Глава 1

Я сидел на уличной веранде в 3-м округе Парижа и в ожидании, пока остынет дымящийся капучино, размышлял, как же далеко меня занесло от дома. Я родился в Олимпии, штат Вашингтон, однако когда мне исполнилось десять, семья переехала в Сиэтл. Отца моего сократили с должности техника в одном из центров «Кэнон», и он решил попытать счастья в городе покрупнее. В итоге он занялся продажей подержанных автомобилей в салоне «Форд». Однако торговой жилки у него никогда не было, так что на сем поприще он так и не преуспел и до самой пенсии выполнял распоряжения начальника двадцатью годами младше него. Мать, в Олимпии заведовавшая библиотекой в частной средней школе, в Сиэтле устроилась на административную должность в Библиотечной системе округа Кинг. И хотя оклад у нее стал ниже, она не жаловалась. Мать всегда была командным игроком, других ставила выше себя, и особенно это проявлялось в семье.

Большинство моих друзей поступили или в Сиэтлский университет, или в Вашингтонский, или в какой-нибудь региональный колледж поскромнее. Просто хотели получать образование поближе к дому, чтобы в целях экономии жить с родителями. Мне же такой подход показался скучным, и в свой жажде приключений я пересек всю страну и стал изучать журналистику в Нью-Йоркском университете. Мне хотелось сполна вкусить студенческой жизни — а ведь для этого необходимо покинуть отчий дом. В голове моей засели слова учителя английской литературы в выпускном классе школы, как-то заметившего на уроке, что три-четыре года учебы в университете, скорее всего, так и останутся лучшими в нашей жизни, так что стоит насладиться ими в полной мере. Уж в моем случае он точно оказался прав. Не то чтобы я вволю повеселился в бытность студентом — хотя удовольствий на мою долю выпало немало, — вот только дела мои обернулись совсем хреново, когда через два года после окончания университета погибла моя младшая сестра, Максин.

Отважившись глотнуть потихоньку остывающий кофе, я решил про себя, что 3-й округ напоминает манхэттенский район Сохо. У него такой же молодежный дух, с его пивнушками, модными бутиками, винтажными лавками и ресторанчиками — просто земля обетованная для хипстера. Главное отличие, пожалуй, заключалось в том, что здесь как будто никто никуда не спешил.

Рабочий день закончился, и столики вокруг меня были заняты мужчинами в темных костюмах — кое-кто из них уже избавился от галстука или пиджака — и женщинами в строгих юбках и классических блузках. Следуя городской традиции, почти все они сидели развернувшись лицом к улице и беззастенчиво рассматривали прохожих.

С легким звоном я поставил фарфоровую чашку на блюдце и тоже посвятил себя этому занятию. Мое внимание привлекла женщина на высоких каблуках и в платье цвета яркой губной помады. Стройная фигура, выступающие скулы и нос с горбинкой — отнюдь не тот тип дамы, к которой можно было бы легко подкатить для знакомства. Большая часть ее лица была скрыта крупными солнечными очками. Крутые очки, по моим наблюдениям, также являлись частью местных традиций. Не какие-то там дешевые американские «Лензкрафтерс» или окуляры, выставленные в любой аптеке, с цветными линзами и флуоресцентной оправой. Нет, только первосортные дизайнерские штучки. Я и сам недавно прибарахлился «авиаторами» от «Рэй-Бэн». Еще перешел на нейтральные тона в одежде и затем и вовсе стал придерживаться в основном черного. Так я, пожалуй, максимально стал походить на француза.

В этот момент примерно в полуквартале от кафешки я заметил Даниэль. Она катила в моем направлении на розовом велосипеде с крыльями жемчужного цвета и прилаженной к рулю плетеной корзинкой.

Я поднялся и помахал ей рукой. Она остановилась возле моего столика, ловко соскочила с велика, откинула подножку и наклонилась ко мне для двукратного поцелуя — протокольной процедуры при дружеском приветствии и прощании. Вот к этому я пока не привык: такая формальность была совершенно не по мне. Впрочем, да и черт с ним. В чужой-то монастырь, верно?

— Прости, что опоздала, Уилл, — затараторила Даниэль со своим французским акцентом. — Что-нибудь съешь?

— Не, спасибо, — отозвался я и вновь уселся, в то время как она вошла внутрь кафешки. Я проследил за ней через большое эркерное окно. С ее черной как смоль копной волос, эльфийским личиком, подведенными бровями, ресницами цвета сажи и бескровными губами Даниэль здорово напоминала мне Джоан Джетт времен «Я люблю рок-н-ролл»^[2]. Одета она была в летнее платье с рисунком из бабочек, при ходьбе столь соблазнительно облегающее ее стройное тело, элегантно обхватывающий шею шелковый шарфик и сапожки из зеленой замши до колена.

Я задумался, сколь долго с ней уже знаком. Два месяца? Два с половиной? Вроде того. Ко времени нашей первой встречи я прожил в Париже около двух недель, и мне до смерти надоело при уточнении дороги объясняться жестами, так что я решил попытаться выучить язык аборигенов и разместил на французской версии «Крейгслиста»^[3] объявление о поиске партнера по языковому обмену. Сайтом в основном пользовались американские экспаты — самих французов, очевидно, площадка не привлекала из-за трудности произношения слова «Крейгслист». Тем не менее я все равно получил несколько откликов. Даниэль я выбрал в качестве напарницы, поскольку в своих первых е-мэйлах она произвела на меня впечатление открытой и дружелюбной.

С тех пор мы весьма неплохо друг друга узнали. Родилась она в Германии, в семье немца и француженки. Когда ей исполнилось шесть, родители развелись, и вместе с матерью и старшей сестрой она переехала во Францию. Два года назад Даниэль закончила Горную школу Парижа — престижный технологический колледж, аналог нашего Массачусетского технологического университета. Она могла бы стажироваться в любой компании, в какой бы только ни пожелала. Однако пожелала, по ее выражению, пока никуда не торопиться. Так что дни она проводила на работе в цветочном магазине, а ночи — за исследованиями раскинувшихся под городом катакомб.

Встречались мы дважды в неделю, обычно по понедельникам и пятницам. Один день Даниэль натаскивала меня во французском, другой — я ее в английском. Хотя, если быть честным, ничему-то я ее вовсе и не учил. На английском она говорила и без того достаточно свободно, поскольку для поступления в Горную школу этот язык обязателен, и она хорошо изучила его еще подростком. Как объяснила Даниэль, ей просто нужно разговаривать с кем-нибудь на английском, чтобы не забыть его.

Я ей нравился — платонически, хочу обратить внимание. Причем она совершенно не скрывала этого. Определенно, мне следовало чувствовать себя польщенным. Даниэль была весьма хороша собой, что я понял при первой же встрече. Вот только в Париж я приехал отнюдь не в поисках отношений. Как раз наоборот, от таковых я сюда бежал — по крайней мере, от их последствий. Мою бывшую звали Бриджит Поттингер. Познакомились мы в Нью-Йоркском университете и на выпускном курсе переехали в крошечную квартирку в районе Бауэри близ Чайна-тауна. Я получил должность выпускающего редактора в газетке «Бруклин игл», а подругу приняли в Колумбийский университет по юридической программе. Через год я сделал ей предложение на вершине Статуи Свободы. Знаю, что это банально, но тогда мне представлялось это весьма романтичным. Свадьба была запланирована на следующий июль, в Лейк-Плэсиде. А вечером, непосредственно перед церемонией, моя младшая сестра Максин и мой лучший друг Брайан утонули во время прогулки на лодке. Свадьбу, естественно, отменили. И моя жизнь обратилась в сущий хаос. Родители винили меня в смерти Макс, друзья — в смерти Брайана. Наши отношения с Бриджит тоже дали трещину, и мы решили на какое-то время сделать перерыв. Из газеты я перешел в издательство, где стал писать тексты для путеводителей по северо-восточным штатам. На новой работе я сблизился с шефом — как в профессиональном плане, так и в личном. Он знал, каково мне пришлось, и понимал, что новая жизнь может послужить хорошей встряской. Он сообщил мне, что правление подыскивает кого-нибудь для подготовки переизданий европейских путеводителей и что он предложил мою кандидатуру. Так месяц спустя я приземлился в Лондоне, готовый к сбору материалов для новой редакции путеводителя по Парижу. Другие парижские корреспонденты освещали работу музеев, ресторанов и гостиниц, моим же заданием стало исследование ночной жизни французской столицы. Для привлечения молодежной аудитории путеводителю требовалось придать налет пикантности.

Пока дела складывались весьма неплохо. Новому шефу выдаваемый мной материал нравился, ну а мне пришлось по вкусу новое занятие. По ночам я ошивался во всяких барах и клубах, а днем строчил о них отчеты. Работы оказалось невпроворот, сроки неизменно поджимали. Зато я постоянно был занят, что уберегало от тягостных размышлений о старых друзьях, семье и более всего о Бриджит.

Тем не менее я бы соврал, заявив, будто свыкся с мыслью о потере Бриджит. Ничего подобного. В глубине души я уже определился с планом дальнейших действий. Примерно через годик вернусь в Штаты, уже более опытным и повзрослевшим, и тогда мы с ней сможем начать заново.

Я поморщился. Вечеринка по случаю дня рождения Даниэль. Вот же черт. И как это меня угораздило туда вписаться? Ее друзья — разношерстная компания из богемы и молодых людей — были сама любезность, выпивка текла рекой, так что в итоге все набрались, а потом... а потом все происходило как в тумане.

И когда субботним утром я проснулся в постели Даниэль, мне с величайшим трудом удалось припомнить, как же я там оказался. И тут, исполненный чувства вины, я поступил как последний мудила, а именно тихонечко слинял, даже не разбудив ее. Выходные я провел за ноутбуком, приводя в более-менее связный вид последние материалы о барах и клубах. На звонок Даниэль в воскресенье отвечать я не стал, и мы не общались вплоть до сегодняшнего дня, когда от нее пришла эсэмэска с просьбой подтвердить, что очередной урок все же состоится. Я чуть было не ответил отказом, однако понял, каким оскорбительным он будет выглядеть.

Наконец Даниэль вышла из кафе с чашкой капучино. Усевшись напротив меня, она сняла солнечные очки — от «Фенди» — и неуверенно улыбнулась. Ранее уже решив, что буду вести себя как на обычном уроке, я прочистил горло и осведомился:

— Сегодня французский или английский?

По лицу девушки пробежала тень удивления, и она тут же сосредоточилась на помешивании кофе.

— В пятницу был французский, — напомнила она. — Значит, сегодня английский, если ты не против.

— Вовсе нет. В общем...

— Да? — тут же подняла Даниэль на меня взгляд.

— Просто придумываю тему разговора.

— Как насчет выходных? — робко предложила она. — Ты ведь всегда спрашиваешь меня по понедельникам о моих выходных.

— Ну и как, осилила что-нибудь в воскресенье?

— В воскресенье? — На лице Даниэль вновь отразилось удивление — и, возможно, капелька разочарования. Она пожала плечами. — Да нет, весь день просидела дома. А ты, Уилл? Тоже промучился с похмелья всю субботу и воскресенье? Или в воскресенье ты уже был готов к новым подвигам?

— Отведал вот цыпленка по-провансальски. Пробовала когда-нибудь?

— Ну конечно. Я же француженка. Чем еще занимался?

— В общем-то, ничем. Работал. Больше ничего.

— Поняла.

— Что поняла? — сразу насторожился я.

— Ты не хочешь говорить о вечере пятницы, вот что я поняла. Меня это вполне устраивает.

— Я замечательно провел время.

— Честно?

— Честно.

— Всё время?

— Ага, — кивнул я, одновременно гадая, покраснел ли при этом.

— Когда я проснулась, тебя уже не было. Я подумала...

— Да знаю, я... И во сколько ты проснулась?

— У тебя классно получается избегать темы.

— Какой еще темы?

— Темы о нас!

— И вовсе я не избегаю.

Даниэль молча кивнула.

Чтобы хоть чем-то занять руки, я закурил сигарету легкого «Мальборо». Троица за соседним столиком распивала бутылку вина и шумно веселилась, из-за чего молчание между мной и Даниэль приняло еще более затянувшийся и неловкий характер.

Наконец я решил, что глупо игнорировать произошедшее между нами и притворяться, будто сейчас у нас лишь обычное занятие.

Мы переспали. А сейчас пьем кофе.

Так что в данный момент у нас настоящее свидание, так ведь?

По крайней мере, в представлении Даниэль.

— Мне понравились твои друзья, — изрек я, осторожно возвращаясь к пятнице.

— Ты им тоже понравился, — улыбнулась девушка.

— Кроме одного парня. Как же его звали... Патрик?

— Паскаль?

— Он еще в шерстяной шапочке ходил.

— Ну да, это Паскаль. Так он тебе не понравился?

— Да так-то вроде нормальный парень. Просто не очень-то хотел общаться со мной.

— Потому что он на меня западает, — как ни в чем не бывало пояснила Даниэль.

— Западает?

— Ну да, вот уже много лет. В колледже мы вместе учились на первом курсе. И вместе проходили посвящение.

Это посвящение в студенты она в подробностях расписывала мне уже бессчетное количество раз. В ее любимые катакомбы можно проникнуть множеством способов: через туннели метро, инженерные коммуникации, подземные часовни, подвалы жилых домов, больниц, школ и университетов (вероятно, вход в подземелье имеется даже в недрах Башни Монпарнас — одного из первых парижских небоскребов). Как и в большинстве зданий старого Латинского квартала, в Горной школе тоже имеются тайные входы в подземелье, и старшекурсники учредили традицию заводить новичков в лабиринт туннелей и бросать там, чтобы те сами отыскивали выход.

— Вы так и ходите вместе в катакомбы? — поинтересовался я.

— Довольно часто. И, кстати... — Тут у нее зазвонил телефон. — Одну секунду, Уилл. — Даниэль ответила, голос на другом конце оказался мужским. Французский мой по-прежнему оставлял желать лучшего, и я только и смог разобрать, что она встречается с этим типом позже вечером.

— Важное свидание? — я попытался сострить, когда разговор закончился.

— А если да, будешь ревновать?

— Безмерно!

— Не верю.

— Правда-правда.

— Знаешь, Уилл, мне казалось, мы прекрасно провели время в пятницу.

— Так и есть.

— Тогда почему... почему меня не оставляет чувство, будто ты жалеешь об этом?

Я уставился на сигарету.

— И вовсе я не жалею.

— Тогда почему ведешь себя так странно?

Я собирался было ответить, что вовсе не веду себя странно, однако вовремя прикусил язык. Пожалуй, именно так я себя и вел.

Сделав последнюю затяжку, я затушил сигарету в пепельнице.

— Послушай, Даниэль. Ты мне нравишься. Но какое-то время мы были лишь друзьями. А потом... Ни с того ни с сего — и бац! Я... В общем, меня это несколько выбило из колеи.

Какое-то время она обдумывала мои слова, затем кивнула.

— Хорошо, Уилл, я поняла. Просто скажи мне, когда будешь готов.

Я внимательно посмотрел на девушку. Ее слова прозвучали так бесстрастно, что я совсем растерялся, говорила ли она искренне или же с иронией.

— Как бы то ни было, — продолжила Даниэль, — это был Паскаль.

— Черта помяни, — отозвался я, радуясь возможности сменить тему. — И чего же он хотел?

— Подтвердил наши планы на вечер.

— Чем собираетесь заняться?

— Отправиться в катакомбы.

— Серьезно? — вскинул я бровь.

— Что здесь такого удивительного?

— Только вы вдвоем?

— Нет, еще кое-кто. Понимаешь, этой ночью случай особый. Я хочу тебе кое-что показать.

Даниэль передвинула стул и уселась рядом со мной, прикоснувшись коленкой. Я уловил запах ее духов, легкий цитрусовый аромат. Она достала из сумки ноутбук, открыла и нажала на кнопку включения.

Пока компьютер загружался, я заметил:

— Интересно, в каком мире точкой с запятой пользуются чаще, чем просто точкой?

— А-а? — непонимающе нахмурилась Даниэль.

Я кивнул на клавиатуру:

— Тебя не утомляет нажимать «Shift» всякий раз, когда тебе требуется точка?

— Хм-м, никогда не задумывалась об этом. Наверно, Уилл, тебе следовало привезти компьютер из Америки.

— Его же у меня украли, забыла?

— Ах да, ты оставил его на столике, пока ходил в туалет. Не самое мудрое решение, скажу тебе.

Наконец, загрузка завершилась. Поводя пальцами по тачпаду, Даниэль открыла папку с видеороликами, кликнула по последней иконке и увеличила открывшееся изображение во весь экран.

Возникла картинка: освещаемый лампой видеокамеры коридор с низким потолком и шероховатыми стенами из обтесанного камня серого цвета. Только и было слышно, что хруст шагов.

— Это катакомбы, — не без удивления заключил я.

Даниэль кивнула.

— Эта женщина довольно прилично забралась, очень глубоко.

— Откуда ты знаешь, что это женщина?

— Ее слышно на других роликах. Иногда она что-то бормочет.

Хозяйка камеры остановилась возле бокового прохода и заглянула внутрь. Там оказалась небольшая пещера. Камера наклонилась к полу. На нем валялось с полдесятка костей различных размеров.

По спине у меня пробежал холодок.

— Это все человеческие кости, — сообщила Даниэль. — Комнат вроде этой полно. Она уже прошла несколько.

Женщина меж тем продолжала идти дальше по коридору, затем снова остановилась, на этот раз показать стрелку на полу. Указатель был выложен из трех костей. Метра через три попалась еще одна стрелка.

— Кто их сделал? — спросил я. — Другие исследователи?

— Да, наверно. — Ответ, однако, прозвучал не очень уверенно.

Камера двигалась дальше. Какое-то время под аккомпанемент хруста тянулись одни серые шероховатые стены. Затем возник Т-образный перекресток, и женщина остановилась.

— Она в растерянности, — пояснила Даниэль. — Судя по всему, эту часть катакомб она знает плохо.

— Зачем же она пошла туда одна?

— А вот насчет этого неизвестно. Может, она была с кем-то еще, но отстала и потерялась.

Оператор выбрала левое направление и двинулась по извилистому проходу. Затем опять остановилась на несколько секунд — изучить намалеванную на стене фигурку человечка с раскинутыми руками и ногами. Высотой под два метра, нарисована она была явно в спешке, едва ли не лихорадочно.

— Теперь смотри внимательно, — проговорила Даниэль. — Ее как будто что-то испугало. Возможно, рисунок, или же она что-то услышала. Видишь, она заторопилась.

И действительно, женщина пустилась рысцой. Ракурс камеры заметался, дыхание участилось и стало громче.

И не из-за бега, подумалось мне, из-за страха.

Дважды она оборачивалась, вместе с камерой, словно бы проверяя, нет ли кого сзади.

— Она продолжает бежать, все быстрее и быстрее, — тихонько комментировала Даниэль, — все глубже и глубже, и вдруг...

Внезапно женщина выронила видеокамеру. Устройство с грохотом упало на пол, однако продолжало снимать.

— Она просто бросила ее. Видишь? Даже не остановилась, чтобы подобрать. Видно ее ноги, как она убегает по лужам. И затем они исчезают.

Видеозапись, однако, продолжалась, демонстрируя гальку на полу да подернутую рябью лужу.

— И что потом? — спросил я.

Даниэль подняла палец: подожди. Притронувшись к тачпаду, она пропустила часть записи и снова кликнула на «Воспроизведение». Картинка на ролике оставалась прежней.

— Что...

— Слушай.

Из жестяных динамиков ноутбука исторгся душераздирающий вопль. Доносясь откуда-то издалека, из самых недр чернеющего туннеля, он перерос в нечеловеческий визг, и...

Экран затянуло чернотой.

— Что произошло?

Даниэль перевела взгляд с ноутбука на меня.

— Камера вырубилась, вот и всё.

Глава 2

— Что значит «вот и всё»? — нахмурился я.

— Ты же видел. Аккумулятор сдох.

— И?

— И всё.

— И ты не знаешь, что произошло с этой женщиной?

— Откуда? С тех пор ее никто не видел.

— И откуда тебе это известно?

— Допустим, точно мне это неизвестно, — признала девушка. — Но она оставила камеру в туннеле и так и не вернулась за ней. И ты слышал ее крики.

Я откинулся на спинку стула. Меня вдруг замутило, словно я надышался растворителя.

— Так это все по-настоящему?

— Да, Уилл, конечно.

— Откуда у тебя камера?

— Паскаль нашел.

— А что ему понадобилось так глубоко в катакомбах?

— Да он только и занимается тем, что исследует подземелье. Даже больше меня. Он бывал в катакомбах сотни раз.

Я внимательно посмотрел на Даниэль, затем на ноутбук и снова на девушку.

— Значит, тогда тебя с ним не было?

— Нет, не было.

— А где сама камера?

— Она у Паскаля. Я только скопировала с нее файлы.

— А тебе не приходило в голову, что он подшутил над тобой?

— Почему ты не веришь, Уилл?

— Почему? Да потому что это же один в один «Ведьма из Блэр»!^[4]

— Паскаль не состряпал этот ролик!

— Тогда могла та женщина.

— Да с какой стати? Катакомбы ведь огромные. Я же сказала, камера нашлась очень глубоко, и шансы, что на нее кто-то наткнется, были очень малы. Кроме того, ни на одном видео самой ее нет. Только голос. Так что у нее не получилось бы доказать, что владелицей камеры является именно она. Да и потом, она никогда бы не узнала, кто нашел ее вещь — если бы такое, конечно же, вообще произошло. Ну и зачем ей было откалывать такую шутку?

— Она ведь неслась как ошпаренная, так? — не сдавался я. — Под конец-то уж точно. От страха — якобы за ней кто-то гонится. И при этом продолжала снимать! Ты бы сама так поступила? Да так только и делают во всех этих псевдо-документальных ужастиках.

— Да нет же, Уилл, она не снимала. Подсвечивала себе дорогу фонарем камеры. Если бы выключила ее, оказалась бы в полной темноте.

Я обдумал довод.

— И что же, по-твоему, там произошло? Ей показалось, будто сзади кто-то есть. Кто-нибудь пробежал за ней мимо камеры?

— Нет.

— Тогда из-за чего она так орала?

— На это у меня ответа нет.

Даниэль я знал уже достаточно хорошо, так что непременно заметил бы, если бы она вздумала морочить мне голову... Глядя на нее в тот момент, я склонялся к мысли, что для нее это вовсе не шутка. Ошибочно или нет, она по-настоящему была убеждена в подлинности записи. В катакомбах потерялась какая-то женщина, и ее угораздило нарваться на злодея, сотворившего с ней что-то ужасное.

Но почему нет, подумалось мне. Почему же нельзя допустить, что именно так все и было? В мире каждый день происходит столько всякого дерьма, что удивляться не приходится. Можно сколько угодно закрывать на подобное глаза, но радужнее наш мир от этого не станет.

— А вы передали файлы полиции? — поинтересовался я.

— Полиции? — Глаза Даниэль так и округлились от удивления. — Конечно же нет.

— Но если запись настоящая, значит, с этой женщиной что-то случилось. Вы должны рассказать полиции.

— И что, по-твоему, они сделают, Уилл?

— Ты вроде как-то упоминала, что существует специальный полицейский отряд, патрулирующий катакомбы?

— Ну да, катакопы. Но они патрулируют только общедоступные секторы. Следят, чтобы там ничего не ломали и не крали кости. Розыском людей они не занимаются и в не отмеченные на картах районы не суются. Ведь катакомбы растянулись на сотни километров, да еще на множестве уровней.

— И все-таки я считаю, что вам нужно обратиться в полицию.

— Мы сделаем кое-что получше. Мы хотим отыскать ее.

— Этой ночью? Вы собираетесь искать ее этой ночью?

Даниэль кивнула.

— И ты думаешь, найдете?

— Понятия не имею. Но попытаться-то стоит.

— Да эта камера могла валяться там несколько лет.

— Временные метки на видео всего лишь трехнедельной давности.

— А тебе... даже не знаю... Тебе не страшно?

— Уилл, ты же слышал, как она заходилась. Если мы и отыщем ее, наверняка только тело. Кто бы там на нее ни напал, его уже давно и след простыл.

— А если не простыл?

— Нас будет четверо.

— Четверо? Ты же сказала...

Тут Даниэль взяла меня за руку.

— Я хочу, чтобы ты пошел с нами.

Настал мой черед округлить глаза.

— Ты шутишь?

— Я хочу, чтобы мы прошли через это вместе.

— Да я в жизни не стану слоняться по катакомбам и искать какую-то там заблудившуюся тетку. И считаю, Даниэль, что тебе тоже не стоит идти.

— Я пойду.

— Послушай, это же не игрушки. Вполне возможно, эту женщину убили. Незачем тебе лезть в такие запутки.

— Ну так пошли со мной — будешь меня защищать!

Я высвободил руку.

— Господи, Даниэль! Мы с тобой разве не один и тот же ролик только что посмотрели? Ты затеваешь опасную и безответственную авантюру!

— А если бы эта женщина снимала на поверхности, в каком-нибудь переулке, выбросила бы камеру и закричала — разве ты отказался бы поискать ее в этом переулке?

— Это не одно и то же.

— В катакомбах я как рыба в воде!

— А ты раньше спускалась на те уровни, где Паскаль нашел камеру?

— Я же говорила, Паскаль...

— Не он! А ты.

— Нет, сама я так глубоко еще не была.

Я покачал головой.

— Ладно, выкинем из уравнения свихнувшегося убийцу, которому может взбрести в голову вернуться туда. А вдруг ты потеряешься, как и та женщина? Вдруг не сможешь отыскать путь обратно?

— Паскаль знает...

— Ты не слишком ли на него полагаешься?

— Он мой друг. И самый опытный катафил^[5]из всех, кого я знаю. Я всецело ему доверяю.

На это я ничего не ответил.

— Ну? — нетерпеливо подогнала она меня.

— Нет, Даниэль. Исключено.

— Будет здорово!

Я так и застыл, мгновенно перенесенный фразой в ту самую ночь на озере в Лейк-Плэсиде. «Чувак, ну давай, — сказал Брайан мне за несколько минут до своей смерти, бросая ключи от моторки „Крис-Крафт“. — Будет здорово!»

— Как я могу убедить тебя не идти? — произнес я.

— Как я могу убедить тебя пойти? — отозвалась девушка.

— Ну не будь такой дурой, Даниэль! — рявкнул я в сердцах, свирепо уставившись на нее.

В ее взгляде отразилось удивление и замешательство, на смену которым пришел вызов. Она резко захлопнула ноутбук и запихала его в сумку. Потом достала ручку и начиркала на салфетке какой-то адрес.

— Если вдруг передумаешь, — сухо произнесла Даниэль, поднимаясь из-за стола, — с восьми до девяти я буду здесь.

С этим она села на велосипед и укатила прочь.

* * *

Мой дом располагался на тихой улочке неподалеку от Сен-Жермен-де-Пре. Тот кипучий квартал полон ресторанов и баров, однако я обходил его стороной, так как в Париже знакомых у меня было мало, а я не из любителей ужинать или выпивать особняком — по крайней мере, не по работе. Другое дело — Ботанический сад. В его бесплатных секторах я проводил массу времени, прогуливаясь по дорожкам для моциона, читая книгу на газончике или на скамейке под тенью дерева.

Я поднялся на крыльцо и проверил свой почтовый ящик, один из шести в секции из двух вертикальных рядов. Моей добычей стала рекламная листовка слесаря по замкам. Подобного добра я обязательно получал по нескольку штук на неделе, причем от разных контор, так что волей-неволей задумывался, неужто парижане сталкиваются с проблемой неоткрывающегося замка несоизмеримо чаще жителей других мегаполисов. Возле почтовых ящиков висело объявление: «2е etago sonnez 2 fois» — «На второй этаж звонить дважды». Я как раз и проживал на втором этаже, однако звонками меня не донимали. Ну, кроме разве что доставщика пиццы. Два-три раза на неделе я заказывал ее в «Доминосе»^[6]. Пицца во Франции в диаметре поменьше, чем в Штатах, и порой в нее добавляется какой-то совсем уж невообразимый сыр, но в целом жаловаться не приходилось.

Я вошел в холл, по скрипучей деревянной лестнице поднялся на второй этаж и уже преодолел половину коридора, когда открылась дверь рядом и меня окликнула соседка — Одри Габен, сгорбленная тщедушная старушка на девятом десятке. На ней были щеголеватые очки в черной оправе и, надо думать, парик из роскошной копны каштановых волос. Ее наряд, как и всегда, отличался безупречностью. На этот раз она облачилась в костюм оттенка оранжевой тыквы, пурпурную широкополую шляпу и подобранный к ней пурпурный шарфик.

Старушка перехватывала меня возле своей двери едва ли не каждый день — либо просто запомнила мой обычный распорядок, либо же терпеливо караулила под дверью, а других версий мне в голову не приходило. Я относил ее к типу «мисс Хэвишем»^[7]. Может, старой девой она и не была, так же как и мстительной, но уж точно одинокой и убитой горем, весь день напролет просиживающей в своей квартирке. И я бы отнюдь не удивился, если бы вдруг узнал, что все часы в ее доме остановлены на точном времени смерти ее мужа почти двадцать лет назад.

— Bonjour, мадам Габен, — поприветствовал я ее.

— Прекрасный денек сегодня, как считаете? — произнесла соседка левой стороной рта. Частичный паралич лицевого нерва, по ее словам, являлся результатом инсульта, перенесенного некоторое время назад по дороге в Бордо на похороны сестры.

— Да, прелестный, — согласился я, чуть повысив голос, помня о ее плохом слухе. — Температура самое то.

— Un moment^[8]. У меня для вас кое-что есть.

— Нет, спасибо, мадам...

Однако она уже исчезла за дверью, а через пару секунд вновь появилась с блюдом блинчиков. Вечно у нее был припасен для меня какой-нибудь десерт.

— Вам обязательно нужно попробовать настоящие французские crêpes!^[9] — заявила старушка. — Я добавила немного... — Она принялась вспоминать. — Ах, oui^[10]. Я добавила un petit peu de Grand Marnier^[11].

Мне пришлось взять тарелку, уже начавшую дрожать у нее в руках.

— Вы меня раскормите.

— Надеюсь! Вы très^[12] худой. Вам нужно больше есть!

Вполне обычное стариковское наставление. Мои дедушка и бабушка твердили мне об этом в детстве всякий раз, когда бы я к ним ни наведывался. Что происходило весьма часто, поскольку жили они всего лишь в нескольких кварталах от нашего дома в Сиэтле. И даже на пороге моего двадцатилетия, при росте-то под два метра и весе в девяносто килограммов с лишком, при каждом моем посещении бабушки — к тому времени только и оставшейся в живых — в Бэйвьювском интернате для престарелых, она неизменно пичкала меня шоколадками и сетовала, что мне не мешало бы нарастить побольше жира.

Тем не менее мадам Габен была не так уж и не права. За последнее время я здорово потерял в весе, и впервые за мою взрослую жизнь ко мне вполне подходило описание «сухопарый». Мне просто-напросто не хотелось есть. Возможно, причина подавленного аппетита коренилась и в том, что я вновь начал курить, или же во всем была виновата охватившая меня депрессия. А скорее, сказывались оба обстоятельства вместе.

— Я обязательно все съем, — заверил я соседку. — Выглядят блинчики отменно.

— Роланд, он так любил crêpes. Я пекла их ему каждое утро.

Роланд Габен, ее покойный муж, во время Второй мировой войны летал на истребителях «Спитфайр», после чего сорок лет состоял на государственной службе, пока в возрасте шестидесяти четырех не умер от инфаркта.

— Какой же он был счастливчик, что ему достались вы, — проговорил я.

Мадам Габен кивнула, однако взгляд ее уже затуманился, словно она затерялась в прошлом. Бедная старушка, подумал я. Ведь у нее совсем никого нет. Ни детей, ни внуков. По крайней мере, за все свое проживание здесь я ни разу не видел, чтобы к ней наведывались гости. Если — а почти наверняка — она умрет в этой своей квартире, то так и будет разлагаться в кровати, кресле или где там ее подкосит смерть, пока кто-нибудь — я? — не почувствует вонь. Недостойная участь для женщины, в расцвете сил, несомненно, восхитительной и очаровательной как кинозвезда.

— Что ж, спасибо вам большое, — сказал я, благодарно приподняв блюдо.

Она заморгала.

— Oui. De rien^[13].

Я двинулся к себе, но вдруг остановился. Мадам Габен так и стояла перед своей дверью, уставившись на что-то мне невидимое.

— Мадам Габен? — окликнул я ее.

Ответа не последовало.

— Одри?

Она медленно повернула ко мне голову.

— А что вы делаете завтра вечером?

— Завтра?

— Я вот уже какое-то время пытаюсь освоить французскую кухню. Мне кажется, в некоторых блюдах я уже порядком наловчился, но отзыв мне не помешал бы. Не хотите зайти ко мне на ужин?

— Ах, non merci^[14]. Я... Я не думаю...

— И еще мне хотелось бы услышать побольше о вашем муже.

— Vraiment?^[15] — тут же оживилась она. — Что ж... да, oui, если вам и действительно удобно...

— Как насчет семи часов?

— Да, семь часов. Я принесу десерт.

Со своей привычной печально-светлой улыбкой она проковыляла в квартиру, а я двинулся к себе.

* * *

Моя тесная квартирка-студия была напрочь лишена каких-либо индивидуальных особенностей. Можно даже сказать, что только мое присутствие и являлось ее особенностью. Пол от стены до стены устилал унылый бурый ковер, из мебели наличествовали вращающееся кресло-яйцо, возрастом определенно превосходящее меня, небольшой деревянный стол да кровать на металлической раме — такая короткая, что у меня с нее свисали ноги. На тумбочке в углу стоял телевизор, принимавший лишь несколько каналов, но, впрочем, я все равно редко включал его. Стены горчичного цвета были испещрены дырками от шурупов и гвоздей, на которых предыдущие жильцы развешивали картины. Единственным новшеством от меня являлись утюг да гладильная доска, ввиду того, что сушилки в прачечной самообслуживания в соседнем квартале особой эффективностью не отличались и моя одежда после них оставалась сырой и изжеванной.

Тем не менее жилье меня вполне устраивало. Оно было не многим меньше квартирки, что мы с Бриджит снимали в Бауэри. Вдобавок здесь имелась духовка — весьма удобная для разогрева замороженной пиццы, когда мне было невмоготу дожидаться доставки, — и еще балкон — для Парижа, как поведала Даниэль, удобство довольно нетипичное.

Я выудил из холодильника пиво и открыл выходящее во дворик окно, чтобы выветрить запах плесени, основательно пропитавший все здание. Воздух полнился весенней свежестью. В садике внизу ковырялся домовладелец, мотыгой прочищая водоотвод. Других жильцов я видел там редко. По правде говоря, кроме Одри Габен, я вообще их редко видел где бы то ни было.

Я уселся в кресло, открыл ноутбук и зашел в интернет. Набил в поисковой строке «париж катакомбы пропавший без вести». Первая страница результатов в основном касалась района подземелья под площадью Данфер-Рошро в Монпарнасе, открытого для широкой публики. За определенную плату здесь можно спуститься на сто тридцать ступенек и прогуляться по тускло освещенному маршруту с макабрическими коридорами и колоннами, искусно сооруженными из большеберцовых и бедренных костей, перемежающихся пустыми черепами.

Несколько других испробованных словосочетаний также не обнаружили новостей о пропавшей женщине или видеокамере. Я надеялся отыскать показанный Даниэль ролик или хотя бы его упоминание. Тем самым мне удалось бы доказать, что Паскаль попросту нагнал пургу — скачал где-то постановочное видео, и все дела. Увы, полное отсутствие каких-либо ссылок на запись скорее указывало, что о найденной камере парень не соврал.

И все же я продолжил поиски, да так в итоге и увяз в изучении многовековой и овеянной легендами истории катакомб. Началось все с известняковых шахт и штолен еще две тысячи лет назад, во времена первых римских поселенцев. В позднем средневековье, когда строительство соборов переживало настоящий бум, сеть туннелей значительно расширили, основательно изрешетив недра под районами Левого берега^[16] и южными пригородами.

В конце восемнадцатого столетия, когда разработка известняка давным-давно уже прекратилась, Париж представлял собой густонаселенный город. Количество жителей неуклонно росло, и им требовалось жилье и места для захоронения. Кладбища имелись при церквах, однако они были переполнены, и их санитарные условия оставляли желать лучшего. И вот, ради высвобождения ценных земельных участков и устранения вреда для здоровья, причиняемого трупами, погребенными штабелями друг на друге и в буквальном смысле вваливавшимися сквозь стены в жилые подвалы, чиновники распорядились раскопать могилы все до одной. За следующие несколько десятилетий останки шести миллионов усопших свалили в заброшенных штольнях, образовав таким образом крупнейшее массовое захоронение в мире.

В пятидесятых годах в целях безопасности доступ в катакомбы запретили и большинство входов запечатали, хотя подобная мера отнюдь не удерживала людей вроде Даниэль и Паскаля. Такие называют себя «катафилами» — разговорное наименование исследователей городских подземелий...

Тут из образовательного транса меня вырвал звонок мобильника.

Даниэль?

Я вытащил телефон из кармана и взглянул на дисплей. Скрытый номер. Ладно, я ответил:

— Да?

Молчание.

— Я слушаю!

— Уилл?

Сердце мое так и запрыгало.

— Бриджит?

— Уилл, ты хорошо меня слышишь?

— Ну да, а ты?

— Теперь да. Наверно, просто была проблема со связью. — Пауза. — Как ты?

— Я в порядке, — ответил я, неизвестно зачем вскочив с кресла. В окно задувал теплый ветерок, донося запах скошенной травы — домовладелец уже перешел к облагораживанию газончика с помощью электрокосилки. Я бросил взгляд на наручные часы. Десять минут восьмого. — И сколько у тебя там времени?

— У меня перерыв на ланч.

Со времени моего отъезда из Нью-Йорка мы с Бриджит лишь несколько раз обменивались письмами по электронной почте. Я сообщил ей новый номер моего телефона, и вот сейчас она впервые по нему позвонила.

Я открыл было рот для ответа, но вдруг осознал, что сказать-то мне и нечего. Меня охватила неловкость сродни той, что испытываешь при поездке в лифте с незнакомцем. И тогда я поразился, как же мы с Бриджит могли утратить нашу близость, при которой делились всем-всем на свете, и стать даже меньше, чем друзья. А ведь именно такие отношения у нас теперь и были. Меньше, чем друзья. Потому что у друзей, по крайней мере, всегда найдется что сказать при встрече.

— Нравится Париж? — спросила она.

— Приятный город.

— Уже прошло... и сколько же?

— Да почти три месяца.

— Как там твой путеводитель?

— Все еще готовится. Наверно, отнимет у меня еще пару месяцев.

— А потом?

— Вроде хотят, чтоб я занялся Барселоной.

— Испания! Здорово. Что ж, рада, что ты счастлив.

Мне захотелось сказать ей, что насчет последнего я не уверен, однако вместо этого вежливо осведомился:

— А ты как? У тебя все хорошо?

— Я должна тебе кое-что сказать, Уилл. — Она замялась. Молчание продолжалось от силы пару секунд, но мне оно показалось целой вечностью. В тот момент я почему-то не сомневался, что Бриджит собирается сказать о своем желании снова быть вместе. Однако она проговорила: — Я кое с кем познакомилась.

Меня так и обдало жаром. Я продолжал таращиться в окно, но дворика больше не видел. Все отошло на второй план, имел значение только голос Бриджит.

— Ты имеешь в виду... что у тебя новый парень?

— Да.

Я по-прежнему не шевелился. Просто оцепенел. Эмоционально.

За каким хреном она мне это говорит?

— Адвокат? — поинтересовался я, поразившись естественности собственного голоса.

— Он полицейский.

— Коп?

— Да.

— А... Ну...

— Уилл, мы только что обручились.

Лично я всегда находил чересчур мелодраматичным, когда просят сесть перед объявлением дурной или радостной новости. Однако в тот момент мне стало ясно, что мера эта вполне оправданная, поскольку ноги мои в прямом смысле подкосились, и я так и рухнул в кресло.

— Мне не хотелось, чтобы ты узнал об этом через «Фейсбук»... — продолжала Бриджит.

— Я не пользуюсь им.

— У тебя же есть аккаунт.

— И как долго вы знакомы?

— Мы познакомились в марте.

— Два месяца? Всего-то? И уже обручились?

— Мы... Я беременна, — заявила Бриджит. — Мы этого не планировали, — быстро добавила она. — Но потом... Меня стало тошнить по утрам, и я сделала тест. Ну и... и мы решили, что лучше будет пожениться.

Я слушал, но не слышал. Мысли мои блуждали в тысяче километров, вернувшись к тем годам, что я провел с ней. К воспоминаниям, как добра она была ко мне. Как поддерживала меня, когда все остальные отвернулись. Как сильно я ее любил. И что готов был ради нее на все что угодно.

Как только она посмела обручиться с кем-то другим, да еще забеременеть от него? Она же моя! Всегда была моей!

Я снова вскочил на ноги, кипя от гнева. Ярость сжигала меня изнутри. Я стиснул зубы, сжал свободную от телефона руку в кулак, потом разжал, и так несколько раз. Мне вдруг захотелось как можно дальше вышвырнуть мобильник из окна.

Но вместо этого я закрыл глаза и запрокинул голову назад. Беззвучно выдохнул. Да в чем дело? Черт, я же сам только прошлой ночью переспал с Даниэль. И Бриджит имела полное право сделать то же самое с кем-то другим. Забеременеть она не планировала. Просто так получилось. Ну и чего мне от нее требовать? Сделать аборт? Прекратить встречаться с этим копом? И что это даст? Между нами все кончено.

«Нет, не кончено. Я собирался вернуться. Мы собирались начать сначала...»

— Уилл? — забеспокоилась Бриджит. — Ты слушаешь?

— Да, слушаю.

— Я представляю, как это должно звучать...

— Да нет, я все понимаю... Прими мои поздравления. Рад за тебя.

Сначала в трубке раздались далекие статические помехи, потом я снова услышал ее:

— Спасибо, Уилл. — Голос Бриджит вдруг стал хриплым, возможно, от плача. — Это многое для меня значит.

На заднем фоне послышались голоса.

— Мне надо идти, — проговорила она.

Я не возражал. Добавить мне все равно было нечего.

— Уилл?

— Да?

— Я люблю тебя. И всегда буду любить.

— Я тоже тебя люблю.

Я не отключился сразу же. Очевидно, Бриджит поступила так же, потому что помехи на линии были слышны еще секунд пять.

А потом настала тишина. Полнейшая тишина. Она снова исчезла из моей жизни.

Некоторое время спустя, когда за окном уже выросли тени и начали сгущаться сумерки, я принялся собирать рюкзак.

Глава 3

Название паба, что Даниэль чиркнула на салфетке, было «Ля Кев»^[17]. Фасад его оказался крайне неприметным, и когда я искал его на улице Жан-Пьер-Тембо, с ходу даже прошел мимо деревянной двери и небольшой неоновой вывески.

Внутреннее убранство заведения создавало атмосферу тайны и секретности, словно какой-нибудь подпольный бар времен сухого закона. Красные конусообразные светильники, свисающие с потолочного свода, отбрасывали желтовато-коричневый свет на капитонированные диваны и кресла, а также на низкие деревянные столики. В одном углу была втиснута барная стойка из мореного дуба, над которой висела меловая доска со списком подаваемых коктейлей. В другом углу располагалась белая ванна на декоративных ножках, наполненная льдом и зелеными бутылками — насколько я мог судить, с домашним пивом. Тут бок о бок зависали как добродушные старички, так и компании молодых хипстеров, и везде звучала оживленная какофония гомона и смеха.

Даниэль не было видно, и я сверился с часами. Мой «хамильтон» за шестьсот долларов, на который Бриджит раскошелилась на мое двадцатичетырехлетие, показывал всего лишь четверть девятого. Она сказала, что пробудет здесь с восьми до девяти. Неужто передумала и ушла раньше?

— Простите... — обратился я к официанту, вытирающему недавно освободившийся столик. Это был подтянутый парень со вновь вошедшей в моду прической «маллет», в рубашке с закатанными рукавами и в черном фартуке. — Вы, случайно, не видели здесь девушку, у которой короткие черные волосы и еще много туши на ресницах?

— Почему бы вам не открыть глаза и не поискать ее самому? — огрызнулся официант и отвернулся.

Я раздраженно уставился ему в спину, но затем махнул рукой. Говорят, французы грубы, однако, по моим личным наблюдениям, данный стереотип большей частью верен лишь применительно к обслуживающему персоналу, представители коего своим высокомерием в состоянии переплюнуть даже поп-звезд. Эти типы точно ни в грош не ставят англо-саксонскую максиму «кто платит, тот и заказывает музыку».

Тем не менее я последовал совету хамоватого гарсона, но за пять минут так и не преуспел в поисках и уже собирался было уходить, как вдруг на глаза попался спуск в подвальный этаж. Крутая и узкая лестничка вывела меня в просторное помещение, оформленное подобно верхнему залу, только здесь стены были кирпичными, а не обшиты деревом, и, естественно, отсутствовали окна. Я тут же заметил устроившихся особняком за угловым столиком Даниэль, Паскаля и еще одного парня.

— Уилл! — Даниэль радостно вскочила, завидев меня. Мы снова проделали ритуал с поцелуями, а затем она повернулась к остальным.

— Ты ведь помнишь Паскаля?

— Привет, — произнес я, протягивая руку.

Паскаль пожал ее, однако не соизволил даже привстать. Воздыхатель Даниэль был симпатичным парнем, смуглым, с густыми бровями, длинными каштановыми волосами и задумчивым взглядом. Одеяние его отдавало модной нынче бомжеватой стильностью: мятая льняная футболка и твидовый пиджак с коричневыми заплатами на локтях. Широкий ворот футболки демонстрировал безволосую грудь, выставленную, пожалуй, чересчур нарочито, поскольку ее не скрывал даже небрежно повязанный шарф. В общем, затейливый прикид того рода, которым престарелые рок-звезды пытаются дать понять миру, будто они еще держат руку на пульсе времени. На голове у Паскаля была та же черная вязаная шапочка, в которой он щеголял и на дне рождения Даниэль.

— А это Роберт, — представила девушка своего второго приятеля.

— Просто Роб, братан, — объявил парень, вставая и протягивая мне руку. Невысокий и отчасти смахивающий на бульдога, он не просто обладал плотным телосложением, но представлял собой едва ли не ходячую груду мускулов, словно какой-нибудь университетский рестлер. Лицо было усеяно веснушками, со временем отнюдь не поблекшими, как обещают мамаши своим убитым горем детям. Серые глаза моего нового знакомого светились живостью, а лысеющую голову он брил почти наголо. Пожалуй, Роб был самым старшим в нашей разношерстной команде — лет тридцати.

— Ты американец? — поинтересовался я. После сдержанного приветствия Паскаля я ощущал себя непрошеным гостем, и мне немного полегчало от осознания, что я здесь не единственный чужак.

— Не-а, канадец, но какая на хрен разница, так ведь?

— Мы только что сделали заказ, — сообщила Даниэль. — Но ты не беспокойся, хватит и тебе.

— Да я и не голоден, — отмахнулся я.

— Все равно нужно поесть. До утра больше возможности не представится.

— Я захватил с собой немножко хавки.

— Ладно, Уилл, не хочешь — не ешь, но садись же наконец!

Я уселся рядом с ней, напротив Роба и Паскаля.

— Дэнни говорит, что ты типа пишешь для путеводителей? — заговорил Роб. Голос у него был хриплый, словно его горло основательно подернулось ржавчиной. — Ну и как тебе лягушатники?

— Роб, вот зачем ты так? — вспылила Даниэль. — Вовсе мы не лягушатники. И откуда это вообще взялось? Никогда не понимала!

— Не отпирайся, вы же едите лягушачьи лапки!

— И что, мне тогда называть тебя «ростбифом»?

— Что-что?

— Они называют нас так в отместку за «лягушатников», — прокомментировал я.

— Ну да, — закивала Даниэль, — потому что вы, канадцы и американцы, жрете горы говядины. Поэтому вы и толстые как коровы.

Роб так и покатился со смеху. Он вскочил и на полусогнутых ногах двинулся вокруг стола, поддерживая руками воображаемое брюхо, которым затем принялся пихать Даниэль сзади. Его пантомима смахивала на пляску коротышки-стриптизера перед шестом.

— Отвали! — треснула его ладонью Даниэль. — Фу! Как можно быть таким пошлым! Прекрати!

По-прежнему посмеиваясь, Роб вернулся на место и пробурчал:

— Сраные французишки. Шуток не понимают. И еще они пищат, когда пердят, потому что слишком сжимают жопу.

— Откуда ты? — спросил я у него.

— Из Квебека.

— Из франкоязычной части?

— Квебек — это и провинция, бро, и городишко в ней. Но да, из франкоязычной. В десять переехал в Торонто. Вообще-то, в Миссиссогу, но так как никто не знает, что это за херня, мне проще говорить, что в Торонто.

— И чем здесь занимаешься?

— Я типа переводчика. Делаю субтитры для фильмов.

— Для голливудских?

— Как раз наоборот. Я перевожу французские фильмы на английский. Но вряд ли ты видел что-нибудь из моей работы, потому что французское кино — полный отстой.

— И вовсе не отстой! — снова возмутилась Даниэль.

— Ага, если нравится напыщенное артхаусное дерьмо.

— Паскаль, ну зачем ты позвал Ростбифа? Он иногда так достает, что сил нет. Ты забыл, что нам придется провести с ним почти десять часов?

Паскаль отозвался на французском, помолчал и добавил еще пару слов, сопроводив их замысловатым жестом. Роб кивнул и что-то резко ответил.

— Ты говоришь по-английски? — спросил я у Паскаля.

— А ты говоришь по-французски? — уставился он на меня.

Тут появился мистер Маллет с огромным подносом, заставленным блюдами. Нам пришлось убрать приправы с центра стола, чтобы разместить все тарелки с устрицами, суфле, грудинкой, колбасой с чесноком и сырами.

Все так навалились на еду, что даже я не удержался и стал подбирать с тарелок. Даниэль меж тем начала рассказывать:

— План, Уилл, такой. Примерно в десять мы прибываем ко входу в катакомбы. Четыре часа идем, один отдыхаем. Потом еще около двух часов до места, где нашли камеру. Все верно? — обратилась она к Паскалю.

Тот кивнул, не отрываясь от еды.

— Таким образом, закончим около семи утра, — подытожила Даниэль. — Вполне хватит времени успеть на работу.

— На работу? — удивился я.

— Разве тебе не надо завтра работать?

— Я решил назначить себе выходной.

— Ну тогда тебе не о чем беспокоиться.

— А ты завтра работаешь?

— Конечно. Но мне только к девяти.

— Везет тебе, — бросил Роб, отрезая кусок грудинки. — Мне к восьми.

Я пересчитал изложенный Даниэль график:

— Если мы выступаем в десять, идем четыре часа, один отдыхаем, потом еще два идем, всего получается семь часов. То есть в пять утра мы на месте. И столько же назад — значит, мы выберемся на поверхность только в полдень.

— Нет, Уилл, — покачала головой девушка. — Паскаль знает другой выход, недалеко от места привала. Там мы и выйдем.

Я взглянул на нее, гадая, надо ли мне высказывать очевидное. Наверно, все-таки надо.

— Почему же тогда нам сразу там и не войти?

— Потому что так надо, — отрезала она. — Катакомбы — это всегда приключение и новый опыт, даже для Паскаля и меня. По ним нельзя просто пробежаться. Ты и Роберт увидите. И поймете.

Глава 4

Роб

Роб Стрэттон снова окинул взглядом дружка Даниэль, Уилла, пытаясь выяснить для себя, что тот за фрукт. Не совсем типичный американский экспат — где крики во все горло и стремление быть центром внимания? Конечно же, не все они такие. Как и в любой нации, люди бывают разного характера. Но уж пошуметь-то америкосы любят! Они да австралийцы. А еще испанцы, в особенности их сеньориты. Так бы он и разместил их по шкале шумливости. И самые худшие из них не только развязные, но и не адаптировавшиеся. Эти повсюду таскают с собой свою милую родину.

Тут Роб припомнил одного своего знакомого, техасца, занимающегося импортом-экспортом. Чувак сколотил состояние, втюхивая французской буржуазии всякий китайский хлам. Этот деятель ковбойскую шляпу, правда, не носил — иначе точно стал бы посмешищем всего Парижа, — но зато щеголял в навороченных яловых сапогах с острыми носками. Цокот его кубинских каблуков по брусчатке было слышно аж за квартал. И, словно бы такой дебильной faux pas^[18] было недостаточно, этот стремный мудила еще и орал, а не разговаривал. Начиная от «эй, вы!» и заканчивая «пф, я улажу!». Так и хотелось ему врезать.

Впрочем, отмахнувшись от стереотипов, Роб искренне желал — и пытался — проникнуться симпатией к Уиллу. Вот только это было не так-то просто, поскольку присутствие американца, пускай и неумышленно, причиняло столько страданий и беспокойства бедняге Паскалю, пылавшему страстью к Дэнни на протяжении всего того времени, что Роб его знал. На месте своего друга канадец уже давно бы начистил Уиллу харю. Но Паскаль был мечтателем, романтиком, или как там еще называют чуваков, у которых чувств больше, чем тестостерона. Да такой даже муху не обидит.

Когда два дня назад Паскаль позвонил Робу и стал плакаться на жизнь, он попытался воспринять ситуацию пофигистически, хотя приятель и был явно раздавлен. Поначалу канадец отклонил приглашение принять участие в походе — все равно Паскалем двигало лишь желание не быть третьим лишним в собственной экспедиции. Вдобавок именно в тот вечер у жены Роба намечался корпоратив, и он пообещал ей посидеть с девочками.

Чертов зануда, однако, не унимался и даже предложил оплатить няньку, и в конце концов Роб смилостивился. Почему бы и нет, подумал он. Паскаль и Дэнни вот уже сколько лет ошиваются по катакомбам, так что пора бы и выяснить, на что они так западают.

Глава 5

Паскаль

Паскаль Гайе шумно всосал устрицу с широкого конца раковины, изо всех сил стараясь игнорировать Даниэль и этого американца, Уилла. Он все еще поверить не мог, что опять упустил шанс замутить с Даниэль. Желание пригласить ее на свидание возникло у него при первом же знакомстве, еще несколько лет назад в Горной школе. Впрочем, тогда он состоял в отношениях, а после разрыва таковых уже Даниэль обзавелась парнем. С тех пор такая чехарда и продолжалась: когда она была свободна, у него имелась девушка, и наоборот. В конце концов она серьезно сошлась с тату-мастером по имени Марсель, и следующие три года Паскаль только и выслушивал ее жалобы, какая же скотина ее дружок. Он неустанно призывал Даниэль бросить Марселя, однако она его советам не внимала. И вот несколько месяцев назад этот мудила сам ее бросил, ради актрисульки, игравшей в каком-то детском сериале о семье, пытающейся управлять мини-гостиницей. Паскаль решил было, что настал его час. В кои-то веки оба они оказались свободны. Он собирался благородно выждать пару неделек, чтобы она отошла от расставания с Марселем, а затем объясниться с ней.

