, что вы мне подсунули, хитрожопые вы гаденыши! Подавитесь!

Рюкзак беззвучно исчез. Щелканье прекратилось.

Сердце Киты охватил страх. Нечто, обитавшее по ту сторону порога, придвинулось. Во мраке заблестели небольшие камешки, плотно подогнанные друг к другу. Лыба-Улыба скалился, демонстрируя зубы, занимавшие всё обозримое пространство темного провала двери.

Монстр вновь защелкал пальцами.

Кита попятился.

Через секунду он бросился прочь, не в силах выносить весь этот ужас. И ожидание. Ожидание-ожидание-ожидание! Это чертово ожидание сводило его с ума! Кита мчался туда, где в последний раз видел одноглазого уборщика.

– Я готов! – надрывался парень на бегу. – Я буду убирать! Дай мне швабру, старый ты пердун!

Он миновал зыбкую границу, отделявшую вокзал от темного пространства. Добежал до места, где, как ему казалось, работал старик. Но уборщика и след простыл. Содрогаясь от бушевавшей внутри паники, Кита рискнул углубиться в темноту. Под ногами захлюпало. На пол накатывала невидимая вода. Парень в немом изумлении вглядывался в нее, пока не зарябило в глазах.

– Где ты, старик? Что это за место? Ты уплыл? – Кита резко расхохотался. – Да куда ты, господи, мог уплыть? Это же гребаный вокзал!

Оглянувшись, юноша воззрился на колонны, арочный металлодетектор, темные окна, зажженные люстры и всё прочее, что формировало кусок реальности, сжатый со всех сторон тьмой. Из груди вырвался вздох удивления и ярости. Кита ринулся в воду. Упал, уперевшись на руки. Вскочил и снова прыгнул. Не найдя должной глубины, побрел обратно.

Если впереди и простиралось какое-то озеро, оно было необычайно мелким.

Вернувшись в зал с красными часами, Кита обнаружил, что рюкзак лежит на месте. Кто-то вынес его из пятнадцатой двери. А может, он просто свалился с потолка.

Теперь ожидание чувствовалось как струна, которую тянули из самого сердца. Кита еще два раза прочитал книгу, придумал, как играть в карты с помощью билетов (нужно лишь внятно растолковать правила, особенно такому идиоту, как ты сам), и выучил наизусть разговор с Сумароковым.

Перепробовал всю еду и напитки. Трава – и та была вкуснее.

Заодно выяснил, что огонь бесполезен. Кита обыскал всех. При желании он мог творить что угодно: никто не сопротивлялся. В итоге Кита стал счастливым обладателем нескольких зажигалок и коробки спичек с развеселой наклейкой: «Держи огонь при себе, понял?»

Пламя гасло почти сразу, словно попадало во враждебную среду.

Календарь на смартфоне показывал, что миновало несколько дней. Аккумулятор телефона по какой-то причине не разряжался, играя в какие-то свои игры с залом ожидания. Да и глобальная сеть так и не прорезалась.

В тринадцатую дверь, в гости к Рыцарю-скелету, забрали еще пятерых. Это происходило, когда сияние часов начинало блекнуть. Кита так долго смотрел на пылавшие цифры, что научился различать оттенки их багрово-рубинового мерцания. Потом уровень сияния, как правило, возвращался к прежнему.

Сейчас потускневшие цифры показывали минуту первого. Время почти вышло. Раздался раскатистый грохот, и отворилась арочная дверь XIII. В зал ожидания шагнул остролицый служащий вокзала.

– Эй, Никитос! Че как, мужик? – хрипло поприветствовал его Кита. – Как мы? А ты-то где? С поездом опять напутал? Да по-любому налажал! – Он заржал.

Смех тут же унялся, когда остролицый навис над толстяком с саквояжем. Тонкие губы вокзального служащего искривились в пародии на учтивую улыбку. В глазах, прятавшихся под козырьком фуражки, пылала алчность. Толстяк торопливо встал, поддерживая саквояж под мышкой.

Кита едва узнал свой голос:

– Сразу проси добавки и занимай верхнюю койку. Покажи им выучку хорошего мальчика.

Толстяк и остролицый скрылись за тринадцатой дверью. Кита умиротворенно уставился на часы. Голова привычно запрокинулась, найдя разбитую подпорку в виде шеи. Рубиновое сияние успокаивало.

Часы показывали ровно полночь.

Кита совсем не удивился, когда к нему подошли. Он устал ждать.

7

КАК КИТА И ПРЕДПОЛАГАЛ, явилась образина с раздутой физиономией.

Юноша посмотрел на влажную белую перчатку, обтягивавшую лапу. Возможно, служащий хотел увидеть билет, но для самого Киты всё было яснее ясного. Он встал и прошествовал за своим провожатым к двери XII. Покосился на другие створки.

– А нам точно сюда?

На лице служащего не дрогнул ни один мускул.

Кита пожал плечами:

– Ладно, лишь бы не к Лыбе-Улыбе. Мне шагать первым?

– Как пожелаешь.

От голоса образины, который звучал одновременно грубо и тонко, как несколько сложенных вместе ручных пил, по которым водили смычком, у Киты побежали мурашки по коже. Парень заглянул в распахнутую двенадцатую дверь. Недолго думая схватился за перила и ступил на лестницу.

Позади тяжело затопал служащий вокзала.

Витая металлическая лестница, несмотря на, казалось бы, бесконечную конструкцию, ощущалась как нечто незыблемое, словно вычурный стержень, на котором держался весь мир. Сколько бы Кита ни задирал голову, он так и не увидел конца спирали. Горели настенные лампы. К ним по кирпичам, будто черви, тянулись толстые желтые провода.

Сперва процесс подъема захватил Киту, но вскоре начал изматывать. Мышцы разнылись, однако это не походило на усталость. Скорее на ложное воспоминание о ней.

– Я сейчас сдуюсь, как воздушный шарик, – выдохнул Кита, когда они, по его подсчетам, взобрались этаж этак на десятый. – Мы можем передохнуть?

Служащий остановился. Сверкнул вытаращенными глазами.

– Ты устал?

– Нет. Но я хочу подумать. Это запрещено?

– Вскоре ты измыслишь ответ на любой вопрос, – многозначительно заметила образина.

Усевшись на ступени, Кита раздвинул колени и посмотрел вниз. Он будто вглядывался в бесконечную шахту под ногами. Основание башни скрылось из виду. Да, теперь Кита считал это башней. Если наверху окажется огромный фонарь, парень охотно назовет это место маяком.

Кита поднял лицо. У лестницы не было конца и края. Кита вдруг обнаружил, что одной только смены обстановки ему недостаточно. Он словно застрял посреди эволюционного процесса: забрался в кокон, но так и не превратился в бабочку. Так и сейчас, сидя на лестнице, парень не мог узнать главного.

Тогда Кита поднялся и отряхнул штаны.

– Пойдем, что ли. Пора размяться.

Образина в ливрее послушно двинулась следом.

– Почему те часы находятся на вокзале? – спросил Кита где-то через минуту. – Я не про обычные часы, а конкретно про те красные. Ну, которые с жуткими цифрами. Они же особенные, так?

– Они здесь, потому что каждый спешит к своему сроку.

– Я... – Кита проглотил ком в горле. – Я тоже спешу?

– Тебе спешка уже не к лицу.

Какое-то время Кита шагал с опущенной головой. Из тягостных дум его вырвало изменение в освещении. Несколькими пролетами выше находилось оконце.

Оно было небольшим и неостекленным.

Кита рванул к нему так, словно оконце висело над самой землей. Сунься в такое – и тут же окажешься на свободе. Кита положил ладони на кирпичи и высунул голову наружу. Лицо омыл желтовато-оранжевый свет. Увиденное едва не сплющило рассудок в лепешку. Кита вскрикнул и свалился на металлические ступени, вцепившись в них мертвой хваткой.

– Что это? – похрипел он. – Какой это этаж, господи?

Служащий вокзала не шевелился. Выкаченные жабьи глаза пялились в разные стороны, но Ките почему-то казалось, что на него строго взирает переносица этой образины.

Цепляясь за стену, парень поднялся на дрожащие ноги. Осторожно выглянул. Тут же возблагодарил Бога за то, что оконце такое узкое. Снаружи не то умирал, не то нарождался день. С таким же успехом это могла быть и ночь, наполовину разведенная со светом.

Земля внизу лежала так далеко, что создавалось впечатление, будто Кита находился на борту авиалайнера, совершающего сложный и многочасовой перелет. Твердь покрывали колоссальные концентрические круги. Между ними и клубящимися чумазыми облаками, очень похожими на дождевые, расстилалось тусклое желто-оранжевое свечение.

Казалось, сыплет дождь. Недоставало лишь солнца, чтобы капли заискрили.

Поблизости, произрастая из кольцевых равнин, высились еще две башни. Они, будто иглы, вонзались в дождевые облака. Расстояние до сооружений, как предположил Кита, примерно равнялось протяженности между центрами соседних федеральных областей. У горизонта виднелись еще несколько тонких шпилей, соединявших твердь и небо.

– Так всё-таки мы в башне, – прошептал Кита.