Увы, прежде чем он успел осуществить свой замысел, Даниэль уже вовсю трещала об этом американце, с которым занималась уроками по языковому обмену. Она определенно запала на него и все не унималась: «Почему я ему не нравлюсь? А вдруг он гей? Или у него есть девушка? Может, мне самой спросить у него? Не знаешь, как американки ведут себя в таких случаях?» Паскаль уже настроился, что на вечеринке по случаю дня рождения Даниэль он увидит эдакого блондинистого красавчика с обложки любовного романа. Он был удивлен и даже несколько приятно удивлен, что Уилл оказался вовсе не таким. Взъерошенные короткие черные волосы, в неплохой физической форме, но вовсе не Аполлон. Тем не менее от заигрывания с ним Даниэль это не удерживало. В какой-то момент она и вовсе уселась ему на колени, обняла за шею и, заливаясь смехом, откинула голову. В конце концов Паскаль не выдержал и покинул паб с ее подругой Фанни. Привлекательностью девушка не отличалась, и он с ней даже не перепихнулся — да не очень-то и хотел. Ему всего лишь требовалась компания, а еще было бы неплохо, если бы об этом прознала Даниэль. Впрочем, если ей и стало известно о его выходке, она ни разу об этом не обмолвилась.

Сейчас Даниэль сидела напротив него с прямо-таки королевской осанкой, положив перед собой руки и растопырив пальцы, и взахлеб рассказывала, как в Опере Бастилии познакомилась с русским послом во Франции. И уже добралась до момента, когда решила прикинуться русской, чтобы получить доступ в зал для почетных гостей, где в антракте дипломаты хлестали халявное шампанское. Ясное дело, что она пыталась произвести впечатление на Уилла, который стоически выслушивал ее, уставившись в бокал с пивом.

Паскаль высосал из ракушки еще одну устрицу и принялся тешить себя фантазиями на тему разнообразных вариантов трагической гибели, которая может поджидать злосчастного американца этой ночью в катакомбах.

Глава 6

Снаружи Жан-Пьер-Тембо полнилась светом, суматохой и шумом. Мы прошли два квартала, свернули в переулок, протопали еще с полквартала и, наконец, оказались у тачки Паскаля — старенького, видавшего виды автодома «Фольксваген». Паскаль и Роб устроились спереди, а мы с Даниэль забрались через дверь-купе сзади и уселись рядышком на сиденье, по моим предположениям, раскладывающемся как кровать.

Наверное секс-мобиль Паскаля, подумал я. Должно быть, завозит на нем девок на вершину Монмартра, накачивает алкоголем да жарит прямо на этой вот койке.

Слева от меня тянулась стойка с вертикально торчащими на поверхности ручками. Я потянул одну, и под откинувшейся секцией столешницы обнаружилась раковина.

Паскаль вырулил с обочины и развернулся на тесной улочке, после чего Роб перегнулся за спинку сиденья и открыл дверцу под стойкой, за которой оказался мини-холодильник. Он достал из него три банки бельгийского пива и вручил по одной мне и Даниэль.

— Вперед, мерзавцы! На катакомбы! — прохрипел канадец.

Мы открыли банки и дружно подняли их.

Роб снова повернулся вперед и включил на магнитоле Боба Дилана.

— Ну правда ведь здорово? — спросила у меня Даниэль, подавшись поближе, чтобы ее было слышно.

— Ну да, — согласился я.

Я приподнял обтрепанную ситцевую занавеску и выглянул в окошко. До этого мне еще не доводилось путешествовать по Парижу на машине, и пока мы мчались по бульвару со стоящими вдоль него каштанами, я с любопытством смотрел на пробегающие мимо витрины закрытых магазинов.

Наверное, почти у каждого из нас в голове сложился некий идеализированный образ Парижа. Культурный центр Европы с богатой историей и прекрасной архитектурой, фланирующие по тротуарам элегантные женщины в нарядах от Готье или Живанши, да еще усатые мимы с мольбертами на плече и французским багетом под мышкой. На мой взгляд, такое представление не так уж и далеко от истины — за исключением усатых мимов, естественно, — однако для меня внешний лоск уже начинал меркнуть, и теперь Париж я воспринимал как еще один хмурый и суматошный город.

— Что разглядываешь? — поинтересовалась Даниэль.

— Я здесь еще не был, — ответил я и отпустил занавеску.

— Ты Париж небось толком и не видал, так ведь?

— Ну да, в основном пабы да клубы, — признал я.

— Почему же не осмотришь его как следует?

— Все как-то времени нет.

— Рак-отшельник ты, Уилл, вот ты кто.

— Рак-отшельник?

— Уж очень ты любишь наслаждаться собственным обществом.

Я подумал было посмеяться над ее аналогией, однако не стал.

Рак-отшельник. Блин, да это прозвище мне даже понравилось.

— А что плохого в том, чтобы быть раком-отшельником? — пожал я плечами.

— Так почему ты передумал?

— Насчет похода в катакомбы?

— Ну да, ты же был против.

— Я и сейчас против.

— Тогда почему пришел?

«Потому что в противном случае сидел бы сейчас в своей квартире и всю ночь напролет думал о Бриджит, ее дружке-легавом и их еще не родившемся ребенке».

— Просто захотел зависнуть с тобой, — только и сказал я — что, вообще-то, было правдой. Оставаться одному мне очень не хотелось, а общество Даниэль я всегда находил приятным.

Какое-то время она пристально смотрела на меня, и я уже ждал какой-нибудь саркастической хохмы в ответ. Роб и Паскаль спереди поддразнивали друг друга на французском, а Дилан все заходился о меняющихся временах^[19].

— О, Уилл, смотри! — вдруг воскликнула Даниэль, указывая за окошко.

Вдалеке, ясно различимая в проеме между зданиями, к небу вздымалась Железная Леди, переливающаяся разноцветными огнями.

— Ты просто обязан побывать со мной на Трокадеро, — затараторила девушка. — Туда надо идти рано утром, пока еще туристы не набежали. Потрясающее ощущение — как будто Эйфелева башня принадлежит только тебе. Что скажешь?

— Обязательно.

Тут я заметил, что Паскаль следит за нами в зеркало заднего вида. Наши глаза встретились, и он снова уставился на дорогу.

Роб опять повернулся, открыл холодильник и выудил очередную банку пива.

— Еще кому? — осведомился он.

Я выпил свою лишь наполовину.

— Не, спасибо.

— Давай мне! — с готовностью откликнулась Даниэль и поймала брошенную банку. Снова раздались щелчки и шипение, а из отверстий полезла пена.

— Я так понимаю, тот видеоролик ты посмотрел? — обратился ко мне Роб.

Я кивнул.

— И что думаешь?

— Сюжет захватывающий.

— А что, по-твоему, случилось с этой бабой?

Решившись принять участие в экскурсии, я основательно обдумал этот вопрос, и мое окончательное заключение отдавало уже меньшим фатализмом.

— По-моему, она попросту сбрендила.

— Слетела с катушек?

Я кивнул.

— Если допустить, что она потерялась и блуждала там несколько дней без воды и пищи, то ее неминуемо ожидало истощение — как физическое, так и психическое. Вот крыша и поехала.

— А с чего она так ломанулась?

— Когда сходишь с ума, просто сходишь с ума, — пожал я плечами. — Может, услышала в голове голоса и всякую хрень.

— А этот ее крик?

— Она бросила камеру. У нее больше не оставалось света. Она оказалась в абсолютной тьме. Это стало для нее последней каплей.

— Знаешь, Уилл, — произнесла Даниэль, тронув меня за колено, — это весьма убедительное объяснение. Может, именно так все и произошло. Видишь, и нечего было бояться!

Спереди донеслось фырканье Паскаля.

— И ничего я не боялся, — возмутился я. — Я тревожился, причем за вас же.

— Разве это не одно и то же?

— А ты что думаешь? — спросил я у Роба.

— Звучит, как будто ты испугался, братан.

Я предпочел проигнорировать шпильку.

— Я имею в виду, что, по-твоему, с ней произошло?

— Твоя версия звучит вполне разумно, — согласился он. Затем добавил со зловещей ухмылкой: — С другой стороны, возможно, там все-таки что-то да есть. Например, размахивающий шваброй мутант — Токсичный Мститель^[20]. Он сорвал с этой бабы одежду, отпердолил ее и сожрал, а потом бросил кости к остальным скелетам в одном из дальних залов.

Даниэль закатила глаза. Роб подмигнул нам и залпом осушил банку. Под аккомпанемент манерно-сельского пения Дилана фургончик продолжал катить в ночи.

* * *

Некоторое время спустя мы оказались где-то на южной окраине, в районе Орлеанских ворот. Паскаль остановил машину в конце погруженного в темноту переулка и заглушил двигатель.

— Мы на месте. — объявила Даниэль.

Глава 7

Мои спутники уселись прямо на тротуар и стали переобуваться, натягивая резиновые сапоги.

— Я и не знал, что они понадобятся, — проворчал я, внезапно ощутив себя полнейшим дураком в черном свитере, джинсах и бирюзовых кедах-«конверсах».

— Кое-где стоит вода, — запоздало сообщила Даниэль. — Да ты не беспокойся, ничего страшного. Главное — каска.

— Ее у меня тоже нет.

— У нас с Паскалем есть запасные. Выбирайте с Робом.

Канадец открыл огромную сумку из парусины, напоминавшую ту, в которой я на первом курсе таскал амуницию на тренировки и матчи по американскому футболу. Роб достал из нее две каски, красную и белую, обе с налобными светодиодными фонарями.

— Красную или белую, братан? спросил он.

— Да без разницы.

Канадец сунул мне красную. Я повертел ее в руках. Каска оказалась основательно потертой, сзади обнаружилась выцветшая наклей ка с изображением смерти с косой, костлявым средним пальцем щелкающей по земному шару. На козырьке черным маркером было выведено «Шахматист».

— А кто Шахматист?

— Паскаль, — ответила Даниэль. — Это его катакомбное имя.

Честно говоря, я предпочел бы воспользоваться запасной каской Даниэль — уж очень мне не хотелось чувствовать себя обязанным Паскалю, — но, попроси я Роба поменяться, пришлось бы объяснять ему свои мотивы.

— Катакомбное имя? — только и переспросил я.

— У каждого катафила есть наземное имя и катакомбное.

— Вот задроты! — прокомментировал канадец, нахлобучил каску и постучал по ней костяшками, проверяя ее на цельность.

— А зачем нужны прозвища? — поинтересовался я.

Даниэль пожала плечами.

— В катакомбах верхнего мира не существует. Мы его даже не упоминаем. В них ты освобождаешься от прежней жизни, можешь придумать себя заново и таким, как только душа пожелает. А новой личности требуется новое имя.

После всего того дерьма, что мне довелось хлебнуть за последнюю пару лет, подобная философия, должен признать, показалась мне весьма соблазнительной.

— А какое у тебя катакомбное имя?

— С французского переводится как Аистиха.

Роб тут же заржал.

— Что?! — ощетинилась Даниэль, уперев руки в бока.

— Дэнни, это самое тупое имя, какое я только слышал!

— А ты самый тупой чувак, которого я только встречала! — парировала девушка. — К тому же, чтоб ты знал, не я придумала его, а Паскаль.

Канадец бросил что-то приятелю на французском, и тот так же и ответил, жестом изобразив огромную голову.

— Он считает, будто в каске моя голова выглядит больше, — пояснила Даниэль. — И поэтому шея кажется тоненькой и длинной, как у аистов.

— А мне нравится Аистиха, — заверил я ее.

— Спасибо, Уилл.

Прозвище мне действительно понравилось. Вполне милое, уж точно получше кликухи вроде Шахматиста. Наверняка ее для себя Паскаль тоже сам придумал. Эдакое погоняло с претензией, но при этом претензию скрывающее. Типа дает понять: «Я — великий манипулятор, стратег и гений». И в то же время, если вдруг кто поинтересуется значением прозвища, Паскаль сможет скромно пояснить, мол, он всего лишь простой парень, который любит шахматы.

— А у меня какое задротовское имя? — хмыкнул Роб.

— Ростбиф, — немедленно отозвалась Даниэль. — А твоего, Уилл, я пока не знаю. Подумаю над ним.

Тут из-за угла дома вынырнул мужчина средних лет с таксой на поводке и двинулся в нашу сторону. Паскаль, не обращая на него внимания, продолжал экипировку — нацепил истрепанный разгрузочный пояс с фонариком-дубинкой «Маглайт» и инструментами «Лезерман». Затем достал из сумки две другие каски, отдал одну Даниэль, после чего забросил сумку в машину и запер дверь.

Мы все отошли в сторонку, чтобы не мешать мужику с собакой. Я ожидал, что он остановится и спросит, что мы тут делаем, однако тип лишь вежливо кивнул да протопал себе дальше, дернув замешкавшуюся собачонку за поводок.

— И ему не показалось странным, какого черта мы здесь забыли? — выразил я удивление, едва лишь прохожий оказался вне пределов слышимости. — Мы смахиваем на канализационных рабочих или что-то вроде.

— Да он знает, чем мы занимаемся, — пожала плечами Даниэль. — Здесь частенько появляется народ вроде нас.

Я заметил люк посреди дороги.

— Это, что ли, вход?

— Нет, вход там. Давай за мной.

Сунув каску под мышку, она двинулась в сторону от улицы. Я закинул свой рюкзачок на плечо и последовал за ней. Мы пересекли пустырь и оказались возле обветшалой ограды, сложенной из камня без раствора, довольно широкой и высотой мне по грудь. Я подсадил Даниэль и взобрался сам, усевшись на ограждение сверху рядом с девушкой. Мы синхронно спрыгнули, приземлившись на упругую сухую листву, и стали осторожно спускаться по крутому, поросшему деревьями склону. Лесок раздался, и мы вышли к заброшенной железнодорожной колее.

— Где это мы? — поинтересовался я, озираясь. Землю вокруг покрывали лишайник и темная сухая листва, а в воздухе стоял хмельной аромат свежести.

— Это Малый пояс. Бывшая кольцевая железная дорога. Вроде как военный объект. На поездах солдат быстро перебрасывали из одного места в другое^[21]. Но она уже очень давно заброшена.

Я включил налобный фонарь.

— Нет, выключи, — тут же сказала Даниэль. — Излишнее внимание нам пока ни к чему.

— Да кто же нас здесь увидит? — нахмурился я.

— Выключи, — только и повторила она.

Я послушно щелкнул выключателем, и в этот момент появились Роб и Паскаль. Канадец держался ладонью за левый глаз и матерился на чем свет стоит.

— Сраная ветка, мать ее! — рычал он.

— Осторожнее надо, Ростбиф, — улыбнулась Даниэль.

— Да пошла ты на хер, Аистиха-задротиха!

По-прежнему торжествующе ухмыляясь, словно именно она подбила Робу глаз, Даниэль пошла вдоль путей. Все остальные двинулись за ней гуськом.

Ржавые рельсы и прогнившие деревянные шпалы почти целиком скрывались под травой. Я занял себя детской игрой «ступать только по шпалам». Если нога попадала на щебенку путевого балласта, счет начинался заново. На третьей попытке мне удалось достигнуть ста шестнадцати, как вдруг Даниэль резко остановилась. Я налетел на нее и метрах в тридцати впереди заметил огни фонариков.

Паскаль проскользнул мимо меня и обменялся с девушкой несколькими фразами. Похоже, присутствие незнакомцев их встревожило.

— Кто это такие? — спросил я у Даниэль.

— Другие катафилы.

— А! — Я решил было, что это полиция. — Так в чем тогда проблема?

— Никаких проблем. Большинство катафилов относятся друг к другу по-дружески, но иногда встречаются кадры... — Даниэль пожала плечами. — Какой ты на поверхности, такой и под землей.

— Ага, пидор он и в Африке пидор! — изрек Роб. — А нам не пофиг ли? Что они нам сделают-то? Вроде их только трое.

— Давайте-ка пропустим их сначала, а потом зайдем сами, — предложила девушка.

Роб неодобрительно фыркнул:

— А если они вот так час будут стоять? У нас вроде как четкий график, не?

Даниэль посмотрела на Паскаля, и тот кивнул.

— Ладно, — произнесла она. — Идем к ним. Только Ростбиф и Уилл на английском не говорят.

— Это почему же? — удивился я.

— Иностранцев в катакомбах не любят даже дружественно настроенные катафилы. Это ведь их мир, и они хотят по возможности сохранять его в тайне. И если услышат английскую речь, сразу распознают в вас иностранцев.

— И? — допытывался я.

— И ничего. Но лучше соблюдать осторожность.

— Только не бойся, — бросил мне Паскаль.

Я смерил его взглядом, и он живо отвернулся. Мы шеренгой двинулись к катафилам. Роб оказался прав: их было трое. Парни стояли у зева железнодорожного туннеля, громко переговариваясь и смеясь.

Заметив нас, однако, они тут же умолкли.

— Салют! — поприветствовал их Паскаль и завязал беседу с одним из тройки.

Все они были одеты одинаково — сапоги, синий комбинезон и белые перчатки. Возраст варьировался от двадцати пяти до сорока. Рядом с ними лежала пара сдвоенных кислородных баллонов, ласты и еще какое-то дайверское снаряжение.

Паскаль заговорил с самым старшим из группы. Дядя отличался унылой физиономией с глазами-бусинками и обвислыми щеками, словно у какого-нибудь банковского служащего. Засаленные черные волосы, точно посередине разделенные пробором, придавали ему эдакий диккенсовский видок. Голос у него был хриплый и срывающийся, чуть ли не раздраженный.

Двое других как будто дополняли друг друга, настолько они были противоположны. Один был низкий, прямо как Роб, только очень худой. Лицо его было сплошь усеяно прыщами, и он как будто нервничал, неподвижно уставившись в землю под ногами.

Его приятель, наоборот, явно был за метр восемьдесят. Из-за прически — пучка дредов — я затруднялся определить, был ли он одного со мной роста, однако он точно весил больше меня килограммов эдак на пятнадцать-двадцать. Судя по бочкообразной груди, массивной шее и широким плечам, парень явно сидел на диете из яиц, мяса и белковых коктейлей. Рублеными чертами лица и выступающей челюстью он немного походил на молодого Шварценеггера. Комбинезон его был измазан глиной — несомненно, вследствие предыдущих спусков в катакомбы.

Здоровяк плотоядно таращился на Даниэль, что, естественно, пришлось мне не по душе. Вдруг он ощутил на себе мой взгляд, повернулся ко мне и что-то сказал.

Не дождавшись ответа, парень фыркнул и потянулся к моей каске.

Я отбил его руку и процедил:

— Fuck off!

На его физиономии промелькнуло удивление, затем он оскалился неандертальской ухмылкой.

Паскаль и мужик тут же умолкли, всеобщее внимание обратилось на меня и Дредастого.

— Американец, да? — проговорил тот, подступив ко мне. Из-за его габаритов мне казалось, что он заполняет собой все мое личное пространство. — Гулять по катакомбы?

Либо он и в самом деле был таким тупым, как выглядел, либо намеренно издевался. Я ожидал продолжения.

— И делать много-много фотографий?

— Да у меня и фотоаппарата-то нет.

— Собираешься намалевать свое имя? Или прикольную картинку?

— Зачем мне что-то там малевать?

— Потому что вы, touristes^[22], только это и делаете. Приходите и гадите.

— Я не из этих.

Дредастый облизнул губы. Либо утомился изъясняться на английском, либо обдумывал, что бы еще такое сморозить. Наконец он кивнул на Даниэль.

— Твоя подружка, да?

— А тебе что за дело?

— Ты тоже touriste? — глумливо осведомился у девушки здоровяк.

Даниэль разразилась тирадой на французском. Дредастый издал смешок, отнюдь не дружелюбный, и что-то ответил. Постепенно их перепалка приобрела характер ожесточенной свары.

Какой-то момент я испытывал нелепую гордость от того, что Даниэль не уступает хаму.

Паскаль предпочитал не вмешиваться, а на губах Роба застыла ухмылка — и ухмылка, пожалуй, маниакальная. Руки его были сжаты в кулаки, и меня не оставляло ощущение, что он вот-вот бросится на здоровяка.

Я встал между ним и Дредастым и окликнул Даниэль:

— Пойдем.

Не тут-то было. Говнюк схватил меня за плечо и развернул к себе. Я немедленно наступил ему на ногу и толкнул в грудь, тут же убрав свою ногу, поскольку вовсе не намеревался ломать ему лодыжку. Взмахнув руками, здоровяк плюхнулся на задницу.

Поначалу он как будто даже оторопел. Затем глаза его налились кровью, и он с ревом кинулся на меня, протянув свои мясистые руки к моему лицу. И тут началось. Представители обеих партий с воплями бросились нас разнимать. Даниэль оттащила меня. Я задыхался, однако из сил пока не выбился. Дредастый продолжал изрыгать проклятья, возвышаясь каланчой над своими корешами, которым явно было непросто удерживать его. Разбитый лоб у него был испачкан кровью.

— Уилл, хватит! — закричала Даниэль. — Прекрати!

Мне пришлось призвать всю свою выдержку, и в конце концов я неохотно повернулся к противнику спиной. Подобрал каску, слетевшую с головы, и основанием ладони провел по губам, онемевшим после удара.

Паскаль уже спешил скрыться в туннеле.

Даниэль и Роб принялись подталкивать меня в спину в том же направлении.

Я повиновался.

* * *

Огромными черными крыльями вокруг нас сомкнулась тьма. Впереди Паскаль включил фонарь, и мы все последовали его примеру.

— Вот педрила, — проговорил канадец, когда проклятия Дредастого затихли позади. — Он и его дружбаны — сраное мудачье.

Даниэль хмуро глянула на меня и потребовала объяснений:

— Ты зачем на английском заговорил? Я же сказала, чтоб молчал.

— Он попытался схватить мою каску, — ответил я. — Что мне еще оставалось делать?

— Не обращал бы на него внимания, да и все.

— А что он говорил тебе?

Даниэль промолчала.

— Да обзывался, — любезно подсказал Роб.

— Да, — кивнула девушка. — Но Уилл не должен был толкать его.

— Он же первый в меня вцепился, — напомнил я.

— Больше так не делай, — покачала головой Даниэль. В ярком свете налобных фонарей я увидел, что она вовсе не злится, однако явственно встревожена. — Если что-нибудь произойдет, когда мы будем глубоко под землей...

Ей не надо было продолжать. Я и так все понял. И спросил, желая сменить тему:

— А зачем им акваланг?

— В катакомбах некоторые штольни полностью затоплены водой. Наверно, хотят выяснить, ведут ли они куда-нибудь.

Мы продолжали идти, выписывая лучами фонарей зигзаги по туннелю. Смыкающиеся сводом кирпичные стены испещряли разухабистые граффити. Пол был усеян камнями, в свете фонариков поблескивающими бледно-серым цветом — цветом самого Парижа, его зданий.

Через несколько минут Паскаль остановился и направил свой «Маглайт» влево. Там, где исписанная граффити стена встречалась с земляным полом, располагалась дыра — точнее, прорубленная щербатая брешь, шириной чуть более полуметра. По обе стороны от нее был разбросан, по-видимому, оставленный катафилами мусор — пустые пивные банки, картонная тара из-под сока, обертки шоколадок, гашеная известь из карбидных ламп. Чуть в сторонке одиноко маячило выброшенное поролоновое кресло. Я поморщился: в нос ударила вонь мочи.

— Это вход? — удивился я. Мне-то представлялось, что таковой должен быть более скрытым, этот же буквально заходился: «Милости просим! Мы открыты!»

Даниэль кивнула:

— Некоторые катафилы такие свиньи!

— А разве полиция... эти катакопы, не знают о нем?

— Знают, конечно. В настоящее время это главный вход.

— Почему же они тогда не замуруют его? — спросил Роб.

— Было дело, — отозвалась девушка, — но катафилы снова его вскрыли. Вдобавок ситуация для копов не такая уж и простая — они опасаются, что могут запереть внутри неопытных катафилов. Но я считаю, что было бы неплохо, если бы этот вход все-таки навсегда заделали. Тогда бы все эти вандалы, торчки и собиратели костей, из-за которых одни только неприятности, от скуки нашли бы себе другие занятия.

— Угу, но разве тебя саму это не обломало бы? — не без иронии отозвался канадец.

— Меня? — Даниэль притворилась оскорбленной. — Я же не любительница. Мы с Паскалем знаем с десяток других входов.

По-прежнему не раскрывавший рта Паскаль опустился на колени и первым забрался в брешь.

— А он, вижу, больше предпочитает помалкивать, — заметил я, когда француз скрылся из виду.

— Да английский у него не очень, — пояснила девушка.

— Епическая сила, — изрек Роб, вглядываясь в трещину. — Ни хрена не вижу.

— Не волнуйся, Ростбиф, ты такой маленький, что пролезешь без труда, — не удержалась от шпильки Даниэль.

— Да пошла ты! — огрызнулся канадец и полез в дыру. Когда снаружи остались только его ноги, подобно полупроглоченной рыбине торчащие из каменного рта, он пёрнул. Из чернеющих недр донесся его довольный гогот, и ноги исчезли.

— Фу! — скривилась Даниэль и помахала рукой перед носом, хотя до нас пока не докатилась поражающая волна амбре, да и все равно она вряд ли могла быть отвратительнее стоявшего в туннеле запаха аммиака. — Как же я ненавижу этого придурка!

— После вас, мадемуазель, — не стал я отвлекаться.

— Нет, сейчас полезешь ты, чтобы я смогла протолкнуть тебя, если ты застрянешь.

— Если я застряну? — ошарашенно уставился я на нее.

— Да все нормально будет, — улыбнулась Даниэль. — Давай, пошел. Только следи, чтоб руками в стекло не угодить.

Я пробрался через мусор и встал перед главным входом в катакомбы — не более чем расселиной. Изнутри веяло прохладой.

Отмахнувшись от терзавших меня сомнений, я скинул со спины рюкзак, протолкнул его в дыру и затем полез в черноту и сам.

Глава 8

Статья из «Санди телеграф» от 29 июля 2011 г

Глава 9

Лаз оказался чрезвычайно узким, и мне пришлось здорово сжаться, иначе ни за что не продрался бы. Я вдруг ощутил себя героем какого-нибудь фильма, отважно ползущим по вентиляционной шахте, вот только в данном случае проход был совершенно непредсказуем, грязен и гораздо более опасен.

Вскоре туннель резко пошел вниз. Поначалу мне удавалось контролировать скорость спуска, но внезапно угол наклона резко увеличился, и я так и поехал на животе, словно с ледяной горки. Проскользив так метров пять-шесть, в конце концов замедлился, оказавшись в более широкой части прохода. Впереди вспыхнул свет фонаря. Отплевываясь песком, я поднялся. После неожиданного аттракциона жутко ныли ребра.

Роб помог мне подняться.

— Спасибо, — поблагодарил я его и огляделся по сторонам. Ширина черного как смоль туннеля не достигала и полутора метров, высота была примерно такой же. Роб стоял пригнувшись, а мне и вовсе пришлось сесть на корточки. Слева пещера упиралась в стену некогда обвалившихся глыб и камней помельче, так что выбирать дальнейшее направление не приходилось. В воздухе пахло плесенью и сыростью, прямо как в аквапарке. И здесь было прохладнее, чем снаружи. Всего десять-пятнадцать градусов.

— Ловкаль двинул вперед, — сообщил канадец.

— Ловкаль? — рассеянно переспросил я, занятый чисткой одежды от пыли грязно-мелового цвета.

— Ну да, так я Паскаля всегда и называл. До сегодняшнего вечера про Шахматиста слыхом не слыхивал.

Тут наше внимание привлекло мерцание света фонаря Даниэль в лазе, а мгновение спустя выскользнула и она сама — и, естественно, появление ее отличалось гораздо большим изяществом, нежели мое. Я помог девушке подняться, и ей тоже пришлось стоять пригнувшись. Она улыбнулась:

— Ну правда ведь здорово?

— А то!

— Вот и славненько. Но помни: мы всегда должны держаться друг друга. Не вздумай потеряться! Это место, оно не вроде лабиринта, оно лабиринт и есть!

— А Паскалю ты говорила об этом?

— Он будет дальше в «зале отправлений». Там и нагоним его.

— «Отправлений»?

— Ну да, а что?

— Вдруг мы ему там помешаем?

— Не валяй дурака.

Даниэль по-утиному двинулась вперед. Мы с Робом переглянулись и последовали за ней.

Метров через пятнадцать мы действительно обнаружили Паскаля. Я неверно понял Даниэль. Под «залом отправлений» она подразумевала вовсе не помещение для отправления естественных надобностей — как запоздало сообразил я, откуда же туалету взяться в шести метрах под землей? — но комнату с вырезанными в известняке скамейками, где катафилы, надо полагать, переводят дух перед отправлением в путешествие. Стены здесь были гладкими и имели розоватый оттенок.

Паскаль как раз закончил изучать карту и сложил ее квадратиком, после чего проскользнул мимо нас обратно в штольню, храбро возглавив наш маленький отряд.

— Только после вас, ваше лягушатничество, — галантно обратился Роб к Даниэль. Та, однако, юмора не оценила и с силой ткнула его указательным пальцем в грудь:

— Если ты еще хоть раз назовешь меня лягушатничеством, лягушатницей или любым другим словом, связанным с лягушкой, клянусь, я тебя убью. Ты меня понял?

Она резко развернулась на пятках и поспешила за Паскалем.

— Родственнички, а? — покачал головой канадец.

* * *

Передвижение гуськом, да еще по-тролличьи сгорбившись, к беседе особо не располагало, так что возникший к Робу вопрос касательно его родословной я отложил на потом и целиком сосредоточился на поддержании бодрого темпа, заданного Паскалем. Туннеля мне было толком не рассмотреть: идя в такой позе, я видел лишь задницу Роба да пол, усыпанный песком и мелким гравием.

Я пробыл в подземелье всего лишь пять минут и уже от всей души проклял свой авантюризм. Спина и шея у меня немилосердно ныли, изнутри точила клаустрофобия, и я уже только и мечтал, чтобы эта ночь поскорее закончилась.

Впрочем, в конце концов мы свернули в другую штольню, где потолок был выше, и там мне впервые удалось выпрямиться почти в полный рост. Настроение мое тут же существенно улучшилось, поскольку я уже всерьез начинал опасаться, что все девять часов — или сколько нам потребуется — мне так и придется ходить скрючившись.

Избавившись от необходимости созерцать собственные кеды, я смог уделить внимание цветным граффити, выведенным повсюду на каменных стенах медового оттенка и кое-где явно поверх других. В основном это были яркие хип-хоповские теги и панковские символы анархии. Впрочем, одна надпись на английском заклинала: «Заблудились в катакомбах! Помогите!» С учетом близости выхода я решил, что это лишь шутка. Я очень надеялся, что это шутка.

Паскаль и Даниэль впереди остановились. Когда мы с Робом подошли к ним, девушка указала на стену слева. На угловом камне была вырезана и зачернена какая-то надпись.

— Это адрес улицы прямо над нами, — пояснила Даниэль.

— И кто же его нанес? — поинтересовался я.

— Les Inspection Générale des Carrieres^[23]. Они следили за тем, чтобы Париж не проваливался.

— Что-что? Париж не проваливался? — недоверчиво переспросил Роб.

— Именно, Ростбиф. Большую часть здешних туннелей прорыли еще в средние века. Тогда они находились за городской чертой, но население все росло, и город расширился на юг прямо над катакомбами. Поначалу-то никто не осознавал, насколько здесь ненадежное основание, пока одна из выработок не обрушилась. Под землю ушел целый квартал. Забавно, но главная улица называлась Рю-д’Анфер, что означает...

— Адская улица, — быстро вставил Роб.

— Точно. И тогдашний король, которому потом отрубили голову во время революции^[24], учредил для укрепления туннелей специальную контору, про которую я и говорила — Главную инспекцию каменоломен. Если инспекторы замечали трещину или проседающий потолок, сразу же начинали укреплять стену или делать что-нибудь вроде того, — Даниэль махнула на выведенный адрес. — Еще они составили карту подземелий. Получилось зеркальное отображение улиц наверху. Здесь Париж эпохи Возрождения словно застыл во времени.

— Так эта улица все еще существует? — спросил я.

— Да, существует, только стала шире. Кажется, ее переделали в бульвар. А вот еще интересная штучка, — девушка указала на геральдическую лилию, вырезанную над названием улицы. — Символ французской монархии. Здесь он сохранился в целости, а в других местах его стесали революционеры.

— Революционеры? — удивился я. — Они пользовались катакомбами?

— Ага, и в 1789 году, и в 1968-м, во время студенческих протестов. А во Вторую мировую нацисты здесь построили бункер. Он встретится нам по пути, и мы там устроим большой привал.

Откуда-то сверху донесся неясный продолжительный гул, немного смахивающий на раскатистый шум океана. Мы замерли, вслушиваясь. Секунд через десять вновь воцарилась тишина.

— Это метро, — снова объяснила Даниэль. — Тут недалеко ветка.

Работающие допоздна возвращались домой к семьям, молодежь спешила на встречи с друзьями — в общем, жизнь шла своим чередом. Из-за таких вот будничных образов собственное блуждание под Парижем во тьме и грязи мне показалось еще более сюрреалистическим.

Проявляющий нетерпение Паскаль произнес:

— Monter la garde^[25], — и тут же двинулся дальше.

— Да, поосторожнее тут, — снова принялась наставлять нас Даниэль. — Высота потолка меняется, так что следите, чтоб не треснуться башкой. Под ноги тоже поглядывайте, а то еще провалитесь в трещину или колодец. Некоторые могут оказаться очень глубокими.

— И насколько глубокими? — полюбопытствовал Роб.

— Не знаю, Ростбиф, — бросила девушка через плечо. — У некоторых я даже дна не видела.

Глава 10

Даниэль

Хитрость заключалась в том, чтобы держаться поближе к человеку перед тобой и следить за дорогой впереди в свете его фонаря. И Даниэль шла за Паскалем на таком расстоянии, что могла дотянуться до приятеля рукой, появись вдруг у нее такое желание. Она вовсе не шутила, когда велела Уиллу и Робу смотреть, куда они ступают. В прошлом декабре парочка катафилов, по слухам, проломила стену в отдаленной западной части катакомб и обнаружила ранее неизвестные галереи, в одной из которых находились вырезанные из известняка статуи в натуральную величину. Отправившись поглазеть на эту находку, Даниэль и Паскаль в одной небольшой пещере наткнулись на мужика, который уже совсем ослаб и из-за обезвоживания едва ли не бредил. Рядом с ним горела свеча. Последняя. Погасни она, и бедняга оказался бы в кромешной темноте. Они поделились с мужиком водой и припасами, и когда он более-менее пришел в себя, то показал свою лодыжку, которую сломал, провалившись в разлом глубиной с полметра. Место травмы распухло до размеров небольшой дыньки и покрылось багровыми пятнами. Его приятель отправился за помощью, однако так и не вернулся. Несчастный не знал, как давно это произошло, и даже толком не мог вспомнить, когда он спустился в катакомбы.

Судя по его скверному состоянию, несколько дней с тех пор миновало точно. А приятель его, вероятно, был катафилом неопытным и так и не выбрался на поверхность.

Так что опасности здесь отнюдь не надуманные. Хотя при разумной осторожности и наличии опытного проводника вроде нее или Паскаля все должно быть в порядке.

Глава 11

На протяжении следующих пятнадцати-двадцати минут я и думать забыл о граффити и все свое внимание сосредоточил на том, куда ставить ноги при ходьбе, высматривая бездонные трещины и колодцы, которыми пугала Даниэль. Ничего подобного мне так и не удалось обнаружить, зато на земле я заметил немало пустых бутылок из-под воды, шоколадных оберток и прочего мусора. Кроме похрустывания песка от наших шагов, в тишине время от времени было слышно монотонное журчание ручейков.

Паскаль меж тем шагу не сбавлял, и остальные следовали за ним по пятам, проходя поворот за поворотом и минуя бесчисленные ответвления, несомненно, ведущие к следующим туннелям, а те, в свою очередь, и к третьим. Подземное царство было поистине огромным, и Даниэль отнюдь не преувеличивала, называя его лабиринтом. Гигантская система запутанных ходов суммарной протяженностью... сколько же там было написано? Миль двести-триста? Если соединить все туннели в одного чудовищного червя, таковой превзошел бы длиной штат Нью-Йорк! Я задумался об истории возникновения этих каменоломен. Кто были те люди, что прорыли их? Наверняка вооруженные всего лишь кирками, лопатами да тачками. Может, это были каторжники, которым ничего другого и поручить было нельзя. Или же обнищавшие крестьяне в поисках постоянной работы, не зависящей от времени года и климата? Кем бы они ни были, наверняка им приходилось надрываться под землей — в пыли, сырости, порой в кромешной тьме — до самой старости. Если только прежде они не оказывались раздавленными насмерть при обвале, погребенными заживо или скошенными болезнью.

— Ciel!^[26] — донесся вдруг спереди крик Паскаля. Пока я соображал, что же это означает — бац! — удар, и я резко остановился. Голова у меня шла кругом, в ушах звенело.

— Братан, ты в порядке? — раздался голос Роба. Он развернулся ко мне, и на мгновение меня ослепило его фонарем.

Я снял каску и ощупал саднящий лоб. Крови не было — пока еще. Лишь пульсировала небольшая шишка.

— Уилл, что случилось? — спросила Даниэль, проскользнув мимо канадца и встав передо мной.

— Башкой вот звезданулся...

Она провела рукой мне по волосам.

— Раны вроде нет.

— Да все нормально.

— Я же велела тебе быть внимательнее. Помнишь, еще сказала, что высота потолков...

— Я не увидел, что Роб нагибается, вот и сам не стал.

— Ага, вот только он ростом гораздо ниже тебя.

— Теперь-то до меня дошло, Даниэль, спасибо. Прости.

— Нет, это ты прости. Я забыла объяснить. «Ciel» означает «небо». Мы выкрикиваем это слово, когда потолок понижается.

— Понял, — кивнул я.

Когда мне удалось убедить девушку, что со мной действительно все в порядке и отдых не требуется, мы снова двинулись в путь. Через какое-то время туннель достаточно расширился, так что можно было идти вдвоем, и я нагнал Роба. Он покосился на меня и изрек:

— Знаешь, что это место мне напоминает?

— И что же?

— Влагалище.

Я волей-неволей улыбнулся. Ну а что еще мне было ожидать от него? Что он помянет «Приключения Тома Сойера»? «Путешествие к центру Земли» Жюля Верна? Библейских Иону и кита?

— Я серьезно, — не унимался канадец. — Это же настоящий мандаленд, природное порно. Еще скажи, будто сам не видишь.

— Пожалуй, ты прав, — признал я, припомнив психоаналитические метафорические выверты о пещерах, Матери-Природе и плодородии. И не так уж сложно было представить — особенно при соответствующей склонности, — что вход в катакомбы, через который нам пришлось протискиваться, — это вульва, паскалевский «зал отправлений» — матка, а эти вот туннели — фаллопиевы трубы.

— Теперь-то я понимаю, почему Ловкаль постоянно здесь торчит, — хмыкнул Роб. — Вот же долбаный извращенец!

В этот момент упомянутый персонаж впереди дотянулся до небольшой вымоины в стене, пощупал внутри и затем двинулся дальше.

— Что он ищет? — спросил я.

— А шут его знает. — Роб транслировал мой вопрос на французском, и Паскаль ответил. Канадец рассмеялся и пояснил: — Сказал, что как-то тут проводили мальчишник и в той стене оставляли визитку с датой и маршрутом. Нашел — значит, приглашен. Он просто хотел проверить, не появилось ли там что-нибудь новенькое.

— Мальчишник? — удивился я.

— Да здесь внизу чего только не устраивают! Как-то копы кинотеатр даже запалили. Без трепа! Все как полагается — освещение, акустическая система, проектор, плюс бар со всеми делами. Прямо под Трокадеро, в двух шагах от Эйфелевой башни, этой, бля, самой известной торчащей хрени в мире. Даже заморочились на систему охраны с датчиком движения, который включал запись собачьего лая, чтобы отпугивать непрошеных гостей.

Меня не оставляли подозрения, что Роб попросту прикалывается, но я все равно решил уточнить:

— И откуда же все это питалось? От аккумуляторов?

— От сети, братан. Подключились к подземной линии электропередачи — и вуаля! Через несколько дней после обнаружения полиция явилась туда с парнями из «Электрисите де Франс», чтобы те отсоединили от кабеля. Вот только немного опоздали. Кто-то успел размонтировать систему и смылся со всей электроникой и бухлом. И бывший кинотеатр снова стал обычной старинной пещерой. Только и оставили, что записку «Ne cherchez pas» — «Не ищите».

— Кого не искать? Катафилов?

— Наверно. Пресса, во всяком случае, так и решила. Какое-то время в новостях только и шумели об этом. Но вот Ловкаль утверждает, будто катафилы такой фигней не занимаются. По большей части они же изгои. Просто спускаются под землю да зависают там, отрываются или исследуют.

— Кто же тогда соорудил кинотеатр?

— Да поди разберись, — пожал плечами Роб. — Ловкаль говорит про какую-то тусу чуть ли не в сто человек, якобы организованную и с большими бабками, типа клуба бывших однокашников. Они пользуются катакомбами, но исключительно с целью незаметных перемещений по Парижу. И у них есть ключи от всего в городе. Устраивают поэтические вечера в подвале Парижской оперы или бухают на куполе Пантеона — в общем, что хотят, то и творят.

Я молча переваривал информацию. Звучало настолько же прикольно, насколько и неправдоподобно.

— Ты вроде упомянул, что Даниэль твоя родственница? — сменил я в итоге тему. — Свояченица, сестра жены, да?

— Угу. Дэв и Дэнни Лоран. Двойная «Д».

— Что ж вы так не ладите меж собой?

— Я-то с Дэнни? Ты про эти подначки французов? — Он пожал плечами. — Да это мы еще с женой начали. Дэв постоянно потешается надо мной из-за франко-канадского происхождения. Я у нее то квеб^[27], то бобротрах^[28], то путúн^[29]. Строго говоря, именно она и начала эту эпопею с лягушками, обзывая меня «замороженным лягушатником». Ну, я в долгу не остаюсь. Такие вот у нас приколы, такие отношения. Дэнни постоянно обижалась, если слышала наш обмен любезностями. Меня это забавляло, вот я принялся и ее подначивать всякой французской фигней. Но мне кажется, она это так серьезно не воспринимает, как делает вид. Ну а с тобой что?

— В смысле?

— Ты и Дэнни. Что там у вас?

Я бросил взгляд вперед на Даниэль. Она переговаривалась с Паскалем, и голос ее звучал безжизненно и приглушенно. Звук в подземелье вообще передавался не очень хорошо. Здесь стояла эдакая ватная тишина, словно в старой библиотеке, погребе или на чердаке.

— Мы просто друзья, — ответил я канадцу.

— Да ладно тебе, братан. Она ж тебя в катакомбы позвала. Обычно-то только с Паскалем и ходит. Да она даже из-за моего участия развонялась, а я ж, бля, семья, как-никак! Ну так что там у вас? Трахаешь ее?

Вопрос застал меня врасплох и разом вызвал воспоминания о прошлом субботнем утре. Пробуждение в скромной, но стильной спальне Даниэль в пробивающемся сквозь пурпурные занавески неясном свете, запах ароматических палочек из кашмирской розы, что она разжигала вечером накануне, чувственный изгиб ее позвоночника от затылка до скрывающегося под простыней копчика...

Роб, дошло до меня тут, все это время не сводил с меня внимательного взгляда.

— Просто друзья! — фыркнул он. — Как же!

Глава 12

Роб

А значит, и вправду трахаются, подумал Роб. Впрочем, тоже мне открытие. Как он и сказал Уиллу, Дэнни кого попало в катакомбы не звала. Вдобавок стоило американцу появиться в пабе, она, считай, ему проходу не давала.

Роб в очередной раз мысленно посочувствовал Паскалю. Уж точно заигрывания Дэнни просто убивали этого жалкого педрилу. С другой стороны, наконец-то можно было и порадоваться за девку. После этого мудилы Марселя счастье она точно заслужила.

Марсель. Одно только это имя выбешивало Роба.

И дело заключалось вовсе не в его неверности. Здесь-то это чуть ли не являлось нормой. Наставляли рога мужчины. Наставляли рога женщины. Например, одна коллега Роба вбила себе в голову, будто ее парень, с которым она состояла в отношениях вот уже несколько лет, изменяет ей — или наверняка об этом подумывает! Ну она и переспала на стороне, чтобы опередить его. А уж посмотрите на мужика, что руководит страной!^[30] Во время президентской гонки завел интрижку с телкой на двадцать лет моложе себя. Через несколько недель после разразившегося скандала развелся с женушкой, первой леди, да и продолжил развлекаться с кошечкой. И спроси среднестатистического парижанина, что он думает об этой истории, — наверняка тот лишь пожмет плечами да скажет «се ля ви».

В общем, дело было вовсе не в изменах. А в том, как Марсель обходился с Дэнни — третировал ее, держал под колпаком. Стоило девушке выбраться куда-нибудь одной, этот ушлепок начинал трезвонить ей каждые десять минут и требовать отчета, чем она в данный момент занимается. А вот когда сам где-то тусил, его не было слышно часов до двух-трех ночи — времени его обычного возвращения домой. В таких случаях Дэнни неизменно звонила Дэв поплакаться. Как правило, Роб находился рядом с женой и поневоле выслушивал ее ответы. Он все не мог понять, какого черта Дэнни не порвет с этим мудаком. Ведь она такая сильная, такая независимая. А в обществе этого недоноска ее как будто подменяли. Но как бы Дэв ни убеждала сестру, та все равно его не бросала. А несколько месяцев назад жена случайно повстречала Дэнни в «Ле Катр Тамп», торговом центре возле станции метро «Ла-Дефанс». На левой стороне лица у нее красовался темный синяк. Какой-нибудь незнакомец из-за косметики, возможно, и не заметил бы этого, но только не Дэв, и она вытянула из сестры всю историю. Фингал оказался делом рук Марселя. Они сцепились прошлым вечером, когда Дэнни готовила ужин. Ей очень не хотелось, чтобы он уходил. А этот гондон просто врезал ей и был таков. Причем оказалось, что это уже не первый такой случай. Стоило Дэв развязать сестре язык, и откровения так и полились. Марсель бил ее на протяжении почти всего их знакомства. Обычно он лупил ее по телу, так что девушка могла скрыть следы насилия, а если уж и отоваривал по лицу, то ухитрялся не оставлять отметин. И при всем при этом Дэнни пыталась убедить сестру, будто Марсель избивал ее лишь по пьяни. Такая позиция просто вводила в ступор. Чувак регулярно ее поколачивал, а она пытается его защищать!

В тот день Роб вернулся домой с работы поздно. Девочки спали на своей двухъярусной кровати, а Дэнни — в гостевой спальне в окружении своего скарба, что они с Дэв забрали из квартиры Марселя. Жена рассказала Робу о случившемся и хотела обратиться в полицию. Пожалуй, именно так и следовало поступить, однако спустя мгновение он обезумел от ярости и голосу разума уже не внимал.

Роб поехал к дому Марселя в 12-м округе и на протяжении двух часов караулил в машине на другой стороне улицы, пока где-то после полуночи этот говнюк не объявился. Прежде чем за ним закрылась входная дверь, Роб ворвался в вестибюль и отделал французика обрезком стальной трубы до скулящего кровавого месива. Содеянное особой гордости у Роба не вызывало, однако и сожалений он не испытывал.

Дэнни провела у них еще около месяца, затем сняла квартиру-студию, где сейчас и живет. Насколько Робу было известно, после Марселя она еще ни с кем не встречалась. Уилл стал первым. Этот американец выглядел вполне достойным кандидатом. Роб искренне надеялся, что Уилл обращается с Дэнни хорошо.

Ради нее.

И ради себя же самого.

Глава 13

Пока мы с Робом трепались, под ногами там и сям начали появляться лужи. Трое моих спутников топали прямо по ним, в то время как мне приходилось их старательно обходить или перепрыгивать. А после нескольких изгибов и поворотов, пол туннеля целиком затянуло серой кашицей, издававшей под ногами чавкающие звуки.

Паскаль и Даниэль снова остановились. Я заглянул за их плечи, и взору моему открылась гладкая зеркальная поверхность воды, простиравшаяся дальше, чем достигал свет наших фонарей.

Француз что-то сказал и пожал плечами. Даниэль перевела:

— Он говорит, что иногда вода здесь есть, а иногда нет, в зависимости от погодных условий наверху. Он надеялся, что сегодня будет сухо. Ему очень жаль.

Я посмотрел на Паскаля. По правде говоря, никакого сожаления на его физиономии не отражалось. Лишь безразличие да самодовольство.

— И когда ты был здесь в последний раз? — спросил я у него.

— На прошлой неделе, — бросил он, едва удосужившись взглянуть на меня.

— Тогда было сухо?

— Нет, как и сейчас.

— И ты надеялся, что к сегодняшнему дню вода уйдет?

— В таких вещах трудно угадать, — пожал плечами француз.

— Тогда возвращаемся, — объявила Даниэль. — Есть множество путей обойти...

— Да брось, — перебил я ее. — Это же всего лишь вода. — Я уселся на землю и стянул кеды, а затем и носки.

Девушка нахмурилась.

— А вот это плохая идея, Уилл. А если на стекло напорешься? Что тогда?

— Возвращаться не будем.

Я запихал обувь и носки в рюкзак, закатал, насколько удалось, джинсы, прям как Гекльберри Финн, и поднялся.

Паскаль осклабился на мои голые ноги, и затем он и Роб, беззаботно болтая, двинулись в воду. Мы с Даниэль последовали за ними.

Вода доходила до лодыжек и оказалась не такой холодной, как я опасался — градусов десять, наверно. Данное обстоятельство меня несколько удивило, поскольку мне представлялось, что не прогреваемая солнечными лучами вода непременно должна быть ледяной. В отличие от попадавшихся ранее луж, поверхность была покрыта сероватой мутью, совершенно непроницаемой.

Поначалу я осторожно ощупывал ногой дно и только затем переносил на нее весь вес. Так и не наткнувшись после нескольких шагов на острое стекло или зазубренный камень, я набрался уверенности и далее зашагал более естественно.

— Все в порядке? — осведомилась Даниэль.

— В полном!

— Смотри не споткнись.

— Уж постараюсь.

— Бля, пипец! — донесся спереди вопль Роба. — Здесь глубоко. Сапоги заливает!

Он оказался прав. Вскоре уровень воды поднялся до голени, затем до колен, и мои закатанные штаны намокли. Я словно бы брел в огромной тарелке мисосиру^[31].

— И долго так? — крикнула Даниэль.

— Да вроде заканчивается, — отозвался канадец. Вдруг он снова завопил: — Бля!

Я так и застыл на месте, поразившись панике в его голосе. Затем спросил:

— Что там?

— Что-то коснулось моей ноги!

— Да не трынди!

— Клянусь! Такое длинное и скользкое!

При мысли о тварях вроде ядовитых мурен или змей по спине у меня пробежал холодок.

Роб ушел метров на десять вперед, различался только его силуэт. Паскаля вовсе было не видать.

— А-а! — заголосил канадец опять. — Опять коснулось! — Взметая тучу брызг, он сломя голову понесся вперед.

— Вперед! — подтолкнула меня Даниэль.

Я взял ее за руку и побежал — уж насколько у меня получалось, поскольку действо это скорее смахивало на сумасбродный забег коровы по льду. Ноги в воде переставлялись с трудом, каска шкрябала по потолку, да еще костяшки свободной руки обдирались о стену. Я с ужасом ожидал, что доисторическое чудище вот-вот вопьется мне в икру или оттяпает палец на ноге.

Наконец уровень воды опустился до голени. Роб и Паскаль заходились криками, подгоняя нас. Взгляд мой метался меж пенящейся водой и Даниэль, луч фонарика скакал по сторонам. Но вот мы достигли илистой почвы, и я тут же рухнул как подкошенный. Даниэль тоже упала, хоть и на колени. Лоб у нее покрылся испариной.

Роб и Паскаль ржали как два дебила.

Тут до меня дошло, а мгновение спустя и до Даниэль. Глаза у нее вспыхнули гневом.

— Ta gueule!^[32] — рявкнула она, поднимаясь на ноги. Затем бросилась на Роба и принялась лупить его кулаком по голове. Паскаль попытался оттащить девушку, но безуспешно.

Я бы тоже посмеялся над этим абсурдистским спектаклем, вот только из-за боли мне было не до веселья: меня угораздило треснуться большим пальцем левой ноги о камень, и он мгновенно распух и побагровел. Несколько лет назад, еще в Нью-Йорке, я уже ломал его, запнувшись о дверной косяк, и сейчас гадал, не схлопотал ли перелом снова. Мало было этого, так я еще и порезал правую пятку. Насколько глубоко, пока было неясно, но порез обильно кровоточил и адски саднил.

Тем не менее аптечки я с собой не прихватил, а просить у других мне было очень не по душе, так что я быстренько натянул носки и кеды и, кривясь от боли, поднялся. Даниэль прекратила насильственные действия и теперь перешла к словесной выволочке.

— Да расслабься ты, Дэнни, — старался успокоить ее Роб. Он отошел от девушки на безопасное расстояние и принялся выливать воду из сапог. — Шуток, что ли, не понимаешь?

— Думай иногда своей башкой хоть немного! А если бы мы упали и раскроили себе черепа?

— Я тебя умоляю!

— Это могло случиться!

— Ага, а еще можно нечаянно закрыться в сауне и свариться заживо. Или попасть под газонокосилку и превратиться в фарш. Или проходить мимо стройки и...

— Да заткнись же!

— Если ты вправду так думаешь...

— Слушай, Ростбиф! Закрой пасть, а? Слышать больше не хочу твой треп!

— Мой треп?

Девушка к этому времени уже и вовсе побагровела.

— Allons-y^[33], — тихонько произнес Паскаль, сграбастал Роба за плечи и потащил дальше в туннель.

— Однажды я просто убью его! — изрекла Даниэль, глядя им вслед.

— Вполне неплохой парень, — попытался я заступиться за канадца.

— Да он полное ничтожество!

— И вроде как даже занятный. — Однако под испепеляющим взором девушки я тут же вскинул руки: — Я же сказал «вроде как»!

— Потому что ты знаешь его от силы пару часов. Только представь, он женат на моей сестре! И я вынуждена постоянно с ним общаться!

— Да, я слышал.

— Это он тебе рассказал?

— Между делом.

— Я убью его! — качая головой, повторила Даниэль угрозу, затем закинула на спину рюкзак. — Надо идти. Мы почти на месте.

— На каком еще месте? — нахмурился я. В катакомбах мы еще и часу не пробыли, а согласно инструктажу в пабе, никак не могли оказаться в туннелях, где была сделана загадочная видеозапись.

Но не успел я потребовать разъяснений, как Даниэль устремилась вперед, предоставив мне замыкать шествие.

Глава 14

Наш пункт прибытия, оказалось, назывался «Ля Пляж» — да как «пляж» и переводился — и представлял собой необозримую череду сообщающихся галерей и пещер с песчаным полом, благодаря которому, как я понял, сектор и получил свое название. Буквально каждый квадратный сантиметр доступного пространства на стенах здесь был покрыт вездесущими граффити, но при этом и весьма впечатляющими. Сюжеты последних поражали воображение — от египетских богов до галлюциногенных грибов и сюрреалистических портретов в манере Макса Эрнста^[34]. Одну здоровенную прямоугольную несущую колонну разрисовали под Губку Боба Квадратные Штаны. Кое-где даже пахло свежей краской.

Мы брели из одного зала в другой, практически не разговаривая. В повисшей жутковатой тишине я замечал в свете фонарика бесчисленные окурки на полу, импровизированные подсвечники на сложенных из камней столиках, смятые пивные банки и торчащие из потолка странные металлические пруты и крюки. Последние, рассудил я, когда-то поддерживали силовые кабели.

Росписи тем не менее продолжали приковывать к себе внимание. Время их создания явно имело большой разброс, причем на протяжении десятилетии новые зачастую рисовались поверх старых. От количества и разнообразия картин буквально захватывало дух.

Я остановился перед особенно впечатляющим двухметровым изображением обнаженной женщины, смахивающей на Статую Свободы. Рисунок был старым, но он один из немногих выдержал испытание временем, не подвергшись вандализму и не потерявшись под более поздними росписями.

— Классные сиськи, — одобрительно изрек возникший рядом Роб.

К нам подошла и Даниэль:

— О, эта картина очень популярна среди катафилов, потому что... Как бы сказать? Она символизирует всех нас. Понимаешь, Уилл?

— Если честно, не совсем.

— Я уже говорила об этом. Здесь, в катакомбах, верхний мир не имеет значения. Здесь плевать, кем ты являешься наверху — хоть дворником, хоть президентом компании. Под землей нет начальников, нет хозяев. Мы все свободны. Мы все обнажены.

— Да катафилов вообще хлебом не корми, только дай голышом побегать, — сообщил канадец, пихнув меня локтем и подмигнув. — Слышал бы ты о безумных оргиях, что они устраивают. Больные мудилы, вот кто они такие.

— Мы не больные, — заявила Даниэль — Это ты больной.

— Слушай, Дэнни, может, конечно же, все дело в моей ограниченности французского, но я слышал ответы похлеще даже от дошколят, — парировал Роб.

Девушка лишь махнула рукой и двинулась в другой зал.

— Серьезно, — воззвал канадец к нам с Паскалем. — Правда ведь, парни? Я все ожидаю, когда же она брякнет: «Не замолчу, а подрасту и, глядя на тебя, сблюю!»

— «А твоя мамочка вылижет это!» — отозвался француз^[35].

— Точно! — ухмыльнулся Роб. — Только с твоим акцентом звучит чуток по-пидорски.

В ответ Паскаль толкнул его в плечо:

— Ta mere suce des queues devant le prisu^[36].

— A ты отсасываешь медведям в лесу.

Предоставив парням обмениваться любезностями насчет своих матушек без меня, я отправился на поиски Даниэль. Проблуждав немного, в конце концов я заметил за углом отблеск ее фонаря.

Я вошел в зал — из здешних оказавшийся самым большим — да так и застыл на месте. Три из четырех стен пещеры занимала масштабная репродукция «Большой волны в Канагаве»^[37], одного из самых известных в мире произведений японского искусства: на фоне розового неба вздымается гигантская вспененная волна, которая словно бы вот-вот поглотит гору Фудзи.

У нас с Бриджит имелась репродукция этой картины. Она разжилась ею на гаражной распродаже, вместе с набором старых черно-белых фотографий гавайской тематики: серфер 1890-х с доской из красного дерева, люксовый океанский лайнер «Марипоса» в гавани Гонолулу, распевающая «На леденцовом самолетике» на побережье Вайкики шестилетняя Ширли Темпл^[38], приводняющаяся в Пёрл-Харборе «Чайна Клиппер»^[39]. Мы вставили их все в рамочки и развесили рядком над диваном в гостиной.

Даниэль истолковала мое потрясение как восхищение и спросила:

— Просто сказка, правда?

Я кивнул, толком даже не расслышав ее замечания. Перед глазами у меня стояла Бриджит, и мне никак было не избавиться от этого наваждения. В день той гаражной распродажи она нарядилась в желтое хлопковое платье с широким черным поясом. Запомнил я это одеяние потому, что поддразнивал ее тогда, называя «осой». Помимо репродукции и фотографий Бриджит еще притащила из располагавшегося дальше по улице азиатского супермаркета два пакета с продуктами, и мы занялись приготовлением на ужин зеленого тайского карри, под который распили бутылку довольно дорогого вина. Несколькими днями ранее я как раз получил работу в издательстве путеводителей, и мы отмечали это событие всю неделю.

После ужина мы валялись на кровати, и тогда она спросила:

— Может, мне перестать принимать таблетки?

— Таблетки?

— Мы ведь хотим ребенка, Уилл?

Я немедленно разволновался:

— Правда?

— Через три недели у нас свадьба. И если мы начнем пытаться сейчас...

— Мы будем женаты уже почти год, когда он родится.

— Он?

— Он, она, какая разница...

Бриджит улыбнулась:

— Ну так?

— Да, я хочу ребенка... То есть если ты тоже хочешь.

— Конечно же, я хочу!

И мы принялись дурачиться и кувыркаться на постели, и одежды на нас постепенно становилось все меньше и меньше...

Вдруг в зал вошли Паскаль и Роб, и от неожиданности я вздрогнул. Француз принялся болтать с Даниэль, канадец же плюхнулся на одну из известняковых скамей, во множестве вырубленных вдоль стен, покопался в рюкзаке, выудил пару банок пива и осведомился, не желаю ли я освежиться.

Я повернулся спиной к монументальному полотну — и к прошлому — и ответил:

— Само собой.

* * *

Даниэль и Паскаль достали из своих рюкзаков чайные свечи и расставили их по пещере. Потом сняли каски и отключили фонари на них — как я догадался, для экономии батареек, — после чего велели мне и Робу сделать то же самое.

Когда все расселись на известняковых скамьях, я с подозрением принялся изучать врученную канадцем банку. На этикетке значилось: «Бьер дю Демон»^[40].

— Самое крепкое светлое пиво в мире, братан, — сообщил Роб.

В его словах я нисколько не усомнился: банка похвалялась двенадцатипроцентным содержанием спирта.

— И часто ты его пьешь? — полюбопытствовал я.

— Да ни разу не пробовал. Просто подумал, сегодня ночью будет самое то. Да и все равно в моем супермаркете другого баночного не было.

Я открыл банку, сдул пену и понюхал. Пахло сивушным маслом и горькими дрожжами. Приторный вкус оказался ничуть не лучше запаха, а потом глотку и вовсе обожгло подобно дешевой водке.

Роб скривился от отвращения — полагаю, моя гримаса была не лучше, — однако констатировал:

— Не такое уж и дерьмо. — И в подтверждение своих слов сделал еще один глоток.

Я облизнул губы. Послевкусие от напитка тоже было из разряда нежеланных даров, упорно продолжающих о себе напоминать. И мне даже показалось, что я различаю легкий рыбный привкус, причем отнюдь не нежный, как, например, у сашими^[41].

И все-таки я счел демоническое пойло вполне сносным и отказываться от него не стал. Мне хотелось забыть ту чертову роспись, забыть Бриджит — Бриджит, которая уже замужем и беременная. И потому как следует глотнул из банки.

— Тебе нравится? — удивилась Даниэль.

— Пробовал и похуже.

— Да оно же для бомжей!

— Ну так я сейчас наверняка и выгляжу как бомж, по уши уделавшись той жижей, — стоически отозвался я. — Кстати, откуда тут взялся песок?

— Из океана, — ответила девушка. — Миллионы лет назад на месте Парижа плескалось тропическое море. И хочу заметить, — добавила она, — что это место в катакомбах — излюбленное для проведения вечеринок. Если нагрянуть сюда в пятницу или субботу, почти наверняка можно застать кучу катафилов. Все пьют и курят. Можно классно оторваться. Уилл, а ты куришь?

— Травку-то?

Даниэль кивнула.

— Сам не покупаю, но если у кого-то есть... — я пожал плечами.

— Хорошо. Попозже раскумарю тебя.

Хоть перспектива накуриться в подземелье и представлялась мне крайне сомнительной, я промолчал.

— А тёлки бывают на этих вечеринках? — осведомился Роб. — Или здесь только пацаны тусят?

Девушка нахмурилась:

— Ростбиф, ты женат на моей сестре. Тебя не должно заботить, бывают здесь «тёлки» или нет.

— А я для Ловкаля спрашиваю.

— Уж не беспокойся, по этой части Паскаль справится и без твоей помощи.

Парни принялись обмениваться шуточками на французском.

— И многих ты знаешь катафилов, которые здесь бывают? — поинтересовался я у Даниэль.

— Некоторых знаю. Но постоянно появляются новые.

— А если на такую вечеринку припрутся мудилы вроде тех дайверов?

Она пожала плечами.

— Да обычно все настроены мирно. Кого действительно стоит опасаться, так это торчков и толкачей. Но эти-то не часто попадаются. Нормальных всегда больше, чем всякого мудачья. Так что держись своих, и все будет пучком. Один никуда не ходи. Это второе правило катакомб.

— Какое же первое?

— Бери запасные батарейки.

— Не-не-не, — тут же замотал головой Паскаль. — Первое правило — выбраться отсюда. Второе — вернуться. Третье — делать, что нравится.

— Знаете, что было бы круто? — подключился и канадец. — Шест для стриптиза, прямо вот здесь, в центре зала! — Он слез со скамьи и растянулся на песке, одной рукой подперев голову, а в другой держа пиво. Ему определенно только и недоставало, что парочки слуг с опахалом и гроздью винограда.

— На одной из вечеринок, — припомнила Даниэль, — одна девушка исполняла танец на коленях для всех желающих. Не знаю, была ли она стриптизершей, но с такими манерами — скорее всего.

— А что здесь было самое странное, из того что ты видела?

— Ой, да навалом всякого! — Девушка задумалась. — Как-то здесь водилась компания девушек, их называли «кататёлки». Расхаживали в одних бикини.

Тут Паскаль что-то сказал. Даниэль ответила, покачав головой. Парень, однако, настаивал. Наконец, она пожала плечами и повернулась ко мне.

— Паскаль хочет, чтобы я рассказала тебе одну из наших историй. Я могу, но должна предупредить тебя, что она очень страшная. Может, ты и слушать не захочешь.

Я отставил банку, достал из рюкзака пачку «Мальборо» и закурил.

— Ну так рассказывай, — бросил я, выпуская в сторону дым.

— Ладно... Только потом не говори, что я тебя не предупреждала. — Даниэль прочистила горло. — В общем, это произошло через несколько недель после нашего студенческого посвящения в катакомбах. Нам захотелось снова погулять по туннелям, на этот раз самостоятельно, но тогда мы еще ничего не знали, карт у нас не было, так что мы нашли проводника по интернету. Звали его Анри, он запросил двести евро. — Она уточнила сумму у Паскаля, и тот кивнул. — Когда мы встретились, с ним была еще одна пара, парень и девушка нашего возраста, Этьен и Мари. Хорошие ребята. Итого собралось пять человек. Мы ходили по катакомбам часов, наверное, десять. А потом внезапно, прямо сумасшествие какое-то, все наши фонари погасли.

— Что, одновременно? — усомнился Роб.

— Именно, Ростбиф. Мы не знаем почему, но так случилось. И ни у кого из нас не оказалось ни спичек, ни зажигалки. Вы не знаете, что значит оказаться в подземелье без света. Ощущение просто неописуемое. Погодите, вы должны испытать его. Паскаль, затуши свечки!

Я напрягся, затем мысленно укорил себя. Темноты бояться нечего. Если по какой-то причине не удастся снова зажечь свечки, наши фонари лежат рядышком.

Затянувшись в последний раз, я затушил сигарету, в то время как француз обходил пещеру и одну за другой задувал свечки. Уж не знаю, чего я ожидал, но когда погас последний огонек, нас объяла тьма, окунаться в которую мне отродясь не доводилось. И это была даже не темнота, но чернота. Абсолютная чернота. Я поморгал, однако разницы не заметил никакой. Нечто подобное, наверно, испытываешь в камере сенсорной депривации. Я ничего не видел, ничего не слышал и ничего не обонял, кроме разве что всепроникающего запаха сырости. Время словно закупорили в бутылку.

Значит, как рассказала Даниэль, в ее компании внезапно отказали все фонарики? И она погрузилась в такое вот ничто, даже не зная, что сможет выбраться из него по первому же своему желанию? Наверняка Даниэль пережила психологический кошмар. Понятное дело, в конце концов она спаслась — ну а если бы нет? Я попытался вообразить, каково это, брести в одиночестве в абсолютной темноте. Ведешь рукой по стене, чтобы хоть как-то ориентироваться. В глотке пересохло от обезвоживания, легкие и гортань горят от затхлого воздуха и безостановочных криков о помощи. Ноги покрываются волдырями и постепенно отнимаются от изнурения. Вокруг сплошь туннели да туннели, ad infinitum^[42]. И в какой-то момент приходит понимание, что живым отсюда не выберешься. И что тогда? Уступить отчаянию и безвольно опуститься на жесткий, холодный пол подземелья? Или же не сдаваться, наивно надеясь на спасение, воодушевляясь лишь волей к жизни? А попутчики — проникнешься ли в итоге к ним враждой? Станешь ли набрасываться на одного за другим — из чувства первобытного голода или же в безумии? Или безумие наступит лишь позже, когда от тебя останутся лишь кожа да кости? Когда крысы уже осмелеют настолько, что примутся грызть тебя заживо. Когда уже начнешь отсчитывать часы и минуты до наступления смерти.

— Потрясно, правда? — тихо произнесла Даниэль, однако я все равно вздрогнул от внезапно раздавшегося звука ее голоса.

— Да, здорово, — отозвался Роб. — Теперь я знаю, каково быть мертвым. Спасибо, Дэнни. Этот вопрос всегда меня занимал.

— Уилл? — обратилась девушка ко мне.

Мне показалось странным беседовать в полнейшей темноте. Все равно что разговаривать по телефону с находящимся рядом с тобой.

— Жутковато, — признался я.

— Я хочу закончить свой рассказ в темноте, ничего?

— Ты это серьезно? — хмыкнул канадец.

— Много времени это не займет. — Даниэль прочистила горло. — В общем... Мы с Паскалем, нашим проводником и теми двумя шли по туннелю, и вдруг наши фонари вырубились. Было как сейчас, только всерьез. Сначала мы пытались оживить фонарики, а когда не получилось, Анри сказал, что знает неподалеку люк, через который можно выбраться. Пообещал вывести нас даже в темноте. Мы шли минут десять, и эти десять минут мне показались самыми долгими в жизни. Я думала, мы умрем, и вправду уже поверила в это. А потом показался свет. Он лился через маленькую дырочку в крышке люка метрах в двадцати от нас. Мы забрались по лестнице. Крышка была не заперта, так что мы просто вытолкали ее наружу. И оказались прямо посреди улицы. Но было уже поздно, никаких машин, так что мы благополучно выбрались.

Какое-то время все молчали.

— И это все? — спросил Роб.

— Нет, не все. Этьена с нами не оказалось. Мари рассказала, что он все время держал ее за руку, а потом, у лестницы, велел ей подниматься. Сказал, что полезет за ней. Вот только он так и не появился.

— Да не гони ты! — не поверил канадец.

— Не гоню, Ростбиф. Спроси Паскаля.

— C’est vraiment^[43], — подтвердил тот.

— И что вы сделали? — спросил я.

— Сначала просто звали его сверху, только он не откликался. Тогда Анри купил в супермаркете неподалеку батарейки, вставил в фонарик, и тот заработал. И они с Мари снова спустились вниз.

— А вы с Паскалем не пошли?

— Уилл, ты меня слушаешь? Я чуть ли не умирала от страху. Мы ждали их наверху. И они вернулись, вместе с Этьеном. Только он был... не в себе. Смахивал на зомби и упорно молчал. Мы отвели его в кафешку, накормили-напоили. После этого он хоть немного заговорил. Только таким безжизненным голосом, как будто не отдавал отчета в своих словах. Этьен рассказал, что помнит, как шел в темноте, а потом ему вдруг стало очень холодно. И после этого память у него как отключилась. Напрочь. Он пришел в себя, только когда Анри и Мари нашли его свернувшимся калачиком на полу.

Я нахмурился.

— Но ты же говорила, что он держал свою девушку за руку всю дорогу до люка!

— Да, — кивнула Даниэль. — И сказал ей, что полезет за ней. В этом-то вся и штука. Мы понятия не имеем, наврала ли она или...

— Или что? — потребовал ответа Роб.

— Или... — Я едва ли не ощутил, как она пожала плечами. — Откуда мне знать.

— Брехня!

— Это правда, Ростбиф. Мы обменялись с парой контактными данными, на случай, если им понадобится с нами связаться. Но они так и не дали о себе знать, и тогда инициативу проявила я. Мне хотелось выяснить, разыграли они нас или нет, и примерно через месяц я написала им по электронной почте. Ответила только Мари. Она сообщила, что вынуждена была расстаться с Этьеном. После того путешествия по катакомбам его психическое состояние все ухудшалось и ухудшалось, и в конце концов родителям пришлось поместить его в психиатрическую больницу, поскольку сами они уже не могли о нем заботиться. Мы с Паскалем до сих пор не знаем, что же с ним произошло на самом деле.

Снова повисла долгая пауза. Воцарившаяся глубокая тишина отдавала чем-то зловещим, и мне отчаянно захотелось включить фонарик. Расскажи Даниэль свою историю наверху, я бы, может, даже посмеялся. Но здесь, в катакомбах, в такой невообразимой черноте, я пребывал на грани ужаса.

Щелчок зажигалки, и вспыхнул круг света.

Паскаль двинулся по пещере, вновь зажигая свечки.

Я взглянул на Роба, затем на Даниэль. В тусклом свете канадец выглядел одновременно смущенным и потешающимся — как будто обделался прямо в штаны и теперь не знает, что же делать. В ясных глазах девушки застыла серьезность, никакого намека на лукавость.

— Етить-колотить! — изрек Роб. Он осушил банку, смял ее, затем открыл следующую. — Просто отпад, Дэнни!

— У этого Этьена, наверно, произошел нервный срыв, — подал голос и я.

— Ясен пень, братан. С чего-то его да упекли в дурку, верно?

— Я имею в виду, еще когда он находился в катакомбах. Он думал, что не выберется. Вот его рассудок и не выдержал.

— Кто же тогда держал девушку за руку по пути до люка?

— Да наверняка он и держал.

— А потом вернулся в туннель и свернулся себе калачиком?

— Ростбиф прав, — заметила Даниэль. — Бессмыслица какая-то.

— Что же, это привидение ее за ручку провожало? — не удержался я от иронического замечания.

Девушка покачала головой, затем пожала плечами.

— Привидение или нет, но ты хотел услышать самую безумную историю, что происходила со мной. Это она и есть.

— И произошедшее не отпугнуло тебя от катакомб?

— После того случая я не совалась сюда чуть ли не полгода. Но в конце концов вновь спустилась, да. Просто не могла не вернуться. Это место... Оно завораживает меня.

Тут к нам подошел Паскаль и достал из рюкзака три какие-то штуковины. Сначала я принял было их за какие-то старинные фонари, но потом понял, что это жонглерские факелы. Ручки у них были из витого пластика, а верхняя часть затянута алюминием.

Паскаль поставил на пол бутыль с керосином и протянул мне один факел.

— Это легко, — сказал он со своим обычным акцентом, делая ударение на каждом слоге. — Попробуй.

Я посмотрел на него, однако не понял, насколько дружелюбно настроен француз, и ответил:

— Я не умею жонглировать.

— Только одним. Вот так. — Паскаль подбросил факел в воздух и поймал. — Видишь, легко. — Он улыбнулся своей самодовольной ухмылкой, словно припасенной для обложки мужского журнала.

Нет, дружелюбием тут и не пахнет, решил я.

— Я же сказал тебе.

— Ладно, ладно, я понял, не умеешь, все нормально.

Паскаль облил все три факела керосином, поджег зажигалкой, и они тут же занялись оранжевым пламенем. По-прежнему скалясь — хотя уже и в артистической манере, — он принялся импровизировать, безостановочно и весьма залихватски перекидывая пылающие факелы из одной руки в другую.

Даниэль стала хлопать в такт его движениям, затем к ней присоединился и Роб. Я воздержался. Паскаль уже по-настоящему начал действовать мне на нервы, хотя я и пытался закрывать глаза на его выпады в мою сторону. Таковые, понятное дело, объяснялись моей связью с Даниэль. И, справедливости ради, винить его за это было нельзя. Девушка нравилась ему вот уже много лет, он все не мог набраться смелости объясниться с ней, и вдруг объявляется какой-то америкашка и начинает с ней мутить, оставив его ни с чем. На его месте я бы тоже не питал к самому себе особой симпатии.

Вот только он никак не мог угомониться. Одна бестактность следовала за другой. Теперь вот предложил попробовать себя в жонглировании — только для того, чтобы затем продемонстрировать остальным, какой он в этом удалец. Паскаль напоминал мне одного журналиста в «Бруклин игл», вечно вылавливавшего меня на кухоньке, пока я готовил себе кофе. Такой зануда-всезнайка, достававший всякой ерундой вроде: «А ты знаешь, как Фалес Милетский измерил высоту пирамид?» После какого-нибудь идиотского ответа или же капитуляции перед задачей он эдак небрежно, словно непризнанный гений, сообщал, что Фалес измерил полуденную тень пирамиды. В общем, являл собой чистейшей воды пустышку и выпендрёжника, и таковым был и Паскаль — или Шахматист, — только более коварным.

Паскаль пустил факелы в обратном направлении, закручивая ведущий над двумя другими. Он жонглировал около минуты, все увеличивая скорость, порой исполняя всякие трюки — например, балансировал одним факелом на подбородке, размахивая при этом двумя другими. Напоследок подбросил все три так высоко, что они едва не ударились о потолок в трех с половиной метрах, развернулся на сто восемьдесят градусов, по очереди поймал факелы и поклонился — и все одним плавным движением.

— Très bien! — зааплодировала Даниэль. — C’est épatant!^[44] — Она положила мне руку на колено. — Невероятно, Уилл, правда?

— Пожалуй, ему стоит устроиться в цирк...

Меня оборвал далекий крик.

Глава 15

Мы замерли. Только и слышно было, что хлопанье языков пламени факелов Паскаля.

— Затуши, — тихонько сказал я ему.

Он послушался. Мне показалось, что откуда-то издалека доносится какое-то скандирование.

— Кто это? — скривился Роб.

— Да наверняка другие катафилы, — ответила Даниэль. — Просто маются дурью.

— Они приближаются.

— Ага, — согласился я. Выкрики действительно становились громче.

— Ребята, да это ерунда, — отмахнулась девушка. — Мы постоянно встречаем других катафилов. Нечего беспокоиться... — Вдруг она нахмурилась.

— Что? — насторожился я.

— Как будто кричат на немецком.

Она права, тут же понял я.

— «Зиг хайль» орут, что ли?

Даниэль и Паскаль принялись что-то обсуждать, теперь явно воспринимая ситуацию со всей серьезностью.

— Нацики? Да ладно! — ворчал канадец.

— Кем бы они там ни были, скоро они будут здесь!

— Что, могут возникнуть сложности? — перебил я Даниэль.

— Смотря кто они такие, — пожала плечами девушка, однако на лице ее отражалось беспокойство. — Паскаль думает, что это может оказаться Ле Дябль Па.

— Кто-кто?

— Нарисованный Дьявол, — перевела она. — О нем ходит столько всяких баек... Но я всегда считала, что это только байки.

— И прежде вы с ним не сталкивались?

— Нет, ни разу. Тебе чертовски не повезло, Уилл.

Паскаль уже засовывал факелы в рюкзак.

— Живее, — бросила Даниэль. — Надо уходить.

— И куда? — спросил я. — Они появятся в любую секунду.

Паскаль запихал сложенную карту себе за пояс в штаны. Потом передал девушке зажигалку, и она тоже засунула ее себе в трусы. Времени спрашивать у них, какого черта они творят, уже не было, поскольку секунду спустя в зал строем вошли три человека, скандируя по-немецки и вскидывая в такт руки в нацистском приветствии.

Глава 16

Даниэль

Три типа остановились по стойке «вольно, по-парадному»: подбородок вздернут, грудь колесом, ноги врозь, руки за спиной. Все они были возрастом где-то за сорок, в почти идентичном облачении — кожаные сапоги, фуражка, брюки и китель — и полностью черном, за исключением нарукавной повязки со свастикой да нашитых на воротник белых рунических знаков. И все трое держали фонарики-дубинки.

Паскаль был прав, подумала Даниэль. Это они — Нарисованный Дьявол со своими прихвостнями. Точно они. Ну кто еще напялит на себя эсэсовскую форму?

При мысли о том, что у них на уме, девушку охватил ужас. А эти типы определенно что-то затеяли, поскольку их встреча отнюдь была не случайной. Войдя в зал, троица совершенно не выказала удивления при виде ее, Уилла и остальных. А значит, они знали о посетителях галереи и именно к ним и явились.

Паскаль, не сомневалась девушка, лишнего не сморозит и глупостей не отколет. Уж он-то знает, насколько опасны эти ублюдки. А вот в Робе и Уилле она так уверена не была. Роб-то вообще по натуре задира. Когда ее зять и Дэв еще только начали встречаться, для него ввязаться в пьяную потасовку в баре было раз плюнуть. Бесстрашия у него, что у хорька. Запросто мог выступить против мужика вдвое здоровее себя, особо не заморачиваясь насчет повода для драки. Однако обязанности мужа и отца как будто несколько остепенили его. Даниэль даже не могла припомнить, когда в последний раз он выходил из себя. И мысленно взмолилась, чтобы Роб держал себя в руках и на этот раз.

А Уилл?

Вот шут его знает. Раньше парень всегда вел себя спокойно и учтиво. Потому-то Даниэль была так поражена, когда на железнодорожных путях Уилл яростно схлестнулся с тем перекачанным жлобом. Он ругался, наносил удары и вел себя так люто — да, иначе и не скажешь, люто, — что она даже немного его испугалась.

Даниэль взглянула на американца, пытаясь перехватить его взгляд, но все внимание того было сосредоточено на Нарисованном Дьяволе.

А он улыбался!

* * *

Рассматривая выстроившихся перед нами трех мужиков в нацистской форме, я вдруг вспомнил свое посвящение в студенческое братство Пи Каппа Альфа в Нью-Йоркском университете. Всем неофитам, среди которых находился и я, завязали глаза и отвели в гостиничный актовый зал. Сняв повязки, мы обнаружили себя в окружении свечей и облаченных в мантии членов братства и нескольких выпускников, что-то распевающих. Я более-менее держал себя в руках до той поры, пока не настал черед преклонить колени перед главой братства, принявшимся зачитывать секретную присягу из пухлого фолианта в тисненой обложке. Тогда-то я и начал хихикать. Ей-богу, не смог больше сдерживаться. Просто парень этот был моим хорошим приятелем, и я постоянно зависал с ним при обстоятельствах гораздо более заурядных. Так что воспринимал я его в подобном наряде да еще декламирующим латынь, в которой он, как я знал, ни бельмеса не смыслил, исключительно как прикол.

В общем, то был один из тех случаев, когда ритуал, задуманный как весьма и весьма серьезный, вдруг оборачивается сущей нелепицей.

Как и сейчас.

Ну в самом деле: вот эти три старых хрыча, эти продукты ущербного генофонда, расхаживают по катакомбам и пытаются напугать безобидных катафилов?

Да пошли они на хрен!

Тот, что стоял посередине, отличался птичьими чертами лица и смахивал на актера Эда Харриса. Он остановил взгляд своих голубых глаз на мне и прищурился. Затем гавкнул вроде как приказ.

— Я не понимаю немецкого, — отозвался я.

— А! — Он удивленно приподнял свои выщипанные брови. — Американец, да?

Пускай он и вырядился нацистским воякой, Французский акцент при нем так и остался.

— Что, парни, на карнавал собрались?

— Уилл, — предостерегающе бросила Даниэль.

Я удивленно взглянул на нее, не понимая ее беспокойства. Ведь нас четверо, а мудилы вроде этих только лают и никогда не кусают. Лично мне представлялось крайне сомнительным, что они начнут бузить, не имея за собой явного численного превосходства.

— Я задал тебе вопрос, — процедил «Эд Харрис».

— Ну да, я американец. А он — канадец. А эти двое — французы.

— Мне нравится Америка, — заявил нацик, сверкнув белоснежной улыбкой. — Особенно ваши фильмы. Бэтмен — классный чувак!

Его дружкам, однако, стоило заняться чем-то более деятельным, нежели близоруко таращиться перед собой. У одного от левого уголка рта тянулся багровый рубец — такой неровный, словно проеденный червем след в дереве, — на лице другого застыла унылая гримаса.

— Nous partons...^[45] — начала Даниэль.

— Заткни пасть, шлюха, — рявкнул «Эд Харрис». — Я не с тобой разговариваю.

Я так и захлопал глазами, от удивления лишившись дара речи.

— Эй, ты, говно ходячее, — взвился Роб. — Она моя свояченица. Следи за базаром!

— Ты мне угрожаешь? — невозмутимо осведомился нацик.

— Уж не сомневайся!

— Ты ведь не знаешь, кто я такой, верно?

— Клоун ты, вот кто ты, — вставил я.

— Уилл, прекрати, — тронула меня за руку Даниэль.

— А вот ты, кажется, знаешь, кто я такой, а, chérie?^[46] — тут же обратился к ней «Харрис».

Девушка кивнула.

— Ле Дябль Па.

— Merci, mon amour^[47]. — Он злобно глянул на Роба, затем на меня. — Думаю, будь вам обоим известно, что знает ваша подружка, вы проявили бы больше уважения. Должен предупредить вас, messieurs^[48], что мне очень не по душе, когда прикрываются невежеством.

Я повернулся к типу спиной. Даже в тусклом свете свечей Даниэль и Паскаль казались бледными. На губах Роба вновь играла маниакальная ухмылка, чему сейчас я только и обрадовался.

— Мы теряем время, — сказал я товарищам.

Вдруг глаза Даниэль и Паскаля испуганно округлились. Ухмылку с лица канадца как рукой сняло.

Нахмурившись, я повернулся назад к Нарисованному Дьяволу. Тот держал в руке черный пистолет, направив ствол прямо на меня.

Глава 17

Паскаль

Паскаль слышал стук крови у себя в висках, как будто с жесточайшего похмелья, и еще ощущал необычайную легкость в теле, словно в невесомости. Он бы уже ломанулся, ноги сами рвались задать стрекача, вот только Нарисованный Дьявол и его подручные стояли как раз между ним и выходом. Взгляд француза заметался по залу. Больше бежать было некуда. Они оказались в ловушке.

Прежде Паскалю не доводилось лицезреть пушку столь близко, и теперь вид оружия наполнял его муторным ужасом. Одно неверное движение с его стороны, спазм пальца со стороны Нарисованного Дьявола — этого достаточно, чтобы он повалился на пол, заливая кровью песок.

Ну хоть пистолет нацелен не на него. Парализованный липким страхом Паскаль с трудом сглотнул и облизал пересохшие губы.

А вдруг Уиллу стукнет в голову напасть на Нарисованного Дьявола, с надеждой подумал он. Американец ведь самый здоровый из них. Так что ему и пытаться.

Наверняка при этом он схлопочет пулю, зато у остальных появится шанс удрать.

Глава 18

— Эй-эй, чувак, — громко произнес я, поднимая руки. — Ты что творишь? — Хоть прямо передо мной и стоял чокнутый с пушкой, меня всё же удивило, что ощущаю я вовсе не страх, но хладнокровную настороженность.

— Внимание на меня, — процедил «Эд Харрис».

— Хорошо-хорошо, ты завладел нашим вниманием. Можно обойтись и без пушек.

— Кто я? — злобно рявкнул тип. В его голубых глазах застыл лед, зубы стиснуты так, что даже начала подергиваться правая щека. Он был весь как туго сжатая пружина, и абсолютно все в нем буквально подсказывало ответ: «Невменяемый!»

Как же я не заметил этого сразу, поразился я про себя. Меня отвлекла эта идиотская форма да самоуверенность, что численное преимущество на нашей стороне.

— Нарисованный Дьявол, — произнес я вслух.

— Тогда обращайся ко мне как подобает!

Я прочистил горло:

— Можно обойтись без пушек... Нарисованный Дьявол.

— Что вы здесь делаете? Отвечай!

— В катакомбах-то? — Теперь я старался говорить спокойно. Мне вовсе не хотелось, чтобы он воспринял сказанное мною как оскорбление или сарказм. Кто его знает, что заставит дернуться палец этого шизика на спусковом крючке. Шастать по подземелью в нацистском наряде да размахивать пистолетом — да по дяде точно плачет психушка. Я смиренно продолжил: — Просто я никогда здесь не был, и мои друзья решили устроить мне экскурсию. Мы просто исследуем.

— Обращайся ко мне как следует!

— Нарисованный Дьявол, — живо отозвался я, на всякий случай подняв руки повыше. — Мы исследуем, Нарисованный Дьявол.

Потенциальный пациент психбольницы сердито выдохнул и отер рот рукой с фонарем. Затем перевел взгляд на Даниэль:

— Это правда, mon amour?

— Oui, Diablo Peint^[49].

— Ты, — переметнулся он к Паскалю, — как часто здесь бываешь?

— Des fois, Diablo Peint^[50].

— Тоже обо мне наслышан?

— Oui, Diablo Peint.

— Тогда ты должен знать, как я ненавижу «равиоли» вроде вас. Вы — свиньи! Вы оскверняете это место. Мой дом! — Физиономия психа исказилась от злобы, глаза исступленно вращались. — Тебе понравится, если тупые уродские свиньи завалятся к тебе домой, засрут пол, изрисуют стены, а? Он прицелился Паскалю в голову. — Отвечай!

На лице француза только и читалась, что жалостливая мольба. Он открыл рот, однако упорно молчал. Либо лишился дара речи, либо просто не понял изрыганий Дьявола.

Я решил вмешаться:

— Нам бы это не понравилось, Нарисованный Дьявол.

Пистолет снова метнулся в мою сторону.

— Еще бы, не понравилось. Вы вызвали бы полицию, и они бы арестовали свиней. — Псих опять отер рот. — А вы знаете, как полиция поступает со свиньями, которых здесь вылавливает?

— Штрафует их, — тихо ответила Даниэль.

— Именно, mon amour, штрафует. Но катакомбы очень большие, так что полиция не может поймать каждую свинью. Поэтому-то я и помогаю им — помогаю им помогать мне! Я штрафую каждого встречного «равиоли» за его преступление.

— Так ты хочешь денег, Нарисованный Дьявол? — вмешался Роб. — У нас есть наличные.

— Я не хочу денег, — нахмурился псих. — Мне не нужны деньги! Но я возьму кое-что другое. Ваши батарейки. Все — и немедленно! — Он взмахнул пушкой. — Не заставляйте меня ждать!

— Но тогда мы ничего не увидим, — возмутился я. Затем запоздало добавил: — Нарисованный Дьявол.

Он снова осклабился этой своей белоснежной ухмылкой.

— Вот именно.

Неохотно — но что еще оставалось делать под дулом пистолета? — мы взяли наши каски с известняковой скамьи и извлекли из них батарейки. Червивый, как я прозвал про себя типа со шрамом, забрал их у нас и распихал себе по карманам.

— А теперь ваши сумки, — заявил Дьявол. — Вываливайте все из сумок.

Чертыхнувшись себе под нос — я-то надеялся, что он прощёлкает наши запасы, — я расстегнул основное отделение рюкзака и перевернул его перед собой. Червивый изъял мои новехонькие «Энерджайзер», затем подошел к Даниэль, Робу и, наконец, Паскалю.

На протяжении процедуры конфискации Дьявол не переставал лыбиться, явственно наслаждаясь происходящим.

— Ну? Где же они? Зажигалки тоже гоните!

На пару мгновений я задумался, а не сказать ли мудиле, что их у нас нет. Но как же тогда мы зажгли эти чертовы свечки? Я покосился на остальных и вдруг вспомнил, как Паскаль запихал карту себе в брюки... а Даниэль так же поступила с зажигалкой. Получается, слухи о выходках Нарисованного Дьявола до них уже доходили.

«По крайней мере, у нас останется одна зажигалка, чтобы найти дорогу обратно».

Я достал из кармана желтую «бик» и сунул ее Червивому.

— Еще у кого? — спросил Дьявол.

— Только у меня, — ответил я.

Шизик требовательно мотнул головой Червивому, и тот по очереди обыскал нас. Обернувшись к главарю, он пожал плечами — мол, все чисто.

Дьявол удовлетворенно кивнул и уставился на Даниэль. Она сразу же занервничала, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не на него.

— Посмотри на меня, — потребовал он.

Девушка неохотно подчинилась.

— Ты просто восхитительна, chérie. Стыдно прятать такую красоту. Раздевайся!

— Ах ты, старый пидор! — рявкнул Роб, сжав кулаки. На руках и шее у него вздулись вены.

Я напрягся еще больше и прикинул свои шансы на успешную попытку обезоружить Дьявола. И тут же отказался от затеи. Слишком рискованно. Нас разделяло метра три, и он запросто мог всадить в меня пулю еще на полпути до него.

— Ну, давайте же, — фыркнул ублюдок, водя пушкой между мной и Робом. — Прошу вас. Кто-нибудь. Жду не дождусь!

— Всё нормально, — отрешенно произнесла Даниэль, ни к кому в частности не обращаясь. Она неспешно вытащила ноги из ботфорт, отшвыривая их в сторону, затем стянула футболку, оставшись в лифчике в цветочек. Бросила футболку на пол, расстегнула джинсы и приспустила их до бедер.

Встретившись взглядом с Робом над ее головой, я прочел в его глазах: «Обоих нас он подстрелить не сможет». Возможно, предположение было слишком самонадеянным, однако выброс адреналина основательно меня завел, и я просто не мог стоять и ничего не делать. Я стиснул зубы и едва заметно кивнул.

— А это что еще такое? — вдруг воскликнул Дьявол. Черт, он заметил спрятанную зажигалку, теперь четко очерченную под тонкой тканью трусиков Даниэль. — А ну-ка... — И тут он резко склонил голову набок, как это делают психи, прислушиваясь к голосам в своей больной голове. Однако спустя мгновения я тоже услышал звуки.

Откуда-то доносилась музыка.

Глава 19

Гремел техно-поп, и уже совсем недалеко. Такая вот штука творится в катакомбах со звуком — здесь он практически не распространяется. И потому о присутствии посторонних только и узнаешь, когда они уже совсем рядом, как это и случилось при появлении Нарисованного Дьявола с компашкой.

Я бросил взгляд на Роба, растерявшись, стоит ли нам нападать или же подождать дальнейшего развития событий.

Дьявол, однако, начал действовать первым. Он выстрелил в песчаный пол.

Последовал оглушительный грохот. Я инстинктивно бросился в сторону, ожидая следующего выстрела, на этот раз сопровождаемого обжигающей болью.

Такового не последовало, лишь в паре метров от меня полыхал яркий красный огонь. От него поднимались клубы дыма, быстро наполняя пещеру.

«Сигнальный огонь! — осенило меня. — Так у него просто сраная ракетница!»

Наполовину ослепленный после сумерек, я наугад бросился подальше от шипящего раскаленного заряда.

— Куда он делся? — раздался совсем близко крик Роба.

— Не знаю! — отозвался я. Огонь источал сильнейший жар, в воздухе стояла едкая вонь серы и смолы.

Рядом с одеждой в руках появилась Даниэль:

— Уилл, сюда!

Пригнувшись, я двинулся за ней, и мы оказались в соседнем зале. Тут же сзади на нас налетели Роб и Паскаль, едва не сбив меня с ног.

— Где он? — продолжал заходиться Роб, неистово озираясь по сторонам.

— Ушел, — ответил я. Перед глазами у меня по-прежнему плясали круги света.

— Вот гнида!

Меж тем уже различалось даже дребезжание динамика от громкой музыки. Метрах в шести от нас тьму разрезали лучи фонарей, которые в конце концов сошлись на нашей группке.

— Qui est-ce?^[51] — крикнул Паскаль, щурясь и прикрывая глаза рукой от яркого света.

Донесшийся в ответ голос оказался не из тех, что мне хотелось бы услышать.

* * *

К нам медленно приблизились Дредастый и два его кореша. На мясистой шее здоровяка на шнурке болтался телефон. Он ткнул пальцем в экран устройства, и музыка наконец-то умолкла.

Судя по всему, вражда между нами была забыта — по крайней мере, временно, — поскольку троицу только и интересовало, что тут за переполох. Паскаль принялся удовлетворять их любопытство, тараторя на французском и весьма образно размахивая руками. Несколько раз я разобрал в его повествовании «Le Diable Peint». Дайверы жадно ловили каждое слово, то и дело прерывая рассказ вопросами или недоверчивыми возгласами. Напоследок Паскаль хлопнул в ладони и жестом изобразил исчезновение — очевидно, живописуя бегство Дьявола.

Дредастый поглядел на Даниэль. Она уже оделась и теперь натягивала ботфорты.

— Tu va bien?^[52] — осведомился качок.

— Ça va^[53], — кивнула девушка.

Тогда он повернулся ко мне:

— Знаешь что? Думаю, после этого ты больше не touriste. — Дредастый растянул свой рот до ушей, явственно гордясь своим великодушием. — И еще. Я разбил тебе рожу, и теперь мне неловко. За это с меня подарок.

Я с подозрением нахмурился.

— Что? Не хочешь подарка?

— Смотря что за подарок.

— Батарейки! — возвестил здоровяк и добродушно шмякнул меня по плечу своей лапищей. У нас куча запасных, а у вас-то нет их совсем!

* * *

После бурных обсуждений и сравнения карт Паскаль и мой новый друг Дредастый установили, что оба отряда движутся в одном и том же направлении, и потому пока нам следует держаться вместе. Так объяснила Даниэль, моя личная переводчица.

Пока мы собирали рюкзаки и вставляли подаренные батарейки в фонарики, она поведала, что неподалеку находится пещера с нормандским замком — с настоящими горгульями! — и еще несколько других: полностью заваленная искусственными цветами, изрисованная портретами разнообразных киногероев и даже библиотека — небольшая ниша с книгами, — функционирующая исключительно на доверии.

— Мне так хотелось показать тебе все это, Уилл, — закончила Даниэль. — Вот только идея уже не представляется такой замечательной, раз поблизости ошивается сам-знаешь-кто.

— Лорд Волан-де-Морт?^[54]

— Не валяй дурака... Волан-де-Морт — англичанин, а не француз.

— Лично я не думаю, что нам стоит беспокоиться насчет Нарисованного Дьявола, — отозвался я. — Ему удалось ограбить нас только потому, что он застал нас врасплох. Больше этот номер у него не пройдет.

— Ты ведь не знаешь этого наверняка. Мы уязвили его самолюбие. Ему пришлось удирать. И, возможно, он захочет как-то отомстить.

Я не стал с ней спорить — мне было совершенно без разницы, посетим мы упомянутые пещеры или же нет. По завершении сборов мы вместе с дайверами дошли до одного из выходов с Пляжа, оказавшегося всего лишь узкой щелью между потолком и круто поднимающимся полом.

Вообще-то, клаустрофобии я не подвержен, однако при виде бреши у меня засосало под ложечкой.

— И нам придется здесь пролезать? — на всякий случай уточнил я.

— Мы называем эту щель «chatière» — «кошачий лаз», — сообщила Даниэль.

Название показалось мне более чем уместным, поскольку на вид здесь могли пробраться разве что одомашненные представители семейства кошачьих.

Дайверы пошли первыми. Ранее, кстати, они представились своими катакомбными кличками: мужика звали Зеро, костлявого паренька — Шев (Даниэль пояснила, что имя означает «козел»), а Дредастого — Ситерн («танк»). Касательно последнего я все же предпочел прозвище, что мысленно дал ему ранее сам, и про себя так и продолжал его называть.

Дредастый поднялся по склону к потолку, сунул сдвоенный баллон и ремни в дыру, а затем заполз и сам. За ним последовал Зеро, а потом и Козел.

— На самом деле, не так страшно, как кажется, — заверила меня Даниэль, пока мы восходили к лазу. — Сначала просовываешь руки, а потом вихляешь бедрами, чтобы ползти. — Для наглядности она покачала задницей. — Просто двигай за мной.

Наверху девушка без колебаний скользнула в щель. С ее-то стройной фигуркой у нее по бокам оставалось достаточно пространства для маневров. Я заглянул в дыру, но только и различил, что мелькавшие из стороны в сторону подошвы ее ботфорт.

— Давай, пошел, тряпка! — завопил снизу Роб.

— Ага, ага, — буркнул я, залез по плечи в дыру, но вдруг решил, а ну его к черту, и по-крабьи развернулся ногами вперед.

— Нет-нет-нет, — зашелся Паскаль. — Так нельзя!

Я поспешно протиснулся в узкую щель. От выгоревшего адреналина у меня трещала башка, и мне было совершенно не до поучений француза.

Стены и потолок наглухо сомкнулись вокруг меня, я упер пятки в пол лаза и подтащил тело вперед, волоча за собой рюкзак. Через минуту подобных упражнений, стоивших мне немалых сил, я остановился и задумался, не вернуться ли назад и не начать ли сначала, головой вперед, по-пластунски. Однако следом за мной уже забрался Роб, так что путь назад оказался заблокирован. Он захихикал в своей обычной манере, будто воспринимал перемещение по «кошачьему лазу» легкой прогулкой, и подогнал меня:

— Давай шевелись, ты, гном-переросток!

— На спине я не могу быстро двигаться.

— Так какого хрена ты не послушал Паскаля? Башкой вперед! Это ж, бля, тебе не водная горка.

Я продолжил подтягивать себя ногами, однако легче не становилось. Пролаз как будто даже сужался, ограничивая меня в маневренности.

Вдруг ступни мои уперлись в камень. Тупик?! Я принялся ощупывать ногами и обнаружил, что шахта забирает вправо.

Облегчение, увы, долго не продлилось, поскольку лежа навзничь поворачивать было чертовски неудобно. Я застрял, словно соломинка в колене трубы. Чтобы согнуться в пояснице, мне требовалось развернуться набок.

Проблема, однако, заключалась в том, что для подобной операции потолок был уже чересчур низким.

— Братан, что там такое? — начал проявлять нетерпение канадец.

— Шахта изгибается. Похоже, у меня не получится здесь пролезть.

— Пролезешь-пролезешь! Тот здоровый олух как-то ведь прошел!

— Он лез головой вперед. А я не могу развернуться. Думаю, нам надо двинуться назад.

— Да ты, бля, охренел!

— Иначе никак.

— Давай я протолкну тебя.

И Роб принялся пихать мой рюкзак.

— Стой! — завопил я. — Толку все рано никакого.

— Ну тогда кончай херней страдать!

Я попытался перевернуться на бок, однако приложить крутящий момент к телу без рук оказалось не так-то просто. Одна рука у меня была вытянута за голову, другая прижата к боку. Тогда я скрестил лодыжки, согнул ноги в коленях и закрутил их вправо. Качнувшись пару раз, в конце концов я перекинулся на бок.

— Ты в порядке? — осведомился Роб.

— Да... — выдавил я, на деле ощущая себя крендельком.

Я начал протискиваться в поворот, обдирая о верх туннеля плечо. Все шло довольно неплохо, пока чертов потолок не опустился еще ниже. Я упорно продолжал пробиваться, сжимаясь в тесной шахте и убеждая себя, что пролаз вот-вот должен расшириться. Ничего подобного. Вскоре я совершенно не мог продвигаться дальше. Тогда я попытался сдать назад, но мне не удалось и это.

Я застрял.

— От черт, — произнес я.

— Что там у тебя? — снова подал голос Роб.

— Не могу сдвинуться.

— Да брось.

— Я застрял!

— Да ничего ты не...

— Застрял!

Воцарилась гнетущая тишина. Есть что-то по-настоящему пугающее в невозможности двигать собственным телом как хочется. Послышалась возня — то Роб отпихивал мой рюкзак в сторону. Проинспектировав мое нынешнее положение, он изрек:

— Братан, тебе надо бы лечь на живот или спину.

— Я не могу.

— Ты это, покрутись.

— Я и так уже весь перекручен! — огрызнулся я. — Не надо было мне лезть дальше.

— Если влез, то должен и вылезти.

— Обожди малость.

— Ты что делаешь?

— Пытаюсь подумать!

— Дэнни? — заорал тут во всю глотку Роб.

— Что?.. — донесся откуда-то издалека ее голос.

— Уилл застрял!

Молчание.

— Дэнни!!!

— Уилл! — крикнула Даниэль. — Это правда?

— Да!

— Я возвращаюсь!

Собственная беспомощность взбесила меня. Я принялся дергаться и брыкаться. Скалы вокруг впивались в меня, словно зубы.

— Погоди, — бросил канадец. — Дэнни тебе поможет.

— Ну и что она сделает?

— Потянет тебя. А я буду толкать.

— Уилл? — Голос Даниэль теперь звучал гораздо ближе, равно как и более обеспокоенно.

— Что?

— Постарайся сильно не дергаться. Кое-какие кошачьи лазы здесь не очень надежны.

Ну здорово, подумал я. Именно то, что мне и хотелось сейчас услышать.

Нараставшая все это время внутри меня паника достигла пика. Легкие внезапно оказались слишком велики для грудной клетки. Сдавило горло. Я начал задыхаться и с трудом сдерживался, чтобы не забиться в корчах.

Я закрыл глаза, и почти мгновенно тьма под веками пробудила давнишнее воспоминание. Стояла весна. Мне было восемь лет. Совсем недавно бульдозеры расчистили участок леса для строительства нового микрорайона за нашим домом в пригороде Олимпии. Мне и Максин строго запретили играть на свалке срубленных деревьев, но, естественно, начхать мы хотели на запрет. Да и какой ребенок послушался бы? Это была как огромная крепость со множеством укромных уголков, закоулков и ходов. Мы прозвали ее «бобриной плотиной».

И вот однажды мы с Макс резвились на вершине этой «плотины», а сестренка возьми и поскользнись, да и вырони своего пупса. Кукла провалилась в самое сплетение веток и стволов, и добраться до нее сверху оказалось невозможно. Максин горько зарыдала. Ей подарили эту куклу на шестилетие чуть менее двух недель назад, и она ею очень дорожила. Я успокоил сестренку, пообещав достать игрушку. Слез с «плотины» и побежал к главному «входу», где мы частенько играли, а потом пополз по образованному сваленными стволами туннелю, забираясь все глубже и глубже. Мне приходилось отгибать высохшие ветви, всячески извиваться меж бревнами, и в итоге я забрался дальше, чем когда бы то ни было прежде.

Протиснувшись в неизведанную пустотелость, я наконец-то увидел чуть выше злосчастную куклу, но при этом, видать, задел какое-то несущее бревно, и плотина тут же обрушилась на меня.

Макс услышала мои вопли и побежала за помощью, я же так и оставался в ловушке под сотнями килограммов наваленных дебрей, впечатавшись лицом в грязь. Было темно и сыро, а из звуков ушей моих только и достигали, что кваканье лягушки-быка да собственные испуганные рыдания. Я не мог пошевелить ни единым членом, и моему отцу, нашему соседу мистеру Шорну, двум его сыновьям-подросткам и Макс потребовалось более часа, чтобы вызволить меня из западни.

— Уилл? — раздался голос Даниэль. — Я вижу твои ноги.

Я открыл глаза.

Тьма. Грязь. Западня.

Паника.

— Ты в самом узком месте туннеля, — продолжала девушка. — Потолок очень низкий, но зато опускается пол. Тебе нужно протиснуться во впадину и после нее снова вынырнуть, как будто пролезаешь под забором. Ты понял?

— Я лежу не на животе. На боку.

— Можешь перевернуться на живот?

— Нет!

— А на спину?

— Нет, Даниэль, я... Меня заклинило, как Винни-Пуха в той сраной кроличьей норе. Я не могу пошевелиться! Совсем!

— Уилл, я пытаюсь помочь...

— Так что мне делать?

— Ты должен расслабиться. Когда ты напряжен, мышцы увеличиваются в объеме. Расслабься и глубоко подыши.

— Блин, сейчас не время для йоги!

— Послушай меня, Уилл! Это поможет, правда! Я буду дышать вместе с тобой. Готов?

Терять мне было нечего.

— Ага.

— Тогда начали.

Добрые две минуты я под руководством Даниэль вдыхал и выдыхал через нос, пока в голове у меня не воцарился полнейший покой и — о чудо! — я почувствовал, как напряжение оставляет мои оцепеневшие от ужаса мышцы. Реакция «бей или беги»^[55] потихоньку отступала.

— Уилл, ощущаешь расслабленность? — успокаивающе, словно гипнотизер, проговорила Даниэль. — Когда поймешь, что готов...

Я попробовал перевернуться на спину — и это получилось у меня с первой же попытки!

И тогда я начал медленно продвигаться вперед.

Глава 20

Стоило мне преодолеть впадину на полу, и остальной путь по шахте особых затруднений уже не вызывал. И когда я наконец-то выпрямился в полный рост в туннеле надлежащей высоты, меня прямо пробрало от восторга: подумать только, я был на волосок от гибели и спасся! Даниэль, однако, моего кайфа не разделяла. Наоборот, разъяренно прочитала мне нотацию о необходимости в следующий раз точно следовать указаниям.

— Знаешь что? — встрял еще и Дредастый. — Я ошибся. Ты все еще touriste.

Зеро и Козел угодливо захихикали.

Из дыры, откуда я только что выбрался, показалась голова Роба. Осклабившись во весь рот, он протянул:

— А во-о-о-от и Джонни!^[56] — и кубарем вылетел наружу. Следом появился Паскаль — этот выкарабкался молча, словно паук. Оба были измазаны вездесущей известняковой пылью катакомб и смахивали на настоящих спелеологов. В сущности, все мы на них походили.

— Помнишь, ты сказал мне о том, что напоминает тебе это место? — возбужденно обратился я к канадцу.

— Ты про влагалище?

— В общем, ты прав, потому что выглядело так, будто эта стена только что тебя родила.

— А тебя, братан, чуть не вытащили мертворожденным. Что там за херня с тобой произошла?

— Да я...

— Так, хватит гадкого трепа о сексе, — перебила меня Даниэль. — Мы выбиваемся из графика.

Закинув на плечи рюкзак, она поспешила за дайверами.

* * *

Какое-то время мы шли по прямой, миновав несколько ответвлений, затем свернули направо, после чего вновь последовал прямой участок с отходящими боковыми коридорами, потом поворот налево. Такими вот зигзагами мы двигались целую вечность, и в итоге я совершенно перестал контролировать наш маршрут и, по сути, заблудился. Тогда-то ко мне и пришло осознание, насколько же я доверился Паскалю. Из всей нашей четверки он единственный бывал ранее в этом секторе. И он запросто мог бы нас кинуть, приди ему подобное в голову. Завести куда-нибудь не туда да улизнуть со своей картой, оставив нас сходить с ума и гнить. Естественно, причин для такой подлянки у него не было. Он ведь дружил с Даниэль и Робом. Тем не менее сам факт, что подобная возможность у него все-таки имеется, весьма меня тревожил. Может, на мне все еще сказывалась недавняя нервотрепка с Дьяволом и «кошачьим лазом», однако моя жизнь в буквальном смысле слова находилась в его руках.

Когда мы оказались в достаточно широком туннеле, я нагнал Даниэль и брякнул:

— Ну что, лягушатница?

Она скорчила гримаску.

— Пытаешься подначить? Только я не заморачиваюсь, если лягушатницей меня называешь ты. — Девушка подмигнула. — Знаешь, я все думала над катафильским именем для тебя.

— Круто! И как, придумала что-нибудь?

— Все не могу выбрать между двумя. Первое — Макарони.

Я так и оторопел.

— Что-что? Типа «макароны»?

— Да нет же, у этого слова другое значение. Ну, из той песни.

— «Макарена»?^[57] — не обрадовался я и этому.

— Не, вот... — и Даниэль принялась напевать.

— А, «Янки Дудл»?^[58]

— Точно!

— Теперь ты меня подначиваешь?