– Когда-то эту башню, двенадцатую, называли Вавилонской, – неожиданно подал голос служащий вокзала. – Здесь владели всеми языками и стремились сравняться с самим временем.

– А вот та, что напротив? – Ките пришлось сжать плечи, чтобы сунуть руку в оконце и ткнуть пальцем в сторону интересующей башни.

– Силоамская. Тринадцатая. Она показывает, что смертны даже те, кто не грешнее прочих.

Кита понемногу начинал понимать. Башни были напрямую связаны с дверьми зала ожидания, хоть это и не объясняло, почему они находятся на таком расстоянии друг от друга.

– А пятнадцатая? Та, слева. Это ведь башня пятнадцатой двери?

– Башня Ирода, – кивнул служащий.

– Там живет Ирод? Кто это? Я думал, это место Лыбы-Улыбы.

– Там живет ложный учитель. Он проверяет билеты у входа в зал ожидания.

– А вы его ученики? – слабеющим голосом спросил Кита.

– Мы – служащие вокзала, – сухо ответила образина в ливрее. – Ты утолил жажду отдыха? Хочешь еще времени?

– Нет, спасибо, из ушей аж прет. – Кита сделал шаг в сторону, но кое-что задержало его внимание. – Стой, погоди. А вон там, внизу. Это ведь поезда? Круги из поездов?

– Эти кольца свил Гиннунгагап^[8].

Это слово проскользнуло в разум Киты и поскакало, точно камешек, дальше, так ничего и не сообщив. Восприятие юноши было измотано и перегружено. Сперва – долгим ожиданием, а после – изнуряющим подъемом.

Кита продолжил шагать по ступеням.

Спутники миновали еще несколько окошек, похожих на нечто среднее между бойницами и амбразурами, прежде чем добрались до вершины башни. Выход преграждала дверь с той же латунной табличкой XII. Правда, никаких повешенных здесь не было.

Взявшись за дверную ручку, Кита задрожал от предвкушения и тревоги. Взглянул на сопровождающего.

– Может, какое-нибудь напутствие, а? Ты, конечно, не скажешь то, чего я хочу, но пара слов бы меня подбодрили.

Служащий вокзала задумался, не отводя пристального взгляда переносицы.

– Профессиональная этика обязывает меня отвечать коллегам, но, думаю, будет лучше, если ты всё увидишь сам.

Гадая, что бы это значило, Кита отворил дверь.

8

ОНИ ВЫШЛИ В АРОЧНЫЙ коридор, заполненный слабым багровым отсветом. Метров через тридцать проход поворачивал налево. В том закутке, оседлав кирпичную стену, плясали рогатые тени, словно дикари у костра.

– Что там? – прошептал Кита. – Там... цель всего вот этого?

Сопровождающий молчаливо шагал рядом.

У Киты перехватило дыхание. Он мог узнать всё сам. Прямо сейчас, в эту секунду! Кита нырнул в поворот, едва замечая, что тени вцепились в его лицо и шею, присосались к пульсирующей жилке.

Обрушилось многоголосье звуков. Но властвовал лишь один цвет, разбитый на алые оттенки, как грани драгоценного камня.

Кита стоял на мосту, уводившем в багровую темень. Вокруг простирался огромный механизм, собранный из вращающихся шестерней, колонн и подвижных статуй. Потолок тянулся ввысь, как в кафедральном соборе, и терялся в красной зыби. Сложный исполинский механизм украшал орнамент. Узоры будоражили и пугали.

Пощелкивали миллионы деталей. Где-то пыхтели сервомеханизмы. И вроде шуршала листва, порождая дремотный шум прибоя.

Ноги Киты сами понесли его вперед. Широко раскрытые глаза затопило багровое сияние.

Слева находилось колоссальное табло с четырьмя нулями, разделенными на пары двумя вертикальными точками. Кита каким-то шестым чувством понял, что это те самые цифры, на которые он глазел, пока торчал в зале ожидания. Сейчас они показывали рубиновую полночь. У табло суетились невысокие существа, закутанные в множество красно-коричневых тряпок.

Они ждали, держа наготове ведра, лесенки и прикаточные ролики на удлиненных ручках. На глазах Киты цифры на табло сменились. Точнее, он увидел, как это происходит на самом деле.

Два соседних нуля вспыхнули, обуглились и, словно сухая земля, осыпались. Существа заверещали пронзительными голосами. К табло приставили лесенки. По перекладинам забарабанили крошечные ножки. Существа передавали друг другу секции будущих цифр – еще темные, безжизненные. Каждый такой сегмент напоминал лопасть великанского весла. Образовав с их помощью на табло новые числа, существа загремели ведрами.

Их тоже передавали по цепочке, как на пожаре.

Верхние коротышки выплескивали содержимое ведер на табло. Это была какая-то густая жировая субстанция. Она изливала сверкающее рубиновое сияние. Темные секции новых цифр тут же вспыхнули, охваченные яростным блеском. Механизм опять озарили зловещие багровые тени.

Вскоре лесенки и прочие инструменты убрали. Теперь часы показывали двенадцать минут первого. Кита не сразу понял, что видит левые цифры как в зеркале. Отсчитывалось чье-то время.

Не осознавая собственных действий, Кита брел дальше по мосту.

Он мог поклясться, что справа, в глубинах рубинового механизма, видит очертания громадных песочных часов и такого же огромного пустого трона. Владыка этого места либо ушел, либо никогда не садился на свой престол, чтобы править. Кита решил, что сейчас это не важно.

Взгляд парня опять вернулся к жутким коротышкам. Они переругивались на непонятном визгливом языке и пинали ведра, ожидая, когда умрет очередная цифра.

– Кто это? – спросил Кита.

Образина в ливрее воззрилась на коротышек своей переносицей:

– Они приходят через другие башни.

– Да мне плевать, по правде говоря. Что это за место? Я уже в депо? Это и есть долбаное Депо почасовой переработки душ?

– Ты в часах.

– Я в часах, – устало повторил Кита. – Что это вообще за часы такие? Что они делают?

– Просто работают. Как и мы с тобой.

Кита завертел головой. И чем больше видел, тем холоднее становилось в груди.

По всему механизму были расставлены тяжелые бронзовые чаши. Они скользили на шестеренках, украшали подвижные статуи, похожие на античные. Несколько чаш стояли прямо на мосту, разместившись вдоль бортика, выполняя, очевидно, не только декоративную функцию.

Из большинства сосудов выглядывали высохшие растения.

Они были скорченными и согнутыми, как сгоревшие спички. Будто жертвы радиоактивного урагана, растения обнимали стебель двумя единственными уцелевшими ветками. Иногда в чаши осыпался пепел, когда механизм изрыгал особенно громкий звук.

Головки растений напоминали поникшие черепа. Множество иссушенных, залитых рубиновым сиянием приунывших черепов.

– Этот жировой свет для часов. Откуда он берется? – Кита почти что кричал. – Как вы его добываете? Почему вы вообще его добываете? Вы что, какие-то... какие-то сумасшедшие часовые китобои?!

Всё встало на свои места, когда он увидел толстяка с саквояжем.

Мужчина шагал по мосту из какой-то невообразимой дали, наполненной шестеренками и красным туманом. Рядом, горбясь, шествовал остролицый из двенадцатой двери. Длинная рука служащего вокзала приобнимала спутника. Эти двое походили на неуклюжих посыльных того Всадника-скелета, что красовался на латунной табличке под римским числом XIII.

Первые несколько секунд Кита соображал, почему толстяк очутился здесь позже, хотя его забрали раньше. Подумал, что это, вероятно, еще одна особенность этого места. Сюда попадают точно к своему сроку.

– Что ты делаешь? Не надо, – вырвалось у Киты, когда толстяк приблизился.

– Я больше не могу ждать, – сочувственно отозвался мужчина. Он поставил ногу в одну из свободных чаш, потом забрался в нее, как в античный таз, который предстояло залить цементом. – Еще не понял, мальчик? Здесь всё по желанию. Всё, кроме выхода. Но я, как видишь, нашел свой.

Глаза толстяка закрылись. По лицу расплылось блаженство, словно он в эту секунду наслаждался пудингом.

Мгновением позже его кожа вспучилась и потрескалась, как размокшая и плохо просушенная бумага. Схожая участь постигла саквояж, прижимаемый к груди. Пиджак, рубашка и брюки потемнели и тоже пошли трещинами, будто обезвоженная земля. Потом язвы на теле и предметах распахнулись.

Наружу потекла субстанция, похожая на светящийся жировой сироп.

Толстяк завопил. Его лицо вытапливалось и шипело, как при сильном жаре. Появлявшиеся корки и наросты глубоко вонзались в тело, как безудержно разраставшиеся кораллы. Вопя и размахивая ручонками, существа с неприкрытой враждебностью воззрились на опешившего Киту.

Он почувствовал, как с плеча соскользнул рюкзак. Преспокойно себе съехал по материи его новенькой багровой ливреи. Образина, сопровождавшая Киту, забрала упавший рюкзак и направилась прочь. Остролицый из тринадцатой двери тоже уходил. Возвращался в багровые сумерки, стелившиеся на другом конце моста.