— Вовсе нет! Американцев же повсюду называют янки. У вас даже одна баскетбольная команда так называется. Здесь нет ничего оскорбительного.

— Нет уж, спасибо, не хочу я называться ни Янки, ни Янки Дудл, ни Макарони! Какое там у тебя второе прозвище?

— Медвежонок.

— Еще лучше! — простонал я.

— Оно пришло мне в голову, когда ты сказал, что застрял как Винни-Пух в кроличьей норе. Так мило. Думаю, это хорошее прозвище.

— Ага, жду не дождусь, когда меня так начнут называть Роб и Паскаль.

— Ох... Тут ты прав. — Она озабоченно нахмурилась. — А можно, так буду называть тебя только я?

— Если тебе хочется, — пожал я плечами. — Но я все равно придумаю имя получше.

— Ты не можешь сам себе придумать прозвище. Так не делается.

— Кстати о Паскале, — сменил я тему. — Мне тут кое-что пришло в голову. — Тут потолок понизился, и мне пришлось пригнуться. — А вдруг он заблудится? Когда мы дойдем до места, где нашлась видеокамера. Ведь так далеко только он и заходил, верно? А ну как свернет не туда, да и потеряется? По-моему, такое запросто может случиться.

— Не заблудится, — уверенно ответила Даниэль. — Он знает дорогу. Пометил ее на карте. Мы в полной безопасности.

— А вдруг он потеряет карту, или с ней что-нибудь случится? Ведь на Пляже Дьявол мог ее и отнять.

— Так то Пляж. Дорогу оттуда мы знаем и без...

— Да нет же, вдруг этот шизик нападет на нас позже и где-нибудь поглубже? И отберет зажигалки и карту? Ты или Паскаль сможете вывести нас наружу?

— Не, Нарисованный Дьявол так не поступит. Он ограбил нас на Пляже, потому что это популярное место, и он знал, что кто-нибудь обязательно придет и найдет нас.

— Да ладно тебе, Даниэль, с чего ты так уверена? Он же полный псих. — Я помолчал, кое-что припоминая. — Кстати, а что он подразумевал под «равиоли»? Когда сказал Паскалю, что ненавидит «равиоли» вроде нас.

— Точно не знаю, но мне представляется, что так он называет всех катафилов, потому что многие из них тащат сюда всякую жрачку, ну и оставляют после себя пустую упаковку.

— Он вел себя так, будто катакомбы ему принадлежат. Называл их своим домом. Он вправду здесь живет?

— Нет, — покачала головой девушка, он говорил о... Как же это называется, еще у банд есть?

— Сфера влияния, что ли?

— Во-во. В общем, если бы он жил здесь, тогда это означало бы, что у него нет работы. Следовательно, никакой жратвы. Тогда он отнял бы у нас деньги.

А ведь она права, подумалось мне. Кроме того, нацистская форма на Дьяволе и его сообщниках была не какой-то рваниной, но прямо-таки музейного качества. Вряд ли такая обошлась им задешево.

— И чем, по-твоему, он занимается? — поинтересовался я.

— Раз у него есть деньги, может, он врач или что-то в этом духе.

— Врач? — поразился я.

— А что такого? Однажды я познакомилась с катафилом, который уверял меня, будто работает в администрации президента.

— Ты же говорила, что катафилы о таком не распространяются.

— Как правило. Но некоторые уж очень любят поболтать. Такие все о себе и выкладывают.

— А ты рассказываешь, что ты цветочница?

— Уилл, я не цветочница.

Ответ прозвучал столь резко, что я удивленно уставился на Даниэль. Лицо у нее разом окаменело.

— Я вовсе не имел в виду, что ты цветочница по профессии... ну, навсегда, — поспешил я заверить ее. — Я всего лишь подразумевал...

— У меня диплом одного из самых престижных университетов страны. Стоит мне лишь захотеть, и я без проблем получу ответственную должность практически в любой конторе. Просто на данном этапе жизни такого желания я не испытываю. Мне казалось, ты это понял!

— Ну да, понял.

— Нет, не понял! Ты держишь меня за какую-нибудь бедную брюнеточку без всяких планов на будущее.

— Да я...

— А на самом деле планы у меня есть!

— Я верю!

— Надеюсь.

Я вправду ей верил — девушкой она была толковой — и вдобавок вполне представлял, чем обусловлена ее реакция. Порой мне и самому было неприятно признаваться кому-либо, что я пишу для путеводителей. Ведь писателей любого рода никто всерьез не воспринимает. Ведете ли вы еженедельную колонку в крутом журнале, являетесь ли автором бестселлеров — только представьтесь писателем, и поначалу вас будут воспринимать как бедствующего чудаковатого нелюдима, которому не помешало бы взяться за ум да найти себе нормальную работенку.

— А как насчет этих? — я кивком указал на дайверов впереди. Не то чтобы они действительно интересовали меня — просто как-то надо было сгладить неловкость, возникшую между мной и Даниэль. — Рассказывали они тебе о своей работе?

— Нет. Разве что Ситерн упомянул, что он отменный водитель.

— Дредастый-то?

— Да, который с дредами.

— Скорее уж отменный мудозвон. А что они надеются отыскать? Затопленные сокровища.

— Понятия не имею, Уилл. Смотри-ка, они остановились. Может, сейчас и узнаем.

* * *

Дредастый указал на зияющий чернотой проход слева и объявил, что там-то колодец и находится. Выложенный булыжником пол покрывал тонкий слой прозрачной воды — отнюдь не той мутной жижи, через которую нам пришлось пробираться ранее. Паскаль походил на пса перед прогулкой. Даниэль объяснила, что в этом месте он раньше не бывал и на его карте здесь значился тупик.

— И далеко этот колодец? — осведомился я.

— Всего десять минут, — ответил француз. Он поглядел на Роба и Даниэль. — Ничего, а?

— Я за, братан, — отозвался канадец.

— Я тоже, — кивнула Даниэль.

Паскаль выжидающе уставился на меня.

— Ну да, конечно, — пожал я плечами. — Давай уж дополним твою карту.

* * *

Сооруженный из каменных глыб колодец возвышался над землей примерно на метр, его круглая шахта была раза в два шире обычного люка. Катафилы явно наведывались сюда нечасто — граффити и даже мусор напрочь отсутствовали.

Пока Паскаль зажигал свечки, Дредастый переоделся в гидрокостюм. Затем он нацепил сдвоенный кислородный баллон, натянул короткие жесткие ласты и надел компактную маску в прозрачном корпусе. Закусив болтавшийся на шланге регулятора загубник, с громоздким старым фонарем в одной руке и катушкой нейлонового линя в другой здоровяк опустился в шахту. Остальные обступили колодец и стали следить за его погружением, хотя смотреть было особо и не на что. Вода здесь оказалась мутной, и свет наших фонарей далеко не проникал.

Вскоре волнение на поверхности успокоилось, а затем исчезла даже мелкая рябь. Линь оставался туго натянутым.

— И как глубоко он опустится? — поинтересовался я.

Даниэль перевела мой вопрос, и Зеро пробубнил что-то в ответ.

— От пяти до пятнадцати метров, — сообщила девушка. — Такие колодцы обычно им и попадаются.

Меж тем ожидание становилось все более напряженным. За первой минутой протекла вторая. Зеро и Козел сосредоточенно всматривались в воду. Они молчали, однако у меня не возникало сомнений, что все их мысли об отсутствующем товарище.

Погружение затягивалось.

Я покосился на Роба. Он высунул язык набок и провел пальцем по горлу. Даниэль пихнула его локтем под ребра.

Зеро смерил их негодующим взглядом.

Наконец, на поверхности воды вновь появились пузыри воздуха — сначала лишь несколько, затем последовало активное бурление. Следом показалась поблескивающая на свету красная каска Дредастого. Зеро и Козел помогли ему выбраться на стенку колодца.

Даниэль ахнула, и в следующее мгновение я увидел в руке качка череп. Он выплюнул загубник и затрещал на французском. Последовали возбужденные возгласы, сменившиеся бурным обсуждением. В конце концов девушка обратила внимание на мое недовольство и пояснила:

— Он говорит, на дне колодца лежит целый скелет.

Я подождал продолжения, однако такового не последовало, и тогда я пожал плечами:

— И что с того? Это же катакомбы. Здесь хранится шесть миллионов скелетов!

— Уилл, ты не понимаешь, — покачала она головой. — Этот свежий.

— Свежий? — Я нахмурился. — Ты хочешь сказать, человек умер недавно?

— Вот именно. На скелете даже осталась одежда. Футболка, синие джинсы, резиновые сапоги.

— Ни хрена себе!

— Паскаль считает, что это женщина.

Я взглянул на парня. Он держал в руке череп и, указывая на его различные части, что-то объяснял.

— Так наш друг еще и криминалист-антрополог? — с сомнением хмыкнул я.

— Он пишет диссертацию по катакомбам и изучил здесь массу костей.

Паскаль отдал череп обратно Дредастому, и оба согласно закивали.

— Что он говорит? — спросил я.

— Ситерн собирается вернуть череп на место. А когда вернется на поверхность, сообщит полиции месторасположение колодца. Катакопы займутся расследованием.

— Ну а мы что? Нам не надо пойти с ним?

— С ним? — Даниэль явственно удивилась моему вопросу. — Вовсе нет, Уилл. Зачем мы ему? Да и разве ты забыл? Нам надо отыскать другую женщину.

Глава 21

Статья из «Санди телеграф» от 13 октября 2013 г

Глава 22

Воображение у меня буйное, особенно когда речь заходит о смерти, и пока мы тащились через лабиринт туннелей черт знает куда, мысли мои целиком были заняты останками на дне колодца. Что же случилось с этим человеком — женщиной, если уж полагаться на заключение Паскаля? Может, она просто сидела на стенке колодца, в какой-то момент не удержала равновесие, упала и, треснувшись головой, камнем ушла на дно? Но даже такая версия предполагает, что она была одна. А кто же шастает по катакомбам в одиночку? Ведь, по словам Даниэль, первое или второе правило катафилов — никуда не ходить одному!

И тогда, скорее всего, с женщиной произошло нечто более зловещее. Как вариант, ее труп сбросили в колодец для сокрытия убийства. Убили ли ее в таком случае на поверхности и затем перенесли тело к месту упокоения? Или же она была катафилкой, которую угораздило нарваться на какого-нибудь ошизевшего торчка или на Нарисованного Дьявола?

Последнюю версию я как следует обдумал. Честно говоря, мне не верилось, что Дьявол — хладнокровный убийца. В конце концов, расхаживает он со всего лишь ракетницей, заделанной под пистолет. Да он же просто бедокур, ссыкливый хулиган. А если однажды он зашел слишком далеко, и жертву хватил удар? И тогда ему пришлось избавляться от трупа?

Как сказала Даниэль, Дредастый сообщит об останках в полицию, и катакопы начнут расследование. Вот только что они выяснят? Да и смогут ли вообще хоть что-нибудь выяснить? Ведь им придется иметь дело только с зубами да костями. А прок от них появится лишь в том случае, если следователи раздобудут карту зубного аппарата для сравнения или же обнаружат родственников с сопоставимой ДНК. Но ведь опознать скелет не так-то просто. Допустим, можно определить рост женщины, возраст, этническую принадлежность и поискать эти приметы в сводках о пропавших без вести. Вот если попадется что-то похожее, тогда уже можно будет запросить зубную карту и так далее. А то и катакопам — или кто там будет вести расследование — повезет, и в кармане джинсов обнаружится водительское удостоверение или что-то другое, пригодное для опознания... и тогда скелет получит имя, а ближайшие родственники — успокоение. По крайней мере, ответ, почему однажды их дочь, мать или жена не явилась домой...

— Ciel! — вдруг крикнул Паскаль.

— Небо! — тут же подхватила Даниэль.

Роб впереди пригнулся, следом и я. Потолок резко понизился, и мы снова вынуждены были идти по-тролличьи сгорбившись. Я пристроился поближе к канадцу, чтобы смотреть вперед в свете его фонаря.

Мимо нескончаемой вереницей мелькали ответвления, уводящие в чернеющую бесконечность. Некоторые ходы отличались отделкой камнем, аккуратно скрепленным известкой, и даже изящными арочными проемами. Другие же были очень низкими, или полуобрушившимися, или испещренными провалами. Мы шли километр за километром, виляли и пригибались, карабкались по склонам и ползли, изгибали свои тела так, как большинству людей в жизни не доводилось. Продирались через «кошачьи лазы», которые только и напрашивалось сравнить что со сфинктером, и шествовали через пещеры, размерами не уступающие вместительным актовым залам. И на протяжении всего этого времени Паскаль не сбавлял своего бодрого шага, останавливаясь лишь для сверки с картой или по желанию Даниэль, когда ей хотелось показать что-нибудь интересное — то впечатанные в известняк тысячелетние окаменелости морских созданий; то черные полосы на потолках от факелов каменотесов семнадцатого века; то остатки деревянных раскосов, которыми инспекторы каменоломен подпирали участки, грозившие обвалами.

В один момент мы проходили через каменную полость, наполненную шкурками многих десятков дохлых кошек. Паскаль поведал, что это логовище какого-то зверя вроде Минотавра, рацион которого состоит из кошачьих. Когда же Роб в цветистых выражениях дал ему понять, что врать нехорошо, Даниэль направила фонарик вверх и высветила вертикальную шахту, ведущую в неведомый мрак. Мы находились, как объяснила она, на дне связанного с поверхностью колодца. И слухи гласили, будто все эти выброшенные шкурки на совести китайского ресторана наверху.

Пускай у меня и ныла спина от всех этих бесконечных сгибаний, а мокрые кеды нещадно натирали ноги, несмотря на стычку с Дьяволом, критическую ситуацию в первом «кошачьем лазе» и обнаружение человеческих останков, я ощущал, что катакомбы затягивают меня все сильнее и сильнее. Было в них что-то умиротворяющее. В конце концов, эволюция первобытного человека проходила в ограниченном пространстве пещер, подземных туннелей и лазов вроде этих. Именно в таких местах наши древние предки разводили костры и готовили себе пищу, укрывались от буранов и гроз, создавали свои первые произведения искусства, растили семьи. По сути, катакомбы — наш дом.

Я столь погрузился в палеолитическую терапию, что даже не заметил остановки отряда и врезался Робу в спину.

— Прошу прощения, — сконфуженно буркнул я, поправил каску и огляделся по сторонам. — Что происходит?

— Мы добрались до Бункера — того самого, нацистского, — сообщила Даниэль.

На глаза мне попался очередной «кошачий лаз» в стене.

— Вот это, полагаю, и есть вход?

Девушка кивнула.

— Да. Но ты ведь уже ладишь с ними, не так ли?

Паскаль заполз первым. Я последовал за ним. Извиваться по-пластунски, как мне открылось, было гораздо легче, нежели проталкиваться на спине. Я кубарем вывалился из выхода и поднялся. Постояв пару секунд рядом с Паскалем в неловком молчании, я решил не дожидаться появления остальных и отправился осматривать Бункер.

Стены сооружения были из красного кирпича, и по некоторым из них из одного проржавевшего электрощита в другой тянулись черные кабели. Там и сям маячили брошенные металлические бочки, эти пережитки былых времен. Нарисованные светящиеся стрелки указывали во все стороны, выведенные от руки предписания гласили: «Rauchen Verboten» и «Ruhe». Фразы были мне знакомы — они испещряли весь Париж и означали соответственно «Не курить» и «Не шуметь».

Бункер представлял собой небольшой лабиринт из множества комнатушек, зачастую разделенных тронутыми ржавчиной стальными воротами или дверьми с круглыми ручками вроде штурвала, что встречаются на мощных банковских хранилищах.

Я вгляделся во тьму одного помещения. Кроме кучи глыб да кое-какого мусора смотреть особо было и не на что.

Я уже хотел было пойти назад, но вдруг услышал приближающиеся шаги остальных.

— Идите сюда! — позвал я.

Через пару мгновений рядом материализовались Даниэль, Роб и Паскаль. Я ткнул пальцем в стальную дверь и поинтересовался:

— За каким чертом они здесь были нужны?

— Наверно, немцы не хотели допускать лягушатников в свое убежище, — предположил Роб.

Я покачал головой.

— Открывается-то только снаружи. Скорее, здесь кого-то держали внутри.

— Внутри? — Канадец протиснулся мимо меня и тоже заглянул в комнату. — Черт, ты прав. Но зачем запирать каких-то бедолаг за такими дверьми? Несколько чересчур, как считаешь?

Именно так и мне представлялось, и у меня появилась еще одна идея насчет предназначения дверей, хотя я счел ее слишком нелепой и озвучивать не стал.

* * *

Паскаль отвел нас в помещение, оборудованное металлической дверью в качестве стола и каменными глыбами вместо сидений. На импровизированном столе кто-то оставил несколько пустых банок из-под пива. Даниэль прорезала швейцарским ножом в одной из них окошко и, отогнув кусок жести, поставила внутрь красную свечку. Ненужный хлам разом превратился в не лишенный изящности светильник, который даже можно подвесить за ушко на крышке.

— Вуаля? — объявила девушка, явственно довольная собой.

— Отличная работа, Макгайвер!^[59] — отозвался Роб.

Даниэль прищурилась на канадца.

— Мне плевать, как ты обзываешь меня, Ростбиф. Больше меня это не волнует.

— Макгайвер! — изумленно взорвался Роб. — Да это же не оскорбление, Дэнни. Комплимент! Он же вроде Джеймса Бонда!

Подозрения, однако, девушку не оставляли.

— Так и есть, это комплимент, — заверил я ее.

— Что ж, тогда спасибо.

Мы выгрузили из рюкзаков на стол еду. Даниэль припасла упаковку французских бисквитов с шоколадной начинкой, Роб — вяленую говядину, жевательные конфетки «Твиззлерс» и прочие бесполезные вкусняшки. Я выложил орешки с сухофруктами, три яблока и пару сваренных вкрутую яиц.

— Яйца, братан? — хмыкнул Роб.

— Все, что нашлось на кухне, — пожал я плечами.

— Держи. — Он протянул мне банку демонического пива.

— Уилл, нет! — вмешалась Даниэль, шлепнув меня по протянутой руке. — Не притрагивайся к этому бомжовскому пойлу. — Она извлекла из рюкзака картонную упаковку вина. — Вот старое доброе «мерло».

— И после этого я бомж? — возмутился Роб. — Дэнни, после коробочного винишка-то?!

— Я ведь не мусорю, а пустые стеклянные бутылки почти такие же тяжелые, как и полные.

Девушка наполнила два пластиковых стаканчика и передала мне один.

— A votre santé!^[60] — провозгласила она.

— Santé! — подхватил канадец.

— Ваше здоровье! — отозвался и я.

Мы чокнулись, и я ухитрился расплескать немного вина.

Я обернулся, выискивая Паскаля. Парень находился в дальнем конце комнаты и сейчас принялся вбивать в стену что-то вроде штыря.

— Эй, Ловкаль, Китай внизу! — крикнул Роб.

— Это он для своего гамака, — пояснила Даниэль. — Сейчас-то вам, может, и тепло, потому что вы еще разгоряченные после перехода. Но на полу спать слишком холодно, запросто закоченеешь.

— Спасибочки, бля, за предупреждение, Дэнни, — фыркнул канадец. — И что же нам с Уиллом делать?

— Уилл может спать в гамаке вместе со мной. Ты один будешь мерзнуть на полу.

Я чуть не поперхнулся вином и снова покосился на Паскаля. Услышал ли он? Кажется, нет, поскольку вовсю орудовал молотком. Тем не менее чем Даниэль думает? Прекрасно же знает, что Паскаль на нее западает. И его презрение ко мне чуть ли не неоновой вывеской светится. Она вправду, что ли, думает улечься со мной в гамаке?

Роб покачал головой, явственно обдумывая, стоит ли ему комментировать заявление девушки или же промолчать.

— И сколько сейчас отводится на отдых? — опередил я его.

— Час, — ответила Даниэль.

— Да я особо и не устал.

— Тогда выпей вино, тебя сразу же вгонит в сон. Обязательно нужно отдохнуть.

Паскаль наконец-то повесил гамак и присоединился к нам за столом, усевшись между Робом и Даниэль. Достал из рюкзака упаковку саморазогревающихся тефтелей в томатном соусе и налил себе стаканчик вина из коробки. Француз упорно ни на кого не смотрел, и теперь меня охватили сомнения, что он не слышал адресованного мне щедрого предложения девушки разделить с ней ложе.

Чтобы хоть как-то развеять воцарившуюся тишину, Роб включил музыку на айфоне. Затем они с Даниэль принялись болтать с Паскалем на французском, пытаясь, очевидно, расковырять его скорлупу. Я же решил воспользоваться возможностью высушить ноги. Стоило мне снять кеды, и, к моему удивлению, от носков повалил пар. Я стащил их, как следует отжал и разложил на камне. Ощущение от ходьбы босиком по известняковой пыли катакомб было несколько непривычным, но вместе с тем и приятным.

Когда же мое внимание вновь обратилось на товарищей, в центре стола покоился пакетик на струне, наполненный зеленовато-коричневыми шишками, а Даниэль скручивала огромный косяк.

Я настороженно нахмурился. После трагического происшествия на Лейк-Плэсиде траву я курил лишь дважды, и оба раза меня охватывали приступы паранойи и тревоги.

Даниэль сваяла безупречный тугой конус, лизнула полоску клея, а затем взорвала самокрутку. Затянувшись пару раз, она передала ее Паскалю. После него косяк перешел к Робу, а потом и ко мне. Я сделал лишь одну затяжку, да и то набрал дым в рот, не вдыхая в легкие.

Косяк совершил еще три круга, и затем девушка затушила его о землю. Лица у всех, кроме меня, осоловели, веки потяжелели.

Паскаль закурил сигарету, я тоже.

— Класс, — произнес Роб. На губах его играла мечтательная улыбка. — Косячок в катакомбах. Полный отпад.

— Я знаю одну смешную историю, — объявила Даниэль и выпрямилась на сиденье — как она, похоже, всегда поступала, рассказывая что-нибудь. Глаза у нее хоть и помутнели, но все равно блестели живостью. — Несколько лет назад мы с Паскалем, когда еще только начинали исследовать катакомбы, находились в этой самой комнате. Мы курили травку, оттягивались, и тут заявились пятеро других катафилов. И все бухие. А один так нажрался, что уже не мог идти дальше с остальными. Прямо на полу и отключился, и его дружки слиняли без него. Он храпел так громко, что стены дрожали. Ну, мы с Паскалем решили, что бросать его нельзя, и стали ждать, пока он проснется. А потом оказалось, что он и сам прекрасно знает катакомбы и может выбраться.

В воздухе повисло выжидательное молчание.

— И это все? — не выдержал Роб. — И что же, бля, здесь смешного?

— Ну... — Девушка поджала губы, словно бы вновь прокручивая в голове историю. Затем пожала плечами. — Может, она и не должна быть смешной.

— Не-не-не, ты сказала, что она смешная!

— Ой, заткнись, Ростбиф.

Канадец беспомощно вскинул руки:

— Я всего лишь сказал, что в ней нет ничего смешного!

— Mon dieu!^[61] Да ты и святого из себя выведешь!

— Ловкаль, — сменил Роб собеседника и потянул пиво. — Может, у тебя припасено что-нибудь повеселее?

Паскаль почесал лоб, кивнул и затараторил на французском.

— По-английски, братан, — перебил его Роб. — Уилл же не понимает!

Француз нахмурился:

— Нас четверо. Трое говорят по-французски. С какой стати мы должны переходить на английский?

— Потому что четверо говорят по-английски!

Паскаль что-то пробурчал себе под нос — уж точно не учтивость.

— Да все нормально, — махнул я рукой. — Рассказывай на французском. Мне и так неплохо.

Паскаль, однако, смахнул свой стаканчик со стола, вскочил и, не обращая внимания на протестующие возгласы Роба и Даниэль, с оскорбленным видом отошел в сторону.

— Порой на него находит, — невозмутимо пояснила мне девушка.

— Может, кому-нибудь стоит привести его обратно? — предложил я.

— Да, Ростбиф, дуй за ним.

— Я? — снова возмутился канадец. — Почему я-то?

— Потому что именно из-за тебя он из себя и вышел.

— Брехня! Я только и сказал ему, чтоб он говорил по-английски.

— Опасно оставлять его одного, особенно накуренным.

— Я пойду, — заявил я, решительно втаптывая сигарету в землю.

— Да прекращай, он же от тебя сбежит, — бросил Роб, поднялся и вышел.

— Самое время, — тяжело вздохнула Даниэль, — хоть немного спокойно посидеть.

— Ты ведь понимаешь, почему я ему не нравлюсь, да? — начал я.

— Кому? Паскалю-то? Да, я же говорила тебе. Потому что он западает на меня.

— Вот именно! И ты думаешь, это была хорошая идея объявить, что мы будем спать вместе? По-моему, из-за этого-то он и...

— Но мы будем спать вместе.

— Нет, не будем.

— На полу...

— Нет, Даниэль, ни в коем случае.

Девушка театрально вздохнула:

— Уилл, ну и что с того, что он питает ко мне чувства? Мне что, так и оставаться одной ради его счастья?

— Все-таки тебе следует проявлять побольше благоразумия.

— Знаешь, ты такой милый, когда о чем-то беспокоишься. — Она выудила из пакетика шишку и принялась измельчать ее пальцами.

— Я больше не буду, — предупредил я.

— Кончай нудствовать.

— Занудствовать, — поправил я ее.

— Кончай так себя вести.

Я сдался, решив, что попросту не буду опять вдыхать.

Даниэль подожгла косяк моей зажигалкой и сделала несколько быстрых затяжек, чтобы раскурить его как следует. А затем, вместо того чтобы передать самокрутку мне, она сунула ее зажженным концом себе в рот и поманила меня пальцем.

— Ох, нет...

— Мммм-ммм!

Я склонился к ней, и наши губы встретились. Даниэль принялась дуть в косяк, направив струю густого дыма с другого его конца прямо мне в легкие. Я отпрянул и зашелся в припадке кашля. Из глаз хлынули слезы, в глотку словно напустили ораву кошек. Мне понадобилось секунд двадцать, чтобы прийти в себя.

— Ну как, хорошо вставило? — спросила девушка. предлагая косяк.

Я замотал головой, одновременно давая понять, что вставило нехорошо и что я больше не буду.

Она глубоко затянулась и затушила самокрутку.

— Пойдем, Медвежонок, хочу тебе кое-что показать.

— Что?

— Пойдем.

Даниэль встала, потянула меня за руку и, прихватив самодельный светильник, повела меня по комнатам. Голова у меня пошла кругом, и мне пришлось сосредоточиться, чтобы идти более-менее ровно. Переход из трезвого состояния в накуренную убитость произошел для меня в считаные секунды. Даниэль меж тем толкнула одну из металлических дверей. В комнате она подошла к стене, подняла светильник и принялась вырезать что-то швейцарским ножиком на кирпиче.

Я заглянул девушке через плечо. Ее художественным достижением оказалось грубо очерченное сердце с буквами «У + Д» внутри.

— Надо было «М плюс А», — заметил я. — Наши катакомбные имена.

Она обернулась, обняла меня за шею и впилась поцелуем. Где-то на задворках моего сознания промелькнула смутная мысль о Бриджит и ее женишке-легавом, а потом о Паскале, который может внезапно здесь объявиться.

Светильник выпал из руки Даниэль, однако не погас. Она повозилась с пряжкой моего ремня и извлекла наружу мой член. Я стянул обтягивающие джинсы с ее бедер, следом и трусики. А потом вошел в нее. Она застонала.

— Ш-ш, — прошептал я ей на ухо.

Мои руки скользнули от ее талии к ягодицам. «Какая же она худенькая, прямо как девочка». То же самое мне подумалось, когда мы занимались сексом у нее дома на прошлых выходных, хотя вспомнил об этом я только сейчас.

Я всегда предпочитал девушек в теле, фигуристых, вроде Бриджит. И вот теперь такая худая казалась мне необычайно хрупкой — и легкой.

Практически без усилий я оторвал Даниэль от земли и прижал к стенке.

— О, да, Уилл, продолжай, — выдохнула она.

Я начал двигаться вперед-назад, пытаясь подстроиться под какой-то темп, хотя стоять и удерживать на руках почти весь вес девушки было не так-то и легко.

— Да, Уилл, да. — Она целовала меня в шею, гладила по волосам. — О, Уилл, не останавливайся, да, да, да... Так хорошо. — Обхватив меня ногами, она принялась вращать бедрами. Выражения из нее посыпались все грязнее и грязнее, она целовала меня, кусала и даже материлась. И, блин, мне нравилось это, я почти не владел собой. Она была такой дикой, такой свободной, такой чувственной. Бриджит до нее было далеко...

«Да к черту Бриджит!» — оборвал я сам себя. Я сейчас с Даниэль, а Даниэль чокнутая, в хорошем смысле чокнутая, я просто балдею от нее, и если секс с ней такой классный... Вот же, блин... И почему я отвергал ее так долго... Мы же могли заниматься этим каждую ночь..

— Да, Уилл, так, резче, Уилл, давай, е... меня, е... меня!

И я не мог ей отказать. Я вдавил ее в стену еще сильнее, держа ладонями за низ бедер, словно бы она ничего не весила, и двигался резче, быстрее, утопив лицо в ее волосах, вдыхая их цветочную свежесть. У нее такое тонкое тело, такое сексуальное, как у модели...

— Ты готова? — прохрипел я, более не в силах сдерживаться.

— Да, Уилл, да! — Ее ногти раздирали кожу на мне, словно когти.

Я подавил в себе стон, вонзившись в Даниэль и забившись в конвульсиях. Превратившись в безвольную кашу.

Она завизжала.

— Ш-ш-ш! — выдавил я.

Куда там, так и продолжала заходиться.

Я заткнул ей рот продолжительным напористым поцелуем.

Глава 23

Паскаль

На привале Паскаль каску не снимал, так что отвлекаться на поиски фонаря ему не пришлось. Никто его не окликнул. Никто не попытался остановить. Наверняка сейчас шепчутся о нем. И что, интересно, говорят? Да ничего хорошего, иначе зачем шептаться-то.

У него мелькнула шальная мысль пробраться назад, когда все улягутся спать, тихонько собрать рюкзак да слинять. Впрочем, Паскаль знал, что так не поступит. Ему не хотелось в одиночку посещать место, где он нашел видеокамеру. И вовсе не из страха. Из элементарного благоразумия. С той женщиной что-то сделали — почти наверняка убили. Так что заявляться туда одному было бы весьма опрометчиво. Потому-то, собственно, тогда Паскаль и не стал искать ее — или ее тело. Просмотрел запись на камере, услышал ее вопли... Да и убрался подобру-поздорову. Любой на его месте поступил бы так же.

Паскаль прошел несколько комнат и в конце кондов наткнулся на еще один самодельный столик, спрятанный за несущей колонной. Этому ножками служили кирпичи, а столешницей — большущая циркулярная пила. Усевшись по-турецки на землю, он достал из кармана куртки целлофановый пакетик, сделал на столике две дорожки, однако решил, что одна получилась слишком маленькой, и добавил третью. Затем скрутил трубочкой банкноту в десять евро и разом занюхал все три. Правую ноздрю обожгло кокаином. Паскаль глубоко втянул носом воздух и, пока начинался приход, расслабленно сидел, вслушиваясь в тишину.

Впервые он попробовал кокс три года назад — угостил приятель на вечеринке. Тогда его совершенно не проняло. Может, не так вдохнул, или же просто мало, но в любом случае до прошлого июля подобный опыт он не повторял. В тот второй раз Марлен — девушка, с которой он встречался лишь от скуки, — прижалась к нему в баре и поцеловала, при этом тайком сунув ему в руку маленький пакетик. Паскаль заперся в кабинке туалета и с помощью кредитки сделал на бачке дорожку. На протяжении всего следующего часа он буквально летал и только и думал, когда же Марлен снова даст ему пакетик. Через несколько дней он сошелся с ее барыгой, яппи из состоятельной семьи, и с тех пор регулярно у него закупался.

Паскалю припомнилось, как ему не терпелось накачать и Даниэль. В катакомбы они всегда спускались ночью и редко когда покидали их до рассвета, так что порой сохранять бдительность до самого конца было тяжело, и порция кокса представлялась ему вполне эффективным средством от усталости. Вот только когда Паскаль в конце концов предложил ей нюхнуть на какой-то вечеринке на Пляже, девушка пришла в ярость и принялась изводить его всеми этими нудными вопросами. Откуда у тебя это дерьмо? У кого купил? И часто балуешься? Он поспешил отмазаться, что его просто угостили и раньше он никогда не пробовал. Даниэль как-будто купилась, но с тех пор о коксе при ней Паскаль даже не заикался.

И все-таки... Возможно, ему самому следовало прочесть ей лекцию о чрезмерном употреблении травки...

— Ловкаль? — Ну конечно же, Роб. Паскаль подумал было не отзываться, однако затем выкрикнул:

— Я здесь!

— Где здесь? — голос звучал уже ближе.

— Здесь. — Паскаль выглянул из-за колонны и метрах в десяти увидел пятно света от фонаря канадца.

Через пару мгновений Роб возник перед ним, в каждой руке по банке, и плюхнулся на землю с другой стороны столика.

— Кажется, я понял, почему ты западаешь на катакомбы, — непринужденно начал он, вручив Паскалю пиво и открыв для себя. — Тишина и покой. Здорово тут.

Француз покатал на ладонях прохладную жестянку.

— Это Даниэль послала тебя проведать меня? — мрачно поинтересовался он. — Потому что я не нуждаюсь ни в твоем, ни в ее, ни в чьем бы то ни было надзоре.

— И вовсе я не надзираю за тобой, братан. Я... — Тут Роб заметил пакетик с коксом. — Ты здесь это дерьмо нюхаешь?

— И что с того?

— Я думал, ты завязал.

Паскаль в ответ лишь пожал плечами.

— Не хочу действовать тебе на нервы...

— Ну так и не действуй, Роб! — огрызнулся француз. — Ты и Даниэль. Долбаная Даниэль. Сколько травы она скуривает? И ты ей ни слова не говоришь!

— Порошок — дело другое. На него подсаживаешься...

— Подсаживаешься! Хочешь прочитать мне лекцию о зависимости? Сколько ты уже вылакал пива? Пять банок? Шесть? Да еще двенадцатипроцентного! По сути, ты высосал двенадцать банок обычного! И ты смеешь талдычить мне о зависимости?

Роб поджал губы и отвернулся.

Паскаль немедленно раскаялся в своей вспышке и принялся соображать, что бы такого сказать примирительного, как вдруг раздался крик Даниэль.

Глава 24

Роб

Оба тут же вскочили. Паскаль уже готов был рвануть обратно к месту стоянки, однако Роб ухватил его за бицепс. Француз вырвался и воскликнул:

— Что-то случилось!

Канадец покачал головой, не сводя с приятеля внимательного взгляда. Наконец в глазах Паскаля появилось осознание. Он вздрогнул и отшатнулся, словно от пощечины.

Робу захотелось как-то утешить его, вот только подходящих слов не нашлось.

И Паскаль ушел.

* * *

Роб не бросился за ним. Смысл? Если парню хочется побыть одному, то и мешать ему незачем. А если он отправился на разборку с Уиллом... Ну, уж Уилл-то как-нибудь сам справится.

Он снова плюхнулся на землю и прислушался. Дэнни, слава богу, больше не заходилась в сексуальном экстазе, не доносился и шум стычки.

Роб покачал головой. Бля, девка точно нуждается в префронтальной лоботомии. Чем, черт побери, она вообще думает? Ладно, по жизни-то он врубается, что Дэнни не питает к Паскалю романтических чувств. Прекрасно. Естественно, она имеет полное право встречаться с другими. Хотя ситуация, конечно же, непростая. Дэнни и Паскаль — друзья и видятся довольно часто, так что ему никуда не деться от лицезрения ее в обществе других парней. Тем не менее можно ведь проявлять хоть чуточку такта к чувствам бедолаги! Все эти ути-пути с Уиллом в пабе и фургоне еще куда ни шло, но верещать в оргазме так, что мертвые пробудились бы...

Парень озабоченно отер лицо ладонью и задумался, а не стоит ли вообще свернуть экспедицию. Может, Паскаль уже и ушел, отправившись на поиски той женщины в одиночку — что, пожалуй, было бы и к лучшему.

Роб поднес банку ко рту, но вдруг замер, а затем поставил пиво обратно на столик.

А действительно, сколько он выпил? Так, две на Пляже. Еще две на стоянке в Бункере. Плюс вот эта. Итого пять.

Закосел ли он? Кайф ощущался, но, честно говоря, больше от травки, нежели от выпивки.

М-да, тут чертов Паскаль словно спелся с женушкой. А уж Дэв-то постоянно тошнила ему на мозги насчет бухла. Они сцеплялись по этому поводу чуть ли не каждый день. Роб совершенно не понимал ее. Он пил, когда они еще только начали встречаться, и тогда ее это совершенно не волновало. А теперь, видите ли, вдруг стало какой-то проблемой! Да ну на хрен... Причем алкоголь отнюдь не пробуждал его темной стороны. Роб не устраивал пьяных бесчинств, не зверел — вообще никакого обычного для синьки дерьма. Так что это не ему надо меняться. А ей. Кабы не ее брюзжание да нервные заскоки, все у них было бы пучком.

А уж их последняя стычка, буквально перед его выходом из дома на встречу с Паскалем и Дэнни в «Ля Кев», — ох, блин, это было нечто. Едва лишь Дэв переступила через порог, он понял, что на сюси-пуси рассчитывать не стоит. С непроницаемым лицом жена промаршировала прямиком в спальню переодеться. Роб не приставал к ней, да и вообще готовил на кухне девочкам макароны с сыром. Вскоре Дэв появилась, в старой футболке да трениках.

— Я так понимаю, дресс-код для корпоратива особой строгостью не отличается, — пошутил он.

— Я никуда не иду, — отрезала жена, открыла холодильник и вытащила бутылку «шардоне».

Роб тут же прекратил помешивать макароны.

— Это как это не идешь?

Впрочем, ответ ему был известен. Дэв просто встала в позу. Ее разозлила его ночная вылазка — «отказ от исполнения своих обязанностей», как она любила его попрекать, — и, чтобы довести спектакль до конца, она решила остаться дома.

— Нянька придет через полчаса, — заметил Роб.

Жена вытащила из буфета бокал и наполнила его вином почти до краев.

— Так позвони ей и отмени.

Он стиснул зубы. Пожалуй, именно так ему и следовало поступить — позвонить няньке и отменить вызов, и пускай бы Дэв оставалась себе дома да дулась, сколько ей влезет, вот только в своей мелочности она явно хватила через край. Ну да, она предупредила его о своем корпоративе еще на прошлой неделе, а Паскаль позвал его в катакомбы лишь два дня назад, так что право выхода оставалось за ней — но ведь именно для таких ситуаций и существуют няньки по найму, верно? Да ради бога, ну как вызов няньки может являться «отказом от исполнения родительских обязанностей»? И потом, он же все выходные просидел дома с девочками и Дэв.

— Ничего я отменять не буду, — заявил Роб. — Ты поедешь на свой корпоратив...

— Нет, не поеду!

— ...а я отправлюсь в катакомбы с Ловкалем и Дэнни.

— Где, несомненно, опять нажрешься.

— Дэв, прекрати!

— У нас две дочери, и ты отказываешься от исп...

— Бля, да не начинай ты!

— Можешь не волноваться. Проблема улажена. Я остаюсь дома с Беллой и Мэри. А ты отправляйся веселиться в катакомбы и упейся хоть до потери пульса.

Роб швырнул о плиту деревянную ложку, которой помешивал макароны, и она отскочила прямо в него и затем шмякнулась на пол. Он в сердцах пнул злосчастную ложку в коридор.

— Поступок взрослого мужчины, Роберт.

— Да пошла ты, Дэв, — и с этими словами он двинулся прочь из кухни.

— Ничего другого я от тебя никогда и не слышала, — бросила ему вслед Дэв.

Он остановился и развернулся:

— Не слышала?

— Вообще ничего, — спокойно подтвердила жена.

— Не слышала? — как заведенный, повторил Роб.

— Иди уже, Роберт.

— Да пошла ты на хер, Дэв!

— Может, именно так я и поступлю. Почему бы и нет? От тебя-то вообще ничего не дождешься.

Роб схватил приготовленные в прихожей куртку и рюкзак и, громко хлопнув дверью, выскочил из квартиры.

* * *

Отмахнувшись от досадных воспоминаний, Роб как следует приложился к банке.

Глава 25

К месту стоянки мы с Даниэль вернулись рука об руку. Роб и Паскаль все еще отсутствовали, чему я неимоверно обрадовался. Как пить дать, они слышали вопли Даниэль, так что при их появлении я предпочел бы видеть седьмой сон или хотя бы лежать на земле и притворяться спящим.

Вместе мы повесили гамак Даниэль, девушка взобралась в него и снова предложила лечь к ней.

— Да ты с ума сошла, — отозвался я.

— Ты замерзнешь.

— Эта перспектива получше, чем во время сна схлопотать в спину ледоруб.

— Ну, если передумаешь...

Выбрав местечко на приличном расстоянии от нее, я растянулся на каменной глыбе и, подложив под голову рюкзак, закрыл глаза.

Тут же напомнила о себе накуренность. В голове у меня вихрем закружились цвета, образы и нелепые мысли. Я заворочался и перевернулся, прислушиваясь, не возвращаются ли Роб и Паскаль. Ничего, лишь стояла прямо-таки космическая тишина.

Постепенно мои мысли вернулись к Даниэль, к собственным ощущениям после повторного секса с ней. Вопреки моим опасениям, таковые оказались отнюдь не гадкими. Формулировка, конечно же, далеко не романтичная, и можно было бы только догадываться, как отреагировала бы сама Даниэль, приди мне в голову поделиться с ней подобным заключением. Тем не менее оно отражало суровую правду. Несмотря на сногсшибательную новость, что Бриджит преподнесла мне ранее вечером, я не мог просто взять и отключить свои чувства к ней. Потому-то я и полагал, что секс с Даниэль окажется всего лишь «сексом с горя», низкопробным и исполненным чувства вины, без какой бы то ни было эмоциональной привязанности. Однако я оказался неправ. Как раз наоборот, я словно наконец-то вернулся к жизни. И не по одной лишь причине отменности секса — внезапно я сблизился с Даниэль больше прежнего. Как будто отдернули воображаемую занавеску, и я увидел девушку впервые и на этот раз осознал, какая же она особенная.

Я не думал, что наши с Даниэль отношения примут какой-то серьезный характер — ведь во Франции я пробуду еще только два месяца. Тем не менее настоящее-то принадлежит нам, верно?

Ни с того ни с сего я открыл глаза. Даниэль внимательно смотрела на меня в свете свечей.

— Ты в порядке? — поинтересовалась она.

— Ага.

— Уверен, что не хочешь забраться ко мне?

— Ага.

— Точно?

— Ага.

Девушка лениво улыбнулась и закрыла глаза. Мне только и оставалось, что последовать ее примеру.

Я понятия не имел, сколько сейчас времени. Хотел было взглянуть на наручные часы, но в итоге отказался от затеи.

Да плевать. Время здесь не имеет значения.

Но, скорее всего, было довольно поздно, и уж точно меня основательно вымотало, поскольку буквально через пару мгновений я провалился в сон.

* * *

Я бесшумно крался по Бункеру. Точнее, это был даже и не Бункер, а какой-то длинный-предлинный коридор. Все вокруг заливал красный свет. На полу поблескивали кровавые сгустки и кучки, по-видимому, фекальных масс. На кирпичных стенах по обеим сторонам через равные промежутки располагались те самые металлические двери с ручками в виде штурвалов. Некоторые щерились зарешеченными окошками. То и дело попадались приоткрытые двери, за которыми с потолка мерцал тусклый флуоресцентный свет, озаряющий истерзанные тела на каталках — подвергавшиеся изуверским опытам, пыткам, расчленению.

Прямо впереди в самом конце коридора находилась дверь, размерами превышающая остальные. Меня медленно, но неумолимо влекло к ней. Вдруг последовательность реальности сна дала сбой, и я оказался непосредственно перед дверью и принялся вращать ручку. Система затворов пришла в действие, застучали шестеренки. На бесшумных петлях дверь качнулась внутрь.

Я шагнул в темное помещение и осторожно двинулся вперед. Вокруг сгустился мрак, и дальше пары метров от себя я уже ничего не мог разглядеть.

Внезапно раздался какой-то шум, и я так и застыл на месте.

— Выходи, — услышал я собственный голос.

Никто не появился.

— Кто ты?

Молчание.

Я снова двинулся вперед. Два шага, три.

Постукивая колесиками по каменному полу, из тьмы выехала каталка и остановилась передо мной. На ней лежало тело, накрытое белой простыней.

— Эй?

Молчание.

Я сдернул простыню, и у меня так и перехватило дыхание.

На каталке на спине лежала Максин, уставившись на меня подернутыми черной поволокой глазами. Ее раздувшиеся лицо и руки были белыми, что опарыши, а длинные волосы мокрыми, словно она только что принимала душ — вот только на ней было надето кремовое платье с открытыми плечами и неровной кромкой, в котором она и утонула. Ткань промокла насквозь и облепляла тело девушки, и я различал контуры ее маленьких грудей с сосками. Она уселась, свесив ноги.

— Так я пропущу ее? — спросила Максин.

— Что пропустишь? — выдавил я.

— Свадьбу.

— Свадьбы не будет. Не сложилось.

— Для меня тоже не сложилось.

— Мне так жаль, Макс.

— Ты бросил меня.

— Она тонула.

— Это я тонула — я, твоя сестра, Уилл!

Мы с Бриджит хотели скромную свадьбу, гостей на пятьдесят — только члены семей да близкие друзья. На предсвадебном обеде Макс, бывшая подружкой невесты, подняла тост в мою честь. Речь у нее получилась трогательной, правдивой и обильно сдобренной шуточками. Позже вечером, когда гости постарше разбрелись по спальням, мы с Бриджит, все подружки невесты и шаферы, общим числом в восемь человек, собрались в главном домике. Все пили, кроме нас с Бриджит. Нам не хотелось страдать от похмелья на завтрашней церемонии.

Брайан, один из моих лучших друзей еще со школьной скамьи, предложил покататься на лодке. На выходные мы арендовали полностью отреставрированную моторку 1950-х годов «Крис-Крафт Капри» из красного дерева. Меня назначили рулевым, раз уж я не пил.

— Тот чувак не должен был выходить без огней, — произнес я.

Макс по-прежнему сидела на каталке, насквозь мокрая. Вода словно бы сочилась из ее нор.

— А мы не должны были набиваться в лодку такой толпой, — отозвалась она.

— Авария произошла не из-за этого.

— Разве?

В моторке семерым и вправду было тесновато — только Лиз, главная подружка Бриджит, предпочла остаться на пристани. Все смеялись и улюлюкали. И затем невесть откуда прямо по нашему курсу появилась небольшая алюминиевая рыбацкая лодка. Мне следовало просто врезаться в нее. Поступи я так, скорее всего, горе-рыбак оказался бы единственной жертвой. Вот только сказать гораздо легче, нежели сделать. Впилиться в лодку с человеком — это вам не скунса на автостраде сбить. Да и все равно я не могу сказать, что выбор принадлежал мне. Просто сработал инстинкт. Я резко заложил руль вправо, и наша «Крис-Крафт» под углом сорок пять градусов наскочила левым бортом на нос рыбацкой лохани. Грохот столкновения прозвучал даже как-то непримечательно, как будто вспучилась гигантская пластиковая молочная канистра. За ним последовал глухой стук потише — думаю, что это винт нашей моторки снес верхушку черепа рыбака.

— Ты права, — ответил я Макс. — Нас было слишком много. Мы слишком шумели, и я не услышал его. Но все равно он не должен был выходить без огней.

Я врезался в воду головой вперед. По ощущениям было, словно впечататься в бетон. Погрузившись на глубину, какое-то время я совершенно не различал, где верх, а где низ. Когда же меня в конце концов вытолкнуло на поверхность, «Крис-Крафт» лежала перевернутая вверх дном, ее деревянный борт поднимался из воды в нескольких метрах от меня. Шестицилиндровый двигатель клокотал и чихал.

Поблизости барахтались три человека, больше никого было не видать. И все трое у меня на глазах начали тонуть.

— Я была ближе к тебе, так ведь? — Вопрос Макс прозвучал как обвинение.

— Не знаю, — покачал я головой. — Какой-то момент ты держалась на поверхности, а потом вдруг исчезла.

— Но ты решил спасти ее?

Вот этого так никто и не понял. Я никого не выбирал. Не взвешивал за и против кого спасать, типа как ломаешь голову в супермаркете, какой же марке одного и того же продукта отдать предпочтение. Прямо в тот миг мозг мой не занимали какие-либо рассуждения или вычисления. Исключительно всепоглощающая потребность действовать, сделать хоть что-нибудь.

И тогда я поплыл туда, где секунду назад заметил Бриджит. Нырнул. Под водой стоял полнейший мрак, я ни черта не видел. Но мне повезло, я случайно задел рукой ее спину, тут же обхватил девушку и принялся отчаянно работать ногами, пока не пробился к поверхности.

Мимо кормы нашей моторки продрейфовала алюминиевая лодка. Я двинулся к ней, удерживая Бриджит. Вцепился в планшир и стал звать на помощь. Лиз на пристани услышала мои вопли и разбудила людей. Наши с Бриджит отцы вскоре подоспели на одной из арендованных лодок. Пока отец моей невесты делал ей искусственное дыхание, мы с моим отцом ныряли в поисках Макс. Но было слишком темно.

На следующее утро полицейские водолазы извлекли тела всех шестерых пропавших, включая и злополучного рыбака.

— А что я мог поделать? — вскричал я. — Бриджит была без сознания, я не мог ее оставить...

— И ты решил дать мне утонуть?

— Прости, Макс.

— И как же она отплатила тебе? — Максин уставилась на меня своими черными неотступными глазами. — Взяла и бросила тебя. А я бы тебя не бросила, Уилл. Ведь я твоя сестра. Никогда бы не бросила, что бы про тебя ни говорили.

* * *

Меня выкинуло из сна. Окоченевшее тело задеревенело, и поначалу я совершенно не понимал, где нахожусь. Туман в голове, впрочем, быстро рассеялся. Я в недрах Парижа, в катакомбах, дошло до меня. Комната тускло освещалась свечами. Я попытался припомнить увиденный сон. Бункер в нем был вовсе не этим Бункером. Все те камеры, наполненные вскрытыми телами на каталках с выставленными наружу внутренностями, словно очищенные апельсины... Мой спящий мозг, несомненно, сотворил помещения по образцу реальной комнаты с банковской дверью, которую я нелепо счел — хотя и не стал озвучивать этой мысли — камерой пыток, где нацисты проводили чудовищные эксперименты над французскими борцами за свободу, схваченными в катакомбах. И Макс... Господи, Макс в платье, в котором она и утонула в ту ночь...

Я сел и потряс правой рукой, чтобы снять одеревенелость. В паре метров от меня спал Роб, от холода свернувшись клубком. По щеке у него стекала струйка слюны.

И вдруг — «ш-ш-ш-шф». В повисшей тишине звук показался очень громким. Я с трудом повернул голову в его сторону — и вздрогнул.

Глава 26

Незваный гость был старым, где-то за шестьдесят, и высоким, под метр восемьдесят. Из-под перепачканной грязью зеленой банданы у него выбивались свалявшиеся пряди тонких седых волос. В тусклом свете свечей его заостренное смуглое лицо казалось прямо-таки свирепым. Облачение дедка состояло из зеленовато-желтой куртки «милитари», черной футболки, черных джинсов и черных же «Мартинсов», возможно, с металлическими носками. Рюкзака, сапог и каски на нем не было, вообще никакой обычной катафильской амуниции.

— Zeigen sie ihren ausweist!^[62] — рявкнул он приказным тоном.

— О боже, — простонал я, с трудом поднимаясь на ноги.

— Что? — зашевелился Роб. Увидев старика, он поднялся на корточки, однако тут же потерял равновесие и повалился на задницу. — Какого хрена?

Встревоженные Даниэль и Паскаль уселись в своих гамаках.

— Zeigen sie ihren ausweist! — повторил тип.

— А если не покажем? — громко произнесла Даниэль, спускаясь на пол.

Дедок как будто даже удивился, что она поняла немецкий.

— Что он говорит? — спросил я.

— Документы ему подавай.

— Документы?

Вряд ли старик был катакопом. Выглядел он скорее как бомж. Еще один приколист? А что если он в сговоре с Нарисованным Дьяволом?

Тип перешел на английский с ужасным акцентом, грозно осведомившись:

— Разве вы не знаете, что находиться здесь противозаконно? — Он зыркнул на коробку из-под вина Даниэль, пустые пивные банки Роба. — Что это вы здесь пьете? Не возражаете, если я к вам присоединюсь? — Прежде чем кто-либо успел ответить, старик плюхнулся за стол и вытащил из куртки бутылку. — Водка с витаминами, — провозгласил он и протянул выпивку Робу: — Попробуй... Тебе не помешает.

Канадец с ухмылкой взял бутылку — весьма опрометчиво, подумалось мне — и отхлебнул. Спустя миг он передернулся, крякнул и встряхнулся как мокрая собака — и все это практически одновременно.

— Ух ты, круто! — выдал Роб дегустационное заключение и протянул бутылку обратно.

Даниэль и Паскаль тем временем принялись снимать гамаки. Мне показалось, им захотелось поскорее убраться отсюда, против чего лично я совершенно не возражал. От старикана разило как от очищенных луковиц, оставленных в холодильнике не накрытыми.

Я натянул все еще сырые носки и кеды.

— Меня зовут Золан, — представился гость, потягивая водку точно воду. На шее у него красовалось ожерелье из акульих зубов, изрядное количество которых отсутствовало — как и у самого обладателя сомнительного украшения. На руках у него были черные шерстяные перчатки с отрезанными кончиками пальцев.

— А меня — Ростбиф, — отозвался Роб. — Она — Аистиха, он — Шахматист, а он...

Помявшись, я выдавил:

— Макарони.

Канадец выразительно глянул на меня, однако затем вновь занялся предложенной бутылкой. На этот раз реакция его была более сдержанной.

— Тебе известен тип по имени Нарисованный Дьявол? — поинтересовался я.

Золан уставился на меня своими диковато поблескивающими темными глазами и заявил:

— Ле Дябль Па — тупой кусок дерьма.

Я так и заморгал от удивления. Роб восторженно заулюлюкал. Даниэль и Паскаль на какое-то время позабыли про сборы и уставились на нас.

— А ты его откуда знаешь?

— Да натыкался на него неоднократно. Мнит себя хозяином катакомб. Вот только ни хрена про них и не знает.

— Он говорит по-немецки, как и ты.

Золан сплюнул.

— Он притворяется немцем, чтобы нагонять страху. Самозванец он, вот он кто!

Я собирался было напомнить дедуле, что он и сам пытался нас напугать, однако инициативой завладел Роб:

— И сколько ты здесь бродишь, братан? — Канадцу явно доставляло удовольствие общество Золана — вместе с дармовой водкой, естественно.

— Уже давно, — только и ответил тот. — Есть что пожрать? Я голоден.

— Дэнни, где твои печеньки? — засуетился Роб.

— Я уже убрала их.

— Давай, доставай. Золан есть хочет!

Даниэль, уже успевшая затянуть рюкзак, снова открыла основное отделение, покопалась и извлекла упаковку. Протянула ее Золану, и тот принялся поглощать один бисквит за другим, усыпая куртку крошками.