Сняв с головы невесть откуда взявшуюся фуражку, Кита некоторое время с изумлением изучал ее. Потом перевел ошарашенный взгляд на толстяка.

– Наверное, я могу тебе чем-то помочь. Ты знаешь, что делать? Только не молчи, ради бога!

Толстяк измученно хватал ртом воздух. Его голова напоминала вулканический шар для боулинга, а тело, включая саквояж и одежду, превращалось в сложный раскаленный ландшафт.

Подбежало одно из существ. Протянуло деревянную швабру, больше похожую на скребок для животных. Позади уже выстроились его дружки, в нетерпении бряцая пустыми ведрами. У Киты промелькнула мысль, что он сам согласился на швабру. Юноша взял ее и приставил поперечную перекладину к толстяку. Осторожно надавил.

Рубиновые и багровые корки полопались. Показался светящийся сироп.

Толстяк зарыдал от облегчения. Кита с замиранием сердца наблюдал, как этот человек переходит в какую-то иную форму существования, отличную от смерти. Толстяк позволял появляться субстанции, привносившей в механизм новые волны рубинового света. И страдал, когда на теле появлялись рубцы и наплывы, блокировавшие выход сиропа.

Сдвинув фуражку на затылок, Кита продолжил орудовать шваброй.

Существа набирали полные ведра рубинового сияния и оттаскивали их к табло. Там как раз меняли очередные числа. Толстяк умиротворенно закрыл глаза. Кита счищал слой за слоем, словно корки с пригоревшего зефира. Юношу посетила мрачная мысль. Теперь он не оставит этого бедолагу. Не сможет. Как и тех, кого приведут позднее.

Он оглядел себя. Ему не нравилась новая одежда. Особенно ливрея. Зато в остальном Кита остался собой, обычным растерянным парнем, участником «Клуба Двадцати». Он повернулся к служащему вокзала, уносившему рюкзак.

– Эй, подожди! Я когда-либо покину это место? – прокричал Кита. – Существует хоть какой-то шанс?

Голова в фуражке повернулась.

– Разумеется. Время не бесконечно.

Почему-то при этих словах Кита вспомнил поезд, охваченный пламенем. И крошечные фигурки, пробиравшиеся по крыше этого мчащегося огненного болида. Кто-то еще угодил в ловушку.

Кто-то еще...

Неожиданно Кита понял, что счастлив. У него появилась цель. Что угодно, лишь бы не томиться в зале ожидания. Парень вернулся к своим новым обязанностям. Спустя несколько минут – или веков – на задворках сознания забилась мысль. Она звенела как маленький серебряный колокольчик.

Время – оно же действительно не бесконечно.

Даша Бунтина

Марина

ЕСЛИ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ МЕРТВЫЙ ПРИДЕТ К ТЕБЕ, НЕ СНИМАЙ С ШЕИ КРЕСТИК.

Полночь – время, когда духи приходят к любимым.

Я открываю глаза и знаю, что на часах вновь полночь. Вы спросите меня, почему я не сплю в это время? Всё просто. Последний месяц я стараюсь лечь как можно раньше и бегаю до изнеможения на стадионе, лишь бы не проснуться и не увидеть эти чертовы четыре цифры. Хотя не уверен, что ноль – это вообще цифра или число: в математике я не силен. А четыре ноля – вообще прелюдия к цифрам. Для меня же это – отсчет беды, боли и горя.

Марина лежит напротив и смотрит на меня. Ее глаза – два океана, в которых я хотел бы утонуть и до последнего времени – тонул, тонул. Но теперь ее глаза – две бездонные пропасти, которые каждую ночь вынуждают меня вскакивать с постели и в ужасе включать свет.

Засыпаю я лишь под утро, сжимая в одной руке алкоголь из «Пятерочки», а в другой – крестик. Тот самый, который мама заставляла носить меня в детстве, а я вечно ворчал, снимал и прятал его в комнате. А потом она как-то отвезла меня в гости к двоюродной чокнутой бабушке, и та, посмотрев на меня, сжала мои плечи; сухие пальцы впились, как когти, оставляя следы на коже, и женщина зашептала мне в самое ухо так, чтобы мама не услышала:

– Никогда не снимай крестик от полуночи и до рассвета, слышишь? Если снимешь – мертвецы смогут коснуться тебя. А если коснутся, то уведут за собой.

Орал я тогда как резаный, мать тоже орала как резаная. А потом и бабка орала до тех пор, пока наша машина не скрылась за поворотом, – и больше чокнутую старуху мы никогда не видели.

Ну, вернее, я видел, когда она умерла: тогда эта женщина пришла ко мне и всю ночь зелеными, гнилыми ногами топтала ковер в прихожей, заглядывала в комнату и корчила рожи. И всё твердила:

– Крестик не снимай. Крестик не снимай. А то я тебя поймай.

Стыдно признаться, что после этого на следующее утро мне пришлось выкинуть постельное белье и заменить матрас.

Потом были дед, еще одна бабушка и кот Барсик. Но стоит добавить, что Барсик не исчез и периодически заглядывает: садится на подоконник, смотрит на меня, тяжко вздыхает, а потом так же молчаливо уходит.

Является кот тоже в полночь. Я уже успел за эти годы прочитать кучу разной эзотерической литературы и понял, что полночь – время духов. Завеса становится тоньше, а вернее, вообще открывается и позволяет им беспрепятственно ходить среди живых. Но я-то не дух: я учусь на втором курсе театральной академии в Питере, бегаю по ночам вдоль Невы и жду... жду, когда же уйдет Марина. А она всё не уходит.

– Ты меня боишься? – Головка Марины в окружении рыжих кудряшек подрагивает, и девушка вытягивает тонкий указательный пальчик, но, как и всегда, не может коснуться меня: невидимая преграда или что это – точно не знаю – не пускает ее.

– Нет, Мариш, ты же знаешь, что не боюсь, – отвечаю я и чувствую, как сердце вновь сковывает лед.

– Ты меня любишь?

– Да, – искренне отвечаю я.

– И будешь любить всегда? – Глаза прищуриваются, и носик морщится, а губы обнажают небольшие жемчужные зубки.

– Да.

Сейчас Марина точно такая же, какой я ее запомнил. Прекрасная, чарующая, моя Джульетта. Когда мы стали ставить отрывки из Шекспира, то вопрос о том, кому достанется роль юной Капулетти, ни у кого не вызывал сомнений, хотя и для Офелии бы Мариша подошла прекрасно. Но был в ней какой-то рок и надлом, в котором она должна умереть не от отчаяния, а от сильной любви, от страсти. Так и случилось.

– Хорошо, – говорит она и ложится на спину. – Мне скучно, пойдем гулять?

– Опять? – спрашиваю я и чувствую, как меня влечет к ней. К юной, прекрасной Джульетте, к моей Марише, которую месяц назад я нес на руках. Гроб нес на руках. А в гробу – Марина.

Весь курс стоял, как стая галок, вот только галки эти уже всё забыли и продолжают жить, смеяться, играть чертовы отрывки, прыгать на акробатике и нараспев произносить:

– Жлу-влу-злу-жлу, жло-вло-зло-жло, жла-вла-зла-жла, жлэ-влэ-злэ-жлэ, жли-вли-зли-жли, жлы-влы-злы-жлы.

Я вскакиваю с постели, отбрасываю бутылку с вином и, схватившись за волосы на голове, начинаю рвать их в отчаянии и скулю. Пряди лезут клоками и падают на линолеум. Скулю я тихо, чтобы через стенку в общаге не слышали ребята.

В комнате я остался один: сначала от меня, как от прокаженного, съехал Олег, а потом и Димка переехал к брату. Они, конечно, придумали тысячу отговорок: что надоело жить в общаге, что давно планировали снять квартиру. Но и так было понятно, что это из-за меня, а вернее, из-за Марины, с которой я шепотом говорил по ночам.

Деревянная рама открыта и впускает соленый, потный воздух с залива, а мне всё равно душно.

Я хватаю спортивные штаны, натягиваю черное худи и киваю Марине:

– Пошли.

Девушка радостно подпрыгивает, и тут я впервые вижу, что она изменилась. Моя прекрасная Марина: фарфоровая кожа, длинные тонкие ноги, головка в форме сердечка – теперь вдруг словно скукожилась. Кожа местами в буро-серых пятнах, ногти на руках оттенка синей мглы, а язычок, который скользнул по губкам, слишком велик для такого прекрасного ротика. Но я моргаю – морок уходит, и передо мной вновь моя нимфа, мое чудо и смысл жизни, который у меня отняли.

– Ну, идем! – радостно говорит она и выбегает из комнаты.

Я обреченно следую за моей Джульеттой. Путь наш всегда ведет к заливу.

Обычно моя спутница распевает песни, танцует, смеется, говорит, что у нее есть идея нового отрывка: как раскрыть конфликт, где будет иголка^[9] и как можно построить сцену. Я всегда киваю, следую за ней и в какой-то момент забываю, что Марина-то мертва, что иду я с духом и ничего этого не будет.