— Все готовы? — спросила девушка. — Нужно двигаться дальше.

— Так сразу? — Старика как будто и вправду расстроило наше внезапное отправление. — Куда двигаетесь?

— Мы ищем одну женщину, — принялся выкладывать Роб, не замечая испепеляющего взгляда Даниэль. — Ловкаль... То есть Шахматист с неделю назад нашел ее видеокамеру. За ней кто-то гнался. Она бросила камеру, начала орать и...

Девушка пнула его в бок.

— Собирай свое барахло, Ростбиф. Мы уходим.

— Бля, Дэнни! — рявкнул канадец, но тем не менее понял посыл и, собрав вещи, поднялся: — Ну, нам пора, братан. Спасибо за выпивку.

Все остальные попрощались и двинулись к выходу, как вдруг Зол ан бросил нам вслед:

— Валь-де-Грас^[63].

Мы остановились и обернулись.

— Простите? — произнесла Даниэль.

— Видеокамера, — отозвался Золан, сидя к нам спиной. — Она была под Валь-де-Грасом.

Тут впервые подал голос Паскаль:

— Откуда ты знаешь?

— Я встретил женщину, о которой вы тут говорили. И спас ее.

Глава 27

Откровение старика привело наши ряды в смятение. Все разом заговорили, стараясь друг друга перекричать, и никто даже не пытался скрыть недоверия. Золан же знай себе ухмылялся, будто именно такую реакцию и ожидал. Он вытащил из кармана куртки сложенный прямоугольник и развернул его на столе. Это оказалась карта, и мы подошли поближе посмотреть. Паскаль так и ахнул, несомненно, впечатленный. И действительно, его собственная карта по сравнению с этой выглядела весьма скудной. Золановская же, как мне показалось, отражала все до единого закоулки Парижских катакомб. Карта была нарисована от руки черными чернилами. Истрепанный старинный пергамент когда-то заламинировали, но и пластиковое покрытие было испещрено следами обгорания, пятнами неизвестного происхождения и дополнительными пометками несмываемым маркером.

Обгрызенным грязным ногтем Золан ткнул в верхний правый угол карты.

— Госпиталь Валь-де-Грас вот здесь. Затем он переместил палец на несколько сантиметров — если я правильно оценивал масштаб, то расстояние составило, пожалуй, несколько сотен метров. — А женщина была здесь, на глубине пятидесяти метров. Это самый низкий уровень катакомб.

Паскаль склонился пониже и принялся изучать хитросплетение линий.

— Это так, Паскаль? Он прав? Там ты и нашел видеокамеру? — принялась допытываться Даниэль.

Француз медленно кивнул, не в силах скрыть подавленность, и мне даже стало жаль парня. Ведь это было его шоу, его приключенческая постановка в духе «Балбесов»^[64]. Он верил, что обнаружит тело той женщины — и вот теперь его грядущий триумф накрылся медным тазом.

— И что же случилось с женщиной? — поинтересовался я.

— Я вывел ее на поверхность, — только и ответил Золан.

— Так кричала-то она почему? От чего ты ее спас?

— Ах, это. — Старик пожал плечами. — Произошел обвал, и ее отрезало от выхода. Она два дня бродила в одиночку и была сильно истощена. А потом наткнулась на крысиное гнездо.

— Крысиное гнездо? — удивленно переспросила Даниэль.

— Да, и крысы там здоровенные, размером чуть ли не с кошку. Они почувствовали, что она ослабла, ну и решили пообедать ею и напали. Я услышал ее крики. По ним-то я и нашел ее и отогнал крыс. Они покусали ее. Здесь, здесь, здесь, — Золан показал на себе места. — Но пострадала она несильно. Идти могла.

— И ты не отвел ее подобрать камеру? — продолжал выспрашивать я.

— Да она даже не заикнулась про нее, — пожал плечами старик. — После всего пережитого, подозреваю, камера волновала ее в последнюю очередь.

* * *

Даниэль и Паскаль отошли в сторонку пошушукаться. По возвращении они объявили, что экспедиция сворачивается и мы возвращаемся тем же путем, как и прибыли сюда. Конечно же, подобная развязка вызывала разочарование, но, раз женщина уже в безопасности, дальнейший поход не имеет смысла. Так что мы накинули рюкзаки, включили фонари, снова попрощались с Золаном и двинулись обратно по лабиринту помещений эпохи Второй мировой. На этот раз «кошачий лаз», ведущий в основную сеть туннелей, я преодолевал последним. Выбравшись из него, к некоторому своему удивлению я обнаружил, что Даниэль и Паскаль что-то тихонько и заговорщицким тоном втолковывают Робу.

— Что происходит?

— Он врал, — сдавленно прошептала Даниэль. В ее широко раскрытых блестящих глазах застыла тревога.

— Кто? Золан?

— Он сказал, что на женщину напали крысы. Но в катакомбах крысы не водятся, Уилл. Им тут нечего есть. Он наплел нам про них, потому что не хочет, чтобы мы узнали настоящую причину ее криков.

— И почему же он не хочет, Дэнни? — хмыкнул Роб.

— Потому что он убил ее, — заявил Паскаль.

Я внимательно посмотрел на него, потом на девушку. Оба выглядели совершенно серьезными и... неужто испуганными?

— Да вы оба чокнулись! — махнул рукой канадец.

— Нет, это ты чокнулся! — набросилась на него Даниэль. — Ты пил с ним. Как с лучшим другом! Ты бухал с убийцей!

— Он не убийца, — покачал я головой.

Она резко повернулась ко мне:

— С чего ты так решил?

— Да он же просто бродяга.

— Бродяги, по-твоему, не убивают людей?

— Во всяком случае, я никогда о таком не слышал.

— Он видит женщину, заблудившуюся, одинокую. И знает, что его ни в жизнь не поймают...

Меня даже озноб пробрал, стоило моему воображению нарисовать, как Золан сидит верхом на неизвестной и сжимает своими грязными руками ей горло, она кричит, но никто ее не слышит.

— Я так не думаю.

— Хорошо, Уилл, допустим, — все более заводилась Даниэль. — Зачем же тогда он соврал про крыс?

— Вы так уверены, что соврал?

— Крыс в катакомбах нет, Уилл! Вообще! Мы с Паскалем никогда их не встречали!

— Ну, может, не здесь, а глубже...

— Нет, — категорично покачал головой Паскаль.

— Да сами подумайте, — вмешался Роб, — если старый хрен укокошил ту бабу, нахрена ему вообще было говорить, что он ее повстречал? Нахрена сдавать самого себя?

— Потому что благодаря твоему длинному языку, Ростбиф, он понял, что нам известно ее последнее местонахождение и что мы собираемся отыскать ее. Естественно, ему не хочется, чтобы мы наткнулись на ее тело. Поэтому-то он и наплел, что вывел ее на поверхность — чтобы мы прекратили поиски.

— Ой, не могу, — рассмеялся канадец. — Уилл, и ты веришь в эту чушь?

Даниэль и Паскаль сердито уставились на меня. Они определенно ополчились на нас с Робом.

— Вообще-то, не очень, — признал я.

Девушка фыркнула и двинулась прочь от нас по коридору.

— Эй, ты куда? — окликнул я ее. — Мы же вроде возвращаемся? Нам в другую сторону!

Она остановилась и обернулась. Лицо ее под красной каской выражало решимость.

— Нет, Уилл, это мы только Золану так сказали. Мы по-прежнему собираемся искать женщину, и мы найдем ее.

Глава 28

Минут через двадцать после выхода из Бункера мы оказались перед лазом, на вид совершенно не отличающимся от десятков других, которые нам уже встречались. Но Даниэль объяснила, что этот был особенным. Он представлял собой вход в систему туннелей под Валь-де-Грасом.

Паскаль остановился и погрузился в изучение карты, а Даниэль тут же принялась просвещать меня, что далее сеть проходов значительно гуще и запутанней, нежели прежде, и при недостаточной внимательности запросто можно потеряться и остаток дней своих бессмысленно бродить по коридорам — что, по-видимому, и произошло с одним из первых в истории катафилов.

Звали его, по словам девушки, Филибер Аспер, и работал он сторожем в Валь-де-Грасе. Он нашел лестницу, ведущую в катакомбы, в подвале одного из больничных корпусов. Зачем он туда спустился, так и осталось неизвестным. Согласно одним предположениям, сторож отправился на поиски сокровищ, согласно другим, ему захотелось найти подвалы картезианского монастыря, что под Люксембургским садом, и разжиться бутылочками знаменитого ликера «шартрез». Но что бы ни подвигло Аспера на исследования, живым его больше не видели, и лишь через одиннадцать лет в одной из подземных галерей были обнаружены его останки. Сторожа опознали по больничному ключу на поясе.

— На его могилу можно наведаться, — завершила повествование Даниэль. — Его похоронили на том же месте, где нашли, и установили надгробный камень. Каждый год множество катафилов совершают туда паломничество и зажигают свечу в память о нем.

— А ты была на его могиле? — полюбопытствовал я.

— Несколько раз, — кивнула она.

— И мы сегодня будем там проходить?

— К сожалению, нам надо в другую сторону.

Спустя секунду Паскаль сложил карту и объявил:

— Vas-y!^[65] — и тут же устремился в узкий проход.

Я жестом предложил Даниэль последовать за ним:

— Сначала дамы!

* * *

Понятия не имею, сколько времени мы шли, но по ощущениям довольно долго. Сектор катакомб, в котором мы оказались, был образован не только обычными горизонтальными туннелями, но и целой сетью наклонных шахт, идущих под совершенно невообразимыми углами. Мы словно бы бродили по одному из рисунков Эшера^[66], где законы физики более не действовали.

Вдобавок чем дальше мы углублялись, тем меньше встречалось граффити, туннели принимали все более запустелый вид, и вскоре проходы уже выглядели совершенно одинаково. Паскаль достал из рюкзака кусок мела и стал делать на стенах отметки, чтобы по этим стрелкам легче найти дорогу назад. Возможность заблудиться, увы, была не единственной причиной моего беспокойства. Потолки и стены здесь были в таком скверном и ненадежном состоянии, что я стал опасаться еще и обвалов.

Впрочем, несмотря на свои страхи я все-таки верил в сталкерский талант Паскаля и его способность благополучно вывести нас на поверхность. Он и вправду прокладывал путь по лабиринту прямо-таки со сверхъестественной уверенностью, полагаясь, судя по всему, не только на свою карту, но и на опыт и зрительную память. Хотя все же несколько раз он ошибался с поворотом, и нам приходилось возвращаться и выбирать другой ход.

Определить под землей, как глубоко ты оказался, очень сложно, так как нет привычного ориентира в виде неба. Когда же я поинтересовался у Даниэль хотя бы приблизительной оценкой, она лишь пожала плечами и ответила «очень глубоко».

Вдруг спереди донесся предупреждающий возглас Паскаля. Спустя мгновение мы оказались возле него, в тупике туннеля. Француз уже возился с кучей камней и досок в углу, по частям перемещая их в сторону. Мы принялись помогать ему и вскоре расчистили от хлама круглое отверстие в земле. Из люка в бездонную черноту спускалась проржавевшая лестница.

— Чёрт, Ловкаль! — воскликнул Роб и потрясенно присвистнул. — И ты лазил туда в одиночку?

— Ну конечно, — гордо ответил Паскаль.

— И далеко еще до этой сраной видеокамеры?

— Вовсе нет. Всего лишь спуститься по лестнице и немного пройти. — Он ухмыльнулся. — А по пути нас ждет сюрприз.

* * *

Паскаль начал спускаться первым, я вызвался следующим. Усевшись на краю люка, я свесил ноги в бездну и затем при помощи Даниэль и Роба встал на металлическую ступеньку. Перекладины на ощупь были прохладными, из-под рук тут же посыпалась ржавчина. Я двинулся вниз. Шахта оказалась лишь немногим шире моих плеч, и потому мне приходилось прижимать локти к бокам, что создавало ощутимое неудобство. Свободы у меня было, что у дорогой сигары в алюминиевом футляре, и я старался не думать, что произойдет, если одна из перекладин вдруг сломается под моим весом.

Я спустился, пожалуй, на добрых десять метров. прежде чем шахта стала раздаваться в ширину, а еще метра через три наконец-то появился пол. От напряжения ноги у меня стали словно ватные.

Где-то наверху поблескивал фонарик Даниэль или Роба.

Паскаль стоял рядом и пристально смотрел на меня.

— В чем дело? — вскинул я брови.

— Так ты и Даниэль... Она тебе нравится, да?

Вот же, блин! Только эту тему сейчас и обсуждать...

— Нравится? — переспросил я, прикидываясь дурачком.

— Трахнул ее в Бункере?

— Слушай, — начал я, стараясь держаться спокойно, — я без понятия, что между вами было в прошлом, но сейчас, насколько мне известно, она свободна. И чем мы с ней занимаемся, тебя совершенно не касается. Ясно?

— Она тебя всего лишь юзает. Совсем недавно рассталась с парнем, с которым у нее были длительные отношения. Ей просто одиноко. И ты оказался под рукой.

— Спасибо за инфу. Буду иметь в виду.

Какое-то время он сверлил меня взглядом, затем двинулся в темноту.

Я раздраженно смотрел ему вслед. Вот дает! «Трахнул ее в Бункере?» Каково, а?

Надо было, конечно, ответить ему: «Ага, трахнул, и это был просто сказочный секс!»

Когда через минуту спустилась Даниэль, я асе еще кипел от выходки Паскаля.

— Знаешь, что отколол твой дружок? — набросился я на девушку.

— Что? — нахмурилась она.

— Спросил, трахнул ли я тебя в Бункере.

— Прямо так и спросил? И что ты ответил?

— Да какая разница, что я ему ответил!

— Ты сказал ему, что трахнул?

— Я дал ему понять, что это его совершенно не касается.

— Что меня не касается? — спросил появившийся из дыры в потолке Роб.

— Какой ты конченый урод, — мрачно отозвалась Даниэль.

Последний участок лестницы канадец съехал на руках, прямо как пожарные в фильмах.

— Серьезно, вы мне косточки перемывали?

— Не, Паскалю, — успокоил я его.

— Он услышал, как мы с Уиллом занимались любовью...

— Так, Даниэль, хватит, — перебил я ее.

— Ага, я ваши кроличьи утехи тоже слышал, — ухмыльнулся Роб. — Как раз с Паскалем и сидел. Дэнни, ты вправду не могла чуток приглушить звук?

— Никак не могла, — ответила девушка. — Уилл был так хорош...

— Господи! — простонал я и поспешил скрыться в направлении, в котором удалился мой заклятый враг. Даниэль просто чокнутая. Вправду чокнутая! Только подумайте: хвастаться нашим сексом перед своим зятем!

Я прошел через арку в широкую пещеру, да так и застыл на месте. Вдоль всех четырех стен к потолку устремлялись гигантские колонны, которым резец неизвестного скульптора придал подобие обнаженных мужчин и женщин. Капители поддерживали фриз с барельефом, тоже изображающим обнаженные фигуры, танцующие бок о бок с крылатыми мифологическими тварями. А на карнизе восседали десятки разнообразных горгулий, чьи дьявольские рожи словно бы таращились на нас сверху вниз.

— Охренеть! — раздался у меня за спиной возглас Роба. — Что это за место?

— Мервею^[67],—тихо ответила Даниэль, встав рядом со мной. — Паскаль рассказывал мне об этом зале, но я и представить себе не могла... Он считает, что его построил Карл X.

— Король? — удивился канадец.

— Когда он еще был графом д’Артуа. Он частенько устраивал в катакомбах балы при факелах, которые называл fêtes macabres^[68].

— Да брось!

— Этому существуют документальные подтверждения, Ростбиф. Он приглашал всех без исключения придворных дам из Версаля. Говорят, было построено несколько залов для проведения таких вот балов. По-видимому, мы в одном из них.

— Балы? — хмыкнул я, изучая фриз. — Больше похоже на оргии.

Даниэль кивнула.

— Пожалуй, ты прав, Уилл. Аристократы дореволюционной Франции особой нравственностью не отличались. И пощекотать себе нервы обожали. Возможность танцевать и заниматься любовью прямо над останками миллионов людей, наверно, здорово их заводила.

— «Прямо над»? — удивленно переспросил я.

— Да, ты должен увидеть это. — Девушка взяла меня за руку и повела к центру зала. Там располагалась выдолбленная в камне лестница, спиралью спускающаяся во тьму.

— Паскаль? — позвала Даниэль.

— Ici!^[69] — донесся снизу его голос.

— Идем, — ухмыльнулась она.

Мы двинулись вниз по ступенькам, и сердце мое учащенно забилось. Лестница обвивала центральную колонну и в конце концов закончилась небольшой каменной площадкой. Я так и ахнул. Насколько различалось в свете наших фонарей, вдаль от нас тянулось целое море человеческих костей.

— Bienvenue à L’Empire de la Mort^[70], — прошептала Даниэль.

Глава 29

Статья из «Санди телеграф» от 13 декабря 2013 г

Глава 30

Нашим взорам предстал ошеломительный калейдоскоп смерти: трухлявые бедренные и берцовые кости, переломанные грудные клетки и отделенные челюсти, расколотые черепные коробки с пустыми глазницами, словно бы весело таращившиеся на нас. Разнообразнейших форм и размеров, все они когда-то были частями живых людей — дворян и ремесленников, крестьян и лавочников, революционеров и солдат — теперь безымянных, расчлененных и всеми позабытых.

Кости в братской могиле.

— Ух ты! — ахнул Роб, возникнув позади нас. — Ну ни хрена ж себе! И чем вы с Ловкалем здесь занимаетесь, Дэнни? Ныряете в этот бассейн мертвецов?

— В этом оссуарии я впервые, — ответила девушка. — Бывала только в общедоступном, под Монпарнасом, ну и в некоторых других. Но им всем до этого далеко — этот просто огромный...

Теперь я заметил и Паскаля — он находился метрах в десяти от нас, стоя на коленях у самого края площадки.

— Qu est-ce que c’est?^[71] — крикнула ему Даниэль.

Француз что-то пробурчал в ответ.

— Что нашел-то, братан? — заинтересовался 5 s и Роб.

Паскаль поднялся и направился к нам. Он протянул Даниэль фрагмент позвоночника и, указав на повреждения на нем, поставил диагноз:

— Средиземноморская лихорадка.

— Лихорадка? — отшатнулся канадец. — Еще заразиться не хватало!

— Vous êtes stupide^[72], — скривился Паскаль. — От костей нельзя заразиться.

— А как этот лошара подцепил лихорадку?

— От зараженного животного. Скорее всего, через молоко. Думаю, она или он был сыроделом.

Даниэль передала позвоночник мне. Он был слегка рыхлым, как старая древесина, и покрыт слоем сажи. Я поспешил сунуть кость Робу и подумал, что неплохо бы продезинфицировать руки.

Канадец повертел позвонки в руках, явно не очень-то и заинтересовавшись, и вернул их Паскалю, который убрал кости в рюкзак.

— Ты забираешь их, что ли? — нахмурился я.

— Oui, мне нужно их тщательно изучить.

— Ты не можешь украсть эту штуку.

— Я не краду! — последовал резкий ответ, и какое-то мгновение я странным образом был уверен, что Паскаль набросится на меня. Маниакальный блеск в его глазах, однако, погас. — Я верну кость на место.

— Так куда теперь? — поспешно осведомилась Даниэль — чересчур поспешно, как мне показалось. Видимо, она тоже заметила бешеный взгляд француза. — Где ты нашел видеокамеру?

— Vas-y, — проворчал Паскаль и двинулся с площадки.

— Эй-эй, погоди-ка, братан, — запротестовал Роб. — Я не пойду по мертвецам.

— Да все в порядке, — попыталась успокоить его девушка.

— В порядке? А тебе, Дэнни, понравится, если лет через сто пятьдесят по твоему скелетику будут топтаться какие-нибудь олухи?

— Ростбиф, кем бы они там ни были в прошлом, сейчас они мертвы. Им просто плевать, если мы пойдем по ним.

— Я согласен с Робом, — поддержал его я. — Это как-то неуважительно.

Даниэль обвела море костей рукой.

— А вот это ты считаешь уважительным, Уилл? Всех этих людей выкопали из последних мест упокоения, раскурочили их скелеты, чтобы удобнее было перевозить, и свалили в таких вот пещерах словно мусор. По-моему, после всех перенесенных унижений им уже все нипочем.

Давая понять, что прения закончены, Паскаль и Даниэль зашагали прямо по костям.

— Я так понимаю, братан, выбора у нас нет, — пожал плечами Роб и двинулся следом за ними.

Я ступал след в след за канадцем, чтобы хоть как-то уменьшить причиняемые повреждения, однако кости все равно хрустели и ломались под моим весом. Сколько же их здесь навалено, занимал меня вопрос. Полтора метра? Три? Еще больше? Мой мозг с трудом мог осознать такое огромное число покойников, и постепенно меня захватило ощущение не просто собственной смертности, а незначительности. Самолюбие внушает человеку, будто он центр вселенной, но в действительности же он лишь пылинка, танцующая в бесконечном луче тускнеющего света. И вправду, скорбно размышлял я, чем моя собственная жизнь — или вот Роба, Паскаля, Даниэль — отличается от жизней всех этих грешников под нашими ногами? Чем наши жизни ценнее их? Как и мы, все они некогда имели мечты, страхи, веру, планы, самомнение... И посмотрите на них сейчас.

Кости в братской могиле.

Мысли действительно были очень тягостными, так что я решил их отбросить и сосредоточился на том, чтобы точнее выбирать место куда ставить ногу. Достигнув стены, мы двинулись вдоль нее влево, пока не подошли к проходу в другой зал, также заполненный костями. Здесь их навалили столько, что между верхним слоем и потолком оставалось лишь около метра. Паскаль и Даниэль уверенно двинулись вперед, мы же с Робом с куда меньшим энтузиазмом. Нам пришлось ползти на четвереньках по трещащему ковру из ломких костей.

Наконец на потолке появилась расщелина. Я пробрался через нее последним и, к своему облегчению, обнаружил, что пролом выводит в обычный каменный туннель.

Мои спутники уже сгрудились в нескольких метрах от трещины и что-то бурно обсуждали. При моем приближении Даниэль, чьи глаза так и светились азартом, отошла в сторонку, и я смог разглядеть причину переполоха.

Во мрак впереди указывала выложенная на полу стрелка из костей.

Глава 31

— Она была на видео! — воскликнул я и склонился над указателем, чтобы получше его рассмотреть.

— Да, — отозвалась Даниэль. — В этих туннелях женщина и отсняла свой последний материал.

— И где ей показалось, что кто-то ее преследует, — добавил Роб.

— Где ее преследовал Золан! — поправила его девушка.

Паскаль что-то сказал по-французски и двинулся по проходу.

— Он говорит, что нам нужно спешить. — перевела Даниэль. — Мы выбились из графика. Он и без того часто опаздывал на занятия, и больше опаздывать ему нельзя.

Любопытство взяло верх, и я задрал обшлаг свитера и взглянул на часы. 4:17 утра. Меня удивило не то обстоятельство, что наверху уже практически светало, а то, что я совершенно утратил представление о времени. Мне лишь смутно представлялось, что сейчас должно быть где-то между часом ночи и восемью утра.

Через какое-то время мы наткнулись на первое и единственное граффити в этом проходе — фигурку человечка, которую останавливалась рассмотреть на видеозаписи женщина. Рисунок нанесли как будто в большой спешке, он практически не содержал деталей, даже лица. Руки и ноги человечка были изображены широко расставленными, как у витрувианского человека Леонардо.

— Баллоном рисовали, — заключил Роб, поковыряв ногтем краску.

— А кто, по-твоему? — поинтересовался я.

— Наверно, тот же, кто и стрелки сделал.

— Золан, — снова выступила с обвинением Даниэль.

— Дэнни, оставь парня в покое, — возмутился канадец.

— С какой стати? Он же сам признался, что был здесь.

— Да я уверен, что здесь и без него куча народа побывала.

— Серьезно? А где же граффити, где мусор? Где пивные банки? Здесь практически ничего нет — только какие-то стрелки из костей и это вот, — девушка махнула на человечка.

— И что с того? — пожал плечами Роб. — Сами-то мы как будто не собираемся изрисовывать здесь стены, так ведь?

Даниэль скрестила руки на груди.

— А ты чего его защищаешь, Ростбиф? Неужто его водка отравила тебе мозг?

— Вам, лягушатникам, следует покончить со своими предрассудками и не судить о людях по их внешнему виду.

Девушка насупилась:

— Я же говорила, не смей нас так называть!

— Ах да, забыл, это же несправедливо по отношению к земноводным.

— Vous êtes une pomme de terre avec le visage d’un cochon d’inde!^[73] — взорвалась Даниэль.

Паскаль двинулся дальше. Роб, посмеиваясь, последовал за ним.

— Что ты такого смешного сказала? — спросил я у девушки — скорее чтобы успокоить ее, а не из любопытства.

— Я вовсе не думала шутить. Это было оскорбление.

— Как же ты его обозвала?

— Картофелиной с рожей морской свинки. Мама часто обзывала так отца... До того, как он ее бросил.

— Когда тебе было семь, — проговорил я, припоминая ее рассказ во время одного из наших языковых уроков.

— Да...

— И мать никогда не рассказывала тебе, почему он ушел?

— Она вообще никогда не упоминала о нем. Просто-напросто вычеркнула его из своей жизни. Года через два, когда я подхватила грипп и меня не пустили в школу, мне приспичило поискать семейные фотоальбомы. Я нашла их в коробке под ее кроватью. Фотографий отца там не оказалось.

— Твоя мать выкинула их?

— Не, вырезала его. А точнее, даже не вырезала, потому что тогда на фотографиях остались бы заметные дырки. Она вырезала всех других на снимках и склеила их уже без него.

— Так ты даже не знаешь, как выглядит твой отец?

— У меня осталось только смутное воспоминание о нем.

Я задумался, каково это, расти без отца. Пожалуй, такому ребенку не позавидуешь.

— И как твоя мать поживает теперь? — поинтересовался я потом.

— Вполне неплохо. У нее несколько любовников.

— Несколько? — Брови мои сами собой поползли вверх.

Даниэль кивнула.

— Списывается с ними на каком-то сайте знакомств. Ей всего лишь сорок восемь, и она по-прежнему хорошенькая.

— Как и ты. — Слова слетели у меня с языка, прежде чем я осознал, что говорю. Глаза у девушки тут же заискрились.

— Знаешь, Уилл, ты в первый раз сказал мне что-то подобное!

— Что, правда?

— Да-да. А мог бы говорить и почаще, что я хорошенькая. Меня это вовсе не оскорбит.

Я сконфуженно промолчал.

— Ну почему ты такой загадочный?

— Загадочный? — смущенно пожал я плечами.

Даниэль встала на цыпочки и, прижавшись ко мне, поцеловала меня в губы.

— Может, заглянешь ко мне вечерком? — игриво спросила она.

— Боюсь, после сегодняшней бессонной ночи меня ни на что уже не хватит.

— Ты же можешь дрыхнуть целый день. А еще лучше спать у меня днем, а к вечеру приготовить ужин!

— Ох, черт! — вырвалось тут у меня.

— На этот раз у тебя другая отмазка? — нахмурилась Даниэль.

— Что значит «другая»?

— Опять собираешься страдать от похмелья?

— Нет... Просто ужин у меня уже занят.

— И с кем же ты ужинаешь?

— С соседкой.

Блеск в глазах девушки приобрел опасный характер.

— У тебя с ней свидание, что ли?

— Нет! — поспешил я ее успокоить. — Да ей почти девяносто. Муж у нее давным-давно умер, и она совсем одинока. Она постоянно вылавливает меня в коридоре и угощает десертами и прочим. Ну вот, сегодня днем... вчера то есть, я сказал ей, что изучаю французскую кухню и мне не помешал бы отзыв.

— Так ты изучаешь французскую кухню? Ты не рассказывал мне об этом!

— Да не... Я сочинил это, чтобы она не думала, будто навязывается мне.

— А откуда мне знать, что ты не сочинил про ее девяносто лет? Может, ей двадцать и она красавица.

Помявшись, я ответил:

— Тогда приходи.

— Ты вправду хочешь, чтобы я пришла?

— Уверен, мадам Габен возражать нс станет.

— Мадам Габен, говоришь? — Во взгляде Даниэль все еще сквозило подозрение. — Ладно. Думаю, я приду к тебе и мадам Габен на ужин. И ей лучше оказаться такой старой, как ты и сказал, иначе ты покойник!

* * *

Мы нагнали Роба и Паскаля на Т-образном перекрестке. Женщина на видеоролике пошла налево, так что и мы свернули в ту же сторону. Вскоре француз остановился и объявил:

— Здесь я и нашел видеокамеру. Вот, возле этой лужи. Видите, я пометил на стене, — он указал на нарисованную мелом «звездочку».

Роб уставился во тьму впереди.

— Братан, ты дальше-то ходил?

Паскаль покачал головой. Меня подмывало отпустить какую-нибудь колкость насчет его смелости, чтобы поквитаться за его аналогичные шуточки в мой адрес, но я все-таки воздержался. Винить парня, что он дал деру отсюда, мне действительно было трудно. Просмотрев зловещую видеозапись в подземелье, в одиночку, да еще на том самом месте, где все и произошло — вот только что именно? — сам я определенно не стал бы здесь задерживаться.

— Сколько времени на ролике прошло с того момента, как она бросила камеру, и до ее криков? — спросил я.

— Сорок одна секунда, — ответила Даниэль. — А значит, ее тело должно находиться где-то впереди.

Глава 32

Тела, однако, так и не нашлось. Мы искали его довольно долго — больше двадцати минут, осматривая каждую осыпающуюся и усеянную костями нишу по пути, и прошли по туннелю даже дальше, нежели требовалось. На привале я подытожил:

— Похоже, Золан все-таки не соврал. Он нашел ее и проводил на поверхность.

— Все равно я не верю в его байку про крыс, — покачала головой Даниэль. — Наверняка он пытался убедить нас не ходить сюда. Вот только зачем, если ему нечего было скрывать?

Паскаль что-то пробурчал на французском и двинулся по туннелю.

— Посрать приспичило, — перевел Роб для меня и плюхнулся на землю. — Никому больше не надо?

Мы с Даниэль подобной потребности не испытывали и тоже уселись.

— Похоже, он здорово расстроился, — заметил я, затем достал из кармана пачку легких «Мальборо» и закурил.

— Ему вправду очень хотелось найти тело женщины, — кивнула девушка.

— Оно было его макгаффином^[74], — хмыкнул Роб.

— Его чем? — не поняла Даниэль.

— Это киношное слово, — пояснил я. — Означает предмет поисков.

— Ах, да, — кивнула она снова. — Тело стало бы его макмаффином^[75].

— Макгаффин, — поправил я.

— Ага. Макмаффин, — повторила Даниэль с улыбкой, и до меня дошло, что она просто дразнится.

Роб тоже заметил ее розыгрыш:

— Может, вам требуется номер или еще что? Тут их навалом.

Я выпустил струю дыма и заключил, что настроение у меня значительно улучшилось. Отчасти благодаря тому обстоятельству, что экспедиция подходила к завершению. Пускай катакомбы и увлекли меня, но я основательно перемазался, вымок, измотался и уже только и мечтал, как бы убраться отсюда поскорее.

Еще я предвкушал ужин с мадам Габен и Даниэль этим вечером. Пока никаких идей насчет меню у меня не появилось, но я надеялся отыскать подходящий рецепт из французской кухни в интернете. А после ужина... Даниэль наверняка ведь останется у меня на ночь. Что ж, для меня это будет большим шагом — в кои-то веки в моей постели окажется женщина. Конечно же, сам я в ее постели уже побывал, однако ночевка Даниэль у меня на квартире представлялась мне событием значимым и интимным, вроде как официальным вступлением в отношения.

— Эй, Роб, у тебя, часом, не осталось того пивка? — поддался я настроению.

— А как же! — Он расстегнул рюкзак, вытащил две банки и бросил одну мне. Мы едва ли не синхронно открыли их, и пена весело хлынула наружу.

— Знаете, — заговорил канадец, — на удивление оказалось очень круто. Спасибо за приглашение, Дэнни.

— И вовсе я тебя не приглашала, — сурово отозвалась девушка. — Тебя пригласил Паскаль.

— Но ты же одобрила.

Она пожала плечами:

— Да, вообще-то... Мне нравится приводить в катакомбы новых людей. И я рада, что ты доволен нашей экспедицией.

— Эй, у вас, похоже, настал решающий момент? Перелом в отношениях? — не удержался я.

— Да она постоянно меня дерьмом поливает, — отозвался Роб, — но это только напоказ. На самом деле она меня любит.

— Ничего подобного! — взорвалась Даниэль.

— Ну, чуточку.

— Никакой чуточки!

— Да не ври ты, Дэнни. Если бы я позвал тебя третьей к нам с Дэв, ты бы побежала, как толстяк за макмаффином.

— Макгаффином, — скривилась девушка и извлекла один из косяков, что скрутила еще в Бункере. Затем взорвала его и передала мне.

Я хотел было отказаться, но потом подумал, да черт с ним. Пожалуй, нам было что отметить.

— Так где тот другой выход, что знает Паскаль? — поинтересовался я и затянулся. Мне тут же обожгло глотку и защипало в легких. Я немного подержал дым и выдохнул.

— Это за той щелью в полу, — ответила Даниэль.

— За щелью? То есть нам не придется опять ползти по костям?

— Нет, не придется.

— Слава тебе, господи! Черт, знаете, сколько костей мы переломали? Роб, ты был словно бык в посудной лавке. Расколол, по-моему, пять-шесть черепов.

— А ты типа не расколол?

— Черепа-то? Не, ни одного. Я старался к ним не прикасаться.

— Ха-ха, — подала голос уже немного прибалдевшая Даниэль. — Говядина, ее ведь из коров делают, да? А бык — это же коровий самец? Ну разве не смешно, что я прозвала Роба Ростбифом, а ты сейчас назвал его быком?

Канадец скорбно покачал головой:

— Весьма досадно, что именно мне приходится расстраивать тебя, Дэнни, но вот по части шуток у тебя туговато, как бы ты ни старалась.

— Все нормально у меня с шутками! — возразила девушка, разгоняя рукой дым перед лицом.

— Нет, не нормально! Когда Господь раздавал всякую хрень, тебе достались внешность и весьма недурственные мозги, вот только, как мне кажется, по пути на Землю ты позабыла прихватить чувство юмора.

— Даже если ты и не считаешь меня остроумной, другие так не думают. Уилл, правда ведь?

— Естественно, он тебя поддержит. Вы же чпокаетесь.

Я глянул в туннель проверить, не мог ли услышать Паскаль. В проходе никого не было.

— В общем, Дэнни, — не унимался канадец, — учитывая твои проблемы с чувством юмора...

— Нет у меня никаких проблем!

— Тогда так: когда в следующий раз будешь шутить, просто добавляй слово «шутка», чтоб мы знали, когда смеяться.

— Да ты смышленый парень — шутка!

Мертвая тишина.

А затем Роб зашелся хохотом, да так, что я испугался, как бы он не задохнулся. Его вспышка, однако, оказалась заразительной, и я тоже принялся ржать, пока на глаза не навернулись слезы.

— Вот видишь, — гордо заявила Даниэль, — я — остроумная.

Глава 33

Паскаль

До Паскаля донесся смех его спутников. Да у них там прям вечеринка! И без него.

Вполголоса чертыхаясь, он достал из рюкзака рулон туалетной бумаги и подтерся. Встал, натянул семейки и штаны, затем ботфорты. Одевшись, закидал землей маленький нужник, что выкопал гвоздодером молотка.

Многим катафилам все-таки недостает подобной деликатности. Такие спускаются в катакомбы выпить, покурить и повеселиться, оставляя после себя помойку. Сущие свиньи — уж в этом-то Нарисованный Дьявол был прав, и не поспоришь.

И ситуация из года в год становится все хуже и хуже. Опытные катафилы, с которыми доводилось общаться Паскалю, — настоящие ветераны, посещавшие катакомбы на протяжении нескольких десятилетий, — рассказывали ему, что до девяностых это был совершенно другой мир. Тогда, по их словам, все держались сплоченной общиной. Вечеринки они, конечно же, устраивали, но вовсе не такие вульгарные, что по душе Даниэль. В основном просто готовили приносили кастрюли и продукты и устраивали кулинарные конкурсы.

А потом появился интернет, и все разом изменилось. Найти проводника, кого-нибудь с картой, стало гораздо проще. И теперь полно всяких идиотов, которые прутся сюда, фоткаются, выкладывают снимки во всех соцсетях и оставляют после себя мусор и дерьмо. Все это, несомненно, обесценивает приключение, теряется чувство посещения запретного места.

И правда, в основной сети туннелей под 14-м округом уже не осталось ничего неоскверненного. Если хочешь настоящих впечатлений, нужно идти дальше и глубже — где еще никто не успел побывать.

Паскаль утрамбовал закопанную ямку и собрался было возвращаться к товарищам, как вдруг услышал какой-то звук. Нечто похожее на щелчок. Совсем негромкий, но в полнейшей тишине отчетливо различимый.

Звук донесся из дальнего конца пещеры.

— Роб? — позвал парень. В свете фонаря он только и мог видеть, что несущие колонны да затененные стены за ними.

Канадец, однако, не откликнулся.

Паскаль вспомнил видеоролик, и в голове его разом ожили истошные вопли той женщины.

— Роб?! — снова позвал он.

Никакой реакции.

В руке Паскаль все еще сжимал молоток, и инструмент придавал ему некоторую уверенность. Свободной рукой парень снял с пояса «Маглайт» и провел ярким лучом по залу.

Никого.

Он осторожно двинулся вперед, старательно огибая каждую колонну по пути.

В дальнем конце пещеры обнаружился проход в соседний зал.

Пару секунд Паскаль раздумывал, не повернуть ли назад.

Снова щелчок. Словно кто-то цокнул языком.

Парень замер. И все внутри него тоже.

Кто издает этот звук?

Или что?

«Убирайся отсюда! Живо! Беги!»

Паскаль резко развернулся, готовый дать деру.

И закричал.

Глава 34

Наконец мне удалось совладать с приступом смеха, и Даниэль снова протянула косяк. На этот раз я покачал головой. Мне и без того уже вставило больше чем хотелось бы. Самокрутку с травкой прикончил Роб, а я достал еще одну сигарету. Сейчас меня совершенно не волновало, что я курю одну за другой.

— А круто у Паскаля получилось определить по кости причину смерти того fromager^[76], — изрек Роб. Он снова лежал на боку в своей излюбленной позе. Веки у него потяжелели, а обычный воинственный настрой сменился ленивой созерцательностью. — Не самый славный способ умереть, но, думаю, все получше судьбы кое-каких неудачников в той могиле.

— Как вы думаете, какая смерть самая страшная? — спросила Даниэль. Расслабившись, она так низко съехала по стенке, что колени у нее оказались на уровне лица.

— Заблудиться в подземном лабиринте, — тут же схохмил я.

— Не, хуже, если тебя разорвут пополам, — заявила девушка. — Раньше так казнили, честно-честно. Наклоняли друг к другу два молодых дерева, привязывали к каждому руку-ногу, а потом отпускали деревья.

— А кто-нибудь из вас хоть раз видел смерть человека? — поинтересовался Роб.

Даниэль покачала головой.

— Хотя я видела труп. Я тогда была еще совсем маленькой. Мы с сестрой...

— Дэв была с тобой? — удивился канадец.

— Да. Деван — это жена Роба, Уилл.

Я открыл было рот ответить, что уже догадался, однако ворочать языком вдруг оказалось крайне затруднительно, так что я ограничился кивком.

— Мы любили играть на стройке неподалеку от дома, — продолжила Даниэль. — Застройщик выкопал котлованы для подвалов чуть ли не двадцати домов, и в некоторые ямы вели доски, по которым туда спускались рабочие. А мы с Дэв искали лужи, чтобы покидать в них камни, потому что недавно прошел дождь, и в одном котловане увидели мальчика, который лежал лицом вниз. Он жил всего в трех кварталах от нас, и я встречала его в школе, хотя так-то с ним и не общалась. Он ударился головой о бетонную плиту, только умер не от этого. Захлебнулся в луже глубиной сантиметров в пять.

— Дэв никогда мне об этом не рассказывала.

— Да мы маленькие были. Наверно, просто забыла.

Я неловко поерзал, отчаянно соображая, о чем бы другом поговорить, но тут своим опытом принялся делиться и Роб:

— Учился со мной в школе один парень, на год-два старше меня. Звали его Клод Линдер. Он был из богатой семьи, и у его родителей имелся собственный двухмоторный самолет, который он учился пилотировать. А я два раза в неделю ходил в футбольную секцию, и вот как-то раз, в самом разгаре матча, прямо над нами пролетел его самолет. Низко так, еще и дымился, обосраться просто. Потом выяснилось, Клод столкнулся со стаей гусей, ну у него движок и навернулся. Судьи остановили матч, и тренеры и родители стали созывать всех за боковую линию. Самолет сделал вираж и вернулся. И Клод благополучно приземлился на поле, прямо как на взлетно-посадочной полосе. Вот только оно оказалось слишком коротким, и он врезался в ограждение из сетки-рабицы на дальнем конце.

— Но он не пострадал? — спросила Даниэль.

— Нет, Дэнни, чувак погиб. Зачем же я тогда рассказываю эту историю? Во время столкновения с забором пропеллером срубило столб, ну и он отлетел прямо в лобовое стекло кабины. И пробил Клода вот здесь. — Роб постучал по груди чуть выше сердца. — Когда на помощь к нему подбежали папаши и мамаши, он был еще жив, только пригвожден к сиденью. Но умер, прежде чем копы и пожарные успели его извлечь из кабины.

— Ужас какой, — поежилась Даниэль. — Так насквозь и пронзило?

— Все видел собственными глазами с двух шагов. А лучше бы не видел, конечно же, меня потом несколько месяцев кошмары изводили. — Канадец обратился ко мне: — Ну, а у тебя как, братан?

— Что у меня?

— Ты-то должен был видеть, как кто-то крякнулся.

Я покачал головой, надеясь, что он не уличит меня во лжи...

И вдруг откуда-то из туннеля донесся крик.

Мы все вздрогнули и тут же вскочили на ноги. Из-за травки башка у меня шла кругом.

— Это Паскаль! — воскликнула Даниэль.

— Просто дурачится, мудила, — буркнул Роб.

— Я так не думаю, — покачала головой девушка и, сложив ладони рупором, позвала Паскаля. Ответа не последовало, и тогда она крикнула еще раз, а потом еще.

Все это мне очень и очень не нравилось.

— Ловкаль! — не на шутку разозлился канадец. — Кончай херней страдать!

Тишина в ответ.

— Идемте, — бросила Даниэль и двинулась в сторону, откуда раздался крик.

Они с Робом все продолжали звать француза, я же пытался разогнать туман в башке и разобраться, что за чертовщина тут творится. Может, Паскаль споткнулся и расколол себе черепушку, как тот мальчик, про которого рассказывала Дэнни? И теперь лежит себе лицом в луже, мертвый? А может, он свалился в колодец?

Нет. То был вовсе не крик боли. Крик ужаса. Ужаса и изумления, словно шесть миллионов мертвецов катакомб прямо у него на глазах восстали из мертвых.

Значит, тогда Роб прав? Все это лишь шутка?

А Паскаль где-то прячется и вот-вот выскочит из темноты и закричит: «Попались!»

Метров через двадцать справа разверзлась пещера. Мы заглянули внутрь. Зал оказался огромным, со множеством несущих колонн.

Куча места, где спрятаться.

— Ловкаль! — снова завопил Роб. — Серьезно, братан! Это уже ни хрена не прикольно!

— Такие шутки совершенно не в его духе, — заметила Даниэль, явственно встревоженная.

— Вы издеваетесь надо мной, да? — взмолился я. — Я основательно замудохался, и ничего смешного...

— Да не стебемся мы над тобой! — перебил меня Роб с каменным лицом. — Это Ловкаль над нами стебется. Вон! — Он указал пальцем в угол пещеры. — Видите свежую землю?

Мы подошли поближе рассмотреть. В воздухе ощущался слабый запах.

— Я так и знал! — Канадец готов был облегченно рассмеяться. — Ловкаль! Выноси свою задницу! Мы знаем, что ты здесь! Тут твоим говном несет!

Ответа не последовало.

— А там что, проход? — кивнул я в другую сторону пещеры.

— Да, ты прав, — согласилась Даниэль. — Наверно, через него-то он и улизнул.

Мы тихонько и даже с некоторой опаской приблизились к проходу. Даже не знаю, с чего нам вздумалось красться. Просто показалось, что так будет правильнее.

Новая пещера оказалась меньше предыдущей. Отсутствовали в ней и колонны, чтобы прятаться за ними. И Паскаля по-прежнему было не видать.

— Бля, да где же он? — нахмурился Роб.

— Стойте... Что это там? — Даниэль указала на какое-то темнеющее пятно в нижней части одной из стен.

Мы подошли поближе. Тень оказалась «кошачьим лазом».

Все уселись на корточки и принялись всматриваться внутрь расщелины. Высотой чуть более полуметра, она явно имела рукотворное происхождение — возможно, ее выдолбили киркой или другим грубым инструментом. Лаз уводил в непроглядную темноту.

— Ловкаль? — позвал Роб, хотя уже и не так громко и уверенно, как прежде. — Сюда мы за тобой не полезем.

Ответа снова не последовало.

— О боже! — вдруг прошептала девушка, вцепившись мне в запястье с такой силой, что я невольно поморщился. — Смотрите! Вот! Там!

Я перевел взгляд. До этого все мое внимание было сосредоточено на лазе, и камень вокруг него я даже не разглядывал.

— Это... — начал я.

— Кровь! — закончил Роб.

* * *

— Может, он споткнулся, ударился головой и уже не сознавал, куда идет? — предположил я.

— И залез в эту гребаную дырищу? — скептически отозвался канадец.

— Что же тогда с ним произошло? — озадачилась Даниэль.

Я внимательно осмотрел кровь и поделился наблюдением:

— Она свежая, похоже на отпечаток руки. — Затем я стал изучать пол пещеры. — А здесь еще кровь. И здесь. — Мы проследовали по цепочке черных пятнышек обратно до входа в пещеру.

— Наверно, он треснулся головой здесь...

— Да ни хрена он не треснулся башкой, Дэнни! — взорвался Роб. — Его подкараулили, вырубили и утащили в дыру!

— Золан, — прошипела девушка. — Только он и мог. Он следил за нами.

— Но мы же не нашли женщины — ее тела, точнее, — напомнил я ей. — Зачем ему за нами следить? Зачем нападать на Паскаля?

— Потому что он сумасшедший.

— А как насчет Нарисованного Дьявола? Он явно разозлился, что его спугнули. Как-никак, потерял лицо. И он мог так вот отомстить нам.

— Но как ему удалось пройти мимо нас? — возразил канадец. — Кто бы там ни напал на Паскаля, он должен был опередить нас.

— Ты же сам рассказал Золану, что мы идем к месту находки видеокамеры, — ответила Даниэль. — Возможно, ему известен другой путь сюда.

— И он добрался сюда раньше нас и стал поджидать?

— Вполне мог...

— Да черт с ним, — раздосадованно бросил я. — Что толку гадать. Надо что-то делать!

Роб кивнул:

— Мы должны вытащить Паскаля — и немедленно. Он ранен.

Я покосился на «кошачий лаз».

— Хочешь залезть туда?

— Придется. Не можем же мы просто уйти.

— Да. — Даниэль сглотнула. — Надо лезть за ним.

— А если это ловушка? — возразил я.

— У нас нет выбора! — отрезал канадец.

Он был прав, и я это знал. Паскаля бросать было нельзя. Стоять здесь да болтать языком — не вариант. А ну как парень в критическом состоянии?

Мы вернулись к стене. Роб опустился на колени и заглянул в дыру. Она оказалась достаточно широкой, чтобы поместиться в ней не снимая рюкзака. Канадец напоследок глянул на нас, словно бы удостоверяясь в нашей решимости, затем полез внутрь и спустя пару секунд исчез.

Глава 35

Роб

Безумие какое-то, думал Роб, пробираясь вперед по узкому туннелю. Полнейшее безумие, нах. Неужто кто-то и вправду напал на Паскаля?

Канадца все еще не оставляла надежда, что эта запутка окажется изощренным приколом, вот только Паскаль и вправду был не из таких затейников, с этим не поспоришь.

Кто же тогда на него напал?

Или — что на него напало?

Роб чуть было не рассмеялся от подобной мысли, вот только, пожалуй, к ней стоило отнестись серьезно. В конце концов, ученые постоянно открывают новые виды всяких тварей. Только на прошлой неделе он прочел об экспедиции зоологов и киношников, которые спустились в доселе неизученную кальдеру в Папуа — Новой Гвинее и подтвердили существование удивительных зигзагов эволюции, вроде лягушек с ядовитыми зубами, древесных кенгуру или шерстистых крыс размером с собаку^[77].

А ну как здесь обитает нечто еще более бредовое — какая-нибудь тварь с рачьими клешнями вместо рогов или с мечущим колючки хвостом, а то и вовсе трехголовый мутант с прозрачной кожей? А ну как...

Вдруг Роб остановился и принюхался. Господи, что за вонь? Появилась словно ниоткуда.

— Фу, — проворчала через секунду и Даниэль. — Что это еще такое?

— Не знаю, — отозвался канадец, вглядываясь вперед. Ход тянулся прямо еще метра три, а затем резко сворачивал влево. — Несет откуда-то спереди, хотя...

Он так и не договорил. Из легких у него словно стальным кулаком выбило весь воздух.

— Назад, Дэнни, — кое-как удалось ему прохрипеть. — Быстро назад.

Глава 36

У меня засосало под ложечкой, когда Роб заговорил сдавленным от страха голосом, как если бы вдруг обнаружил, что мы угодили прямиком в гнездо гадюк.

— Что там? — спросила Даниэль. — Что ты видишь?

— Назад... Живо! — И вдруг канадец сорвался едва ли не на визг. — О нет! А-а-а, бля!.. Назад!

Передо мной задергались ноги Даниэль, когда она ринулась обратно.

— Что там? — завопил я. — Что происходит?

— Назад, Уилл! — заголосила она. — Быстрее!

И тут Роб зашелся благим матом. Низким таким ревом, перемежающимся высокими истерическими нотками. А потом его крик выражал лишь боль.

Тяжеленным каблуком Даниэль заехала мне по носу. Из глаз у меня посыпались искры, во рту почувствовался вкус земли и кислой крови.

— Уилл, живее! — взвыла девушка.

Окончательно обезумев от ужаса, я принялся проталкиваться назад.

Да что там за херня происходит?!

И тут мою лодыжку обхватило что-то холодное. Я попытался хоть на миг извернуться и взглянуть, что это такое, однако для подобных маневров туннель был слишком тесен. Затем что-то вцепилось и в другую лодыжку.

Руки!!!

И они потянули меня. Я принялся остервенело брыкаться и в конце концов сумел высвободиться.

— Что-то позади меня! — заорал я. — Давай вперед!

— Оно схватило Роба! — истерично заверещала Даниэль. — Его нет! Оно утащило его! Просто утащило!

Я ничего не мог разглядеть за ней, однако не сомневался, что кто-то действительно уволок канадца. Он больше не заходился криками. Но даже с такой ужасной неопределенностью для меня лучше было двигаться вперед, нежели назад. Я без церемоний пихнул Даниэль в задницу.

— Давай же!

С вымученным стоном она подалась вперед — как раз когда пара рук вновь ухватила меня за лодыжки. В плоть мне впились острые ногти — или когти?

Я опять принялся брыкаться и извиваться. Снова высвободился и как безумный рванул за девушкой, подгоняя ее не своим голосом, обдирая на локтях кожу.

Даниэль свернула за угол, и расстояние между нами резко увеличилось. Я с ужасом ожидал, что в меня вновь вцепятся жуткие лапы и потащат назад во мрак, однако этого так и не произошло.

А затем, чуть впереди, Даниэль вскрикнула — и исчезла.

* * *

Спустя несколько секунд следом за ней вывалился из туннеля и я. Пролетев с метр, я грохнулся о твердую землю, немедленно вскочил на ноги, обернулся к дыре и вгляделся внутрь. Ничего.

Рядом возникла Даниэль.

— Где оно? — спросила она. Голос ее прозвучал удивительно бесстрастно, словно все эмоции у нее ушли на обуздание крика. — Наверно, убралось туда. Оно схватило Роба, оно... — Девушка бессильно закрыла лицо руками.

Я обследовал пещеру, в которой мы оказались. Она напоминала все прочие каменные залы, куда нам доводилось заглядывать, только здесь напрочь отсутствовали кости. Отсюда вел проем в другую пещеру, в которой виднелся такой же проход в следующую.

— Кто утащил Роба? — спросил я тихо. — Ты разглядела его?

— Он... оно... — Даниэль закусила губу, пытаясь унять дрожь. — Оно...

— Что за «оно»? Господи, Даниэль, кого ты видела? Нарисованного Дьявола?

— Его лицо... Оно было... Это было чудовище.

Внутри меня все похолодело от ужаса. Но затем мне все-таки удалось взять себя в руки.

— Да какое, к чертям, чудовище, Даниэль! Кто это был? Нарисованный Дьявол? Это был Нарисованный Дьявол, да?

Она покачала головой и зарыдала.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш. — Я отнял ее руки от лица и заглянул ей в глаза. — Ты должна успокоиться, Даниэль. Ты должна успокоиться.

Она закивала, однако рыдания не прекратились.

— Даниэль! — Я как следует встряхнул ее. — Они могут вернуться!

Девушка ахнула, тело ее напряглось. Потом она с мольбой впилась в меня взглядом:

— Оно утащило Роба. Где он?

— Я не знаю...

Внезапно туннель взорвался какофонией дьявольского визга, и на мгновение я оцепенел от суеверного ужаса.

— Оно идет, — безжизненно произнесла Даниэль. Страха в ее голосе уже не различалось — только смирение. Что было еще хуже.

Бежать или бить, лихорадочно соображал я. Что же все-таки увидела Даниэль? Чудовище во плоти? Чудовищ не существует. Она же была не в себе, в шоке. Вот ее и перемкнуло.

Так бежать или бить? Я выключил фонарь на каске. Даниэль непонимающе уставилась на меня.

— Выключи свой тоже, — тихонько сказал я ей. — Иначе будем легкой мишенью.

Девушка покачала головой. Похоже, она собиралась задать стрекача.

— Бежать некуда, — принялся я увещевать ее. — Придется вырубать этих уродов поодиночке. Встань с этой стороны дыры. А я буду здесь, с другой. Когда из нее кто-нибудь вылезет, мы на него набросимся. — Она вновь принялась мотать головой, и тогда я жестко отчеканил: — Выруби свой сраный фонарь, Даниэль. Живо.

Какое-то мгновение мне казалось, что она не послушается. Однако девушка нащупала корпус с батарейками в задней части каски и щелкнула выключателем.

Нас поглотила темнота.

* * *

В наступившей тишине мое собственное дыхание звучало просто оглушительно, и я постарался унять его. Больше никаких звуков слышно не было. Томительно потянулись секунды. Даже воздух словно бы сгустился.

И затем из пролаза донеслось осторожное шевеление. Кто-то направлялся к нам. Света, однако, не появилось. Может, он тоже выключил налобный фонарь, опасаясь засады? А вдруг я разбил его, когда отчаянно лягался ногами?

Звук снова стал различим, затем смолк. Послышался снова, и опять все стихло.

Принюхивается, подумал я, но тут же отчитал себя за подобную мысль. Сердце учащенно билось в груди, в венах, точно бензин, выгорал адреналин. Я собирался отдубасить этого пидора и вытрясти из него ответы — выяснить, что за хрень тут происходит, куда подевались Паскаль и Роб...

Я сглотнул, борясь с тошнотой: вновь, словно ниоткуда, появилась приторная вонь. Зловоние ощущалось едва ли не физически.

Совсем рядом в темноте Даниэль шумно подавила рвоту.

«Нет, тихо! Не смей...» — взмолился я про себя.

Однако она снова издала натужный звук.

Из дыры исторгнулся рев, неистовый и опасно близкий.

Даниэль щелкнула налобным фонарем. На мгновение меня ослепило светом, а потом я смог различить, что девушка уставилась на меня расширившимися глазами, как будто увидела привидение.

— Уилл! — хрипло взвизгнула она, указывая на меня дрожащим пальцем.

Нет! За меня! Она указывала за меня!

Я начал было оборачиваться, но тут что-то тяжелое обрушилось сзади на мою каску и сбило ее с головы. Меня швырнуло на землю.

В висках гулко застучала кровь. Я перекатился на спину и успел заметить лицо мутанта и стремительно опускающуюся кость — и в следующее мгновение мир взорвался невыносимой болью и обжигающей белизной.

Глава 37

Даниэль

У Даниэль перехватило дыхание, пересохло во рту — и даже мысли словно бы застыли от ужаса. Отвратительно ухмыляясь, тварь приближалась к ней.

И тогда девушка побежала.

Глава 38

Я увидел ее в другом конце комнаты. Ее светлые волосы были собраны в пучок, как у балерин, и прическа подчеркивала ее тонкую шею. В темноте мне не удалось разобрать цвет глаз, но от меня не укрылось, что они большие и выразительные, с длинными ресницами. Аккуратный носик смахивал на запятую. На губах была нанесена ярко-красная помада, и девушка улыбалась — такой немного странной улыбкой, придававшей ее лицу глубину и индивидуальность.

На ней было зеленое кокетливое платье без бретелек, оголяющее ее изящные плечи и рельефные руки. Платье сужалось к талии и плотно облегало округлые бедра, заканчиваясь чуть выше колен.

Я таращился на нее всего лишь несколько секунд, как вдруг она посмотрела на меня. Может, почувствовала на себе мой взгляд, а может, и просто случайно. Я отвел глаза и отправился за очередной порцией выпивки. По пути поболтал с несколькими друзьями, однако по-прежнему не переставал думать о девушке в зеленом платье. Несомненно, она связана с Дельта Каппа Дельта — единственным союзом сестер, что мы пригласили на сегодняшнюю вечеринку. Но в таком случае почему же я не видел ее раньше? Посвящение было еще в сентябре, а с тех пор мы устраивали несколько сборищ с ДКД.

Я заглянул на кухню. Вокруг семилитрового переносного холодильника «Раббермайд», заполненного водкой и напитками из растворимых порошков, сгрудилась стайка девушек. Возле бочонка тусили кое-какие мои знакомые, и я наполнил свой красный пластиковый стаканчик пивом и перекинулся с ними парой шуточек. Дуэйн Дейвис, казначей отделения братства, сокрушался, что ДКД превращается в союз страхолюдин, и мне показалось, что девушки возле холодильника прекрасно его слышали.

Я вернулся в комнату, где видел девушку в зеленом платье, но ее и след простыл. Тогда я спустился на цокольный этаж и прошелся по переполненным комнатам, но незнакомки не оказалось и там. На крылечке я описал ее выбравшимся перекурить приятелям и спросил, не видели ли они ее. Никто не видел.

Меня охватило раздражение. Надо было сразу же подойти и заговорить с ней. И что мне стукнуло потащиться за выпивкой?

Решившись на крайние меры, я перешагнул через полицейскую ленту, натянутую между балясин лестницы, и поднялся по ступенькам. Мне, вообще-то, не верилось, что она окажется на втором этаже — входить туда разрешалось лишь жильцам дома.

Из комнаты слева в самом конце коридора донеслись голоса. Я постучался и распахнул дверь. Вокруг стеклянного столика, заваленного пакетиками с порошком, скрученными банкнотами и кредитными карточками, восседали пятеро моих друзей. Я поинтересовался у них, не попадалась ли им девушка в зеленом платье. Нет, не попадалась.

На полпути назад к лестнице передо мной вдруг распахнулась дверь в туалет, и моему взору предстала та самая незнакомка. Я так удивился, что только и смог выдавить:

— О!

— Привет, — улыбнулась она. — Прошу прощения. Я знаю, мне сюда нельзя, но туалет внизу был занят.

— Да ничего страшного. Вообще-то, я тебя и искал.

— Меня?

— Я увидел тебя в гостиной. И захотел поговорить.

— У меня неприятности?

— Да не, просто поговорить.

— Хм, просто поговорить — это я люблю.

Я прочистил горло.

— Что-то раньше я тебя не встречал.

— А я не из союза. Меня пригласила подруга, Сюзи Тейлор — знаешь такую? Все эти ваши греческие расклады — это не про меня... То есть я вовсе не хочу сказать, что вы страдаете фигней. Ты ведь из Пи Каппа Альфа?

Я кивнул.

— Ну и как тебе братская жизнь?

— Да вообще-то, ничего особенного.

— Раньше я никогда не бывала в общаге братства.

— Это не общага. Во всяком случае, не официально. Мы просто снимаем этот дом.

— Но вы здесь живете?

— Некоторые. Моя комната вон там.

— Ой, а можно посмотреть?

— Да, конечно.

Я отпер дверь и проследовал за девушкой внутрь. Жилище мое отнюдь не поражало воображение. Кое-какая мебель, с которой комната и сдавалась. Картонная фигура мистера Бина в полный рост, что я спер из какой-то забегаловки фастфуда во время посвящения. Плакаты AC/DC, Led Zeppelin и прочих старинных групп, которыми я разжился на распродаже в кампусе. Пурпурная лавовая лампа, только по моей забывчивости все еще не оказавшаяся на помойке.

Посреди хаоса на столе ноутбук радовал глаз экранной заставкой из снимков полуобнаженных женщин. Я поспешно подошел к нему и опустил крышку.

— Кстати, меня зовут Уилл. — Я протянул девушке руку.

— А меня — Бриджит, — представилась она, отвечая на рукопожатие.

— Хорошее имя.

— Мои родители страсть как увлекались бриджем.

— В смысле?

— Бриджит — это вариант бриджа для двоих, — пояснила она. — Ну, еще означает «благородная». Я проверяла. Так обломалась, когда узнала, что меня назвали в честь карточной игры. А здесь что? — Она указала пальчиком на дверь в кладовку.

— Ничего, — ответил я.

— А можно посмотреть?

— Да там и смотреть-то не на что.

— Почему ты мне не разрешаешь? — В голосе прорезались раздраженные нотки. И это была уже не Бриджит. А Даниэль. Голая Даниэль.

— Там ничего нет.

— Почему ты никогда не говоришь мне правду, Уилл?

— Я не обманываю тебя.

— Я хочу посмотреть.

Я понятия не имел, что находится в чулане.

Знал лишь, что его содержимое меня тревожит.

— Нет, — отрезал я.

— Ой, Уилл, прекрати. — Она двинулась к кладовке. Я схватил ее за плечи.

— Даниэль, не надо.

— Почему не надо?

— Просто не надо.

Девушка вырвалась и распахнула дверь. Меня сразу же охватило облегчение. Внутри только и оказалось, что моя аккуратно развешанная одежда.

— Вот видишь?

Но она даже не слушала. Просто шагнула внутрь и, протиснувшись меж одеждой, исчезла.

— Даниэль! — Я раздвинул вешалки. Никого. — Даниэль! Выходи!

Ее испуганный голос раздался откуда-то из-за стены:

— Уилл, где я?

Я заколотил по штукатурке — Даниэль!

— Уилл, помоги!

— Даниэль, выходи!

— Я не могу!

— Выходи!

— Уилл, оглянись...

* * *

Я лежал привязанным к чему-то вроде каталки. Хоть глаза у меня и были открыты, я все равно ничего не видел. Вовсе не из-за темноты — наоборот, было слишком ярко. Постепенно, однако, на потолке проявились детали: ряды флуоресцентных ламп на грубо отесанной поверхности камня. Я повернул голову вправо. Какие-то стойки и серванты из ДСП, выкрашенные в белый цвет. За их стеклянными дверцами я разглядел множество бутылей и мензурок, прямо как в школьном кабинете химии.

Я попытался пошевелиться. Запястья мне сдерживали кожаные браслеты.

Вдруг откуда-то сзади в поле моего зрения въехал металлический столик на колесиках. На нем ровным рядком был выложен с десяток незатейливых инструментов, оказавшихся бы вполне уместными как в кабинете стоматолога, так и в пыточной камере пятнадцатого века.

Я задергался, однако узы держали крепко.

Затем я увидел и того, кто толкал столик. Это была Максин. Мокрые волосы облепляли ей лицо, с кремового платья капала вода.

Окинув меня взглядом, она уставилась на инструменты.

— Со мной они тоже сделали это, Уилл, — произнесла Макс.

— Что сделали?

— Вскрытие. Хотя и так было понятно, из-за чего я умерла. Я пролежала на дне озера всю ночь. Но все равно меня выпотрошили и покопались во внутренностях. Чем хорошо быть мертвым, так это тем, что не чувствуешь боли.

— Но я не мертвый!

Макс взяла ножницы и разрезала на мне футболку. Потом в ее руке появился скальпель.

— Макс! Стой!

Быстрыми взмахами она проделала у меня на теле У-образный разрез — от подмышек до нижней части грудины и затем до паха.

Тут же хлынула кровь, черная и густая, словно сироп.

— Макс, посмотри! У меня идет кровь! Я не мертв.

Девушка нахмурилась.

— Но мне сказали, что ты умер.

— Кто сказал?

— Они.

— Мне надо выбраться отсюда.

— Не получится.

Ремни, однако, вдруг исчезли, и я смог усесться. Голова и мочевой пузырь тут же запульсировали тупой болью. Я прижал руку к животу, чтобы не вывалились кишки.

— Где я, Макс? И где мои друзья?

— Не надо было вам приходить сюда.

— Где они, Макс?

— Не надо было вам приходить сюда.

— Прекрати.

— Не надо было вам приходить сюда.

— Заткнись, Макс! — Внезапно я разозлился на нее. Но вовсе не из-за этих занудных повторений. А из-за того, что она умерла у меня на глазах. Что бросила меня. И что винила меня в своей смерти.

— Не надо было...

Я бросился на сестру и вцепился ей в горло. Она вонзила скальпель мне в левое ухо. Я взвыл от боли и рухнул на пол, где начал кататься туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда...

* * *

Меня вышвырнуло из сна. Я лежал, свернувшись калачиком, обливаясь потом и задыхаясь. Значит, все это мне только приснилось, с облегчением подумал я. Затем на меня обрушился вихрь образов — туннель, орущий Роб, замахивающийся костью мутант. У меня мелькнула сумбурная мысль, что это тоже был лишь сон. Однако когда всеохватывающая тьма не развеялась — наоборот, стала еще более гнетущей, — я осознал, что нападение адских тварей произошло на самом деле.

Я попробовал сесть. Руки, как оказалось, были скованы за спиной, и я тут же завалился набок. Резкое движение отозвалось вспышкой чудовищной боли в левой части головы, где меня огрели костью. Чередующимися огненными и ледяными приливами застучало в висках. Судорожно глотнув воздух, я зажмурился и уткнулся раскрытым ртом прямо в холодный грязный пол. Постанывая в ожидании, когда же утихнет лютая боль, я впервые с пробуждения ощутил протестующий мочевой пузырь. Он готов был вот-вот взорваться.

Тогда я рывком встал на колени, а затем, с трудом удерживая равновесие, поднялся на ноги. Меня качнуло, однако я не упал.

Мочевой пузырь.

Сдерживаться я больше не мог, и по бедрам и икрам хлынула горячая моча. В первую секунду облегчение достигло едва ли не степени оргазма. Я ссал на себя, должно быть, целую минуту.

— Фу! — крякнул я по окончании процесса — отчасти из отвращения, но по большей части все-таки из-за боли, отдававшейся в голове топотом стада слонов.

Я двинулся вперед, из-за темноты совершенно не разбирая, куда иду. Мне лишь хотелось выбраться из зловонной лужи под ногами.

Шаг, второй — и затем раздалось металлическое бряцанье, и в запястья мне впились кандалы.

Меня не только заковали, но еще и, словно собаку, посадили на цепь.

Немедленно дал знать о себе первобытный страх неволи, и я бессильно подергал руками. Кандалы врезались еще сильнее.

— Б...дь, — выдавил я.

Я огляделся по сторонам.

Чернота.

Я поморгал.

Чернота.

— Б...дь, — снова изрек я.

Но где же Даниэль? Где Роб? Паскаль? Неужто я один? Или же мои товарищи где-то здесь рядом?

— Даниэль?

Ответа нет.

— Роб?

Ответа нет.

— Бля...

Я подавил нарастающий внутри парализующий ужас и попытался здраво обдумать происходящее. Закрыл глаза, чтобы сосредоточиться — единственно из привычки, поскольку это ничего не изменило, мрак остался точно таким же, — и представил напавшее на меня существо. Поблескивающая в луче света белая кожа. Две свинячьи дырки вместо носа. Обнаженные в постоянном оскале зубы и десны на месте привычного рта.

Был ли этот... этот выродок настоящим? Или же кто-то попросту нацепил маску? Нарисованный Дьявол? Мои мысли неизменно возвращались к этому типу, однако не без причины. Он же позер — психически больной позер со склонностью к театральщине, которому доставляет кайф запугивать катафилов. Так что не таким уж и преувеличением было бы допустить, что он сменил эсэсовскую форму на маску для Хэллоуина, по очереди вырубил нас и посадил на цепь.

Возможно, и так. Вот только видел я отнюдь не маску.

В этом я практически не сомневался. Пускай рожа эта и стояла у меня перед глазами лишь какое-то мгновение, мгновение это выдалось напряженным, и рассудок мой был кристально ясным, восприятие острым как никогда.

И еще эта тошнотворная вонь. Столь отвратительный запах встречался мне в жизни лишь раз, когда я еще пацаном обнаружил позади гаража, пользовались которым в семье нечасто, нашего кота, который пришел туда умирать. Труп животного уже почти наполовину сожрали копошащиеся белые опарыши. Ладно, еще можно было допустить, что Нарисованный Дьявол сменил маскарадный костюм, но что он еще и запах изменил — это уж вовсе отдавало абсурдом.

Отсюда напрашивался вывод, что нападавший и вправду был страшно изуродован. Но кто его так обезобразил и за что? Что ему надо от нас? И как ему удалось ко мне подкрасться? Не мог же он видеть меня и Даниэль в кромешной темноте.

Более того, это был не «он», но «они». По меньшей мере двое — один позади нас, в «кошачьем лазе», а другой впереди...

И вдруг где-то поблизости раздался всхлип.

Глава 39

Даниэль

Девушка поняла, что кто-то — или что-то — разделяет с ней эту непроглядную тьму. Метрах в трех от нее — или в шести, точно определить не представлялось возможным — послышалась возня. Затем раздался стон.

Уилл.

Однако она не стала его окликать. Все тело у нее ныло от боли, горло саднило. Да и что толку от разговоров. Он такой же узник, как и она. Как Роб или Паскаль, если они тоже находятся где-то здесь. Никого-то из них он освободить не сможет. И вообще ничего поделать не сможет.

Да и никто из них не сможет.

Затем Даниэль расслышала журчание и догадалась, что Уилл мочится. Пока она какой-либо потребности облегчиться не испытывала, но знала, что когда до этого дойдет, ей только и останется, что сходить под себя. И потом придется сидеть и спать в собственных испражнениях, без света, пищи и воды.

На глаза девушки навернулись слезы. Нижняя губа задрожала, и она с силой, чуть ли не до крови, закусила ее.

Уилл меж тем снова зашевелился. Интересно, подумала Даниэль, что за мысли у него сейчас в голове. Успел ли он заметить ту тварь, что напала на него? Даже если и не заметил, должен помнить, что нечто набросилось на него в «кошачьем лазе» и что оно утащило Роба. Что оно охотилось за ними, как за добычей.

Почему же тогда он не кричит, как это делала она, когда к ней вернулось сознание? Почему не заходится в отчаянии и ужасе от несправедливости своего заточения, почему не орет до тех пор, пока вконец не сорвет голос и уже не сможет больше кричать?

Уилл позвал ее. Хрипло, но настойчиво.

Даниэль открыла было рот, но тут же закрыла.

Ее переполняли усталость, боль, опустошенность.

Девушка впала в полузабытье. В теле возникло ощущение легкости, ее словно бы закружило и потихоньку начало обволакивать забвением. И вдруг мозг пронзила единственная мысль: Дэв. Дэв знает о видеокамере, заблудившейся женщине и экспедиции! И когда Роб не вернется сегодня домой и она не сможет связаться с ней и Паскалем, она поймет, что с ними что-то случилось. И сообщит в полицию!

И полиция... да ничего полиция не сделает.

Надежда разом угасла.

Как совсем недавно она объясняла Уиллу, известно, что в обязанности полиции не входит отыскивать заблудившихся в подземелье катафилов. Ее работа — выписывать штрафы и выполнять норму. Ну да, копы нагрянут на Пляж, в зал Зэд и прочие популярные места, потрясут подвернувшихся под руку катафилов. И на этом все. Широкомасштабных поисков организовывать никто не будет.

«Если бы они только знали правду! — подумала Даниэль. — Правду? И какую же? Кто эти твари, что напали на нас и притащили сюда? Зомби?»

Звучало, конечно же, абсурдно, прямо как сюжет дешевого ужастика, но у существа, что видела Даниэль, отсутствовали нос и губы, словно бы попросту отмерли на морде за ненадобностью. А когда чудовище вырубило Уилла, оно погналось за ней, схватило и прижало к стенке. Стало трогать лапищами ей лицо, обнюхивать ее, облизывать, словно одержимое каким-то желанием — вот только не сексуальной природы. Мерзкое существо не интересовалось ее телом — в том смысле, что оно явно не хотело отыметь ее прямо на месте. Нет, им двигало нечто более примитивное, чем секс, — голод. Как если бы ему хотелось разорвать ее на части и отведать те или иные лакомые кусочки ее плоти.

Но тварь не сделала этого. Сдержалась. Обуздала свой порыв — что свидетельствовало о контроле. Неужто зомби способны на самоконтроль? Вместо того чтобы растерзать Даниэль, тварь швырнула ее на пол и вырубила.

Но почему?

Морские черепахи.

Причем тут морские черепахи?

Гигантские морские черепахи. Способные выживать без пищи и воды на протяжении месяцев. Когда-то ими забивали трюмы кораблей, отправляющихся в дальнее плавание.

Источник свежей пищи.

Даниэль открыла рот, чтобы вновь зайтись истерическими воплями, однако ей только и удалось выдавить, что жалкий всхлип.

Глава 40

— Даниэль? — хрипло прошептал я. — Даниэль? Это я, Уилл.

Снова душераздирающий всхлип, затем еще один. Словно бы их выдавливала у нее из груди безжалостная рука.

— Даниэль? Ты цела? — Я двинулся в ее сторону, но через несколько шагов цепь снова натянулась. Я сдавленно охнул. Голова опять взорвалась вспышкой боли. — Даниэль?

— Да.

Ее надтреснутый голос едва различался.

— Подойди ко мне.

Молчание.

— Даниэль?

— Не могу.

— Ты не можешь двигаться?

— Не могу.

Сердце мое отчаянно забилось. Что с ней? Насколько сильно она пострадала?

— У тебя идет кровь?

— Нет.

— Что они с тобой сделали?

Молчание.

Мне так хотелось прикоснуться к ней, обнять. Помочь ей. Я бессильно дернулся в своих оковах.

— Мы должны выбраться отсюда, — проговорил я.

Молчание.

— И мы выберемся отсюда.

Сколько, интересно, мы здесь пробыли, озадачился вдруг я. Несколько часов? Или дней? Голода я не ощущал, однако жажда давала о себе знать. Черт, и зачем я только подумал об этом! Язык внезапно распух чуть ли не вдвое. Я пошевелил им во рту — ощущалась лишь вязкая сухость.

— Уилл?

— Да?

— Так... страшно...

— Мы спасемся!

— Что... Что они с нами сделают?

— Не думай об этом!

— Я думаю...

— Все будет в порядке, мы выберемся!

— Я думаю... они нас съедят.

Я уставился в черноту, скованный ледяным ужасом.

Настал мой черед умолкнуть.

* * *

Отследив пристегнутую к кандалам цепь, я выяснил, что она прикреплена к металлическому кольцу, вмурованному в стену в самом углу пещеры. Естественно, я попытался выковырять кольцо из камня, однако лишь ободрал ногти в кровь и быстро сдался.

Затем, насколько позволяла цепь, я принялся обследовать пол вокруг, пытаясь нащупать ногой камень или что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве молотка. Увы, меня окружала лишь плотно утрамбованная почва.

В конце концов я устало плюхнулся на задницу, пытаясь не обращать внимания на облепившие ноги мокрые джинсы, из-за чего кожа жутко зудела.

Если удастся каким-то образом застать одного из тюремщиков врасплох, размышлял я, возможно, мне повезет обнаружить при нем и какое-то средство для освобождения. Вот только как мне это провернуть? Прикинуться мертвым при его появлении? Врезать ему ногой по физиономии, когда он наклонится осмотреть меня? Удастся ли мне осуществить подобный замысел четко, не подняв тревоги?

Как ни хотелось мне убедить себя, будто все это огромная ошибка и скоро нас освободят, я все же отдавал себе отчет в тщетности подобной надежды. Судя по металлическому кольцу в стене, цепи и кандалам, наши тюремщики уже проделывали подобное и ранее. Они действовали с умыслом.

Так что же у них на уме? Хотят использовать в качестве рабов? Воплотить свои больные изуверские фантазии? Или же, как предположила Даниэль, просто сожрать нахрен?

Я решительно встал на ноги и сделал несколько глубоких вдохов. Сдаваться я не собирался. И не собирался поддаваться отчаянию.

Машинально я принялся расхаживать взад и вперед. Меня подмывало перенаправить свое отчаяние и страх на Даниэль и Паскаля. Обвинить во всем их. Только это было бы несправедливо. Ведь они понятия не имели, что нас здесь ожидает.

Нет, единственный, кого надо винить — это я сам. По своей воле я принял приглашение Даниэль отправиться на поиски пропавшей женщины — никто не приставлял пистолет к моей голове. И вот теперь мне предстоит расплачиваться за собственную глупость.

Нет, не только мне, тут же дошло до меня. Всем моим близким. И в особенности родителям. Когда их электронные письма и звонки останутся без ответа, они поймут, что что-то произошло, и вынудят французские власти начать расследование. А когда меня не отыщут ни в больнице, ни в тюрьме, ни в каком другом месте... Что тогда они решат? Последний человек, с которым я разговаривал, была Бриджит. И она сообщила мне, что вышла замуж и беременна...

Черт, только бы эта мысль не пришла им в голову. Только не гребаное самоубийство!

Смогут ли они совладать с потерей обоих детей, Макс и меня? Отец — возможно. Он такой же, каким был и дед — чем сильнее на него обрушивались удары судьбы, тем тверже он становился. Со стороны вполне могло даже показаться, что смерть Максин на нем совершенно не отразилась — но я-то знал, что это не так. Я-то разглядел трещины в его броне. Усталость, закравшуюся в его голос: Циничность, обозначившуюся не столько в его глазах, сколько в морщинках в их уголках. Сутулость в походке, на которую раньше не было и намека. Да, трещины появились, но, думаю, случись что вдруг со мной, броня его все же уцелеет. Вот мать — дело другое. Еще одной потери она просто не вынесет. Коли на то пошло, ничего цельного в ней уже и не осталось. На торжествах по случаю моей свадьбы она являла собой здоровую пятидесятидвухлетнюю женщину с пышной русой шевелюрой, сияющей кожей и непринужденной улыбкой. Но когда мать провожала меня в Лондон, в ее посеревших волосах уже обозначались белые прожилки, весила она килограммов на десять меньше нормы для женщины своего возраста, и самое худшее было то, что огонь в ней угас. На работу в библиотеке она так и не вернулась, и я очень сомневался, что она день-деньской хлопочет по дому. Воображение мое рисовало ужасную картину, как мать часами напролет сидит себе на диванчике на крылечке, на коленях у нее раскрыта книга, но она не видит в ней ни единого слова...

Я в сотый раз дернулся в оковах. Кандалы обожгли и без того уже истертую кожу. Но я дергался снова и снова, не переставая рычать от боли.

— Уилл? — раздался утомленный голос Даниэль, все так же пребывающей в своем трансе.

А я бился и бился на цепи. Запястья покрылись липкой кровью.

— Уилл? — Теперь в ее голосе различалась паника. — Что ты делаешь? Прекрати!

Я не слушал. Рвался на унизительной привязи, не в силах обуздать себя. Даниэль перешла на крик, но она казалась мне такой далекой и незначительной.

И вдруг мое клокочущее безумие прорезал диссонансом новый звук.

Кукареканье.

Глава 41

Даниэль

Сначала Даниэль даже решила, что это ей снится. Или она уже вовсю галлюцинирует. Петух в катакомбах? Но затем кукареканье раздалось снова.

Девушка попыталась встать на колени, но не смогла. Правая рука совершенно не слушалась — возможно, была сломана. Она прикрыла ею голову, когда зомбак обрушил на нее удары своей боевой костью.

Даниэль просунула левую руку под грудь и оперлась на локоть. Затем подтянула под себя ногу, и тогда смогла сесть.

Движение, однако, отозвалось кинжальной болью в голове. Девушка замерла, только и способная, что молиться про себя о прекращении пытки.

И вдруг:

— Даниэль! Смотри! — снова голос Уилла.

Смотреть, отрешенно подумала она. Куда смотреть-то? Тут вечная ночь, сплошная чернота... Вот только мрак уже не был кромешным. Где-то вдали — хотя расстояние определить было невозможно — замаячил тусклый свет.

К ним кто-то шел.

Глава 42

Это оказалась девушка или женщина, издали мне было не разглядеть. Облачение ее состояло из черного трико и не по размеру большого свитера, доходившего ей до колен. Длинные темные волосы гладко облегали голову. В руке она держала свечку со слабым огоньком.

Девушка остановилась у входа в нашу пещеру, и в мерцающем свете я впервые смог осмотреться вокруг...

— Роб! — хрипло закричала Даниэль. — Паскаль!

Слева от визитерши, в углу, на животе неподвижно лежал Роб. Руки у него были скованы за спиной кандалами, от них к металлическому кольцу в стене тянулась цепь. Справа, в противоположном углу, распластался Паскаль — тоже без сознания и в оковах.

Я перевел взгляд в направлении Даниэль. Свет, однако, практически не достигал той части пещеры, и я только и смог различить, что чернеющий силуэт девушки на почти таком же темном фоне. Она, как мне показалось, опиралась на одну руку, другая висела безжизненной плетью.

Мое внимание вновь обратилось на незнакомку.

Что-то не так с ее лицом. Или это просто игра теней?

— Comment allez-vous? — заговорила Даниэль. — Est-ce que vous parlez français?^[78]

Девушка молчала.

— Quel âge avez-vous? Pouvez-vous m’aider... S’il vous plaît?^[79]

Молчание.

— Вы говорите по-английски? — попытал счастья и я, хотя и сомневался в лингвистических способностях визитерши.

Молчание.

— Почему мы здесь? — не сдавался я. — Что с нами будет?

Она развернулась, явно намереваясь покинуть нас.

— Подожди!

Мы с Даниэль кричали ей вслед, умоляя остановиться, вернуться, но стоило ей исчезнуть из виду, как снова воцарилась непроглядная чернота, и снова мы ослепли.

Глава 43

Даниэль

Прошло несколько часов. Может, два, может, пять — точно Даниэль сказать не могла. Да и какая разница сколько, ведь все равно время ощущалось как вечность. С Уиллом переговаривались они мало, лишь время от времени звали Роба или Паскаля. Только никто из них так и не откликнулся. Девушка пыталась не думать о них. Ей и Уиллу повезло в том смысле, что они пришли в сознание, но что если Роб и Паскаль никогда не очнутся?

Что, если они мертвы?

Нет! Она ни за что не поверит в это! Они не могут быть мертвы! Роб женат на ее сестре, и дома его ждут две маленькие дочурки. А Паскалю всего двадцать пять. Он слишком молод, чтобы умирать. Оба слишком молоды для этого!

Впрочем, мысль, конечно же, идиотская. Смерти совершенно наплевать на возраст или наличие детей, богат ты или беден, красивый или урод, король или королева — она скосит тебя, когда ей приспичит, и ничего-то поделать с этим ты не сможешь.

Значит, смерть все-таки явилась за Робом и Паскалем? Значит, настал их срок, каким бы преждевременным он ни оказался? И ее с Уиллом тоже? Неужто они станут теми самыми людьми, при упоминании которых друзья и знакомые качают головами и изрекают банальности вроде: «Не могу поверить, что его не стало... Такая трагедия».

Думать обо всем этом Даниэль совершенно не хотелось. Лучше бы заснуть, сбежать прочь от тревог, боли и страхов. Вот только, как она ни старалась, мозг успокаиваться и отключаться категорически не желал. Мысли Даниэль переметнулись к навещавшей их девушке. Оставалось только гадать, откуда она и что делает в этом проклятом богом месте, чем бы таковое ни являлось. Определенно, она была не чета зомбакам. Даниэль имела в виду вовсе не лицо незнакомки, поскольку не разглядела достаточно ясно, сгнило ли оно у нее или же оставалось целым. Нет, она подразумевала поведение загадочной гостьи. В то время как зомбаки были необузданными, омерзительными, практически животными, визитерша представлялась... хм, просто девушкой.

Быть может, она тоже узница, только с привилегиями, и ей разрешают свободно бродить по окрестностям? Но, коли так, почему она до сих пор не сбежала? А если уж она удосужилась наведаться в их тюрьму, обнаружить себя перед ними, то почему не заговорила? Не понимает французского и английского? Но ведь можно было попытаться пообщаться как-то по-другому!

Сколько загадок! Даниэль чувствовала, что голова у нее вот-вот взорвется. Тем не менее, перебирая все эти «если», «что» и «почему», поворачивая их так и эдак, выискивая новые перспективы, среди несметного количества минусов ей удалось выявить и один плюс. Какую бы роль во всем этом ни играла незнакомка, то обстоятельство, что чудовища до сих пор не разорвали ее на части и не пожрали ее плоть, подтверждало прежнюю догадку Даниэль: зомбаки — сколько бы их здесь ни обитало — существа вовсе не безмозглые, определенным самоконтролем они наделены.

Каким бы жалким ни казалось это утешение, все же оно оставалось утешением, и Даниэль уцепилась за него, словно за спасательный круг, боясь выпустить из рук.

Глава 44

Урод, что напал на меня, должно быть, отец девушки, строил я версии. Некогда его изуродовало в результате ужасного несчастного случая — пожара, взрыва, воздействия кислоты, — или же он болел проказой или каким-то другим обезображивающим недугом. Так или иначе, жизнь его была загублена. Он уже не мог появиться на людях, чтобы на него не показывали пальцем и не таращились во все глаза. Окружающие видели в нем лишь чудовище. Поэтому со своей безмерно любящей дочерью он скрылся в катакомбах. Однако со временем изгой начал страдать от одиночества. Ему требовались взрослые товарищи. И тогда он вернулся на поверхность, разыскал других уродов и вместе с ними вернулся в подземелье — так в катакомбах и возникла процветающая община «квазимодо»...

Я уткнулся лбом в колени.

Или секта? Сатанинский культ, практикующий уродование своих адептов, и принесение в жертву неосторожных катафилов темным богам? Еще вариант — торчки, пережившие скверный кислотный трип, во время которого дружно решили, будто их лица хотят их пожрать, и от греха подальше срезали их.

Стоп, вдруг осенило меня. Так-так-так. А может, я просто обдолбан? Может, Роб или Даниэль — да хотя бы Паскаль! — что-то мне подмешали, и сейчас я переживаю всем глюкам глюк? На какой-то момент я, вопреки всему, поддался надежде, будто так оно и есть — но быстро отказался от самообмана. Пускай в данный момент я и не понимал сути происходящего, однако в реальности событий сомневаться не приходилось. Никакой это не сон, никакая не галлюцинация. Все чересчур натурально. Воспоминания, запахи, ясность мыслей — и боль. Вот против ее реальности не попрешь. Под наркотой, конечно же, можно испытывать галлюцинации — зрительные, слуховые и, черт побери, возможно, даже осязательные, — но не могут наркотики вызывать ощущение такой боли, будто тебя переехало многотонным грузовиком!

— Уилл, смотри! — вдруг вскрикнула Даниэль, выводя меня из мрачных размышлений. Я ошеломленно заморгал. Она подала голос впервые за целую вечность.

Окончательно придя в себя, я увидел свет, который становился все ярче. Однако на этот раз его приближение сопровождалось и звуками — фырканьем да нечленораздельными выкриками. Если слова и имелись, то лично мне такого языка прежде слышать не доводилось.

Я с усилием поднялся на ноги. Даниэль, судя по донесшейся возне, поступила так же.

— Что нам делать? — прошептала она.

— Давай говорить буду я.

— Говорить? И что ты им скажешь? Они же животные! Они просто не поймут! — У нее начиналась истерика.

Первым появился факельщик, за ним следовало еще одиннадцать созданий — семь мужчин и четыре женщины. Их бледные, как у трупов, тела прикрывала разнородная смесь одеяний, среди которых попадались и современные, и давности в несколько десятилетий: рубашки с застегивающимся воротником, расклешенные брюки, твидовый пиджак, хлопчатобумажные платья. У всех вновь прибывших вместо носов зияла пара свинячьих дырок, на оскаленных, как у скелета, ртах отсутствовали губы, а ноги были босыми. Возраст их варьировался от юного до старого, однако определить таковой точно из-за уродства было довольно сложно. Каждый сжимал в руке грязно-белую кость.

Факельщик остановился там же, где ранее неизвестная девушка. Его факел горел много ярче свечки предыдущей посетительницы и отчетливо освещал меня и Даниэль. Толпа притихла. Не обращая внимания на Даниэль, предводитель подошел ко мне.

Кровь в жилах у меня так и застыла, стоило мне заглянуть ему в глаза — самые что ни на есть глаза рептилии. Белок в них пожелтел, а огромный зрачок сантиметра с полтора диаметром затмевал радужку. Зубы, частично почерневшие от гниения, разительно контрастировали с бледно-розовым цветом обнаженных десен. Дырки по центру его физиономии были несимметричными, левая больше правой, и внутри них виднелась комковатая красная слизь.

Его жуткие глаза сверлили мои, и лишь усилием воли я не отводил взгляд. Судя по звукам, издаваемым дырками на физиономии, он принюхивался. Я отчаянно старался не заткнуть о себе нос от его вони.

Внезапно факельщик взмахнул костью и ударил меня сбоку по левому колену. Как подкошенный я рухнул на бок и сжался, подтянув колени к груди, ожидая следующего удара. Однако урод отвернулся, потряс костью в воздухе и издал вой. Сборище отозвалось торжествующей какофонией. Затем предводитель указал костью на Паскаля и пролаял, по-видимому, какой-то приказ.

К французу подошли двое уродов и подняли его на ноги. Руки и ноги парня безжизненно болтались, голова качалась из стороны в сторону.

Факельщик пересек помещение, влепил Паскалю пощечину, затем большим пальцем по очереди поднял ему веки. А потом отступил назад, задрал французу футболку и ткнул горящим концом факела прямо ему в живот. Голова Паскаля откинулась назад, рот раскрылся в беззвучном крике.

Глава 45

Паскаль

Боль! Она пронзила Паскалю живот и вырвалась наружу. Глаза у него выпучились, хотя он ничего не видел. Парень судорожно глотнул воздух и ощутил на себе чьи-то руки, удерживающие его в вертикальном положении. Мгновение спустя он смог различить перед собой огненный шар.

В нос ударила вонь опаленных волос и горящей плоти. Затем рядом с пламенем расплывчато обозначилась морда — той самой твари, на которую он наткнулся, когда обернулся. Твари, которая... Что? Этого Паскаль не знал. Он ничего и не помнил, после того как обернулся.

Только сейчас он осознал, что руки ему удерживают за спиной. И надевают на запястья кандалы. Нет, наоборот, снимают — спустя мгновение руки свободно повисли по бокам.

Тварь, что стояла перед ним, ткнула раздвоенным концом бедренной кости ему в грудь и произнесла что-то нечленораздельное. Все происходило как в тумане, как во сне. Уродливое существо требовательно потрясло костью, потом еще разок, и в конце концов Паскаль взял ее.

Зрение его начало проясняться, и за тварью он разглядел еще несколько гротескных уродов. А чуть дальше в тени стоял Уилл.

Паскаль что есть мочи заорал его имя.

Глава 46

Даниэль

Смотреть на происходящее Даниэль было невыносимо, но она была не в силах отвернуться. Зомби с факелом — вожак, насколько ей представлялось — сунул Паскалю кость, затем взял у одной из женщин другую, и толпа рассредоточилась вокруг него и француза.

Они будут драться.

Паскаль тоже понял это. Он прекратил звать Уилла на помощь, попятился от предводителя и взмолился, чтобы его оставили в покое.

Вожак, однако, взревел и бросился вперед. Паскаль, обычно такой проворный и сильный, неуклюже шарахнулся в сторону, запнулся и грохнулся на задницу.

Зомбак, даже и не подумав остановиться, широкой дугой обрушил кость вниз. Парень успел обеими руками подставить свое оружие и отразил удар. Затем поднялся на ноги и попытался удрать. Зрители, однако, развернули его и вытолкнули обратно на импровизированный ринг.

Прежде чем француз успел хоть как-то изготовиться, вожак вдарил ему костью по спине, и парень упал на колени. Задыхаясь от слез, он попытался отползти в сторону. Зомбак встал позади него и замахнулся костью.

— Паскаль! — завизжала Даниэль.

Тут он впервые заметил ее. За краткий миг на его лице отразилась целая гамма эмоции. Страх, замешательство, гнев, боль. И самое тяжелое — и этого она уже никогда не сможет забыть — страдания разбитого сердца. Мука от осознания того, что он никогда больше не увидит свою любовь.

С отвратительным хрустом шишковатый конец кости вожака раскроил череп Паскаля. Он мгновенно обмяк, и плашмя рухнул на грудь.

Даниэль изогнулась в приступе рвоты.

Глава 47

Матерь божья, от головы Паскаля ничего не осталось! Ничего! Этот ублюдок факельщик лупил по ней как заведенный, пока не превратил ее в бесформенную кашу. Тем не менее долго ужасаться участи товарища мне не пришлось, поскольку предводитель — Желтушник, как я стал называть его про себя после созерцания этих желтых глаз — указал на меня окровавленной и заляпанной ошметками мозга бедренной костью и пролаял приказ. Немедленно ко мне проковылял пожилой урод, снял оковы с моих запястий и толкнул в круг зрителей.

Босой ногой Желтушник пихнул в мою сторону кость, послужившую Паскалю столь недолго. Поднимать ее мне не хотелось. Это означало бы, что я принимаю вызов. Вот только, откажись я, он наверняка все равно убьет меня.

Так что я подобрал кость и стиснул ее в руке на манер бейсбольной биты. В голове у меня мелькнула шальная мысль пробиться через толпу и дать деру. Вот только у меня не было при себе ни фонаря, ни факела. Да я и пяти метров по темноте не пробегу, как меня снова схватят.

Но каковы мои шансы на спасение, если я не отступлю и приму бой? Несомненно, я крупнее и сильнее Желтушника, однако он представлялся весьма искушенным в костяном бое, или как там называется этот вид единоборств. Наносившиеся им удары Паскалю отличались стремительностью и точностью. При этом, даже если я и одержу победу в схватке, что тогда? Этих тварей еще одиннадцать штук. Со всеми мне ни за что не справиться.

Вожак тем временем осторожно двинулся на меня, сжимая в одной руке окровавленную бедренную кость, а в другой факел. Пламя плевалось искрами, то и дело выбрасывало длинные языки. Зрители вокруг площадки боя принялись потрясать своими костями, ухать и орать, словно стая обезьян. По-видимому, подобные схватки являлись их излюбленным шоу.

Желтушник взревел и бросился вперед, сделав ложный выпад костью и одновременно ткнув в меня факелом. Я уклонился вправо, ощутив на лице жар пламени, со свистом рассекшего воздух, и вдарил костью по вытянутой руке противника. Он крякнул и выронил факел. Я же вновь нанес удар, на этот раз метя в голову, однако Желтушник парировал его, контратаковал и саданул меня костью в бок.

Тогда я неистово рубанул своим оружием. Вожак отскочил назад, но тут же ударил и сам, с такой же исступленностью. Настал мой черед отпрыгивать назад.

Меня грубо толкнули в спину, и я по инерции полетел вперед. Инстинкт подсказывал уклониться вправо во избежание столкновения с Желтушником. Именно так и поступил Паскаль — и в результате пропустил удар по спине, сваливший его на колени. Так что я ломанулся прямо на противника. Он, конечно же, не замедлил треснуть меня костью, однако я сократил расстояние между нами столь быстро, что удар его не успел набрать силы, и оружие попросту отскочило от моего плеча. Я обхватил вожака руками и увлек его на землю, рухнув на него сверху.

Отбросив свою кость, я вцепился левой рукой Желтушнику в горло и навалился всем своим весом, пытаясь раздавить ему трахею. Правой принялся кулаком лупить вожака по морде, нанося удары один за другим. Я орал как безумец, намереваясь раскрошить ему черепушку — как минуту назад он сам поступил с Паскалем.

И мне бы это удалось, не оттащи меня толпа. Как ни пытался я отбиться от вцепившихся в меня рук, их было слишком много. Раздирая когтями кожу, меня отволокли в сторону и прижали к земле.

А затем, к моему величайшему изумлению, Желтушник поднялся на ноги. Лицо ему заливала кровь, нижняя челюсть безвольно отвисла, нескольких зубов недоставало. Он осторожно ощупал выскочившую челюсть и попытался закрыть ее, однако она беззвучно выпала обратно.

Вожак издал сдавленный вой, подобрал боевую кость и, пошатываясь, двинулся ко мне. Сверкая своими желтыми глазами, он навис надо мной.

Я принялся отчаянно брыкаться и извиваться, и в результате мне удалось высвободить ногу. Одного из державших меня уродов, женского пола, я лягнул по морде, второму заехал по уху. Они отлетели, однако на их место немедленно бросились другие и снова придавили меня.

Желтушник поставил ногу мне на грудь и, хотя рот у него оставался по-идиотски приоткрыт, мне показалось, что он ухмыляется.

Вожак театрально воздел к потолку кость.

Глава 48

Золан

Когда Золан только начал тусить по парижским районам красных фонарей, он понятия не имел, как там все у них устроено. В первую ночь он беззаботно забрел в бордель, показавшийся вполне приличным, и подсел к девице, приветливой двадцатипятилетней камбоджийке. Слово за слово, купил ей коктейль и заявил, что хотел бы воспользоваться ее услугами. Когда же она озвучила ценник — четыре сотни за все, — Золан смекнул, что его попросту разводят как туриста, и ответил, что нет уж, спасибо. Однако прежде, чем он успел смыться, огромный вышибала вручил ему счет: четыреста пятьдесят евро за пиво и коктейль. Тогда он осведомился у шлюхи, остается ли в силе ее бизнес-предложение. Да, таковое по-прежнему действовало. Выбор между четырьмястами пятьюдесятью евро за две выпивки и суммой на полтинник меньшей за ту же выпивку плюс кувыркание в постели представлялся совершенно несложным.

Со временем Золан набрался опыта. Теперь он знал злачные кварталы вдоль и поперек. Знал каждый уголок на каждом бульваре, каждый подпольный бордель, все их таксы, кто где работает — и кто подрабатывает на стороне.

Минувшую ночь он провел с Соней — миленькой чешкой с личиком шестнадцатилетней девочки и фигурой, как у модели по демонстрации нижнего белья. Трудилась она в первоклассном борделе, спрятанном в самом ходовом месте посреди Пигаля. Девка, каких еще поискать надо, согласная на всё, с нежными пальчиками и старательным язычком. Как раз такие ему и были по душе.

Всю дорогу от поверхности Золан предавался размышлениям о Соне и зачетном перепихоне с ней, однако, войдя в Большой зал, замер как вкопанный.

В его отсутствие что-то произошло.

Обычно Одо валялся на своем обоссанном матраце, по-идиотски уставившись в никуда. Франц трясся над коллекцией машинок «Хот уилз», выстраивая их аккуратными рядами — только для того, чтобы тут же переставить в новом порядке. Если Ганс, Йорг и Карл не обходили туннели, то, как правило, втихаря шныряли где-то поблизости, доставая всех остальных. Однако на этот раз на месте только Нора и оказалась — бродила себе отрешенно в дальнем конце пещеры да обдирала струпья на грудях. Золан не стал утруждать себя вопросом, куда подевались остальные сообразительностью она не превосходила двухлетнего ребенка.

Затем издалека донеслись крики. Из Темницы, понял Золан.

Опять этот гондон Ганс, немедленно догадался он. Больше некому. Вечно бузит и бедокурит, ага. На днях вот спрятал несколько машинок Франца.

В последовавшей драке оба чуть не убили друг друга, и потребовалось несколько часов, чтобы все вернулось в привычную колею.

Ну и что он отколол на этот раз?

По мере того как Золан продвигался по лабиринту туннелей, крики различались все отчетливее, и звучало в них безумное остервенение, подобного которому слышать ему прежде не доводилось.

Да что за херня там творится?

На входе в Темницу ему сразу же открылась вся картина происходящего. Катафила, на которого он наткнулся чуть ранее — Макарони, вроде как, — удерживали на земле Йорг, Карл и остальные. А тот тихоня, Шахматист, лежал в паре метров в стороне. Башки у него считай и не было, лишь бесформенная каша на ее месте. За ними заходилась в истерике красавица Аистиха. Вот говорливого паренька, Ростбифа, было не видать, однако озадачиваться его отсутствием Золану было недосуг, поскольку возвышающийся над Макарони Ганс изготовился опустить свою костяную дубинку.

— Ганс! — рявкнул Золан. — Halt!^[80]

Тот обернулся, выпучив глаза от изумления.

— Tut das Nicht! — продолжал громыхать Золан. — Schlecht!^[81]

Ганс запрокинул голову и в ярости взвыл. Он свирепо уставился на Макарони, потом на Золана и снова на катафила, и Золан понял, что эта скотина его не послушается.

И действительно, Ганс стремительно обрушил кость вниз, и Золан тут же бросился к нему. В последний момент, однако, Макарони отдернул голову, так что удар пришелся по касательной. Прежде чем Ганс предпринял вторую попытку, Золан оттолкнул его и велел убираться из пещеры. Разогнав остальных зрителей, он снова взглянул на безжизненное тело Шахматиста, а затем сосредоточился на Аистихе. Девушка рыдала, закусив кулачок. Навряд ли сейчас она способна на членораздельную речь, и Золан сказал по-французски:

— Я же предупреждал — не ищите вы эту женщину.

Глаза у Аистихи закатились до белков, и через мгновение она потеряла сознание.

Глава 49

Даниэль

Комнату можно было даже принять за кабинет какого-нибудь князя. Пожалуй, точнее, князя-извращенца, поскольку, несмотря на обилие багряных драпировок, шелковых подушек, мебели рубежа столетий и разбросанных повсюду старинных фолиантов, стены были сделаны из костей — вернее, декорированы ими. К каждому сантиметру доступной поверхности крепились большеберцовые, бедренные, плечевые и прочие кости, геометрически правильная отделка которыми то и дело перемежалась таращащимися на зрителя черепами. Зловещая обстановка освещалась красными свечами, расставленными в полудюжине кованых подсвечников.

Даниэль поняла, что ранее потеряла сознание, так как когда минуту назад она открыла глаза, то уже находилась в этой комнате, в кресле. И тогда перед ней на корточках сидел Золан и гладил ей щеку.

Золан-бомж.

Золан-алкаш.

Золан, Золан, Золан.

Какое отношение он имеет ко всему этому? И что это вообще такое?

Справа от нее откинулась в сторону занавеска, и из смежной комнаты появился Золан. Одет он был в точности как и в Бункере — зеленая бандана, зеленовато-желтая куртка «милитари» и черная футболка. Он непринужденно устроился рядышком на уголке стола и протянул ей стакан воды, за которой и ходил. Нерешительно улыбнулся и произнес по-французски:

— Выпей. Тебе сразу полегчает, а нам предстоит о многом поговорить.

Принимать воду Даниэль не хотелось. От Золана ей вообще ничего не хотелось, но в горле у нее совсем пересохло, так что устоять она не могла.

Запястья ее, запоздало заметила девушка, больше не были скованы за спиной, но перевязаны бинтами, уже пропитавшимися кровью от натертых кандалами ран. Порезы и ссадины были аккуратно обработаны вазелином. Любое движение правой рукой отдавалось болью, и кожа на предплечье побагровела, однако сломанной рука Даниэль уже не казалась.

Она взяла стакан и чуть пригубила. Вода оказалась просто божественной! Остальное девушка допила жадными глотками, после чего отерла рот рукой.

— Еще хочешь? — осведомился Золан.

Даниэль поставила стакан на стол и покачала головой.

— Для начала хочу извиниться, — продолжил старик. — Твой приятель... Мне жаль, что так случилось.

Паскаль! Бедный Паскаль! Девушке хотелось ощутить гнев, но внутри нее лишь разверзалась пустота. Пустота, страх да безнадежная растерянность.

— Он мертв, — безучастно проговорила она.

— Приди я пораньше, ничего не произошло бы...

— Где Уилл?

— Макарони?

Из глаз Даниэль так и хлынули слезы. Подумать только, она придумала Уиллу это имя совсем недавно! Как же могла судьба измениться так стремительно и столь кардинально?

— Да... он, — выдавила девушка. — Где он? Он жив?

— С ним все в порядке. Он отдыхает.

Даниэль сразу же охватило облегчение.

— А Роб?

— Ростбиф, да. Тоже отдыхает.

— Ты все талдычишь «отдыхает», — нахмурилась она. — Что ты под этим подразумеваешь?

— Дышат они ровно.

— Но они без сознания?

— Именно.

— Им требуется медицинская помощь.

— Они очнутся.

— Ты же не доктор!

— Я понимаю, что ты расстроена... Как тебя зовут — по-настоящему?

Девушка подумала было не называть своего имени, вот только это ничего не дало бы. Выбраться от сюда живой и вытащить Уилла и Роба у нее получится, только если она пойдет на сотрудничество. Если целиком положится на милость Золана.

— Даниэль, — прошептала она. — Меня зовут Даниэль. — Собственный слабый и такой подобострастный голосок привел девушку в отчаяние. Она затряслась всем телом, готовая разрыдаться.

— Все в порядке, — поспешил успокоить ее старик. — Теперь тебе ничего не угрожает. Твоим друзьям тоже...

— Паскаль погиб! — взвизгнула Даниэль и закрыла лицо руками. Зажмурилась и наконец-то дала выход истошным рыданиям.

Постепенно, однако, тяжесть в груди спала, и девушка задышала ровно. Она вытерла слезы и увидела, что Золан успел закурить сигарету. Дым заструился вокруг его головы синеватой аурой. Старик рассматривал ее взглядом, пришедшимся ей совершенно не по нраву.

— Ты немец? — спросила Даниэль.

— Я гражданин Франции, — последовал ответ.

— Но ты говорил по-немецки с этими...

— Мои родители были немцами, — кивнул Золан. — Они и научили меня немецкому языку. Только его мои братья и сестры и понимают.

Девушке понадобилась пара секунд, чтобы переварить смысл его слов.

— Так эти твари — твои родные братья и сестры?

— Некоторые, да. Другие — племянники и племянницы. Третьи — внучатые племянники и племянницы.

Даниэль затрясла головой. Ей показалось, она вот-вот снова расплачется. Однако вместо этого выпалила:

— И что же с ними случилось? Их губы и носы... Это ты сделал?

— Нет, конечно.

— Тогда кто?

— Мой отец, — ответил Золан и поерзал на столе, как будто устраиваясь поудобнее.

— Твой отец?

Старик кивнул.

— Во время Второй мировой войны он в звании штурмбаннфюрера СС служил старшим офицером разведки, и не без его помощи этот псих Алоиз Бруннер^[82] отправил в газовые камеры почти сто сорок тысяч евреев. Еще он был причастен к казни тридцати английских коммандос, захваченных в плен при проведении операции... «Булбаскет», если не ошибаюсь. — Старик стряхнул пепел в серебряную пепельницу на столе. — Нет нужды говорить, что после освобождения союзниками Парижа ему было лучше не попадаться. Но вместо того, чтобы попытаться сбежать из города, как поступили многие эсэсовцы, он с горсткой других ушел в подполье — в буквальном смысле. Взяв свои семьи и припасы, какие только могли унести, они скрылись в катакомбах. Каждые несколько ночей мужчины выходили наружу и воровали где придется провиант и прочее. В те дни существовали сотни различных подземных входов и выходов, так что они запросто могли возникнуть в любой части города и испариться прежде, чем кто-либо вообще заметит их присутствие.

Золан сделал последнюю затяжку, затушил окурок в пепельнице и продолжил:

— Первоначально они планировали прятаться лишь несколько месяцев. К тому времени, надеялись они, союзники уберутся из Франции, люди начнут восстанавливать свою жизнь и город, и о немцах в бегах все позабудут. Конечно же, они просчитались, и ко времени, когда завершился Нюрнбергский процесс, они провели в подземелье почти два года. Все, кроме моего папаши, хотели попытаться сбежать в Сирию или Южную Америку. И когда он понял, что ему не удастся убедить их остаться, он перерезал всем им во время сна глотки. Моей матери тоже. Пощадил только детей, которых с тех пор и растил вместе со мной. То была лишь мера предосторожности. Он всерьез опасался, что его товарищей поймают и они выдадут месторасположение убежища.

Даниэль выслушивала историю с жадным вниманием, испытывая при этом и облегчение. Раз уж Золан делится с ней подобной информацией, думала она, то навряд ли собирается ее убивать. Какой смысл просвещать перед казнью?

— Так ты говоришь, — собравшись с духом, отозвалась девушка, — что эти люди, которые напали на нас, которые убили Паскаля — все они потомки нацистских военных преступников?

Золан кивнул.

— Но ведь в свое время твой отец мог уйти отсюда вместе с детьми?

— Согласен. Если бы захотел.

— Почему же он не захотел?

— Да потому что он уже начал сходить с ума. Естественно, этого он мне не говорил. Я ведь тогда был еще ребенком. Но он вел дневник, заносил в него записи каждый день. Потом я перечитывал его множество раз. После учиненной им резни там уже шел сплошной поток сознания. Он постоянно перескакивал с одной темы на другую — в одном абзаце расписывал прошедший день, а в следующем разражался религиозной или политической тирадой. И вскоре его заметки и вовсе превратились в неразборчивые каракули. Жить в подземелье в постоянном страхе обнаружения, в изоляции от общества, без образованных собеседников, не говоря уж о невозможности видеть солнце... — Старик пожал плечами. — Лично я нисколько не удивлен, что в конце концов папаша спятил. Не удивлен, что все они спятили.

— Кроме тебя.

— Кроме меня.

— Почему?

— Даниэль, ты где росла?