А мы уже дошли до новостроек, пробираемся через закрытый забор и идем по песку. Я тоже говорю девушке о своих идеях, обсуждаю с ней планы, говорю, что люблю ее и мы обязательно поженимся, года через два, когда нам обоим будет двадцать один, а потом поступим в театр, будем сниматься в кино. Вернее, Мариша точно будет сниматься, а я стану режиссером и начну снимать фильмы с ее участием. Мы прославимся, а потом замахнемся на Голливуд и покажем им всем. Так хорошо становится, что я пытаюсь коснуться ее, а Мариша дразнит. Сначала она снимает кофточку, потом футболку под ней, а потом и джинсы.

Когда мы доходим до берега, то идем по правой стороне, проходим порт и выходим к морю. Мариша снимает беленький лифчик, следом трусы и голышом забегает в море, вскидывает руки к луне и плывет вдаль.

Моя Джульетта зовет меня, и я следую за ней, но не иду в воду, а жду ее на берегу. Потом говорю ей, что через несколько часов у нас пара и что мы не сделали домашку. Тогда Марина меняется, девушка начинает понимать, что эту тему она пропустила. Ее лицо мрачнеет, словно моя Джульетта вспомнила, зачем мы шли сюда, и ее поведение резко меняется. Она становится нервной, беспокойной, кусает губы, ломает пальцы.

– А помнишь, как мы все гуляли по Смоленскому и пили? Так весело было. – Марина замолкает и закусывает губу. В ее глазах сияют звезды, но в уголках губ затаились печаль и страх.

Я силюсь выговорить что-то, но вижу: вдалеке, на стыке неба и моря, там, где тьма соединяется в единое целое, зарождается тонкая полоса света. Рассвет уже разминается, чтобы подвинуть ночь с пьедестала.

– Эй! – Марина склоняет голову.

– Опять ты за свое? – вскакиваю я. – Не хочу вспоминать это, что ты привязалась? Я же столько раз говорил, что мне больно воскрешать в памяти тот день! – В душе ворочается ком, весь в иголках: он ранит, разрывая ткани, царапая сердце.

– Мне пора, – почти вскрикиваю я и встаю. Не хочу оставлять ее, но должен. Мне дорого дается осознание того, что Марина умерла, а я-то всё еще жив.

Она продолжает сидеть и поджимает под себя ноги, а потом обхватывает их и начинает укачивать себя, словно маленького ребенка. Со спины я вижу, что на затылке у Марины зияет рана. Хочу отвести взгляд, но не могу. Кровь должна была давно застыть, но, вопреки всему, она всё еще пульсирует и стекает девушке на плечи. И тогда я вновь вспоминаю тот день. Мороз покрывает тело гусиной кожей, а слезы невольно подступают к глазам.

– Зачем ты вообще подпустила Андрея? Ты же сама говорила, что боишься его! Зачем, Марин?

Она поворачивает голову и начинает говорить, но, как и всегда, я не слышу ее слов. Первые лучи солнца коснулись моего лица, оставляя Марину в тени.

Моя Джульетта вновь поворачивает голову – скорее всего, она кричит: лицо напрягается, глаза широко раскрыты, но слова превращаются в шум ветра, в шелест песка.

Лицо Марины куксится, она открывает рот еще шире – темный и огромный язык, словно змея, вываливается наружу. Мне видно, как на нем копошатся мухи, как с него осыпаются трупные черви, а сам он кусками разваливается, обнажая бездну и желтые зубы.

– Зачем ты пошла с ним? – кричу я, в ужасе наблюдая, как тело моей любимой превращается в желе и трясется, трясется. – Когда я пришел, было слишком поздно – мне не удалось тебя спасти... Прости.

Марина бьется в конвульсиях, руки выворачиваются в суставах. Я вижу, как ее пальчики тянутся ко мне; какой-то шепот проникает в мое сознание. Закрываю уши ладонями и кричу. Последнее, что я помню, – это как вместо глаз любимой на меня смотрит пустота.

Просыпаюсь ровно в шесть. Утро. Вино растеклось алым пятном на полу, пахнет едким спиртом. Голова гудит, а сердце колотится так, что, боюсь, я скоро стану первым представителем театрального вуза, кто умер от инфаркта во сне.

На месте, где лежала Марина, сбиты простыни и тянется тонкий, приторный аромат гвоздик. Закрываю глаза, пытаюсь вспомнить, что же такое важное она хотела мне сказать – а я не услышал. Но память меркнет, оставляя лишь ощущение: сегодня в полночь всё повторится, и мой ангел смерти вновь навестит меня.

Бросаю взгляд на окно и, к моему удивлению, вижу Барсика. Кот нежится в лучах солнца, но, завидев меня, словно ухмыляется – топорщит усы и зевает, а затем прыгает на форточку, задирает хвост трубой и исчезает.

Подбегаю к окну, смотрю вниз со второго этажа и вижу, как этот наглец, всё еще пользуясь временем, отведенным для живых, медленно скрывается за поворотом. Хотя почему-то я был уверен, что с ним произошло что-то страшное.

Не нравится мне этот кот. Это уже не мой Барсик.

Наспех бегу в душ, смотрю в зеркало – там кривая рожа с воспаленными глазами. Вздыхаю и понимаю, что это уже не исправить. По пути покупаю какую-то булку и кофе, бреду по Среднему проспекту. Солнце подло освещает мрачный город – хотелось бы, чтобы оно разогнало и тучи в моей душе.

Мне надо пройтись, прежде чем начать жить в реальности и продолжить репетиции. Сегодня мы должны раскидать на ногах «Отелло», а до этого – сцендвижение, речь, философия, русская литература, а потом уже мастерство.

После глотка крепкого кофе наступает облегчение, и я закуриваю первую сигарету. В метро ревет поезд; я пробегаю глазами по тексту, бормочу себе под нос пятый акт, вторую сцену. Как же я ненавижу этот эпизод! Огонь твой прежний... Если ж твой угаснет – Искусный образец природы пышной – Не знаю я, где Прометеев пламень, Что вновь зажжет твой свет. Сорву ли розу – Я не верну ей жизненного роста;Должна увянуть. На стебле вдохну^[10].

Я закрываю потертый том Шекспира, приваливаюсь к поручню и закрываю глаза, стараясь отогнать тот мрак, что наводят на меня эти строки.

На сцендвижении Ленка, словно кобыла, разбегается и запрыгивает мне на руки. Я, присев, позволяю ей раскинуть руки и отбрасываю назад. Одногруппница спрыгивает и довольно хихикает. Я же смотрю на эту глупую рожу и думаю: вот лучше бы она умерла – и сотни ей подобных Ленок, – чем одна моя Марина.

Сокурсница еще раз разбегается и кричит мне с другой стороны зала:

– А сейчас давай рюкзачком! Поймаешь же меня? – В тоне Ленки сквозит игривость, она дня два подождала после смерти Марины и начала липнуть, как навозная муха. Хотя, следуя этой логике, я, видимо, навоз.

Я смотрю, как в замедленной съемке, на движущееся тело: как подпрыгивают щеки, как растопыриваются руки и Ленка, делая замах ногой, разворачивается в полете и прыгает. Странно, но мне даже интересно: а что, если...

Крик Ленки звучит оглушительно, к нам сразу же спешат все, подбегает Максим Валерьевич.

– Что тут у вас произошло? Галкина, ты чего орешь как резаная?

– Он меня не поймал! – тыча пальцем-сосиской, визжит Лена.

Я смотрю на нее и понимаю: эта девушка неорганична не только на сцене, но и в жизни. Так что ее не спасет даже Шукшин с деревенской прозой, для которой она якобы и рождена.

– Морозов? Какого хрена не поймал Лену?

– Галкина решила в процессе поменять упражнение и крикнула мне. Я не успел подготовиться – а она уже летит на меня.

Максим Валерьевич переводит взгляд с меня на Галкину, потом на остальных. Рядом со мной стоял Дима, поэтому следующий вопрос задают уже ему:

– Ты видел, что произошло?

Дима, не глядя на меня, кивает и говорит:

– Лена решила сменить прыжок на рюкзачок, всё так, – произносит он без энтузиазма и по-прежнему не глядя на меня.

– Понятно! Так, Галкина, идти можешь? – Максим Валерьевич наклоняется к ней.

Но та злобно смотрит на меня и едва слышно шипит:

– Вот урод, так и знала, что всё это правда! – Она тянется к Максиму Валерьевичу и обхватывает его шею.

Тому ничего не остается, как поднять эту тушу на руки и отнести в медпункт.

Я сжимаю кулаки и чувствую, как злость охватывает тело.

– Чего, блин, о чем она? – Я поворачиваюсь к Диме и вижу, как тот наконец-то смотрит на меня. И мне не нравится взгляд приятеля.

– Какого хрена вылупился? О чем эта дура вообще?

Дима шмыгает носом, словно провинившийся пятилетка, но всё же отвечает.

– Ну ребята поговаривают, что ты умом тронулся после... ну ты понял, – произносит одногруппник не моргая.

Я не могу понять: сказал ли он это потому, что действительно так говорят, или же для того, чтобы успокоить меня? Я начинаю замечать, как приятель осторожно делает шаг назад и принимает стойку, готовый защититься от удара.

– Ты меня боишься, что ли? – спрашиваю я и замечаю, что все вокруг ведут себя как-то неестественно тихо.

Маша и Катя стоят в стороне, сбившись в кучку, словно голуби. С того дня они со мной практически не общаются. Артем и Никита старательно делают вид, что маты под ногами – самый интересный объект для изучения. А Андрей... Я вижу его боковым зрением через дальнее зеркало: парень стоит, сжав кулаки, и тоже смотрит на всех. При этом я чувствую, что он тоже, как и я, теперь – прокаженный. Его тоже избегают, его тоже боятся.

– Мы все за тебя боимся, скорее, – выдавливает наконец-то Дима. И я понимаю, что он врет.

Дальше всё идет как обычно. Ленка гордо возвращается на речь и периодически прихрамывает – когда вспоминает, что, вообще-то, сегодня ушиблась. На меня она больше не смотрит и, кажется, уже успела выбрать новую жертву – Артема, который первым спросил, всё ли у нее в порядке, отчего на ее глупом лице появилось страдальческое выражение.

– Да, но вот тут болит. – Ленка задирает юбку и показывает пальцем на пятую точку в обтягивающих тренировочных лосинах.

Боже храни того, кто придумал театральную форму, и мы сейчас дружно не лицезреем розовую ляху этой дуры! Я отворачиваюсь, чтобы не сблевать при виде развернувшейся передо мной сцены.

На мастерстве клубами стоит сигаретный дым. Один из старейших педагогов в академии взирает на отрывки и лишь периодически трясет головой и говорит:

– Крикуны, ну чего вы раскричались, разве в этом суть? В этом конфликт? Он же внутри должен быть, звенеть в тишине, а вы все «га-га-га», рты раскрываете, а толку-то? Просто воздух сотрясаете.

Я ставил отрывок с Андреем, Машей и Катей: Отелло, Яго, Дездемона и Эмилия. Стараюсь избегать Андрея как могу, но так или иначе он всегда рядом. До начала показа отрывка мы пару раз прошли всё, но без огонька, что ли. Поэтому сидим сейчас по разные стороны мастерской и ждем, когда очередь дойдет до нас. Если дойдет, ведь Кравцова Надежда Михайловна от объяснения, как надо играть, часто уходила в воспоминания юности – о том, что раньше всё равно было иначе, а сейчас люд обмельчал, как и душа его.

Я вновь закрываю глаза. В последнее время это единственное, что помогает мне прийти в себя, отключиться от происходящего, а потом вернуться и заземлиться в своем роде. Считаю вдохи и выдохи, отгоняю призрак Марины, а потом чувствую толчок и понимаю, что уснул.

В голове всё еще мутно, но, открыв глаза, я вижу рядом Андрея, который пихает меня и говорит:

– Пошли, пошли. Мы через одного, надо реквизит подготовить.

Я сонно киваю и прохожу через ряд разбросанных стульев, на которых взгромоздились, как черные вороны, студенты.

В каптерке беру кожаный плащ. Интерпретация Шекспира у нас современная, поэтому в ход идут и берцы. Мы тихо выходим из мастерской и забегаем в соседнюю пустую гримерку, раскидывая реквизит где попало.

Маша скидывает купальник, даже не заботясь о том, что мы рядом. И я вспоминаю, как для Марины – единственной – это было стыдно: она всегда переодевалась в туалете. Что-то комом встает в горле, и я даже начинаю думать, что теперь никогда не смогу посмотреть на девушек иначе. Что всё ушло вместе с Мариной и я навсегда останусь сухарем, которому никто не интересен и все противны.

Подготовившись, мы толчемся в коридоре и ждем, когда закончится разбор отрывка «Виндзорских насмешниц». Никогда мне эта пьеса не нравилась, и я терпеливо жду, когда наступит наша очередь.

Маша распустила волосы, и мой взгляд останавливается на ее завившихся после косичек русых волосах. Отблеск света от лампы на них напомнил мне о Марине, но я трясу головой и отворачиваюсь. Катя же обнимает сестру и чуть отводит в сторону. Я делаю вид, что не замечаю этого, но всё же задумываюсь над тем, что надо вести себя как нормальный, психически здоровый человек. Видимо, предел моего горя для всех уже должен был закончиться – и дальше мне предстоит снова стать «нормальным». Что бы это ни значило, черт побери.

Наконец-то громко раздается назидательное наставление Фальстафу, и миссис Пейдж последней покидает сцену. Ах, толстый старый плут! Что бы мы с нимни сделали – всё будет мало. Пускай отныне будет вам известно, Что может женщина веселой быть и честной. Верны мужьям шалуньи и насмешницы, А в маске благочестья ходят грешницы^[11].

После этого мучительно долго длится разбор и наконец-то наступает наша очередь.

Я собираюсь, делаю вдох и, сжав челюсти, раскрываю дверь, начиная реплику в темноте.

Мы заранее продумали, как ребята расставят реквизит, пока я произношу текст, – и лишь после моих слов загорелся софит, освещая угол, где в окружении двух смятых простыней лежит притворно-спокойная Маша. Ее волнение выдает лишь высоко поднимающаяся грудь.

Я развиваю сцену и обращаюсь к Маше – та отвечает. Мы продолжаем диалог словно в танце, до тех пор, пока она не произносит:

– Прочту молитву только!

Я в ужасе смотрю на Дездемону, на Машу, а потом смыкаю руки на ее горле со словами:

– Слишком поздно.

Повернув голову, я вижу Андрея и не понимаю, почему он вообще участвует в этой сцене и как так получилось, что мы ввели Яго в этот отрывок. Он глядит на меня из каптерки, пока мои руки делают вид, что давят на горло Маши. Стук в мастерскую – и раздается голос Эмилии, точнее, Кати:

– Мой господин! Эй, эй, мой господин!

Я чувствую раздражение и злобу, в ожидании, пока кто-нибудь разорвет эту чудовищную сцену. Сам того не замечая, я стискиваю пальцы и начинаю давить на шею Дездемоны. Ее чистые, зеленые глаза округляются и часто-часто моргают, явно не подозревая, что сейчас... Сейчас...

Я вижу, что Андрей высовывает голову из каптерки, поворачивает ее под неестественным углом и вдруг делает поворот на триста шестьдесят градусов. Я в ужасе замираю, забывая слова. А пальцы всё это время смыкаются в замок и соединяются над белой плотью.

Андрей радостно подпрыгивает и начинает улюлюкать – но так, что никто из зала не может этого видеть, кроме меня. Голос Кати, вернее Эмилии, криком разносится по мастерской:

– Эй, сударь, сударь, сударь!

Я молчу, потому что не могу отвести взгляда от Андрея, который теперь присел на корточки и, прижав руки к губам, что-то шепчет мне. По коже тоненькой струйкой стекает пот, а по лицу катится слеза. Она падает прямо в рот Дездемоне, которая наконец-то поняла, что это не шутка, и начинает рыпаться сильнее. Но уже поздно: из ее горла не может вылететь ни звука, так как время упущено – и теперь из него доносится только сип.

Посреди сцены я слышу, как Надежда Михайловна, вопреки обычной тишине, говорит:

– Вот, смотрите: никакого крика, только эмоции. Дездемоне и не надо кричать, молить о помощи – мы это понимаем по ее игре, по телу.

Голос Эмилии обрывает эту ниточку реальности, и я знаю, что скоро она ворвется и закончит то, что должно прекратиться.

Андрей щерится и закрывает рот руками в ожидании финала. Его глаза наливаются кровью, а поза выдает нетерпение.

Хлесткий удар по щеке приводит меня в чувство, и я вижу раскрасневшуюся от бега Эмилию – то есть Катю, – которая отбрасывает меня в сторону и почти кричит:

– Ты что творишь?

– Что? – Я не узнаю свой голос и вижу, что Андрей стоит рядом и притворно качает головой.

Я смотрю на Машу, которая сгибается пополам и начинает кашлять. Увидев меня, она отшатывается и забивается в угол. Катя бережно обнимает ее за плечи и пытается укрыть от моего взгляда. А я поднимаюсь и начинаю двигаться на Андрея. В моем сознании словно зажгли фитиль – и я вновь вспомнил тот вечер на Смоленском кладбище, когда он так же стоял рядом с Мариной, говорил ей нежные слова, обнимал сладострастно и жадно, липко, мерзко целовал.

– Это всё ты! Я помню! – Мой крик накрывает мастерскую. – Я знаю, что это ты во всем виноват!

– Что происходит? Этого всего нет в тексте! – Надежда Михайловна наконец-то покинула «полинезийскую эру» и вернулась в двадцать первый век, осознав, что отрывок из Шекспира пошел не по тексту.

– Ты сумасшедший, – едва разлепляя губы, произносит Маша, пряча лицо на груди сестры. И я вспоминаю, что ровно эти же слова произносила моя Джульетта перед смертью.

– Неужели вы не понимаете, что Марина умерла из-за него? – Я вытягиваю руку и указываю на Андрея, который принял серьезный вид, скрестив руки на груди. Что-то в его лице заставляет меня отпрянуть, но потом он слегка вскидывает левый уголок губ и произносит:

– До-ка-жи.