— Я? — от неожиданности она заморгала. — В Галле. Это в земле Саксония-Анхальт, Германия.

— У тебя было благополучное детство?

— Да, — соврала Даниэль.

— У меня тоже. Удивлена? Видишь ли, я и другие дети кроме жизни в катакомбах другой и не знали. Отцовского опыта, всех этих переживаний, у нас не было и в помине. Ни друзей и семьи, чтобы скучать о них, ни воспоминаний о совершенных злодеяниях, ни страха перед арестом и казнью. Мы только и делали, что играли. Еще исследовали туннели. Каждую неделю читали свежие франко-бельгийские комиксы «Спиру» и «Тинтин», что папаша приносил с вылазок за продуктами.

— Для ребенка такая жизнь была вполне приемлемой, — продолжал Золан. — Но разум неизбежно растет, и мир становится теснее. И хотя папаша не переставал талдычить об опасности оставления катакомб, мы с братьями и сестрами — приемными, если уж быть совсем точным — начали тайком обсуждать вылазку на улицы наверху. Увы, прежде чем мы осуществили свой план, я струсил и признался во всем отцу. И тогда он избил двух моих братьев и двух сестер до полусмерти. А потом в нашей бывшей детской, которую меж собой мы и без того называли Темницей, приладил четыре цепи, по одной в каждом углу...

— Те самые цепи? — перебила старика Даниэль.

— Да, те самые, на которые посадили тебя и твоих друзей. Братья и сестры оставались в кандалах, наверное, несколько месяцев. Я заботился о них, как только мог, однако самый старший брат, Альберт, заболел и умер. Только после этого папаша и решил их освободить. А для того, чтобы они точно снова не вздумали сбежать, он и проделал этот свой fait accompli^[83].

— Отрезал им носы и губы.

— Да. Превратил в чудовищ, которых общество никогда не примет. — Золан покачал головой. — Понятное дело, обезболивающих у нас не имелось. Они не могли толком есть и пить. Стонали дни и ночи напролет. И регрессировали прямо у меня на глазах, утрачивали всякую человечность. А меня изводило чувство вины, ввиду того что именно я послужил причиной их несчастий. И это было просто невыносимо... Как и все здесь, впрочем... Мне оставалось или сбежать, или сойти с ума самому. Что ж, я предпочел первое.

— И? — спросила Даниэль.

— Что «и»?

— Что было потом?

— Была жизнь, — только и пожал Золан плечами.

Глава 50

Золан

Золану понадобилось несколько дней, чтобы самостоятельно отыскать выход из катакомб, но в конце концов ему попался дренажный трубопровод, выведший его к слепящему дневному свету. Он навсегда запомнил свои первые шаги к этому свету и ошеломление от доселе незнакомых ощущений — ветерка на лице, жара полуденного летнего солнца на бледной коже, аромата травы и полевых цветов, стрекота сверчков. Он таращился на небо, солнце и лениво плывущие облака, должно быть, целый час, прежде чем смог двинуться дальше.

А дальше был тот самый Париж! Золан видел картинки в еженедельных журнальчиках, но сравнения с реальностью они не выдерживали совершенно. Прохожие, рестораны, церкви, поток машин, да одна только громада города и его скорость!

Беспокоиться о своем немецком происхождении ему и вовсе не пришлось. Никто просто-напросто не хотел связываться с босоногим диковатым бродяжкой, бесцельно и потерянно шатающимся по улицам.

Первую неделю он кое-как перебивался, выуживая из мусорных баков объедки и ночуя в парках. Но одним ранним утром, при попытке украсть свежеиспеченный багет, его сцапал лавочник. На все вопросы Золан упорно отмалчивался, и в итоге оскорбленный торговец вызвал полицию. Перед властями парнишка рта тоже не раскрыл, и ввиду отсутствия у него каких-либо документов его отправили в католический сиротский приют, содержавшийся женской конгрегацией «Серые сестры».

Своего возраста Золан не знал — отец никогда не отмечал дни рождения детей, — однако, исходя из соображения, что родился он где-то в конце войны, оценивал таковой лет в двенадцать-тринадцать. Другие мальчики в приюте вечно жаловались на скудную еду или отсутствие горячей воды, Золан же, напротив, наслаждался свалившейся на него роскошью. Теперь у него имелась собственная мягкая кровать (где он ныкал найденные на помойке съестные припасы), пожертвованная одежда (и неважно, что она не подходила по размеру), а еще небольшой деревянный горшок, чтобы «делать свои дела» (что было несравнимо легче, нежели копать ямку в земле). Все считали его глухонемым и не трогали — и его это совершенно устраивало. Втихаря он выучил французский и английский, жадно поглощал книги, какие только удавалось раздобыть, а еще подружился с собакой, то и дело наведывавшейся в приют. В общем, Золан зажил счастливо.

Когда ему предположительно исполнилось шестнадцать, его сочли взрослым и вывели в люди. Это произошло в 1960 году. Золан начал работать чистильщиком обуви, крепко подсел на спиртное, и так получилось, что убил человека. Вообще-то, это был несчастный случай. Золану всего лишь понадобился бумажник прохожего, однако этот упертый баран отказался им поделиться. После этого случая Золану пришлось смыться из Парижа и начать путешествовать по Франции — автостопом, зайцем на поездах, порой просто пешком. Иногда он задерживался в благотворительных ночлежках, а то и в психиатрических диспансерах и вытрезвителях. Перебивался случайными заработками каменщика или слесаря. Все заработанные деньги он спускал на выпивку или транквилизаторы.

Пять лет спустя прошлое нагнало Золана. Он снова обосновался в Париже, и как-то после ночной драки в баре его арестовали и предъявили обвинение в преступном нападении. Пока он в ожидании слушания дела находился под стражей, одному инспектору — причем находившемуся не при исполнении обязанностей — пришло в голову, будто задержанный дебошир отвечает описанию подозреваемого, в 1961 году зарезавшего насмерть некоего подающего надежды политика. И действительно, отпечатки Золана совпали с обнаруженными на месте преступления. Его признали виновным в убийстве при отягчающих обстоятельствах и приговорили к восемнадцати годам тюремного заключения. Через десять лет он был условно-досрочно освобожден. Не пробыв на свободе и двух месяцев, Золан убил проститутку. Сам-то он совершенно не помнил, что совершал столь ужасное злодеяние, да вот обслуга дерьмового мотельчика обнаружила его в отключке на кровати с мертвой шлюхой. На этот раз ему влепили пожизненное. Через двадцать один год он вновь оказался на свободе. Шел 1997 год, и ему стукнуло пятьдесят три.

Золан устроился подсобным рабочим в универсам сети «Карфур», старательно чтил закон, закрутил роман с кварталами красных фонарей и на протяжении двух следующих лет вел вполне себе тихую и размеренную жизнь. Тогда-то он и задумался о катакомбах, о возвращении к местам своего детства. Ему не верилось, что отец или братья-сестры все еще живы, однако он надеялся выяснить, что с ними в итоге случилось. Вроде как поставить точку или закрыть главу — как правило, с возрастом подобные вещи занимают людей все больше.

Положившись на мешанину из слухов и достоверной информации, Золан смог отыскать нужный подземный туннель и проследовал по нему до конца — а именно, в подвал Министерства телекоммуникаций. Затем протиснулся меж блокирующими проход горизонтальными прутьями и поднялся по лестнице в отдел охраны на цокольном этаже здания. Согласно учетному журналу, охранники в тот момент удалились на обход. Золан изъял связку запасных ключей и прочесывал здание до тех пор, пока на дне ящика одного из столов не обнаружил то, ради чего сюда и явился — карты общегородской сети туннелей министерства. Он похитил по экземпляру каждой карты, вернул ключи в отдел охраны и спокойненько покинул министерство через парадный вход на авеню де Сегюр.

Тем не менее даже с помощью карт, из которых Золан составил одну большую (и с тех пор постоянно ее уточнял), ему понадобилось целых три года, чтобы отыскать дорогу домой.

И вот что его там поджидало.

* * *

Золан снова наполнил стакан для Даниэль, хотя данная нехитрая операция и оказалась сопряжена для него с некоторым неудобством из-за мощнейшей эрекции. Таковая началась у него минут десять назад, когда девушка зарыдала и наклонилась так, что он смог разглядеть в разрезе ее футболки ложбинку между грудями. Мысль трахнуть ее прямо на месте — и кто бы ему помешал? — он отбросил как преждевременную. Сейчас ему было достаточно удовольствия от ощущения того, что она беспомощна и находится в его руках, от собственного — если уж называть вещи своими именами — упоения властью. Даниэль боялась его — а значит, уважала. Она понимала, что в нем заключается ее единственная надежда на возвращение на поверхность. И потому она сделает все, что он от нее захочет. Так зачем же брать силой то, что можно получить по доброй воле?

Эрекция Золана еще более окрепла, пока Даниэль потягивала воду и покорно ожидала продолжения его повествования.

— После того как я еще в детстве выбрался из катакомб, я не возвращался в них почти полвека, — заговорил старик, устроившись на краешке стола и украдкой подправив эрегированный член. — А когда вернулся, когда отыскал дорогу сюда... Как же объяснить? Мне даже сложно было осмыслить произошедшее в мое отсутствие. Папаша оказался жив. Тогда ему было около восьмидесяти, и на улицах Парижа его наверняка приняли бы за напрочь выжившего из ума. Что всецело соответствовало истине. При этом, однако, его организм все еще неплохо функционировал — и заботился об остальных. На протяжении десятилетий он продолжал совершать вылазки на поверхность за едой и прочими припасами, причем не только для моего брата и двух сестер, но и для следующих поколений — результата кровосмесительных связей.

— В некотором роде подземелье стало его королевством, хотя править ему приходилось сплошь идиотами, — продолжал Золан. — Он попросту отказался от попыток воспитать и хоть как-то окультурить своих детей, а затем их детей и внуков. Потому что знал, что произойдет, добейся он в этом успеха: они бросят его и уйдут в мир наверху. И он останется один. Полагаю, быть королем идиотов все же лучше, нежели королем без подданных.

— Но ты же говорил, они понимают немецкий? — удивилась Даниэль.

Золан кивнул.

— Тут требуется некоторое уточнение. Они понимают слова. В основном местоимения и глаголы. «Я хочу», «ты идешь» и прочие выражения, что обычно усваиваются в возрасте трех-четырех лет. Большинство из них в интеллектуальном смысле дальше этого возраста так и не развились.

— Как же они тогда жили?

— Так ведь ничего другого они и не знали, Даниэль. Они не понимали — и не понимают до сих пор, — что в их жизни чего-то недостает.

— И чем же они день-деньской занимаются?

— Тем же, чем наши предки занимались на протяжении миллионов лет, — пожал плечами Золан. — Следуют инстинктам. Едят, срут, дерутся, спят и трахаются — о, вот это они любят! Трахаются что кролики, да. Будь здесь санитария получше, их было бы вдвое больше.

— И еще они убивают, — промолвила девушка.

— Они восприняли тебя и твоих друзей как захватчиков.

— Почему же тогда они не убили нас на месте? Зачем приковали и устраивали драки?

— Из спортивного интереса, — только и ответил старик.

— Что-что?

— Ради развлечения.

— Да ты же только что сказал, что они животные...

— Нет, этого я не говорил.

— Ты сказал...

— Что они живут инстинктами. Но они все-таки обладают эмоциями. Ведь эмоции — это всего лишь осознание инстинктов. Они плачут, смеются, скучают. И у них есть собственные потребности и желания, как у тебя или меня.

— В том числе и убийство невинных людей?

Золан вновь пожал плечами.

— В глубине души все мы дикари, Даниэль. По своей природе вид мы кровожадный. Допускаем войны, геноцид, убийства. Потому-то каждое общество и строится на фундаменте закона и наказания. Потому мы и не доверяем самим себе. Нас необходимо постоянно держать в узде.

— А когда ты к ним вернулся, они поступили с тобой так же, как и с нами?

— Посадили на цепь? Нет... Я оказался первым чужаком, с которым они столкнулись. И для каких-либо действий были слишком удивлены, а затем меня признал отец. К тому времени он уже умирал. И мое возвращение счел событием предопределенным. Блудный сын, явившийся унаследовать королевство. Я пробыл у них неделю, а потом наведывался каждые несколько дней, приносил припасы, и весьма приличные. Папаша-то промышлял по закоулкам да помойкам, я же поставлял продукты прямиком из супермаркета. Так что меня здесь быстро приняли. И когда отец умер, на смену ему пришел я.

— И это все, что тебе нужно? — Даниэль неопределенно обвела комнату рукой.

— А что здесь такого? — отозвался Золан со слабой улыбкой. — Здесь я свободен — абсолютно свободен. — И с этими словами он решительно поднялся. — Что ж, полагаю, ты очень устала. Тебе нужно отдохнуть. Я отведу тебя в твою комнату.

— В мою комнату? — нахмурилась девушка. — Но... Я думала, ты меня отпустишь. Я никому не расскажу...

— А как же твои друзья? Бросишь их?

— Нет... То есть я хочу сказать, когда они очнутся, ты ведь нас отпустишь?

— Когда очнутся, тогда и поговорим. Думаю, мы достигнем определенной договоренности.

— Что еще за «договоренность»? — еще больше нахмурилась Даниэль.

— Пока не знаю, — пожал плечами Золан. И здесь не соврал, поскольку он только и знал, что никто из них живым подземелье не покинет. Старик подошел к двери и открыл ее. — Так ты идешь?

Даниэль в нерешительности замерла на месте.

— В этой комнате... Ты снова посадишь меня на цепь?

— Не говори глупостей, — махнул он рукой. — Ты у меня в гостях. И вольна делать все, что пожелаешь.

Глава 51

Стоило мне открыть глаза, и сразу же возникло ощущение, будто в башке мечется шар обжигающего света, отыскивая путь наружу. Я сохранял неподвижность и лишь молился, чтобы боль хоть немного утихла. Увы, моим мольбам она не вняла, однако постепенно белые искры перед глазами стали гаснуть, и я с облегчением обнаружил, что вовсе не нахожусь в кромешной темноте. Откуда-то справа лился мягкий желтый свет. Я повернул голову. Наполовину растаявшая свеча и...

Я вздрогнул.

На земле рядом со свечкой сидела та самая девушка, что ранее наведывалась к нам с Даниэль. В руках она держала большую книгу в зеленой обложке, внимательно изучая меня поверх нее своими изумрудными глазами, невероятно пленительными.

На какой-то миг меня охватила надежда, будто кошмар наконец-то закончился и лицо у девушки окажется неповрежденным и прекрасным. Едва лишь у меня промелькнула эта мысль, она опустила книгу, и взору моему предстало ужасающее уродство.

Я предпочел сосредоточиться на ее глазах и пробормотал:

— Мечта...

Девушка — вряд ли она была старше тринадцати-четырнадцати — отложила книгу в сторону и поднесла палец к своему обезображенному рту, веля мне замолчать. Потом взяла стакан с водой и обеими руками поднесла к моим губам. Тонкой струйкой прохладная вода потекла по языку в глотку. Мне захотелось взять стакан в руки, чтобы пить быстрее, однако вдруг до меня дошло, что они снова скованы за спиной.

Рот у меня наполнился водой, которая перелилась через растрескавшиеся губы и заструилась на грудь. Когда стакан опустел, я посмотрел на девушку, желая ее поблагодарить, однако взгляд мой сам собой переместился на ее уродство. Она это заметила и склонила голову набок, словно застыдившись или застеснявшись.

— Моя подруга? — проговорил я. — Даниэль. Где?..

— Твоя подруга спит, — ответила она.

Я так и уставился на нее.

— Ты говоришь по-английски?

На ее щеках появились ямочки — по-видимому, от улыбки. Она кивнула.

— Как... Зачем?

— Не понимаю.

— Кто тебя научил?

— Сама выучила.

Наверно, я сплю, подумалось мне. Все это просто не может быть реальностью. Я вовсе не лежу здесь, не общаюсь по-английски с уродливым созданием, разговаривающим подобно чревовещателю, не шевеля губами — просто потому что у него нет губ.

— Кто ты? — спросил я.

— Меня зовут Катя.

— Ты живешь здесь... в катакомбах?

— Мне надо идти, — вдруг заявила она и села на колени. — Мне нельзя с тобой разговаривать.

— Почему? Кто тебе это сказал?

— Мой папа. Но мне нельзя...

— Кто твой папа?

Тут девушка явно встревожилась.

— Мне надо идти.

— Подожди!

Она замерла на корточках.

— Прости, — выдавил я. — Не уходи. Пожалуйста. Я... Я так не хочу оставаться один.

Окинув меня внимательным взглядом, она снова уселась на землю. Так молча и сидела. Не раскрывал рта и я, пытаясь разобраться во всем этом безумии. Она знает английский. Может, тогда все они знают? Нет, в это мне не верилось. Те остальные, они отличаются от этой девушки. А она... она не воняет как они, ведет себя совершенно по-другому. Ее даже можно назвать вполне цивилизованной. Так что же она, черт побери, делает в обществе этих тварей?

В конце концов я решил общаться с ней как с обычным человеком и представился:

— Меня зовут Уилл.

— Приятно познакомиться, Уилл.

«Прямо как из разговорника», — мелькнула у меня мысль.

— Катя — красивое имя.

— Спасибо.

— Я не расскажу твоему папе, что ты здесь была.

Девушка опять встревожилась.

— Обещаю, — принялся я ее убеждать. — Обещаю. Мне просто хочется поговорить. Я не понимаю, что происходит.

— Здесь ты в безопасности.

В безопасности?! Нет, пожалуй, она тоже сумасшедшая.

— Мой друг погиб.

Катя как-то разом сникла.

— Я знаю. Мне очень жаль. Надо было мне попытаться остановить их. Но Ганс, он всегда делает что хочет. Он не слушает меня.

— Ганс — это твой папа?

— Он мой дядя.

— Но это он убил моего друга?

Девушка кивнула.

Ганс. Мне вспомнились его желтые глаза, наполненные безумной ненавистью ко мне.

— От меня ему здорово досталось. Наверняка теперь он меня не любит. Так что вряд ли я в безопасности.

— Нет, теперь тебе ничто не угрожает. Мой папа вернулся. И он не допустит, чтобы с тобой и твоими друзьями что-нибудь случилось.

— Ты сказала, моя подруга спит?

Катя кивнула.

— С ней все в порядке?

Снова кивок.

— А мой другой друг?

— Он там, — ответила девушка и указала во тьму, где я в последний раз и видел Роба.

— Он дышит?

— Конечно.

Я сглотнул ком в горле.

— Почему мы закованы, Катя?

— Чтобы не ушли.

— Мы не будем пытаться сбежать.

— А вдруг захотите?

— Твой отец вроде тебя? Он говорит на английском?

— Он говорит на английском, французском и немецком, — с гордостью ответила Катя.

Мне тут же вспомнился оклик на этом грубом гортанном языке за мгновение до того, как Желтушник — Ганс — вырубил меня своей костью.

Немецкий язык.

Нарисованный Дьявол?

— Как выглядит твой отец?

— Как ты.

— Как я? — удивился я.

Девушка притронулась к моему носу и губам. Ее прикосновения показались мне необычно чувственными.

— Я понимаю. Но как он выглядит?

— Как ты.

Мне удалось скрыть досаду.

— И он заправляет твоим дядей и остальными?

— Все его слушаются, да.

— Ты сказала, что твой папа вернулся. А куда он ходил? На поверхность?

У Кати заблестели глаза. Она склонилась и заговорщицки спросила:

— А ты бывал на поверхности?

Я не был уверен, что понял ее.

— Бывал?

— Ты видел, как там?

— Но я оттуда и есть, Катя. Я там и живу.

Мой ответ ее определенно огорошил. Она нахмурилась.

— Ты говоришь неправду.

— Но я действительно живу там. И мои друзья тоже...

— Ты врешь! Никто не живет на поверхности.

— Да...

— Нет! — Катя вскочила на ноги.

— Я могу показать тебе. Я могу взять тебя...

— Ты лжец! Папа говорил мне, что ты попытаешься обмануть меня. Поэтому мне и нельзя с тобой разговаривать.

— Я не вру, Катя. Это твой папа врет тебе...

— Замолчи!

Она схватила свечку и бросилась к выходу.

— Катя! — закричал я в отчаянии. — Не уходи! Вернись!

Но девушка исчезла.

* * *

Потом я долго лежал во тьме. Пробовать свои оковы на прочность меня уже не тянуло — на это у меня просто не оставалось сил. Вместо этого я стал обдумывать множество вопросов. Почему лица Кати, Ганса и всех остальных в ее так называемой семье столь чудовищно изуродованы? И почему Катя так отличается от других? Кто ее отец, и зачем ему необходимо было вбивать ей в голову, будто на поверхности никто не живет?

Откуда же я тогда, по ее мнению, пришел, если не с поверхности? Почему одно лишь упоминание отца внушает ей такой страх? И почему она все-таки наведалась ко мне, вопреки строжайшему запрету? Почему Даниэль переселили в другую комнату, в то время как мы с Робом так и остались здесь? Действительно ли с Даниэль все в порядке? А Роб и правда здесь? Мне действительно пока ничего не угрожает? Наконец, не галлюцинация и бред ли все то, что со мной происходит?

Я сделал глубокий вдох. Выдох получился судорожным. Я продолжал глубоко дышать, пока дыхание более или менее не нормализовалось. Потом перевернулся на бок, чтобы снять напряжение с ноющих плеч. Однако поза оказалась ужасно неудобной, так что я снова улегся на спину. Закрыл глаза, затем открыл. Снова закрыл и открыл. Я словно бы парил. Словно бы погрузился в вечность. Опять закрыв глаза, я вообразил, что плыву в глубинах космоса, легкий, как перышко. Плыву по космическому пространству, без всяких забот — ни вверх, ни вниз, ни вообще в каком-либо направлении. Плыву, и плыву, и плыву...

* * *

Я внезапно перенесся в чулан в своей общежитской комнате. Со мной была Даниэль. Мы прятались, но от чего, я не знал. Мы оба молчали, и очень долго стояла полная тишина. Затем послышалось какое-то движение. То Даниэль придвинулась ко мне поближе. Я хотел попросить ее не шуметь, однако язык совершенно не слушался. Она положила руку мне на бедро. Держала ее так несколько долгих секунд, а потом передвинула к паху. Член тут же отозвался эрекцией. Меня это смутило, поскольку Даниэль запросто могла и не знать, где оказалась ее рука. Было слишком темно, и, возможно, она считала, будто положила руку мне на колено. И если обнаружит, что я завелся, наверняка решит, что я гребаный извращенец. Уж точно для секса было не время и не место. Нам угрожала опасность, и нам необходимо было позаботиться о своем спасении...

Но тут пальцы ее расстегнули пуговицу у меня на джинсах. Пальцы сильные, проворные, ловкие. Потом дернули вниз молнию. Обхватили мой стоящий член и задвигались вверх-вниз — сначала медленно, словно бы примеряясь, затем быстрее и с нажимом, еще быстрее — сердце у меня бешено заколотилось — и еще быстрее и быстрее — и тут уж я не выдержал и издал стон. Этот-то звук и пробудил меня, поскольку исходил вовсе не из сновидения. Я открыл глаза: надо мной склонилась Катя, энергично мастурбируя мне кулачком.

Я вскрикнул и шарахнулся от нее. Она тоже взвизгнула и шлепнулась на задницу.

— Это еще что? — выдавил я, задыхаясь.

— Прости... Я думала... — Девушка, похоже, готова была дать деру.

— Подожди, все нормально, — затараторил я, отчаянно пытаясь скрыть отвращение в голосе. — Я просто удивился, только и всего. — Поерзав из стороны в сторону, я оперся на локти, затем дернулся вперед и в итоге уселся прямо. Футболка, к счастью, прикрыла гениталии. — Рад, что ты вернулась, — добавил я, насколько только мог радушно, будто мы просто повстречались в парке.

— Я думала, что тебе понравится, — произнесла Катя. При свете свечи зубы у нее казались ослепительно белыми, особенно на фоне розовых, как пережеванная жвачка, десен. На ней был все тот же шерстяной свитер не по размеру и черное трико.

— Мне и понравилось. Да, так мне нравится. — Я прочистил горло. — Я... я всего лишь удивился, мне как раз снился сон.

— Хочешь, чтобы я закончила?

— Не, только не сейчас. Может, попозже. — «Может, попозже?!» — мысленно ахнул я. — А куда ты ушла в прошлый раз?

— Вернулась к себе в комнату.

— Пошла спать?

— Я пыталась, только не смогла заснуть.

— А сколько времени? У вас здесь вообще есть время?

— Ну конечно, есть. — Она задрала рукав свитера и продемонстрировала желтые часы «Таймекс». — Сейчас полпятого утра.

— Миленькие часики.

— Мне их папа подарил, — довольно пояснила Катя. — А там, откуда ты пришел, есть время? — Она уселась по-турецки, опершись локтями о колени и положив подбородок в ладони. Прямо тебе фермерская милашка с картины Нормана Роквелла^[84] — только в ночь на Хэллоуин.

— Да, есть, — уверил я ее. — Во сколько у вас обычно просыпаются?

— Да когда захочется.

— У вас живет петух? Я слышал его... вчера?

— Его зовут Колин. Ты читал «Таинственный сад»?^[85]

— Нет... А ты?

— Ага! Это одна из моих самых любимых книжек! Она про девочку по имени Мэри, ей пришлось переехать к своему дяде Арчибальду Крейвену, в его поместье Мисселтуэйт. И вот как-то посреди ночи она слышит чей-то плач. Это оказывается ее двоюродный брат Колин. У него какая-то болезнь спины, ему больно, и из-за этого он плачет. И когда я прочитала это, сразу подумала про петуха, который постоянно кричит рано утром. Поэтому я и назвала его Колином. Еще у нас есть шесть кур. Было семь, но одна умерла на прошлой неделе.

— Я... хм... — Я даже не знал, что и сказать. Курятник в подземелье — просто бред какой-то... — Значит, на завтрак ешь яйца?

— Иногда. А ты?

— Тоже иногда. Катя?

— Да?

— Что произойдет, когда твой отец проснется?

— Что ты имеешь в виду?

— Он собирается поговорить со мной?

— Думаю, да. Но помни: ты не должен рассказывать ему, что я к тебе приходила. Ты обещал!

— Я помню и буду молчать, не волнуйся. А ты знаешь, о чем он собирается говорить со мной?

— Наверное, спросить, откуда ты пришел.

— Откуда... откуда я пришел?

Девушка нахмурилась.

— Кажется, ты не в себе. Наверно, тебе стоит отдохнуть.

Я облизал губы.

— Катя, боюсь, я потерял память, когда твой дядя треснул меня по башке. Я не помню ничего до того, как пришел к вам. И совсем запутался.

Она издала странный визгливый звук, который я счел смехом.

— Так вот почему ты думал, будто живешь на поверхности! — хлопнула она в ладоши.

— Да... В общем... Могу я задать тебе несколько вопросов? Они могут показаться странными, но, возможно, я что-то да вспомню.

— И что ты хочешь узнать?

— Какой сейчас год?

— Точно не знаю.

— Ну хотя бы примерно.

— Две тысячи десятый? Две тысячи пятнадцатый? — Катя пожала плечами.

— Почему вы живете под землей?

— Потому же, почему и ты!

— Так почему?

— Вправду, что ли, не помнишь? — Она смерила меня недоверчивым взглядом.

— Я же сказал, моя память...

— Во время войны Париж уничтожили.

— Какой еще войны?

— Второй мировой, атомными бомбами. Там невозможно жить. С неба идет кислотный дождь, а в воздухе радиация. Она невидимая, но убивает за несколько минут.

— Но ведь она не убивает твоего отца? Ты вроде сказала, что он выходит на поверхность.

— А у него есть специальный костюм.

Я кивнул. Специальный костюм, конечно же. Почему бы, бля, и нет. По крайней мере, картина потихоньку складывается в единое целое. Уж некоторые детали точно.

— А ты сама никогда не хотела прогуляться по поверхности?

— Его костюм для меня слишком большой. Но папа обещал, что найдет способ, как взять меня с собой.

— Катя, а что бы ты подумала, если бы я сказал тебе, что Париж вовсе не уничтожили атомными бомбами во время Второй мировой войны, что нет ни кислотных дождей, ни радиации и на самом деле в городе сейчас живет несколько миллионов людей?

Глаза ее расширились от изумления.

— Я бы подумала, что тебе действительно нужно отдохнуть.

* * *

— Ты говорила, что прочла «Таинственный сад», — зашел я с другой стороны. — А еще какие-нибудь книги читала?

— Ага, и не сосчитать даже сколько! У меня их целый шкаф!

— И какие же у тебя книги?

— Да в основном романы. И еще много учебников по языкам. Папа говорит, что изучение языков — один из лучших способов проводить время и оттачивать ум.

— Какие-нибудь из этих книг изданы после 1945 года?

— 1945-го?

— После уничтожения Парижа.

— Естественно, нет. Это же невозможно.

— А ты проверяла?

— Как же я могу проверить?

— В каждой книге где-то на первых страницах обязательно указывается дата издания.

— Правда? Я никогда не смотрела. Только все равно ни одна из моих книг не издана после 1945 года. Это просто невозможно.

Я внимательно посмотрел на Катины часы. Пожалуй, можно было бы открыть ей глаза, что им нет и десяти лет, вот только на них же не стоит даты производства. Сама-то она считает, будто до сорок пятого года часы именно такими и делались.

Меня охватила досада. Хоть плачь. Ну как можно кого-то убедить без физических доказательств, что история идет совершенно по-другому?

— Так как закончилась Вторая мировая? — в итоге спросил я.

— Соединенные Штаты придумали атомную бомбу, а потом сбросили кучу их на Париж.

— Зачем же им так было поступать? Ведь французы воевали за них.

— Но Париж захватили немцы и сдаваться не собирались. Американцам просто ничего другого не оставалось.

— А что насчет остального мира?

— В смысле?

— Весь мир-то не уничтожили, так ведь?

— Этого я не знаю.

— Как же так?

— А как мне узнать-то? Я же не могу пойти и проверить.

— Зато твой папа в своем костюме может.

Катя покачала головой:

— Костюм защищает только короткое время. В нем не уйти из Парижа.

С таким ходом рассуждений мне ничего не добиться, понял я. Мировосприятие девушки — надо полагать, внушенное ей папашей — отличалось простотой, однако в логике ему было не отказать. Судя по всему, мне только и оставалось, что выложить ей голую правду. Вопрос только, как она на нее отреагирует. Снова обвинит меня во лжи и убежит? Допустить этого я не мог. Я отчаянно нуждался в ней — как в единственной возможности удрать отсюда. Хоть Катя и расписала своего папашу праведником, который позаботится о моей безопасности, праведники не живут под землей с убийцами, не уродуют своих детей и не промывают им мозги.

— Катя, могу я доверить тебе один секрет?

Девушка заинтересованно подалась вперед.

— Да?

— А ты обещаешь не называть меня лжецом?

Она с подозрением нахмурилась.

— Ну, я не знаю...

— Я же обещал тебе, что не расскажу твоему папе о нас. А тебе всего только и надо, что пообещать не называть меня вруном.

— Ладно, не буду.

— Во время войны уничтожили не весь Париж. Большую его часть, да, разбомбили, — поспешно добавил я. — Из-за кислотных дождей и радиации появляться в нем нельзя, в этом ты права. Теперь я вспомнил об этом. Но еще я вспомнил, что есть и другая часть Парижа, где радиация не такая сильная. Там можно увидеть солнце даже без специального костюма. Об этом знают очень немногие. Похоже, твой отец не из них. Но мы с друзьями нашли это место. Мы его видели.

Какое-то время она молча таращилась на меня — как ребенок, пытающийся догадаться, дурачат его или нет. Но ведь именно ребенком Катя и была. Пускай она и обладала телом девушки-подростка, на каком-то этапе ее интеллектуальное развитие остановилась. Всю информацию она черпала из книг или от отца и слепо принимала ее на веру. Испытать какой-либо суровый опыт ей в жизни не доводилось.

Наконец Катя медленно закачала головой. Я теряю ее, мелькнула у меня мысль. Если, конечно же, вообще хоть сколько-то завоевал ее доверие.

— Катя...

— Ты врешь!

— Катя, ты же обещала...

Куда там, она продолжала пятиться от меня.

— Лжец!

— Посмотри на мою кожу! У меня она не как у тебя. У меня она темная! Это от солнца!

Девушка неуверенно замерла.

— Катя, я говорю правду! И я могу отвести тебя на поверхность. Ты увидишь ее без костюма!

— Прекрати!

— Пожалуйста, Катя. Если ты меня освободишь, я возьму тебя с собой и покажу...

— Ты обманываешь меня! — завопила она. — Ты только и хочешь, что сбежать! Ты лжец, и я ненавижу тебя!

Заходясь рыданиями, она умчалась в черноту.

Глава 52

Катя

Надо было все-таки слушаться папу, заключила Катя, замедляя шаг. И зачем только она пошла к Уиллу!

Сначала-то ее всего лишь разбирало любопытство, как выглядят он и его друзья. Девушка вовсе не планировала разговаривать с кем-либо из них — ведь так бы она не нарушила запрет отца, верно? Даже когда они закричали ей — женщина на французском, а Уилл на английском, — Катя не отозвалась. Хотя ей и очень захотелось, потому что Уилл ее очаровал. С его темными волосами и глазами, носом и ртом, выглядел он в точности как она воображала себе принца Каспиана из «Покорителя зари, или Плавания на край света»^[86]. И еще после этой первой встречи ее охватили странные чувства — теплые, доселе ей незнакомые. Девушка не переставая думала об Уилле и даже представляла, как выйдет за него замуж и станет Королевой катакомб, прямо как дочь Раманду вышла замуж за Каспиана и стала королевой Нарнии.

В конце концов — и неизбежно — Катя вернулась к нему. А потом еще раз — причем после того, как он ей наврал. И еще она трогала его. Воспоминание об этом немедленно отозвалось дрожью удовольствия по всему телу девушки, даже приятно защекотало меж бедрами. Увы, истому быстро сменила хандра. Почему же он потребовал, чтобы она прекратила? Ее-то дяди трогают свои члены постоянно, и это точно доставляет им удовольствие. Может, она что-то сделала не так? Вдруг ему было больно?

Возле своей комнаты Катя отерла слезы на щеках. Проход в ее владения перегораживал кусок брезента с выведенной по трафарету надписью: «Ведется строительство. Вход воспрещен». Папа повесил его, чтобы ее не беспокоили. Иногда дяди не только трогали свои члены, но и хотели, чтобы это сделала она. Но вот их, в отличие от Уилла, Кате трогать никогда не хотелось, и в таких случаях она укрывалась в своей комнате — а туда им было нельзя, что они прекрасно знали.

До появления куска брезента они стояли на пороге и требовали, чтобы она смотрела, как они играются с собой. Теперь же ее наконец-то оставили в покое — все, кроме Ганса. Этот просто откидывал брезент в сторону, и ей только и оставалось, что отворачиваться и закрывать уши руками в ожидании, пока он не уберется восвояси.

У себя в комнате девушка подумала было лечь в постель, однако по-прежнему не чувствовала себя уставшей. Вместо этого она подошла к книжному шкафу, поставила свечку на полку и вытащила одну из своих самых любимых книжек, под названием «Аня из Зеленых Мезонинов»^[87]. То была самая большая книга, что Кате доводилось читать, и она всегда испытывала даже некоторую гордость, ощущая в руках ее вес. Она открыла обложку. Первые две страницы занимало содержание, а на третьей уже начиналась первая глава, «Миссис Рейчел Линд удивляется».

И где же здесь дата издания, о которой говорил Уилл?

Катя поставила книгу на место и вытащила еще одну, тоже любимую — «Удивительный волшебник из страны Оз». Опять никакой даты издания. Тогда она проверила третий роман — «Лев, колдунья и платяной шкаф»^[88] — и вот здесь уже нахмурилась.

Вторая страница явственно была вырвана — из корешка торчала узенькая зазубренная полоска бумаги.

Катю вдруг охватило доселе незнакомое неприятное ощущение, и она бросилась проверять десятка с два других книжек — «Сказку о Кролике Питере»^[89], «Ветер в ивах»^[90], «Винни-Пуха», «Бархатного кролика»^[91], «Питера Пэна» и многие другие. И во всех них оказались вырваны страницы. Раньше Катя этого не замечала, поскольку отсутствие страниц выявлял лишь внимательный осмотр.

А вдруг на отсутствовавших страницах стояла дата издания, как и говорил Уилл? Кто же их тогда вырвал? Папа? Но зачем? Потому что книги напечатали после 1945 года? Но это означало бы, что Париж не уничтожен — или по крайней мере, что уцелел какой-то другой город. Но почему же папа не хочет, чтобы она об этом узнала?

Потом ей вспомнились слова Уилла: «Катя, а что бы ты подумала, если бы я сказал тебе, что Париж вовсе не уничтожили атомными бомбами во время Второй мировой войны, что нет ни кислотных дождей, ни радиации и на самом деле в городе сейчас живет несколько миллионов людей?»

Девушка так и похолодела. Больше ей не хотелось думать об этом. Вот только остановиться она уже не могла.

Париж разбомбили. Наверху только и есть, что кислотные дожди и радиация.

Иначе и быть не может.

А если все-таки может?

Катю так и подмывало пойти прямо сейчас и разбудить отца. Он, несомненно, объяснит ей, почему отсутствуют страницы с датой издания. Ведь у него всегда находятся ответы на все вопросы. Однако она так и не пошла и не разбудила его. Потому что ее никак не оставляло то самое ощущение — ощущение липкое и муторное, совершенно не нравившееся ей. И у девушки ушло много времени, прежде чем ей на ум пришло его название: предательство.

* * *

Катя принялась рассматривать плакат на стене, который папа подарил ей несколько лет назад. На нем был изображен Париж в руинах — все здания разрушены и покрыты снегом, а Эйфелева башня сломана пополам. В верхней части плаката стояла надпись: «Послезавтра». По словам отца, так люди стали называть день бомбардировки Соединенными Штатами Парижа. Вот только девушка никогда не понимала — почему? Разве «послезавтра» не означает, что это произойдет в будущем? Тем не менее она никогда не спрашивала его об этом — так же как и о том, почему у плаката оторвана нижняя часть.

* * *

Катя стояла перед дверью жилища отца и прислушивалась. Звуков возни изнутри не доносилось, однако это вовсе не означало, что он спит. Возможно, сидит себе за столом и читает. Тем не менее она обязана была попытаться. Ее изводило гадкое чувство внутренних сомнений, и ей во что бы то ни стало необходимо было выяснить, кому и чему верить. Она должна выяснить правду.

Девушка толкнула дверь и только тогда и смогла выдохнуть: кабинет оказался пуст. Помещение тускло освещалось несколькими свечами, так что она отставила свою в сторонку. Из-за покрывавших стены костей комнату она не любила. Папа сказал, что это дело рук дедушки. Катя его совершенно не помнила, но втайне всегда ненавидела. Опять же, по словам отца, вскоре после ее рождения дед попытался вывести семью на поверхность без костюмов. Естественно, все почувствовали себя плохо и поспешили вернуться, однако вред уже был причинен. Они посходили с ума, и у них отвалились носы и губы. Не пострадал лишь папа, поскольку ему достало сообразительности остаться в катакомбах. А поскольку она была еще маленькой, ему удалось обратить ее безумие вспять и вырастить ее как обычную девочку.

«Он все делал ради меня, — думала Катя, сдерживая слезы. — Он ни за что не стал бы мне врать. Не надо было мне приходить сюда».

И все же она крадучись двинулась вперед. Книги здесь валялись практически повсюду. Читать их ей не дозволялось, поскольку они были «только для взрослых». Одни выглядели очень старыми, другие гораздо новее. Девушка выбрала поновее, со страшной обложкой. Книга была очень толстой и называлась «Противостояние». На четвертой странице значилось: «Первое массовое издание „Энкор Букс“, июнь 2011». И ниже: «Все права принадлежат Стивену Кингу, 1978, 1990». На странице фигурировали и другие даты, но их Катя уже не видела. Текст был очень мелким, а у нее голова шла кругом.

Книга выпала у нее из рук и с громким стуком ударилась о пол. Звук сразу же вывел девушку из ступора. Она испуганно посмотрела в сторону смежной спальни. Отец не появился, и она развернулась, чтобы уйти, но тут взгляд ее упал на выглядывающий из-за стола оранжевый рюкзак. Прежде его Катя ни разу не видела — такой яркий и новый она бы точно запомнила — и потому решила, что это вещь Уилла или одного из его друзей. И еще она не сомневалась, что должна посмотреть, что в нем лежит.

Она осторожно двинулась к столу, стараясь ступать как можно тише и ничего не задеть. Каменный пол холодил босые ноги.

Катя обошла стол и обнаружила четыре рюкзака, все разных цветов. Опустившись на колени перед оранжевым, она расстегнула основное отделение. От оглушительного звука молнии она вся так и сжалась, однако поделать уже ничего не могла. Сверху в рюкзаке лежала красная толстовка, а под ней черная банка. Катя перевернула ее и прочла название на этикетке: «Бьер дю Демон». Такое пиво раньше ей не встречалось, но несколько других сортов она все же видела. Папа довольно часто его пил, однако, как и книги в этой комнате, оно предназначалось «только для взрослых». Кроме толстовки и свитера в отделении оказался лишь скомканный клочок бумаги. Развернув его, девушка разобрала на нем какой-то список. Некоторые слова были ей знакомы — хлеб, овсянка, молоко, — зато другие она видела впервые. «Швеппс»? «Нивея»? А что значат все эти циферки справа?

Девушка сунула бумажку в трико и расстегнула отделение поменьше. Глазам ее предстал синий бумажник, в каких люди раньше хранили деньги. Она открыла его и так и ахнула: внутри лежало несколько банкнот. Настоящих денег она никогда не видела и сейчас с любопытством потянула одну купюру...

— Катя, что ты делаешь?

У нее так и перехватило дыхание. Она быстро сунула бумажник обратно и застегнула молнию, но отец уже подскочил к столу и навис над ней.

— Что, черт побери, ты тут делаешь? — взревел он.

Катя отшатнулась. Он ни разу не бил ее, в то время как дядьев и теток порой поколачивал, но сейчас она не сомневалась, что на этот раз влетит и ей.

— Я не могла заснуть! — выпалила она.

— Ты же знаешь, что тебе сюда в мое отсутствие нельзя!

— Знаю! Прости! Мне стало страшно!

Сквозь пелену слез девушка разглядела, что отцовское лицо разом смягчилось.

— Чего же ты боишься?

— Этих гостей! Мне приснилось, что они на нас напали. И я не могла заснуть. Вот я и пришла сюда, и увидела эти рюкзаки.

— Ты их все открывала?

— Только этот.

Отец поднял оранжевый рюкзак и достал из него пиво.

— И больше ничего?

— Еще это. — Катя протянула ему красный свитер.

— Остальные смотрела?

— Нет, честное слово!

Он бросил рюкзак в сторону и протянул дочери руку. Та взяла ее, и Золан помог ей подняться и чмокнул в щеку.

— Прости, что накричал на тебя, мышонок, — вздохнул он. — Но ты же сама понимаешь, что нельзя было сюда входить, раз меня здесь нет. Все эти правила существуют не просто так. Без них не было бы порядка, а без порядка настанет хаос.

— Прости, папа. Я больше никогда не буду так делать.

— А гостей бояться нечего. Они прикованы в Темнице. И никуда не смогут пойти, пока я этого не захочу.

Кате захотелось спросить, куда подевалась женщина, потому что в Темнице были только Уилл и другой мужчина, однако так она бы выдала, что навещала узников. Поэтому девушка поинтересовалась:

— А что с ними будет?

— Когда я поговорю с ними и буду уверен, что они не несут угрозы нашему дому, я верну их зуда, откуда они пришли. Как я поступал и с другими гостями.

Скажи это отец Кате несколько часов назад, она бы всецело поверила ему. Ей и сейчас очень хотелось поверить, вот только уже не получалось.

Она уже ни в чем не верила ему.

— Что ж, — проговорил мужчина, прикрывая кулаком зевок, — до кукареканья Колина еще остается время. Если хочешь, можешь лечь со мной.

— Нет, мне уже лучше. Я вернусь к себе.

С этим девушка двинулась к двери.

— Катя?

Она замерла.

— Да?

— Я люблю тебя. И никому не позволю причинить тебе вред.

— Я знаю, папа, — отозвалась Катя, отчаянно борясь с подступающими слезами. — Я знаю.

Глава 53

Даниэль

В «комнате» Даниэль только и оказались, что гамак, пластиковый столик для детей возраста лет четырех, свечка на керамической тарелке да книжечка картонных спичек. Когда Золан проводил ее сюда, она выждала пару минут, чтобы старик гарантированно удалился, и осторожно выглянула за дверь. Коридор освещался факелами, установленными в настенных держателях, и метрах в двадцати справа (слева проход резко обрывался тупиком) девушка увидела двух зомбаков. Один просто стоял, прислонившись к стене и постукивая боевой костью себе по лбу. Другой расхаживал туда-сюда, при каждом развороте ритуально прикасаясь к стене указательным пальцем руки или большим ноги.

Похоже, делать все, что захочется, она все-таки не вольна.

Естественно, не вольна, тут же подумала Даниэль. С чего она вообще повелась на идиотское обещание?

Девушка собралась с мужеством и направилась в сторону зомбаков. Она решила выяснить границу отведенной ей свободы, а кроме этого ей необходимо было отыскать место, чтобы облегчиться.

Расхаживающий зомбак остановился, так и не оторвав левый указательный палец от стены — со стороны выглядело так, словно он нажимает на кнопку дверного звонка. Он уставился на Даниэль, однако прочесть какое-либо выражение на его уродливой физиономии было невозможно. Другой зомбак тоже воззрился на девушку и лизнул конец кости. Даниэль не поняла, было ли это сексуальным намеком или же бессознательным действием, но ей определенно захотелось развернуться и укрыться в своей комнате.

И все же она не сделала этого. В душе ее не оставляла уверенность, что Золан настрого запретил им прикасаться к ней. Однако вопрос сводился к следующему: послушаются ли они его? Ведь если кто и делает, что ему вздумается, так это чертовы зомби, не так ли?!

Зомбак № 1 — одержимый стеной — даже не шелохнулся, чтобы пропустить девушку, и ей пришлось остановиться прямо перед ним. Как же он вонял! Даниэль и представить не могла запаха отвратительнее. Это была адская смесь вони дерьма, мочи и пота, но ко всему этому примешивалась и некая торфянистая гнилостность, которой порой несет с болот. Девушка прикинула, что зомбаку где-то между сорока и шестьюдесятью. Большей частью он был лыс, только над ушами болтались сальные пряди седых волос. Уродством зомбак обладал нормальным (боже, неужто она уже начинает думать об отсутствии носа и губ как о чем-то «нормальном»?!), а его белая, как у альбиноса, кожа была сплошь покрыта сетками полопавшихся сосудов, струпьями и просто грязью. Облачение его составляли изорванная футболка «Роллинг Стоунз» и поношенные треники, изрядно перепачканные на коленях и в паху. Тело под одеждой представлялось поджарым и крепким.

Даниэль шагнула вправо, намереваясь обойти урода. Тот, однако, ответил тем же. Тогда она шагнула влево — и он тоже. Зомбак № 2 издал прерывистый рык, который девушка сочла смехом. Зомбак № 1 присоединился к товарищу, рассмеявшись ей в лицо.

Дыхание его было столь тошнотворным, что Даниэль не раздумывая отпихнула урода в сторону, лишь бы убраться от него подальше и глотнуть свежего воздуха. Когда же до нее дошел смысл ее поступка, она решила, что Зомбак № 1 сейчас схватит ее за волосы и оттащит назад в комнату, прямо как пещерные люди в воскресных комиксах. Но нет, реакции не последовало, и Даниэль беспрепятственно прошла мимо Зомбака № 2, уставившись прямо перед собой.

Она не знала, последовали ли они за ней. Шагов слышно не было, а оборачиваться она не стала. Показывать неуверенность ей не хотелось — это зомбаки восприняли бы как слабость. И потому так и продолжала идти прямо по коридору до пересечения с другим, по видимости второстепенным. Насколько Даниэль помнила, он вел в кабинет Золана. Бросив взгляд в проход, периферийным зрением она заметила, что зомбаки и вправду топают за ней, держась метрах в десяти позади.

Девушка двинулась дальше и достигла следующего поперечного коридора, на этот раз неосвещенного. Она вновь остановилась. Броситься в темноту? Нет. Далеко она не уйдет. Зомбаки ее схватят и настучат Золану, что она пыталась сбежать. И тогда она лишится всяких привилегий, какими бы сомнительными таковые ни представлялись. Нужно набраться терпения и дожидаться возможности получше.

Даниэль продолжила идти прямо по коридору и через несколько минут оказалась в помещении, отдаленно напоминающем кухню. Посреди довольно просторного зала с высоким потолком располагалось кострище, круг из камней, где жарко тлели угли. В воздухе пахло дымом и залежалыми продуктами. Самодельные полки вдоль стен едва ли не ломились от коробок и пластиковых контейнеров, а на полу стояла корзина с картофелем и еще одна с грибами. Грубо сколоченный стол был заставлен разнообразнейшими кастрюлями и сковородками, тарелками и мисками. Повсюду валялся всякий хлам: сломанные стулья, дрова, листы проржавевшего металла, гора расплющенных картонных коробок.

Девушка вошла в помещение с некоторым волнением, словно нарушая чей-то запрет, и тут же услышала какое-то шевеление среди теней. В груде мусора сидела зомбачка, молча уставившись на Даниэль. Склонив голову набок, она крепко прижимала к впалой груди свои узловатые руки. Сквозь брешь на месте нескольких отсутствующих зубов, словно червь, высунулся язык, едва ли не багровый, и прошелся туда-сюда по деснам. И вдруг зомбачка застрекотала, будто пытаясь заговорить, и через некоторое время, прямо как сверчок, повторила звук, и так несколько раз. Откуда-то спереди, из-за арочного прохода, ей отозвался громкий жуткий рев.

Даниэль отшатнулась и бросилась мимо зомбаков прочь в свою комнату.

* * *

Оставшийся день тянулся мучительно медленно. Вскоре после очередного кукареканья зомбачка — не та дряхлая чокнутая, что стрекотала как сверчок — принесла Даниэль завтрак: яичницу с грибами и чашку черного чая. Блюдо внушило девушке некоторые опасения, однако голод взял верх. После трапезы, с помощью тарелки и ложки она выкопала в углу комнаты ямку в качестве нужника. Туалетной бумаги здесь, естественно, не было и в помине, и после отправления она ощущала себя омерзительно грязной — да только что она могла поделать?

Время от времени зомбаки в коридоре издавали громкие звуки — Даниэль рассудила, что так они общаются меж собой, — но в основном вели себя тихо. Когда она выглядывала за дверь, неизменно обнаруживала, что стражи просто сидят и таращатся перед собой в одну точку, как старики в доме престарелых.

Девушка предпочла бы бодрствовать и оставаться настороже, однако в конце концов веки у нее налились свинцом, и она легла в гамак и заснула. А когда проснулась, на пороге стоял Золан.

— Сколько времени? — спросила Даниэль, совершенно сбитая с толку.

— Времени? — Вопрос старика явно позабавил, как если бы девушка заявила, что куда-то опаздывает. Он отозвался: — Время для еды. Идем.

— Я не голодна.

— Ты сегодня только и съела, что пару яиц.

— Я не голодна.

С лица Золана не сходила обезьянья улыбка.

— Все равно пошли. — На этот раз, однако, он уже явно не просил.

Даниэль встала и последовала за ним. Стражи-зомбаки исчезли.

— Ты сказал, что я вольна делать все, что пожелаю.

— А разве не так?

— Весь день мою комнату стерегли два твоих племянника. Может, и внучатых, откуда мне знать.

— Ну да, Йорг и Карл. Но они стояли ради твоего же блага. Здесь освещается лишь пара коридоров, а мне бы не хотелось, чтобы ты потерялась.

— Ничего бы я не потерялась.

— Может, и нет. Но могла наткнуться на других членов моей семьи, не столь... хм, цивилизованных, как Йорг и Карл.

Даниэль тут же вспомнила рев из комнаты за кухней.

— Так мы будем сейчас обсуждать «договоренность» со мной и моими друзьями? — с надеждой спросила она.

Золан покачал головой.

— К сожалению, твои друзья пока еще не пришли в сознание.

Этого-то она и страшилась.

— А если они в коме? А если...

— Как я тебе уже сказал...

— Им необходима помощь! — Девушка резко остановилась. — Я хочу их увидеть!

— Прямо сейчас это не самая лучшая идея.

— Почему же?

— Им необходим отдых.

— Они мертвы? — На слове «мертвы» голос ее дрогнул.

— Нет, конечно.

— Я хочу их увидеть, — упрямо повторила Даниэль.

— За ними ухаживают, скоро они оклемаются. Тебе придется запастись терпением. Больше мне сказать нечего.

И с этим Золан двинулся дальше. Расстроенная и исполненная чувства собственной беспомощности, девушка поплелась следом. Больше они не разговаривали, и тишину только и нарушали, что их шаги да потрескивание факелов.

Старик свернул направо в коридор, ведший к его кабинету. Даниэль снова остановилась.

— Мы разве не на кухню идем?

— Еду нам принесут.

Она все же колебалась. Ей не хотелось опять оставаться с ним одной в кабинете — или спальне, коли на то пошло. Впрочем, она почти сразу же осознала всю глупость подобного беспокойства. Если бы он хотел что-нибудь с ней сделать, то сделал бы это где угодно. Уж зомбаки не стали бы ему мешать — а вероятнее всего, и присоединились бы.

Они прошли в конец коридора, где располагалось обиталище Золана, и он толкнул дверь. Заметив взгляд девушки на разбросанные повсюду книги, старик пояснил:

— Обожаю читать, а катакомбы подходят для этого хобби так же хорошо, как и любое другое место.

Даниэль уселась в то же кресло, что и прошлой ночью, Золан устроился за столом.

— Чем еще здесь занимаешься? — поинтересовалась девушка.

— В катакомбах-то? — Он пожал плечами. — Да тем же, чем и ты — исследованиями. Я стал одержим подземными походами. Кроме того, мне нравится встречаться с разными катафилами, которых сейчас полно в туннелях. Порой так приятно поболтать с новым человеком.

Тут Даниэль впервые задумалась, есть ли у Золана какая работа. Может, ежедневно ранним утром он выбирается из подземелья и, как и все обычные люди, садится на метро? Складывает себе чистую одежду в рюкзачок и переодевается где-нибудь в туалете на вокзале — ну вряд ли же он устроился куда-то, где по дресс-коду требуется костюм с галстуком. Например, работает строителем. Или в «Макдоналдсе» — жарит котлетки для бургеров... Ее размышления переметнулись к собственной работе в цветочном магазине. Фло, владелица, наверняка слетела с катушек, обнаружив, что Даниэль так и не вышла в свою смену. Цветы не политы, заказы не приняты и не доставлены. Впрочем, то была лишь мимолетная мысль. Ведь сейчас она — узница в катакомбах, Паскаль мертв...

«Нет, прекрати!» После смерти Паскаля она не позволяла себе думать о нем — до тех пор, пока не выберется из этого места. Вот тогда и будет скорбеть. А пока нужно заниматься этим психом Золаном — который не просто чокнутый, но еще и, кажется, страдает бредовыми фантазиями. Неужто он и вправду считает, что ему удалось обмануть ее? Вправду считает, что она поверила, будто он всех их отпустит? Он ведь должен отдавать себе отчет, что на поверхности они отправятся прямиком в полицию, которая повяжет его и всю его семейку зомбаков.