В мастерской начинается суета, все подбегают к Маше. Ленка ликует и кричит, что сегодня я и на нее напал. «Дура! Корова, она же сама упала!» Но это всё меркнет перед тем, что я знаю: мне не удастся доказать вину Андрея, и поэтому выход только один – отомстить ему самому.

Отелло, то есть я с диким криком бросаюсь к врагу, но тот успевает увернуться и выбегает из мастерской. Черные кеды скрипят по доскам и утопают в мягкой зеленой ковровой дорожке. Я вижу, как он сворачивает налево и бежит в сторону столовой, но потом скрывается – и на лестнице слышится топот ног.

– Стой! – кричу я, не надеясь услышать ответ.

Но до меня эхом доносятся слова:

– Не догонишь, не поймаешь! Не докажешь! – Крик похож на детское улюлюканье, и я вскипаю, чувствуя, что больше не в силах контролировать себя. И если у меня получится его поймать, то я убью его.

Толкаю плечом какого-то артиста, который как раз проходит мимо. Тот, привыкший к театральным жестам, громогласно разражается руганью, призывая в свидетели Господа Бога. Но я уже далеко – как и Бог, собственно говоря.

Выбегаю на улицу и вижу, как Андрей мелькает за зданием малой сцены и скрывается в Измайловском саду.

Мы бежим по набережной реки Фонтанки, поворачиваем на Измайловский мост, дальше – по Вознесенскому проспекту до Александровского сада. Легкие рвутся на куски, сердце бьется, как сотни загнанных лошадей, и я сплевываю, сгибаясь пополам.

Андрей тоже стоит у дерева и тяжело дышит. Я вижу, что улыбка сошла с его лица и теперь ему страшно. Это придает мне силы, и, переждав десять минут, я продолжаю бег.

Дворцовый мост встречает ветром и заглушает мысли. На секунду даже забываю, где я, – и мысли, свернувшись в клубок, перемешивают калейдоскоп событий последних месяцев. Университетская набережная кажется бесконечной, и сил на то, чтобы бежать, уже нет. Я иду быстрым шагом, хватаю ртом соленый воздух и придерживаю бок рукой, потому что мне кажется: еще немного – и отброшу копыта прямо тут, так и не нагнав убийцу моей любимой.

Не знаю, сколько прошло времени, но день сменился вечером и солнце скрылось за горизонтом.

Андрей идет впереди и лишь периодически оборачивается, чтобы убедиться, что я всё еще преследую его. А я всё еще преследую его. Когда мы ступаем на Малый проспект Васильевского острова, до меня наконец доходит, куда он ведет меня, – и от этого ярость вновь овладевает моим сознанием.

Мы на Смоленском кладбище. Гадать, куда именно Андрей пойдет дальше, долго не приходится. Мы идем к тому месту, где умерла Марина. А умерла она из-за Андрея. Мы оба это знаем, но для чего ему нужно вести меня сюда – неизвестно.

Когда над головой начинает светить луна, я понимаю, что мы блуждаем по кладбищу уже не первый час. Голод и усталость накрывают волной, и меня начинает тошнить.

Я останавливаюсь и кладу руку на чей-то памятник. Холодный камень, скользкий от влаги, почти вибрирует под моей ладонью. Отдергиваю руку, осознавая, что мы пришли.

– Уже ничего не изменить, ты же это понимаешь? – прокричал Андрей.

Я вижу, что Андрей устал: его плечи опущены, а дыхание не может прийти в норму.

Не отвечаю и продолжаю смотреть на него. Андрей, несмотря на особенности, хорош собой – все девчонки липли к нему с первого курса. Высокий, спортивный, нахальный. Взъерошенная копна русых волос, щенячий взгляд зеленых глаз. Да в этом придурке было всё, чтобы привлечь любую – кроме Марины.

Она всегда говорила, что есть в Андрее что-то опасное, что пугает ее, и избегала его ухаживаний. А потом Марина заметила меня.

Мы сидели на мастерстве на заднем ряду, и она заговорила. Возвращаясь из театра в общагу, мы продолжили разговор – и как-то так вышло, что проговорили всю ночь. Она тогда удивилась и сказала, что думала, что я другой, а оказывается – вот какой.

Мы начали дружить, но осторожно, Марина была верующей, из очень религиозной семьи, и я знал, что ее нельзя пугать, нельзя касаться – можно лишь смотреть, разговаривать и желать. Я был нежен и внимателен: приносил подарки, устраивал сюрпризы, водил на спектакли. Вернее, проходки у нас всегда были бесплатные, но я уступал ей свободное место и стоял позади, наблюдая, как восторженно она смотрела «Братья и сестры» в МДТ.

А потом я заметил, что на эти же спектакли стал ходить и Андрей. Он словно ненароком приходил одним из последних и заходил со вторым звонком, вставал в темном углу или прятался за колонной. Но мне было ясно: он смотрит, наблюдает и как будто выжидает.

Я пытался с ним поговорить, но он назвал меня мнительным, сказал, что у меня мания преследования и что у всех студентов академии есть право бесплатно посещать спектакли. Но был один случай, когда стало понятно, что Андрей врет, что он преследует нас, преследует Марину.

В одну из теплых ночей мы сбежали с моей Джульеттой из общаги и наворачивали круги по Приме^[12], пока не дошли до залива. Сняв кеды, мы принялись разучивать танец на песке, потом репетировали – и вдруг в свете луны я увидел, что на песчаном пригорке сидит Андрей. Рот его был искажен в сладострастной улыбке: он смотрел, как Марина в порыве чувств скинула джинсы, футболку и побежала к воде.

Я должен был избить его, пригрозить – но моя спутница бежала по волнам, и я знал, что должен оберегать ее. А вдруг ее унесет течением? Возможно, тогда наш одногруппник и захотел ее с такой силой, которая и привела нас сюда – на Смоленское кладбище.

– Я любил ее, ты любил ее, ты должен понять, что всё вышло случайно! – Андрей склонился над могильной плитой, лежавшей у его ног, и, вопреки здравому рассудку – а им тут и не пахло, – высунул язык, такой же длинный, какой был у Марины в моих кошмарах, и лизнул камень.

– Случайно? Нет, ты хотел сделать это!

Андрей с истошным воплем вскинул кулак в небо, а потом ударил себя в грудь, словно желая пробить себе ребра.

– Я ее любил! Любил, понимаешь? А она...

– Она боялась тебя – и не зря. – Я почувствовал, как на меня обрушивается волна спокойствия и решимости. Внутри словно всё встало на свои места, и я принялся оглядывать мрачные могильные камни.

Пара крыс мелькнула в темноте, и черный ворон с диким криком приземлился чуть поодаль от нас. Его когти царапнули плиту. Птица прокричала: «Кар-как-кар», и я не только услышал именно это «как» – но и знал как.

Совпадение ли, но под ногой лежал ровный окатыш, которому здесь было совсем не место. Я уже где-то видел этот камень. Он был гладким, почти круглым и блестел при свете луны. Не задумываясь, я коснулся его пальцами и почувствовал тепло – даже жар. Камень пылал, пульсировал, истекал у меня в руках.

– Ты не посмеешь! Ты же трус! – Андрей сидел на корточках и, схватившись за надгробную плиту, принялся раскачиваться, повторяя: – Трус! Трус! Трус! Трус! Трус!

Я ослеп. Ослеп от злости. Я занес камень. Я ударил. Я...

Хрясь, хрясь, хрусть. Месиво под пальцами заставило на секунду отвести руку, и я уставился на камень, который кровоточил и бился у меня в ладонях. Сбоку что-то привлекло внимание – и я заметил Барсика.

Он, ловко подпрыгнув, приземлился на соседний памятник в виде ангела с распростертыми крыльями, которые так часто ставят на могилах детей. Выгнув спину и распушив щеточкой хвост, кот уселся, склонил мордочку набок, а потом демонстративно зевнул и принялся вылизывать себе лапы: правую, левую, правую, левую.

Во мне всё ныло от боли, глаза слезились. Лицо Андрея превратилось в кашу, за которой не было видно его черт, но я продолжал вбивать камень в череп, пока не услышал подозрительно звонкий хруст. Знакомый хруст.

«Так надо, так надо», – повторял я про себя.

Андрей уже не держался за край могильной плиты и, повалившись ничком, лежал на спине. Мое тело скрывало от него лунный свет, который ласкал мой затылок, гладил мою шею. Я почувствовал какое-то дуновение, оторвал взгляд от того, что было Андреем, – и увидел ее. Марину.

Она стояла надо мной, закусив нижнюю губу. Ее глаза сверкали, волосы горели огнем. Тело было обнажено.

– Так, давай еще, еще, убивец! – произнесла моя Джульетта.

Я удивился, как она это сказала: «убивец». Марина протянула ко мне пальчики и отпрянула, шикнув. Зашипев, поднялся и Барсик. Марина выпятила губки, обиженно надула щеки и протянула пальчики питомцу, который принялся их вылизывать. Я видел, как изо рта кота капает кровь, с ладоней Марины капает кровь, с моих рук капает кровь.

– Что ты здесь делаешь? Как ты здесь очутилась? – Я перевел дыхание и не смотрел на то, что было Андреем.

– Вышла погулять, как и тогда на Смоленском, помнишь? Тут всё и произошло. – Марина отняла руку от Барсика и чмокнула его в лоб. – Хороший у тебя был кот. Добрый.

Я едва не поперхнулся от смеха, вспомнив, как в детстве Барсик располосовал мое лицо до крови, оставив жуткие шрамы, которые навеки застыли белыми полосами. Меня в театралку-то и взяли из-за них – из-за характерности. Все роли мерзавцев и уродов мигом стали моими. Поэтому я так удивился, когда Марина посмотрела на меня, заговорила со мной.

– Жаль его, он не заслужил такой смерти.

Я опустил руку, но продолжал сжимать в руках камень. Странно, но я не помнил, как умер Барсик: что-то смутно всплывало в сознании, но затем тяжелая металлическая дверь закрывалась с грохотом, оставляя это воспоминание в темноте.

– Как он умер? – Я не хотел задавать этот вопрос, но губы не слушались меня.

Барсик повернул мордочку ко мне и жалобно мяукнул. Марина кивнула и что-то прошептала ему.

– Да, я тебя понимаю, дружок! – сказала девушка, и я увидел, как ее груди поднялись от тяжелого вздоха и опустились. Гладкий живот блестел на свету.

– Упал, – коротко произнесла Марина и упрямо посмотрела в мою сторону.

Я открыл рот и закрыл. Вспомнил балкон на девятом этаже, вспомнил, как Барсик любил ходить по самому краю, шугая голубей. Мама тогда очень переживала и заказала сетки. Мои шрамы от царапин только перестали болеть, и я смотрел, как Барсик ехидно шикал на птиц и аккуратно ступал черными лапками по краю.

Я не помню, что именно меня испугало, почему я вскочил и подумал, что сейчас придет мама – и всё. Секунда – и Барсик не ступает по краю. Секунда – и Барсик внизу. Секунда... Но почему именно эта секунда меня и пугает? Я мог помочь? Я должен был помочь?

– Да, он упал, – говорю я и встречаюсь взглядом с Барсиком. И возможно, мне кажется, но его черные кошачьи губы растягиваются в улыбке.

– Он очень тебя любил.

– И я его, – говорю я искренне, забыв об Андрее, и делаю шаг к Марине, к Барсику.

– Даже смерть не может разлучить тех, кто любил живых. Понимаешь?

– Поэтому и ты тут? – спрашиваю я.

– Да, поэтому и я тут. Я тебя любила, по-своему. А помнишь, как я умерла? – Марина тоже делает шаг, и я испытываю физическую боль от желания коснуться ее, обнять. Но на грудь словно повесили камень – и он оттягивает меня, останавливает.

Я касаюсь свободной рукой корпуса и понимаю, что это крестик – тот самый крестик, который бабка мне сказала никогда не снимать ночью, ведь тогда мертвые смогут коснуться меня.

Марина жадно следит за моей борьбой: как я ворочаю крестик в руках и натягиваю цепочку до носа, желая снять ее, но потом вновь опускаю на законное место, отчего меня снова тянет вниз, к земле, словно на груди был не крестик, а якорь.

– Прекрати! Посмотри на меня! – Любимая подлетела ко мне, словно ветер, и принялась биться, как ночная бабочка бьется о лампу, пока не сгорит от жара.

Я опускаю руку и вижу, что Барсик у моих ног, но ластится он только к Марине.

– Почему всё это время ты хотела, чтобы мы пришли сюда? Я убил его, видишь? Ты отомщена и свободна теперь. – Я облизываю губы и чувствую медь, чувствую соль. Медь – от крови. Соль – от слез.

Марина остановилась и распахнула глаза, посмотрев на мой палец, который указывал на то, что было Андреем.

– Это он? – Марина повторила мой жест и пальцем уперлась в землю, а потом присела на корточки и понюхала лицо парня.

– Да... – Силы оставляют меня, и горе накатывает тяжелой волной, в которой я тону. Закрываю глаза. И вспоминаю тот день.

Вечер. Мы все выпили после мастерства и продолжали пить. В руке у меня та самая бутылка дешевого вина из «Пятерочки», которую я умело прятал под худи, когда проезжала полицейская машина. Но мы в Питере и всем всё равно.

Мы идем по набережной Фонтанки, горланим песни, пока меня не пробирает хохот и я не шепчу на ухо Марине:

– Жопа.

Вокруг раздается гвалт смеха – и все знают, что игра началась.

Марина, наша примерная Марина, которая не хотела пить, но выпила за компанию, охмелела первой. К удивлению дружной толпы – Димы, Маши, Кати, Артема и Андрея, – она прибавляет звук на полтона и, нагнувшись, произносит мне в самое ухо:

– Жопа.

Я и не рассчитывал на то, что Марина ответит, поэтому обомлел от того, что почувствовал в груди, когда воздух изо рта девушки коснулся моего уха. Я поворачиваю лицо к ней и встречаю прямой, страстный взгляд, от которого на секунду забываю, где нахожусь, и спотыкаюсь.

– Оп-па, Мариша! Да ты же наша! – кричит Андрей и встает по правую сторону от Марины и, отвернув лицо, говорит уже громче: – Жопа!

Цепочка «жоп» подхвачена – и вот спустя тридцать выкриков Маша рвет глотку, когда мы проходим по Измайловскому мосту.

Я, подхваченный бурным весельем, делаю глоток и вновь ловлю заинтересованный взгляд Марины. Чувствую, как ее ладошка касается моего локтя, а потом, как бы невзначай, обхватывает мою ладонь. Рука у Марины холодная: ночной воздух свежий, и девушка немного замерзла. Поэтому я, не задумываясь, привлекаю ее к себе, готовый к тому, что она отпрянет, отпрыгнет, как кошка. Но Марина податливо касается моего бока и утопает в моих объятиях. Я чувствую себя самым счастливым человеком.

Вознесенский проспект встречает нас ветром, а Адмиралтейство играет светом. Мы начинаем петь песни. Красивый голос Димы заставляет погрузиться в нежный романс, который он выучил к зачету по вокалу.

Возвращает меня к реальности крик Андрея:

– Дворцовый закрывают!

Я смотрю на часы – старые часы, которые достались мне в память от дедушки, – и вижу, как стрелки лениво ползут по кругу. Минутная останавливается на десяти. Патруль уже начал перекрывать дорогу, и в отчаянии сигналят те, кто всё еще надеется проскочить.

«Проскочить», – мелькает у меня в голове. Отбросив пустую бутылку из-под вина, я оборачиваюсь ко всем лицом:

– Господа и дамы! Я, как ваш полководец, вынужден обратиться к вам в сей час с просьбой – не в службу, как говорят, а в дружбу!

– Давай уже, хохмач, – нетерпеливо говорит Катя.

Марина в это время не сводит с меня взгляда.

– Мы должны пройти этот рубеж! Вместе! Ибо враг пытается остановить нас! Но мы есть сила и будущее. За наши деяния нас будут судить потомки. Кто со мной? – Речь моя сбивается, и я, всё же не сдержавшись, начинаю смеяться, а весь серьезный вид рассыпается в тихих «ха-ха».

Ребята, немного сбитые с толку, смотрят на то, что мост уже почти закрыт, и пожимают плечами.

– Да ладно, не успеем. Переждем в Александровском саду, – говорит Дима.

Но тут Марина поворачивается ко мне и, не скрывая улыбки, кричит одно слово:

– Вперед!

Растопырив руки, она бежит к мосту. Я не успеваю захлопнуть рот от удивления, как вижу, что и остальные, подхваченные безумием Марины, уже взбегают на мост. Замыкаем это сумасшедшее шествие я и Андрей, который хмыкает и бросает мне:

– Вот ведь чертовка! А так и не скажешь! Может, она не такая уж и недотрога, как думаешь?

Я помню, что эти слова заставили меня насторожиться. Но адреналин – оттого, что за нами бежал полицейский, что мост начал подниматься и нам пришлось перепрыгнуть ограждение, – сбил с толку, и я просто побежал.

Мы были свободны. Ничто не могло остановить нас. И когда мы миновали середину моста и перепрыгнули через металлические зубы, которые уже успели разойтись, стало понятно: для нас нет ничего невозможного.

На спуске нас уже ждали, но мы, гогоча и улюлюкая, принялись орать: «Жопа!» – так что полицейские махнули рукой и не стали разбираться с такими шизиками. А мы были уже на Университетской набережной.

– Мы захватили этот остров! – выкрикивает кто-то, и вся наша компания дружно смеется.

Мы добегаем до Шестнадцатой линии и только там переводим дух: бьем друг друга по плечам, сгибаемся от смеха, давимся воздухом, пока Дима не привлекает наше внимание вытянутой рукой.

– Господа, я, как в спектакле «Повелитель мух», нашел рупор! – говорит он и бросает взгляд на камень, который лежит на земле, – ровный, гладкий окатыш. Парень поднимает его. – Считаю, что мы заслужили продолжение банкета. Что скажете, генерал? – Он поворачивается ко мне, а я не могу отвести взгляда от сияющего лица Марины, которая довольно кивает.

На Среднем проспекте мы дружно заходим в «Семишагофф». И тут я чувствую, что мне хочется совершить что-то еще более дерзкое.

Встав у прилавка с алкоголем, я понимаю: вот он – мой шанс. Я могу схватить бутылку самого дорогого шампанского и спрятать в худи – причем сделаю это так незаметно, что ни ребята, ни ленивый охранник даже не заподозрят меня в краже.

Мы вываливаемся из магазина – к облегчению кассирши, которая лишь вскинула черные татуажные брови и спросила паспорт. А мы ей и ткнули тремя, где всем давно уже исполнилось восемнадцать. Недовольно цокнув, она пробила нам еще пять бутылок вина.

– Где пить будем? – зевая, спрашивает Артем, сжимая руку Маши.

Катя вырывает бутылку из рук Димы и довольно произносит:

– А пойдемте на Смоленское кладбище!

Ее энтузиазм подхвачен вмиг. Марина рядом со мной, касается моего пояса, и я чувствую, что теперь она – моя. Больше не могу ждать. Я ловлю похотливый взгляд Андрея, и он похабно подмигивает мне, делая неприличный жест руками.

На кладбище наша компания заходит в тишине: всех как-то сразу прибило. Мы тянемся к вину, чтобы взбодриться. Я мигом выпиваю полбутылки для храбрости и протягиваю напиток Марине. Та берет подношение, но в девушке уже нет прежнего азарта: она устало зевает и касается губами горлышка. А я не могу отвести от нее взгляда.

Мы начинаем рассказывать страшные байки, курим, курим... Потом как-то подозрительно в сторону отходят Маша с Артемом. Мы провожаем их, а они даже не оборачиваются. Дима каким-то образом смог сманить Катю и жадно целует ее в губы.

Марина, вновь охмелевшая, присела ко мне на колени и обвивает мою шею руками.

– Пойдем погуляем, а то неловко как-то, – говорит она.

Я киваю, и мы оставляем сладострастную парочку. И только Андрей стоит, облокотившись о надгробный камень, и продолжает курить.

Мы отходим недалеко. Марина толкается, я ловлю ее руки – и вот он, тот самый момент. Я притягиваю ее к себе, и она целует меня. Сначала осторожно, а потом смелее. Жар от моего тела наверняка отдавал паром – так сильно я желал ее.

Но Марина осторожно отстраняется и шепчет мне едва слышно:

– Только не здесь.

Мне немного неловко, но я продолжаю и касаюсь ее плеч, талии, бедер.

Марина качает головой.

– Давай поговорим? – спрашивает она и осторожно добавляет: – Пожалуйста.

Мне стоит огромных усилий отпустить ее, и я понимаю, что надо срочно что-то придумать, иначе она будет бояться меня, бояться моего напора. И тут вспоминаю, что где-то же осталась та бутылка шампанского: я ее незаметно для всех поставил у могилы и совсем забыл о ней.

– Я сейчас, подожди, у меня кое-что для тебя есть, – говорю я и нежно целую любимую в щеку. Почти бегом возвращаюсь к ребятам и стыдливо отвожу глаза, когда понимаю, что помешал.

– Извините, – пробурчав невпопад, ищу бутылку, но не могу найти ее в темноте.

Зажечь фонарик было бы неприлично – и тут до меня доходит: а ведь бутылку-то я не крал. Я ведь только подумал о том, что было бы прикольно это сделать, но испугался. Странно, как же я тогда ее нес? Нес ли?

От выпитого алкоголя мысли спутались в клубок, и я непонимающе уставился на свою ладонь, в которой сжимал рупор – то есть камень.

А затем услышал какой-то звук, словно вдалеке кто-то ругался. И тут я посмотрел туда, где мы оставили Андрея, – но его не было. Сердце кольнуло. Я сразу понял, где он сейчас. У плиты блеснула черная шерсть, и мне показалось, что я вижу черного кота. Барсика?

Я ломанулся назад к Марине и увидел то, что навсегда останется в моей памяти. Андрей сжимал ее в своих объятиях, лапал, касался груди, а девушка в ужасе говорила:

– Андрей, не надо, не здесь, я же попросила!

Но парень закрыл ее рот поцелуем, не давая произнести ни слова.

Марина из последних сил толкнула его в грудь со словами:

– Не смей! Понял? Никогда не смей так делать!

Я сжал в руках камень и двинулся на Андрея. А он странно так ухмыльнулся, посмотрел на свою ладонь, в которой сжимал тот самый окатыш.

– Я тебя люблю, ты же знаешь?

– И я тебя, но... – Марина тряхнула головой, словно скидывая наваждение. – Я боюсь тебя. Я была права с самого начала. С тобой что-то не так, – едва разлепляя губы, произнесла она. – С тобой я совсем другая. Плохая.

Андрей не слушал и вновь принялся касаться ее, пока Марина в ужасе не оттолкнула его со словами:

– Еще раз тронешь – и я закричу!

Андрей подкинул голыш. А я, как в замедленной съемке, приближался к нему, замахиваясь своим камнем.

– Я не думаю, что после этого смогу быть с тобой, понимаешь? Ты словно сумасшедший! – зло бросила Марина и отвернулась от него.

Внутри у меня всё горело, когда я понял, что сейчас сделает Андрей, – ведь я уже это видел, я знал!

Удар был один. Хруст. Марина не успела ничего сказать или даже вскрикнуть, потому что я ухватил ее за плечи и, развернув, толкнул в сторону надгробного камня. Девушка упала. Ее шея вывернулась под неестественным углом, а в голове зияла кровавая рана, сбитая с клоком рыжих волос, из которой черным ручьем, в окружении лунного света, вытекала кровь.

Я пришел в себя и вновь открыл глаза, посмотрел на то место, где должен был лежать Андрей, – но там никого не оказалось. Лишь Барсик, который глядел на меня с презрением и шипел. Секунда – и я вспомнил, как мои руки коснулись гладкой черной шерсти и, вцепившись в загривок, скинули засранца с балкона за то, что он исполосовал мое лицо.

– Андрей? – призрачный звонкий голос коснулся моего сознания, и я посмотрел на бледную Марину.

– Да? – Язык еле ворочался, камень в руке продолжал кровоточить – ведь им я бил себя по голове.

– Ты вспомнил?

– Да, – отвечаю я и, отбросив камень, вновь нащупываю цепь. Сил снять ее нет, рана на голове пульсирует, и кровь заливает глаза. Я срываю ее – и, сверкнув в последний раз, крестик исчезает у подножья чьей-то могилы.

Марина протягивает мне руку, и я касаюсь ее. Любимая ведет меня, а Барсик шагает рядом, подняв хвост.

Помню, как кричали тогда Маша и Артем, как шло следствие и как по всем признакам было ясно: девушка в подпитии оступилась и ударилась головой, раскроив себе череп. Катя и Дима видели, как я подходил к ним и искал вино, – и что, скорее всего, в этот момент Марина и упала. Ведь с их слов, Андрей был очень веселым и они с любимой очень хорошо ладили.

Мы идем к Смоленскому мосту. Барсик ведет нас. Марина радостно поет песни, говорит, что осталось совсем чуть-чуть и скоро мы все будем свободны. Я ей верю. Мне не приходится долго гадать, куда именно она ведет меня.

Холодная волна пенистыми кружевами касается моих стоп. Марина продолжает тянуть меня вперед. Лишь Барсик остался на берегу и прощально сказал мне:

– Мяу...

Я хочу посмотреть на часы, но и без того знаю, что сейчас полночь.

Вода тягучими волнами касается моего пояса.

Я помню, как испытывал удовольствие, когда причинял кому-то боль.

Волна ласково касается моей шеи.

Я закрываю глаза и вижу, как Марина плывет вдали и машет мне рукой, прощаясь. Теперь она наконец-то свободна.

Барсик на берегу смотрит вдаль, пока его любимый хозяин, которого звали Андрей, не скрывается из виду. А потом выгибается дугой, подтягивается и исчезает.

Волна...

ИНФОРМАЦИЯ ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

В соответствии с Федеральным законом № 436-ФЗ от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 16+

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий, курение, употребление алкогольных напитков. Курение, употребление алкоголя вредят вашему здоровью. Описания и/или изображения противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом и не являются призывом к действию.

Бобылева, Дарья и др.

После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов: рассказы / Д. Бобылева, А. и В. Шэн, Н. Сова [и др.]. – М.: РОСМЭН: О2 Young adult книги, 2026.

ISBN 978-5-353-12367-5

© Дарья Бобылева, текст, 2026

© Ангелина и Вероника Шэн, текст, 2026

© Надя Сова, текст, 2026

© Настасья Реньжина, текст, 2026

© Татьяна Мастрюкова, текст, 2026

© Евгений Гаглоев, текст, 2026

© Николай Ободников, текст, 2026

© Даша Бунтина, текст, 2026

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2026

Иллюстрация на обложке Милы Надеждиной

Внутреннее оформление Елизаветы Тукачевой и Анастасии Майоровой

Руководитель направления Л. М. Мирхусанова

Ответственный редактор И. Е. Воробьева

Литературный редактор А. А. Рудик

Художественные редакторы Е. В. Тукачева, А. А. Майорова

Технический редактор А. Т. Добрынина

Корректор В. В. Вересиянова

Верстка Е. В. Тё