«Почему же он просто не убьет нас и не покончит с проблемой? — размышляла Даниэль. — Зачем морочит нам головы — по крайней мере, морочит мне? Что он затеял?»

Наверно, Золану что-то было нужно, и девушка догадывалась, что именно. Она видела, как он на нее смотрит. Похотливо. Она заметила это еще в Бункере. Тем не менее, если он так хочет трахнуть ее, чего же тянет? К чему этот цирк, будто она его гостья? Пытается за ней ухаживать, что ли? Мечтает, что она влюбится в него и останется жить с ним в подземелье?

«В таком случае он по-настоящему чокнутый — такой же шизанутый, как и все остальные здесь».

Золан меж тем достал из стола бутылку водки и два стакана. Один наполнил наполовину, а на другой кивнул и осведомился:

— Будешь?

— Нет, спасибо, — сухо ответила Даниэль.

Тогда он покопался в чем-то на полу — из-за стола ей было не видно, — после чего продемонстрировал ее собственную упаковку с вином и вопросительно вскинул бровь.

— Нет, спасибо, — повторила девушка.

— А, понял, чего ты хочешь. — Старик снова повозился под столом и через мгновение потряс в воздухе ее пакетиком с травкой. Увидев реакцию на ее лице, улыбнулся: — У всех нас есть свои грешки, правда? — Золан бросил пакетик на стол перед ней.

Даниэль уставилась на свой загашник. Обкуриваться с этим психом она ни за что не станет. А хотя... Черт, несколько затяжек все-таки было бы неплохо. Всего две, ну, три — только чтобы чуток успокоиться.

— Давай же, не стесняйся, — подначивал ее Золан. — Это не мое.

Он достал из пачки вторую сигарету и закурил. Запах табачного дыма и то обстоятельство, что сам Золан курить траву не будет, дело и решили. Даниэль открыла пакетик, достала из него бумажки для самокруток и шишку, которую тут же принялась разминать пальцами. Когда она свернула косяк, старик передал ей латунную «Зиппо». Зажигалку девушка взяла несколько виновато — как героиновый торчок принял бы шприц, только что убивший его друга.

Она закурила косяк и глубоко затянулась.

Золан, в свою очередь, глотнул водки и произнес:

— Расскажи мне что-нибудь о себе, Даниэль.

Ее внутренне передергивало, когда он обращался к ней по имени, позволяя себе возмутительную и притворную фамильярность. Естественно, этого она не озвучила. Просто держала дым в легких, сколько только могла, а затем выдохнула. Настоящее дзэн-действо. Напряжение в плечах и шее словно бы улетучилось из тела вместе с дымом.

— Что-нибудь? — переспросила она, открывая глаза.

— Историю. Из прошлого. — Старик подвинул ей пепельницу.

Даниэль опять глубоко затянулась.

— Историю? — выдохнув, снова переспросила она. Вот сейчас ей следовало затушить косяк. Двух затяжек вполне достаточно. Ведь ей нужно было лишь слегка раскумариться, исключительно в лечебных целях.

Девушка стряхнула пепел в пепельницу, однако тушить самокрутку не стала.

— Нет у меня никаких историй.

— У каждого есть история.

Она затянулась в третий раз, и без того уже ощущая себя основательно окосевшей. Невидимому, сказывалась нехватка пищи и сна. Тем не менее Даниэль уже знала, что скурит косяк до конца, пока от него ничего не останется. Она хотела накуриться и забыть все, что с ней произошло.

Золан терпеливо дожидался от нее истории. Истории! Да кто он такой! Возомнил себя ее другом, что ли? Да она убила бы его, если бы могла... И она убьет его, правда ведь? Посмеет ли она совершить убийство?

Да, если придется. Если это будет необходимо для побега.

А что, если прямо сейчас?

В конце концов, здесь только они вдвоем. Зомбаки снаружи не пасут. Если она убьет Золана, то возьмет свечу и даст деру в один из тех темных туннелей. Куда-нибудь они да выведут. В одиночку освободить Уилла и Роба она не сможет, но если отыщет путь на поверхность, то вернется с подмогой.

Боже, подумала она, она сможет это сделать — ведь сможет? Да! Придется. И только гляньте на него. Свинья свиньей. Его рожа — просто аллегория похоти. Надо бы рассказать ему историю. Убедить его, будто она сотрудничает с ним, принимает его, дает ему шанс, а потом — бац! — и убить его.

Вот только как?

Даниэль затушила косяк в пепельнице — в конце концов, мозги ей еще понадобятся — и заговорила:

— Когда мне было шесть лет, как-то в понедельник отец заехал за мной в школу после уроков. Я удивилась, потому что обычно меня забирала мама. Он отвез меня в кино посмотреть «Последнего единорога». Вообще-то, это детский мультик, но я почему-то так перепугалась, что нам пришлось уйти, не дожидаясь окончания. А потом мы поели мороженого и вернулись домой. — Девушка сглотнула ком в горле. Прежде об этом она никому не рассказывала. Даже сейчас, в ее ситуации, воспоминания об этом оставались четкими и острыми как бритва — и с каждым вдохом, с каждым словом вонзались чуть глубже. — Отец отвел меня в подвал. Там оказалась мама. Она была привязана к стулу. Только стул был опрокинут, так что лицом она впечатывалась в пол. Старшая сестра тоже была привязана к стулу. Из-за кляпов во рту кричать они не могли. Отец велел мне сесть на третий стул, но привязывать не стал. Наверно, просто не счел меня серьезной угрозой. Или собирался убить меня первой. Не знаю. Он объяснил нам с сестрой, что неделю назад его уволили с работы и больше содержать нас он не сможет. Сказал, что наша мама больше его не любит. Не верит в него и считает неудачником. И сказал, что она хочет бросить его и забрать нас с собой. Но он не может этого допустить. И потому нашел решение получше. Мы останемся все вместе, навсегда. А потом он прошел мимо нас и достал припрятанный за старой мазутной печью разделочный нож. И в этот момент в дверь позвонили. Это сразу же придало мне мужества, и я соскочила со стула и побежала. Отец бросился за мной по лестнице и схватил в прихожей, прежде чем я успела взяться за ручку входной двери. Он закрыл мне рот рукой, но я укусила его, и он отдернул руку, и тогда я закричала. Отец не запер дверь — наверно, это не та мелочь, на которую заморачиваешься, когда собираешься вырезать всю свою семью и покончить с собой, — и она распахнулась. На пороге оказался месье Рошфор с дочерью, моей лучшей подругой. По вечерам в понедельник он отвозил нас на собрание скаутов. Отец набросился на него с ножом, но месье Рошфор сумел выбить оружие и скрутить его. А мы с подругой добежали до их дома по соседству, и ее мама вызвала полицию. Отцу предъявили обвинение в покушении на убийство трех человек, но еще до суда он повесился в камере. В следующем году мы переехали во Францию.

В комнате повисла неловкая тишина. Золан допил водку, поднялся и, обойдя вокруг стола, встал позади девушки. Положил руки ей на плечи и своими сильными большими пальцами принялся массировать ей шею.

— Кажется, Даниэль, — произнес он, — у нас с тобой есть кое-что общее.

А она не сводила глаз с бутылки водки на столе.

— И что же?

— У нас обоих папаши гниют в аду.

Глава 54

Кто-то звал меня, мое имя доносилось откуда-то из-за границы тьмы. Я слышал его, осознавал, что сплю и что должен проснуться, но тьма была слишком густой, слишком черной, и мне никак не удавалось продраться сквозь нее. Мне пришло в голову, что, возможно, это в конце концов сказались перенесенные увечья и я вовсе не сплю, а потерял сознание, впал в кому. Мысль эта привела меня в ужас — вдруг я останусь в таком состоянии навсегда, буду ощущать тьму и голоса, зовущие меня из-за ее пределов, но так и не смогу отозваться на них, не смогу ощутить чего-то большего и до скончания веков буду обречен на существование моллюска на дне бездны...

Я открыл глаза и оказался в новой тьме. Однако эта меня всецело устраивала. Эта была настоящей. Я бодрствовал, был в сознании и мог шевелиться...

— Уилл! Проснись, братан! Бля, да проснись же ты!

Я перевернулся на бок. Звякнула цепь. Тело ниже плеч болело так, слово было утыкано булавками.

— Роб? — выдавил я.

— Уилл! — прохрипел он. — Где мы, мать его?

— В ката... — Пересохшая глотка не дала мне закончить. — В катакомбах.

— Это я знаю! Что произошло? На меня напал какой-то ублюдок. Заехал костью по роже, сломал нос, сука. И теперь я на цепи. В чем дело? Что за хрень происходит?

И я рассказал ему всё.

* * *

Весь день Катя предавалась воспоминаниям, сомнениям и постепенно впала в отчаяние. Кругом сплошная ложь! Ложь, которой доселе она верила безоговорочно. Ложь вроде той фотографии, что как-то попалась ей в отцовском кабинете — папа уверял ее, будто на ней изображены дедушка и бабушка перед войной, вот только «дедушка» как две капли воды походил на него самого, а «бабушка» казалась ненамного старше ее. Ложь вроде той, когда он, упившись пивом, бормотал в беспамятстве что-то о людях на улицах Парижа, а на следующий день открещивался от своего пьяного трепа — мол, ему все это приснилось. Ложь вроде его объяснения, что еду он добывает на складе, не пострадавшем от атомных бомб — еду, которая после всех этих лет непостижимым образом сохранилась свежей, в то время как хлеб, фрукты и овощи на кухне покрываются плесенью уже через несколько дней.

И десятки прочих обманов — теперь-то полностью раскрывшихся. Потрясенную девушку обуревали страх и волнение — но более всего гнев.

Чего она была лишена все эти годы?

* * *

На протяжении моего повествования о произошедшем за день — или сколько там прошло, Роб постоянно перебивал меня вопросами, однако по окончании рассказа умолк. Молчание его затянулось на несколько минут, а потом я расслышал, как он пару раз судорожно вдохнул и с шумом выдохнул, прерывисто, но решительно — как человек, пытающийся совладать с эмоциями. Ничего более тоскливого и одинокого я в жизни не слышал.

— И знаешь, что я напоследок сказал жене? — прохрипел наконец канадец. — Я сказал ей... — тут он сорвался на истеричный смешок. — Сказал ей, чтоб она шла на хер.

— Да ты всем это говоришь.

— То было по-другому. То было всерьез. И она знала это. Думаю, это означало конец.

— Конец?

— Конец! Нашему браку. Гребаный конец. Наверно, между нами все кончено.

Я не нашелся, что ответить.

— Некоторое время назад мы перестали разговаривать, — продолжал он. — Только и переругиваемся. Стали прямо как разосравшаяся пара из комедии, вот только это уже ни хрена не смешно. Больше мы не обсуждаем новости за завтраком, не строим планы на день. Она только и говорит, что я засираю всё во время готовки, а я ей отвечаю, чтобы валила с кухни, раз это ее так бесит. Знаешь, почему мы до сих пор не разошлись?

— Из-за девочек?

— Да, из-за девочек. Они для меня все. Белле пять, Мэри три. Белла только начала ходить в детский садик. Сразу же возомнила себя примадонной. Внезапно решила, что не любит овощи и хочет только макароны, масло и сыр — на завтрак, обед и ужин, каждый день. Еще вздумала, что для дневного сна уже слишком взрослая. Это-то мне весьма кстати, потому что к вечеру она так устает, что вырубается моментально. Поразительно, как быстро они растут. Ну да, так все говорят, но все равно в голове не укладывается. Мэри пока еще даже круг нарисовать не может, и у нее до сих пор воображаемые друзья, а Белла уже прыгает на скакалке, катается на роликах, ходит по гимнастическому бревну...

— Роб, ты увидишь их снова...

— Паскаль мертв! — выпалил канадец. — Даниэль пропала. Думаешь, мы выберемся отсюда? Мы с тобой — следующие. Покойники! Я больше не увижу своих девочек. Они вырастут с каким-нибудь педрилой-отчимом и позабудут на хрен даже как я выгляжу.

Глава 55

Роб

Переполняемый чувствами от накативших воспоминаний, Роб откинулся на спину и в сердцах треснулся затылком об утрамбованный пол. А потом выхватил из вихря образов и картин хорошее и приятное воспоминание.

Свадьба — когда все в его жизни еще шло как надо, когда все было пучком. Вот Дэв, такая прекрасная в подвенечном платье, ошеломляющая, просто нереальная, входит в церковь и медленно, как это и делают все невесты, ступает по проходу в сопровождении шаферов, готовых лопнуть от гордости. Останавливается у алтаря — глаза блестят, полные воодушевления от перспектив их совместного будущего. И следующая картинка: как раз во время поисков квартиры — с дополнительной комнатой, чтобы однажды устроить в ней детскую, — Дэв вываливается из туалета с болтающимися на лодыжках брюками и трусиками и кричит, что беременна. Во время очередной серии «Друзей» у нее отходят воды, и он мчится с ней в роддом. Впервые видит Беллу, крошечное синюшное существо, сплошь покрытое кровью и слизью, но вот она делает свой первый вздох, и кожа ее окрашивается румянцем. А вот и ее первый день рождения, вся квартира заполнена фольгированными воздушными шариками. И второй, на этот раз в квартире полно карапузов. А через пару недель, за ужином в уютном ресторанчике, Дэв сообщает, что снова беременна, и они отмечают событие бутылочкой вина и болтают, как будто вокруг никого и нет, только они, влюбленные друг в друга...

Роб снова треснулся затылком о пол, на этот раз сильнее. И проговорил в темноту:

— Ты прав, братан. Мы выберемся отсюда. И я снова увижу своих девочек. Мы... — Он вдруг крепко зажмурился. — Кто такая Макс?

— Откуда ты знаешь ее имя? — спросил Уилл, как будто даже испуганно.

— Ты бормотал его во сне.

— И что я говорил?

— Не знаю. Я просто несколько раз расслышал «Макс».

Последовало долгое молчание.

— Она была моей младшей сестрой.

— Была?

— Я убил ее.

Роб приподнялся на локте и уставился в непроглядную тьму:

— Что ты сделал?

— Я утопил лодку. — Снова молчание. — Погибло шесть человек. Я мог бы спасти Макс. Я видел, как она барахталась в воде, но предпочел спасти свою подругу.

— Предпочел?

— Я убеждал себя, что это был вовсе не выбор. Что я действовал инстинктивно. На деле же мне всего лишь хотелось в это верить.

— И у тебя получилось спасти подругу?

— Да...

— А потом... Вы расстались?

— Ага.

— Черт, я хотел сказать... Тебя посадили?

— Я был не пьян, если ты это имеешь в виду. Тот чувак, в которого я врезался, не соблюдал правила безопасности судоходства. Он шел на веслах, навигационных огней ему не требовалось, но фонарь или светильник иметь он был обязан.

— Так это был несчастный случай.

— Несчастный случай, ага... Я предпочел жизнь подруги жизни сестры. По сути утопил ее. Несчастный случай...

— Я вовсе не это имел в виду...

Уилл не отозвался. Потекли секунды, затем минуты. Оживление, вызванное беседой, быстро угасло, и Роба вновь охватило отчаяние. Он представлял себе лица Дэв и девочек и молился о чуде.

Глава 56

— Эй! Уилл! Проснись! — прошипел Роб. — Кто-то идет!

— А? — Стоило мне открыть глаза, и меня вновь передернуло от пульсирующей боли в голове и по всему телу.

— Сюда кто-то идет.

Я уселся и увидел приближающееся к нам тусклое свечение. Меня охватила тревога.

— Если это Катя, — прохрипел я, — говорить буду я. Думаю, я смогу достучаться до нее...

— Скажи ей, если она поможет нам сбежать, мы...

— Да знаю! А теперь заткнись!

Он послушно умолк, и мы стали ждать.

Проход в помещение заполнился светом — сначала желтым, потом теплым оранжевым. Стал различим и человеческий силуэт.

— Уилл! — громким шепотом произнесла Катя, устремившись ко мне. В какой-то момент мне даже показалось, что она собирается напасть на меня. Однако она буквально рухнула рядом и крепко вцепилась мне в руку. — Ты был прав! — всхлипнула она. — Папа врал мне. Врал обо всем. Париж ведь не уничтожен, да? Скажи, что так и есть!

— Да... это правда, — отозвался я ошарашенно.

— Я знала! Я проверила свои книжки, а в них не было страниц с датой издания, как ты и говорил. Папа вырвал их. Но в его кабинете я нашла книгу, в которой такая страница сохранилась, и на ней стоял 2011 год! Ее напечатали после войны. А еще я заглянула в один из ваших рюкзаков и нашла там бумажник. И в нем были деньги! А зачем нужны деньги, если их негде тратить? Я права?

— Да, права. Я... Мы пользуемся деньгами каждый день.

— Я так и поняла! А что это такое?

Из неописуемо розовой сумочки на плече девушка извлекла полоску бумаги и сунула мне под нос. Разобрать мелкие буквы при свете свечи было невозможно, однако назначение бумажки не вызывало сомнений.

— Это чек, Катя. Его дают, когда ты что-нибудь покупаешь, чтобы у тебя оставалась запись.

— Чек.

— Да, чек. Видишь, слева список покупок, а справа указано, сколько они стоят.

— Ну конечно! Я почти угадала, что это такое. Уилл, пожалуйста! Я хочу увидеть поверхность! Пожалуйста, отведи меня туда. Ты должен взять меня с собой!

— Я возьму тебя, Катя, обещаю. Прямо сейчас и возьму, если освободишь меня.

— А можно мне будет жить у тебя? Мне ведь некуда пойти и не к кому...

— Я... Ага, конечно, можешь жить у меня. Можешь оставаться, сколько захочешь.

— И мы устроим настоящий пикник на траве, да? А по магазинам меня поведешь, купить мне платье? Поможешь найти друзей моего возраста?

— Я сделаю все, что ты захочешь. Но сначала ты должна снять с меня кандалы.

— Для этого я вот что принесла! — Катя ликующе извлекла из сумочки молоток — молоток Паскаля, сразу же понял я. — Подойдет?

— Да! — Я вытянул руки за спиной ладонями к земле и раздвинул запястья, натянув звенья связывающей их цепи. — Сможешь перебить цепь, не попав мне по рукам?

— Думаю, да.

— Прекрасно, тогда приступай.

Девушка переместилась мне за спину. Я напрягся. Бац! Молоток ударил по цепи... все равно что газета по назойливой мухе.

— Катя, нужно бить гораздо сильнее. Бей со всей силы.

— Я не хочу попасть тебе по рукам.

— Не попадешь. Давай еще раз.

На этот раз удар получился гораздо убедительнее.

— Сломала?

— Не... Ничего не произошло.

— Продолжай бить.

Она ударила еще раз пять, и каждый раз сильнее предыдущего, но все равно безрезультатно.

— Катя, найди камень и подложи под цепь, осенило наконец меня.

— Ладно! — Она обшаривала помещение словно бы целую вечность и наконец воскликнула: — Нашла! — Вернувшись, сунула камень под цепь. Я надеялся, что он сыграет роль наковальни и направит энергию молотка в цепь. Через какое-то время после одного из ударов мои запястья откинуло в стороны.

Я свободен!

Подняв руки к глазам, я обнаружил, что на запястьях у меня сомкнуты старинные чугунные кандалы, на каждом болталось по два звена цепи.

Повернувшись к девушке, я от души обнял ее.

— Спасибо! — выпалил я и в восторге чмокнул ее в щеку. К моему удивлению, от нее пахло вполне по-обычному и даже свежо.

Я неуклюже поднялся, однако тело мое отреагировало так, словно принадлежало столетнему старику. Я замер и согнулся пополам.

— Ты в порядке? — обеспокоилась Катя.

Я поспешил кивнуть.

— Голова просто закружилась. — Затем я наконец-то застегнул джинсы, так и остававшиеся нараспашку после Катиной попытки соблазнения, подхватил молоток с камнем и велел девушке взять свечу. — Теперь мы должны помочь моему другу.

Она взглянула в сторону Роба.

— Но он без сознания.

— Уже нет. Совсем недавно он пришел в себя. Правда, Роб?

— Ага.

При звуке его голоса Катя так и застыла.

— Все в порядке, — заверил я ее. — Ты можешь ему доверять, ручаюсь.

Роб лежал на спине. С момента появления Кати я не слышал от него ни звука — наверно, прикидывался мертвым. Я помог ему усесться и заметил, что щеки у него заросли щетиной.

Канадец впервые увидел обезображенные черты Кати, и я ощутил, как напряглось его тело, хотя ему и удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

— Привет! — бросил он. — Меня зовут Роб.

— Приятно познакомиться, Роб. А я Катя.

Канадец уставился на нее, и я даже улыбнулся — и какой же непривычной показалась мне улыбка на собственном лице! Я велел Робу вытянуть руки за спиной, положил камень под соединяющую кандалы цепь, длиной сантиметров в восемь, примерился молотком и от души вдарил. Звенья тут же разлетелись в стороны.

— Да, бля! — взвыл канадец и, точно так же как и я до него, поднял руки к лицу.

— Катя, — быстро заговорил я, — с нами был еще один друг. Женщина. Ты знаешь, где она?

Девушка кивнула.

— Я уже спрашивала про нее у дядей. Папа держит ее в комнате рядом со своей квартирой.

— Квартирой? И где же она?

— Где и всегда.

— Да, но...

— А твой дом большой? — вмешался Роб.

— Большой? — удивленно переспросила Катя.

Да у нее попросту нет представления о величине пространства, понял я. Кроме этого вот сектора катакомб она ничего и не знает, и ей не с чем сравнивать.

— Сколько времени тебе требуется, чтобы дойти отсюда до квартиры отца? — зашел я с другой стороны.

Девушка посмотрела на часы, как будто на них содержался ответ, и ответила:

— Десять минут.

— А сколько отсюда до выхода?

— Десять минут.

Я нахмурился. Может, у нее и представление о времени отсутствует? Или же расстояния действительно одинаковые?

Гвоздодером молотка я нарисовал на земле широкий круг и поставил в центре точку.

— Катя, если мы здесь, а эта дверь ведет сюда, — я указал на проем в нескольких метрах и изобразил на земле соответствующую стрелку, — где находится квартира твоего отца?

Девушка склонила голову набок.

— Она... вот здесь. — Она ткнула в сектор круга примерно между двумя и тремя часами.

— А выход?

Катя указала на сектор между восемью и девятью часами.

— Другие выходы есть?

— Нет, это единственный путь к нам. А я обшарила здесь каждый туннель!

— Сможешь отвести к нашей подруге так, чтобы никого не повстречать?

— Думаю, да, — кивнула девушка. — В основном дяди и тети сидят в Большом зале. У них нет своих комнат, как у меня. Но все равно нужно быть осторожными. Они могут бродить, где им вздумается.

— Придется рискнуть. — Я повернулся к Робу. — Готов?

Вид у него был бледный, но решительный.

— Пошли!

Глава 57

Даниэль

Золан продолжал массировать Даниэль шею и плечи, затем его руки скользнули вниз к груди. Девушка стиснула зубы, однако сопротивляться не стала. Обхватив ее груди ладонями, старик принялся вращательными движениями больших пальцев поглаживать соски. Даниэль хотелось вскочить и убежать куда глаза глядят, однако она заставила себя остаться на месте и расслабиться.

Руки Золана двинулись еще ниже, к животу девушки, а потом и к паху. Он задрал на ней футболку и прикоснулся к коже.

— Тебе холодно, — заметил он.

— Немного, — ответила Даниэль с нарочитой хрипотцой.

Золан запустил пальцы под резинку ее трусиков, поводил ими туда-сюда и хотел было просунуть их ниже, но просунуть руку глубоко мешали джинсы. Он расстегнул на них пуговицу и велел девушке:

— Встань.

Даниэль подчинилась. Развернувшись, прижалась задницей к столу. Она и не думала скрывать охватившие ее страх и муку — но именно это и заводит закомплексованных шизиков вроде Золана. Питает их тягу к господству и власти. Марсель был таким же. Ради самоутверждения хотел полностью контролировать Даниэль, и чем сильнее она противилась его надзору, чем активнее выступала против него, тем больше он получал удовольствия.

— Не надо меня бояться, — проговорил Золан. Глаза его горели вожделением. — Уж я-то знаю, что делать. И в этом я хорош, поверь мне. Тебе понравится.

По щеке у девушки скатилась слезинка. Он смахнул ее пальцем.

— А вот этого не надо. Говорю же, тебе понравится.

Когда он отвлекся, чтобы расстегнуть себе брюки, Даниэль дотянулась до бутылки водки на столе за спиной и, вывернув кисть, взяла ее за горлышко. А потом наотмашь ударила, словно дубинкой. В последнее мгновение Золан поднял взгляд и успел отпрянуть, так что бутылка заехала ему в челюсть, а не в висок. Изо рта у него хлынула кровь. Попятившись, старик рухнул в кресло, в котором прежде сидела девушка.

Даниэль вновь обрушила на него бутылку, и та разбилась о его предплечья, которые он вскинул, чтобы прикрыть лицо.

— Ах ты, сука! — рявкнул Золан.

Она метнулась застоя, едва ли не скользя по известняковому полу, и ухватилась за край столешницы. Старик ошарашенно держался за рот, пытаясь хоть как-то остановить хлещущую кровь.

А Даниэль навалилась на стол. Он был большим и тяжелым, но по гладкой поверхности камня двигался довольно легко. Золан вскочил было из кресла, пытаясь увернуться, однако стол ударил его в живот, отшвырнув обратно в кресло, и впечатал в стену позади. Раздался звучный треск — сломанных ребер, понадеялась девушка. Старик судорожно выдохнул и завалился вперед, пригвожденный на месте.

Даниэль бросилась вон из комнаты.

Глава 58

Мы шли уже около пяти минут, прокрадываясь из одного коридора в другой, когда Катя вдруг прошептала:

— Кто-то идет! Прячемся!

Она развернулась и побежала назад, мы с Робом следом за ней. Все втроем нырнули в темный туннель, который только что миновали, и Катя пальцами затушила свечу.

Нас объяла кромешная тьма.

— А если он пойдет прямо сюда...

Девушка зажала мне рот рукой.

Ждать долго не пришлось. Через несколько секунд я расслышал затрудненное дыхание и топот — кто-то бежал.

«Наше бегство обнаружено», — мелькнула у меня мысль.

Чернеющий вход в наш туннель немного посветлел, а затем мимо метнулась фигура — столь быстро, что я едва не упустил ее.

— Даниэль, — прошипел я.

В ответ раздалось перепуганное:

— Уилл?

— Дэнни! — воскликнул Роб.

Словно выхваченная светом фар лань, Даниэль стояла в коридоре, уставившись в нашу сторону, и я сообразил, что она попросту нас не видит.

— Да, — отозвался я, — это я и Роб. Катя, зажги свечу.

Чиркнула спичка, и Катя поднесла ее к фитилю свечки.

Даниэль тут же вскрикнула и отшатнулась.

— Все в порядке! — Я бросился вперед. — Она нам помогает.

Мы обнялись, и она так и повисла на мне, словно бы разом лишившись сил.

— Уилл... — прошептала Даниэль мне в плечо.

— Все хорошо, — проговорил я. — Мы выберемся отсюда.

Глава 59

Катя

Кате очень не понравилось, как Уилл обнял эту свою подругу. Она почувствовала себя крайне уязвленной и одарила женщину свирепым взглядом. Но та даже не посмотрела на нее, так что Катя только фыркнула и двинулась вперед по туннелю.

Впрочем, она была слишком взбудоражена, чтобы долго кипеть злостью. Подумать только, она идет на поверхность! Увлекательнее приключения у нее еще в жизни не было. Девушка ощущала себя Дороти в стране Оз, идущей в Изумрудный город. А у Дороти было три друга, помогавших ей в пути, и у нее как раз тоже три друга! Хотя у Кати-то задача гораздо проще. Дороти пришлось сразиться с волками, воронами, пчелами, солдатами-винки и летучими обезьянами, а ей только и нужно, что прошмыгнуть мимо Ганса и остальных.

И для этого у нее имелся план.

Глава 60

Когда Катя резко остановилась, я решил, что она опять уловила какой-то звук своим невероятно чутким слухом, и прошептал:

— Что такое?

— Мы почти на месте.

— В каком месте?

— В Большом зале.

Название это она уже упоминала.

— Что за Большой зал?

— Из него ведет путь к выходу. И в нем живет большинство моих дядьев и теток, так что надо будет их обхитрить.

Обхитрить? Я переглянулся с Робом и Даниэль. Идею они, похоже, тоже восприняли скептически.

— И как же мы их обхитрим? — поинтересовался я.

— А ты читал «Ветер в ивах»?

— Нет, не довелось.

— Я читала, — вмешалась Даниэль. — Что-то про влипшую в неприятности лягушку?

— Не про лягушку! — возмутилась Катя. — Про жабу. Там мистера Джабса арестовывают, то есть запрещают ему покидать Джабсхолл, но в конце концов ему становится скучно, и он решает удрать. И знаете, что он сделал? Обхитрил мистера Крысси, который тогда его караулил!

— Ну и как же он его обхитрил? — Я начинал проявлять нетерпение.

— Притворился больным! — торжествующе ответила Катя. — Мистер Крысси позволил ему выйти, и он убежал!

— Сомневаюсь, что если мы прикинемся больными, нам удастся пройти мимо твоих родственничков.

— Не, ты не понял! Вы спрячетесь, а я скажу им, будто мой папа заболел и ему нужно помочь. Тогда-то мы и убежим!

Я обдумал ее план. Впрочем, в голову все равно ничего лучше не приходило.

— А где мы спрячемся? — спросил Роб.

— Там. — Катя указала на ответвляющийся коридор.

— И далеко он ведет? — осведомился я.

— Не очень.

— А если кто-нибудь в него зайдет? Тогда мы окажемся в ловушке.

— Никто в него не зайдет, — заверила меня Катя.

* * *

Сбившись в кучку в темноте, мы напряженно прислушивались. Во внутренностях у меня клубился ледяной туман, а сердце стучало так громко, что его наверняка различали и мои товарищи.

— Надеюсь, мы можем ей доверять, — прошептала Даниэль.

— По крайней мере, здесь мы оказались благодаря ей, — ответил я.

— С чего она нам помогает?

— Хочет выйти на поверхность.

— Эй, Дэнни, а ты-то как освободилась? — вмешался Роб.

— Ш-ш-ш! — перебил я его. — Они идут!

Откуда-то издалека донесся, судя по всему, голос Кати, ему вторили другие — низкие, гортанные, мужские.

Даниэль крепко вцепилась мне в руку.

Спустя мгновение мимо выхода из нашего коридора, метрах в пятнадцати от нас, прошествовал кто-то с факелом в одной руке и костью в другой. За ним проковыляла процессия из одиннадцати человек — с факелами только трое, но все вооружены костями.

Наконец они исчезли, а затем утих и их гортанный гомон, и следом в проходе появился огонек и двинулся в нашу сторону.

Когда свет от свечки упал на нашу компанию, Катя остановилась и поманила нас своим тонким пальчиком.

* * *

Большой зал всецело оправдывал свое название и действительно напоминал подобные помещения в средневековых замках. На его стенах через равные промежутки были укреплены горящие факелы, а в центре пространства главенствовал добротный на вид стол метров пяти длиной. На его искромсанной и заляпанной поверхности высились три серебряных канделябра, на поблескивающих рожках которых были водружены кроваво-красные свечи. Вокруг стола располагалось всего лишь несколько стульев, зато все они были крепкими, с высокими спинками и отличались затейливой резьбой, в том числе и орнаментами в виде львов. Их аристократический вид напомнил мне рассказ Даниэль про Карла X и его «зловещие гулянки». Вполне возможно, эту мебель и перетащили сюда как раз из тех бальных залов.

Некоторая величественность, однако, уродовалась зловонной мерзостью запустения. На полу беспорядочно лежали грязные матрацы — голые или с кучей перепачканных простыней, — и вокруг каждого громоздились коробки и корзины, доверху наполненные всяким хламом, что можно увидеть в магазинной тележке каждого уважающего себя бомжа — алюминиевые банки, пакеты, пластиковые бутылки, невообразимое тряпье и так далее.

На одном из матрацев сидела тучная женщина, совсем голая. Ее огромные груди свисали до пояса, а живот, подобно переднику, лежал на коленях. Кожу ее покрывали струпья — одни исполосованные засохшими царапинами, другие сочащиеся свежей кровью. Она таращилась на нас, однако вряд ли ее сознание нас различало.

Еще двое лежали свернувшись калачиком на полу, — возможно, спали, — а прямо на нас шаркал старик с копной седых волос, щербатым лицом и перекошенным ртом. Расставив руки, он бубнил что-то совершенно невнятное.

Катя, однако, даже не обратила на него внимания — по-видимому, угрозы он не представлял — и быстро провела нас к арочному проходу, инкрустированному человеческими черепами. А потом мы торопливо двинулись по длинному каменному туннелю. И хотя мы по-прежнему находились в адском лабиринте глубоко под землей, тут я почувствовал себя свободным, как если бы мы бежали по полю со звездным небом над головой.

Мы вырвались.

Глава 61

— Куда теперь? — спросил я у Кати на первом повстречавшемся нам Т-образном перекрестке.

— Я не знаю, — развела она руками.

У Роба так и отвисла челюсть:

— Как это не знаешь?

— Так далеко я еще ни разу не забиралась.

Наобум мы выбрали левый путь, и Катя снова пошла впереди со свечкой, прикрывая ее ладонью от сквозняка. Метров через сто мы остановились опять: в левой стене чернела дыра «кошачьего лаза».

Я заглянул внутрь и заключил:

— Его прорубили вручную, как минимум расширили изначальную расселину. Так или иначе, зачем-то да напрягались, а значит, лаз куда-то ведет.

Роб кивнул:

— Возможно, как раз туда, куда нам и надо...

Его прервал пронзительный визг, в котором различались одновременно скорбь и ярость. Затем ему начал вторить другой, а потом еще один, и еще — и все такие же пронзительные и дегенеративные, что и первый.

— Они нашли Золана, — промолвила Даниэль.

— Золана? — ошарашенно переспросил я.

— Моего папу, — пояснила Катя. — Теперь они поймут, что мы их обхитрили и будут искать нас.

— Золан? — повторил я.

— Что ты такое несешь, Дэнни? — поддержал меня Роб.

Но тут по туннелям прокатился новый леденящий кровь вопль. Этот был ближе и доносился не сзади, а откуда-то спереди, как раз куда мы изначально и направлялись.

— Пошла! — прошипел я и пихнул Катю в «кошачий лаз».

* * *

За ней в щель полезла Даниэль, и я уже собирался забраться следом, как вдруг позади нас в туннеле показался свет. Он стремительно приближался к нам.

Роб тоже увидел его.

— Живо, бля! — рявкнул он и подтолкнул меня. — Шевелись, нах!

Я нырнул в дыру и принялся продираться вперед. Колени и руки мои бились о каменный пол, спина терлась о потолок, а плечи натыкались на неровности стен — и все же мне казалось, что продвигаюсь я слишком медленно.

Позади исторгся вой.

Роб вскрикнул. Затем заголосил:

— Этот пидор схватил меня! Не пускает!

— Бей его ногой! — прокричал я в ответ.

Он тут же врезался в меня сзади.

— Живее!

Я поднажал.

Впереди Даниэль вывалилась из дыры, следом кубарем полетел на землю и я. Затем вскочил и тут же развернулся, чтобы помочь Робу. В голове моей вихрем пронеслись мысли: нам придется занять позицию именно здесь, поскольку в этом месте они смогут пролезать лишь по одному. Тут им нас в жизни не одолеть. Мы перебьем их одного за другим...

— Ах ты, пидор! — взвыл вдруг Роб. Он лежал на спине и отчаянно отбрыкивался от преследователя. — От... пус... ти!

Я забрался корпусом обратно в лаз, схватил канадца под мышки и потянул.

— Ох! — последовал потрясенный крик, а затем — тоненький вой боли. — А-а-а-а!!!

На миг мне показалось, что Робу больно из-за меня, и я немедленно отпустил его. А он забился, словно насаженная на вертел рыбина. Я ничего не понимал, но вдруг увидел, что ноги его объяты пламенем. В следующее мгновение огнем занялась и его футболка, и к вони смолы примешался запах опаленной плоти.

Заходящийся воплями Роб пытался сбить с себя пламя. Я вновь попытался вытащить его, однако он извивался слишком неистово, и мне не удавалось ухватиться за него.

Наконец, он выкинул одну руку вперед, и я тут же вцепился в нее — она была горячей и мягкой — содранная до мяса кожа, мрачно от метил я про себя — и потянул что есть силы. И вдруг Роб буквально вылетел из пролаза — слишком легко, так что на какой-то ужасный миг я даже решил, будто вырвал ему руку из сустава.

Конечно, не вырвал — просто его отпустил тот, кто держал за ноги.

Я споткнулся и повалился на спину. Роб рухнул рядом и тут же принялся кататься по земле. Вот только толку от этого уже не было. Канадец превратился в один гигантский огненный шар. Его лицо, шея и руки покраснели, пошли пузырями, а кое-где превратились в ужасные язвы. Он кричал от боли, но я не знал, как его спасти. Лишь надеялся, что умрет он быстро.

Ликующий вопль вынудил меня перевести взгляд с Роба на дыру, и в красноватом зареве огня и дыма я разглядел Ганса. Словно мерзкий гремлин он протискивался из расщелины наружу — в одной руке зажат факел, в другой кость.

Я вскочил на ноги, как раз когда Ганс выбрался полностью, и немедленно бросился на этого ублюдка. Он ткнул факелом мне в лицо, однако мне удалось отбить его рукой. Вот только последовавший за этим удар костью по правому колену я пропустил. Меня пронзила адская боль, но я не упал. Переломай он мне тогда хоть обе ноги, я бы ни за что не упал. Вместо этого я врезался в него и впечатал в стену. А потом мои руки сомкнулись на его жилистой шее. В приливе адреналина, я оторвал его от земли и, развернувшись, швырнул к противоположной стене.

Башка Ганса ударилась о нее с глухим стуком — словно от четкого удара разлетелись по сукну бильярдные шары. Тело урода тут же обмякло, мерзостный рот распахнулся, темные глаза невидяще помутнели. Он был уже мертв, но мне хотелось, чтобы он стал еще мертвее. И я снова ударил его головой о стену. А потом еще, и еще, и еще...

Глава 62

Даниэль

Даниэль пыталась спасти Роба. Сорвала с себя футболку и принялась лупить ею по телу несчастного. Охватившее его пламя и не думало униматься, но она все равно продолжала бить. Просто не знала, что ей еще надо делать. К ее ужасу, кожа Роба прямо на глазах покрывалась пузырями, становилась бордовой, а потом и вовсе черной. Но хуже всего были его глаза. На протяжении всего этого времени они оставались открытыми, и Даниэль почему-то была уверена, что канадец видит, как она без толку мечется и совсем его не спасает. А потом его корчи замедлились и наконец прекратились вовсе. И Роб замер лицом вниз. Слава тебе господи, лицом вниз. Языки пламени все так же пожирали его тело, но теперь, когда парень утих, они уже почему-то не казались такими ужасными.

Пока внимание девушки было сосредоточено на мучениях Роба, она лишь смутно осознавала, что где-то рядом Уилл дерется с зомбаком. Теперь же она повернулась к ним и увидела, что противники переместились в другой конец пещерки. Уилл как тряпичную куклу держал урода за горло и снова и снова впечатывал его головой в стену.

Даниэль проковыляла к нему и прокричала, чтобы он прекратил, прокричала, что тварь мертва, и попыталась оторвать друга от своей жертвы. Наконец, он бросил безжизненное тело на пол и повернулся к ней. Лицо его было забрызгано кровью, в глазах плясали безумные огоньки, и от него словно бы исходила аура силы, которая показалась ей пугающей, но вместе с тем и странным образом желанной. Уилл бросил взгляд за нее, на тело Роба, по-прежнему охваченное пламенем, а потом посмотрел на тварь под ногами.

И тогда он поднял ногу и с силой опустил ее на размозженный череп зомбака.

Глава 63

Катя

А вот этого она совсем не хотела! От этого Катю едва ли не вывернуло наизнанку. Друга Уилла, Роба, она совсем не знала, а уж Ганса и вовсе никогда не любила, однако, увидев их смерть, да еще такую ужасную... Нет, подобного оборота событий она вовсе не планировала. Ей вдруг захотелось побежать назад в свою комнатку, свернуться клубком на кровати, закрыть глаза и навсегда позабыть, что она пыталась помочь Уиллу. Вот только сделать этого она не могла и потому так и сидела, забившись в угол и сжавшись в комочек... И ждала, что произойдет дальше.

Глава 64

Нет времени, беспомощно думал я, уставившись на горящее тело Роба.

Нет времени тушить пламя.

Нет времени хоронить его.

Ганс, судя по всему, бродил по туннелям и занимался своими делами, в чем бы таковые ни заключались, в одиночку. Однако остальные уже на подходе. И очень скоро найдут нас.

Я снова обдумал идею занять здесь позицию и по одному нападать на выбирающихся из дыры преследователей. И в итоге решил от нее отказаться. Определенно, они не попрут как лемминги. Одного-двух, пожалуй, мы и завалим, но затем они сообразят, что к чему. И возможно, попытаются пересидеть нас. А как долго мы втроем сможем поддерживать бдительность? Когда-то поспать нам да придется. Потом, пробраться в эту пещерку можно не только через «кошачий лаз» — из противоположной стены в черноту убегал туннель. И шайке уродов может быть известен с десяток других путей до этого туннеля — а значит, и до нас.

Я поднял факел и боевую кость Ганса и повернулся к Даниэль. Она натянула футболку и уставилась на меня. На лице у нее застыло потрясенное и опустошенное выражение человека, у которого ураган прямо на глазах смел его дом со всем добром.

— Нам придется оставить его, — только и сказал я ей. Затем спросил у Кати: — Ты идешь?

Девочка молча кивнула.

Глава 65

Туннель тянулся вперед прямой как стрела. То с одной, то с другой стороны порой попадались пещерки, совершенно пустые и тупиковые. Данное обстоятельство все более приводило меня в уныние, поскольку ставило крест на плане нырять наугад в ответвляющиеся проходы и затеряться таким образом в лабиринте.

Метров через семьдесят туннель вывел в огромную пещеру. Высота ее достигала примерно девяти метров — да и то я не был в этом уверен, так как даже в ярком свете факела потолок терялся в густых тенях. На неровных каменных стенах не было заметно следов обработки, потому я счел, что пещера эта естественного происхождения.

— Вода, что ли? — прохрипела Даниэль.

В зал я вошел, ошарашенно уставившись вверх, и до ее слов на пол внимания не обращал. Теперь я сделал несколько шагов вперед, водя факелом из стороны в сторону. Даниэль оказалась права. Впереди простиралась зеркальная гладь чернеющей воды, охватывающая практически всю пещеру, за исключением узкой скалистой полоски вдоль правой стены.

— Наверно, что-то вроде водосбора, — предположил я и двинулся по бережку, молясь про себя, чтобы на нем попался какой-нибудь туннель. Однако полоска суши постепенно забирала вверх и в конце концов слилась с дальней стеной, вздымающейся неровными уступами. Можно было продолжить пробираться влево, подобно горному козлу перепрыгивая с одной расселины на другую, вот только смысл? Этот путь явно никуда не вел.

Чертыхнувшись, я двинулся обратно, обдумывая создавшееся положение. Нам не оставалось ничего другого, кроме как вернуться по туннелю и выбраться из «кошачьего лаза». Если удастся опередить преследователей, можно будет продолжить идти по тому коридору в сторону, откуда появился Ганс. Подойдя к Даниэль и Кате, я выложил неутешительную весть:

— Придется возвращаться назад...

И тут обволакивающую нас тишину прорезал исполненный ярости вопль. Спустя некоторое время к нему присоединилось и еще несколько.

— Они нашли Ганса, — тихо произнесла Катя.

— Черт!

Я похолодел от накатившей паники. Слишком поздно. Ничего поделать мы теперь не можем, идти нам некуда. Считай, мы покойники.

В голове у меня мелькнула мысль попытаться замочить их в схватке. Как-никак, я больше и сильнее каждого из них и буду биться не на жизнь, а на смерть.

Надежда, однако, угасла практически мгновенно.

Их слишком много. Они попросту сметут меня.

У меня нет ни единого шанса.

— Черт! — повторил я.

— А это что? — спросила вдруг Даниэль, указывая куда-то за водоем.

— Где? — Я ничего не видел.

— Да вон же! Видишь? Чернота!

Чернота? Однако в следующий миг я понял, на что она показывает. На противоположной стене над водой чернело какое-то пятно, непроницаемое для света факела.

Густая тень? Или еще одна расщелина? Если она достаточно глубокая, в ней можно будет укрыться. Но для этого нам необходимо преодолеть водную преграду...

Даниэль пошарила по карманам и достала книжечку картонных спичек.

— Только не поднимай волн, — бросила она мне и, взяв спички в рот, осторожно двинулась в озерцо. Уже через три шага вода достигала ей пояса, а еще через два и вовсе шеи. И затем Даниэль бесшумно поплыла вперед.

Я неохотно шагнул в воду. Она оказалась едва ли не ледяной, но тело мое сковало ужасом по другой причине.

Где-то через пару месяцев после катастрофы на Лейк-Плэсиде мы с Бриджит плыли на пароме через Нью-Йоркский залив на Статен-Айленд, где намеревались посетить зоопарк, и внезапно меня охватил жуткий приступ морской болезни, чего со мной ранее никогда не случалось. И с тех пор любой вид воды объемом больше ванны вызывал у меня такую тошноту, что мне приходилось отворачиваться. После того случая я ни разу не плавал на корабле и не купался.

Я оглянулся через плечо:

— Катя, давай за мной, надо прятаться.

Но она даже не шелохнулась, лишь произнесла:

— Я не умею плавать!

Я остановился. Бросить ее мы не могли. Одно ее присутствие выдаст наш путь, да и Золан непременно выжмет у нее, где мы скрываемся.

— Тогда залезай мне на спину, я тебя дотащу.

— Я утону!

— Если будешь держаться, не утонешь. Живее!

Катя медленно зашла в озерцо и обхватила меня за шею. Я сунул факел и кость в воду. Пламя с шипением погасло, и нас поглотила чернота.

— Мне страшно, — прошептала Катя. Я ощутил на себе ее теплое дыхание.

— Все будет хорошо.

— Ты обещаешь?

— Да, — ответил я и двинулся дальше, стараясь не думать о глубине. — А вот теперь держись. — Она ухватилась крепче, и я поплыл.

* * *

Озерцо едва ли достигало семи-восьми метров в диаметре, и пересекли мы его быстро. Коснувшись стены, я шепотом позвал Даниэль.

— Я здесь, — отозвалась она.

Я двинулся вдоль изгибающейся стены направо, в поисках разлома. Метра через три потолок резко опустился, так что до макушки оставалось лишь несколько сантиметров.

— Даниэль?

Ответа нет.

— Даниэль?

Ответа нет.

— Где она? — испуганно пропищала Катя.

— Не знаю! Даниэль? Даниэль!

И тут что-то задело мою ногу. Я вскрикнул и, брыкаясь ногами, завертелся на месте. Катя вцепилась мне в шею еще сильнее. Задыхаясь от ее хватки, я отчаянно пытался удержаться на поверхности.

Затем раздался голос Даниэль:

— Уилл! Тихо! Прекрати!

Я немного оттянул руки Кати и наконец-то смог сделать вдох, однако так и продолжал, выпучив глаза, бултыхаться и пыхтеть. Вода вдруг стала мерзкой, словно зыбучий песок, и я понял, что сейчас утону.

— Уилл! — прошипела Даниэль. — Тихо!

— Не могу!

— Уилл!!!

Непостижимым образом мне все же удалось взять себя в руки, чтобы спокойно держаться на поверхности, хотя паника по-прежнему грозила вернуться в любой момент.

— Где ты была? — спросил я, задирая подбородок, чтобы не нахлебаться воды.

— Он продолжается под водой.

— Что... Разлом? И как далеко?

— Не знаю, — ответила Даниэль не совсем внятно, и я вспомнил, что она держит во рту спички. — До конца я не добралась. Вы готовы?

— К чему? — выдавил я. Ответ, впрочем, был прекрасно мне известен.

— Нам придется плыть под водой.

— Нет!

— Вдруг получится выбраться.

— Забудь!

— Думаешь, Золан и другие здесь не бывали? Естественно, бывали! И про разлом этот знают, так что непременно осмотрят его.

Конечно же, она права, понял я, и вот тут ужас захватил меня целиком, ледяными пальцами сдавив горло. Меня замутило. Я не смогу нырнуть под воду, не смогу плыть по подводному туннелю без гарантии, что снова выберусь на поверхность. Не смогу. Просто не смогу.

— Катя не умеет плавать, — только и промямлил я.

— Ей и не надо. Достаточно лишь задержать дыхание.

— Даниэль... Я не смогу.

И тут появился слабый свет, и окружающая нас чернота слегка посерела.

Кто-то вошел в пещеру.

Глава 66

Даниэль

Даниэль сделала глубоких вдох и нырнула. Она держала глаза открытыми, хотя все равно вокруг стояла сплошная чернота. Загребая руками как в брассе и по-лягушачьи отталкиваясь ногами, девушка поплыла вперед. Мысль о лягушке на краткий миг напомнила ей о Робе, но она тут же выкинула ее из головы. Туннель оказался узким, и при гребке пальцы даже касались стен.

Даниэль знала, что может задерживать дыхание примерно на две минуты — когда-то давным-давно они с Дэв засекали собственные рекорды, когда в детстве на дне рождения развлекались в «Аквабульваре»^[92]. Следовательно, до достижения точки невозврата у нее имеется шестьдесят секунд, чтобы выяснить, ведет ли куда-нибудь этот туннель.

Она начала отсчет.

Глава 67

Свет становился все ярче, из серого становясь желтоватым. Преследователи, однако, не издавали ни звука. Знают ли они, что загнали нас в ловушку? Опасаются ли засады? И где Даниэль? Удалось ли ей там внизу найти выход?

Сам же я осознавал, что если буду колебаться и дальше, то уже ни за что не смогу последовать за ней. И тогда прошептал:

— Катя, сделай глубокий вдох...

— Нет!

— Да! — Либо она отправится со мной, либо ей придется отпустить меня — выбор оставался исключительно за ней. — Раз, два... три! — Я набрал в легкие воздуха и нырнул, как прежде и Даниэль.

Стоило воде сомкнуться у меня над головой, как мне тут же залило уши. И я напрочь утратил ориентацию в пространстве. Не мог отличить верх от низа, правой стороны от левой, и даже позабыл, в каком направлении необходимо двигаться. Вполне возможно, я запаниковал и ломанулся к поверхности — и ударился головой о свод, конечно же, — если бы не Катя. Она и не подумала меня отпускать. Ее тонкие ручки так и оставались на моей шее. Девчонка целиком мне доверилась, и подводить ее я не имел права.

Я раскинул руки и, нащупав стены расщелины, принялся отталкиваться ногами. Уже через несколько метров я уткнулся в потолок. Он был затоплен, что подтверждало правильность выбранного мной направления.

Стесненность в легких быстро возрастала — слишком быстро, — и вскоре я уже ощущал, что меня вот-вот разорвет изнутри.

У меня мелькнула мысль развернуться назад... вот только к чему? К Золану и его шайке? Они же убьют меня. В этом можно было не сомневаться. Единственный вопрос заключался в том, как именно. Весьма вероятно, что медленно и мучительно, в качестве мести за смерть Ганса.

А вот утонуть, с другой стороны, получится относительно безболезненно. Все эти киношные изображения пловцов, в панике и агонии бьющихся под водой, не соответствуют истине. Так ведут себя лишь те, кто еще не погрузился под воду (как, например, я минутой ранее), когда их тело в последнем отчаянном усилии пытается глотнуть воздуха. Сам же акт утопления гораздо чаще происходит быстрее, молчаливо и отнюдь не зрелищно.

Без поступающего в мозг кислорода мое тело охватит паралич, я потеряю сознание. Наступит остановка дыхания, и я утону. Затем начнется стадия гипоксической судороги. Кожа моя посинеет, особенно на губах и под ногтями, а тело окоченеет. Наконец, сердце прекратит качать кровь, и наступит клиническая смерть.

Во всяком случае, именно так произошло с Макс. Все это содержалось в заключении коронера.

* * *

Периферийным зрением я уже различал, как мимо меня проскальзывают фосфоресцирующие образы Макс и всех остальных погибших на Лейк-Плэсиде. И я их даже слышал — их призрачные голоса эхом гуляли у меня в голове, скорбно повествуя о всем том, чего им никогда уже не свершить. Карен никогда не выучится на стоматолога и не повстречает мистера Того-Самого. Брайан никогда не станет магистром бизнеса и не проявит себя в отцовской управляющей инвестиционной фирме на Уоллстрит. Джина не навестит старшую сестру в Италии. Томми не пересечет на мотоцикле Центральную Америку. Эдди не закончит реставрацию «Порше 911 Каррера» 1998 года выпуска, что он купил на полицейском аукционе, в то время как Джозеф, шестидесятитрехлетний бухгалтер на пенсии, круглый год проживавший на озере, уже никогда не поймает гигантского окуня, который прошлым летом оборвал ему леску и ускользнул и на которого, по словам его жены, он как раз и охотился в ночь своей гибели. Ну и Макс, конечно же, никогда не закончит Манхэттенскую музыкальную школу, никогда не сыграет в Карнеги-холле и никогда не осуществит свою мечту — стать виолончелисткой в Нью-Йоркском филармоническом оркестре...

Хватка вокруг моей шеи ослабла.

«Катя!» — пронзило меня, и мысли мои моментально прояснились.

Прежде чем девушку отнесло от меня, я схватил ее за запястья и отчаянно заработал ногами. Впрочем, мне удалось продержаться лишь пять секунд, и затем мой дыхательный рефлекс достиг точки разрыва, и я открыл рот и сделал бессмысленный вдох. В желудок и легкие мне хлынула вода. На какое-то мгновение меня охватило облегчение, а потом я отрешенно принял тот факт, что сейчас умру.

Глава 68

Даниэль

Даниэль задела коленями и руками камни под собой: дно пошло вверх. А спустя мгновение голова ее оказалась над поверхностью воды. Ей захотелось издать торжествующий вопль, но вместо этого она деловито выплюнула спички в руку, достала из кармана свечку и со второй попытки подожгла промокший фитиль.

Она стояла в крошечном озерце диаметром лишь несколько метров. Чернильная вода доходила ей до пояса. Девушка уставилась на волнующуюся поверхность и взмолилась про себя, чтобы появились Уилл и Катя. Вообще-то подобный заплыв особых физических усилий не требовал. У нее ушло всего лишь пятьдесят пять секунд, и теперь, зная длину подводного туннеля, она запросто могла проплыть по нему снова. А вот в психологическом плане было гораздо тяжелее. Постоянно одолевало сомнение в том, что впереди есть выход. На сорок пятой секунде у нее началась паника, однако она велела себе продержаться еще чуть-чуть, хотя бы несколько секунд. Слава богу, она прислушалась к своему внутреннему голосу. А если Уилл не прислушался? Если он вообще не последовал за ней? Нет-нет, он должен был нырнуть. Как и ей, ему прекрасно известно, что выбора у них попросту нет. Но у него на спине Катя. И она непременно замедлит его движение. А вдруг он запаниковал и пал духом, как это едва не случилось с ней...

В темной воде перед ней возникли бледные неясные пятна, а через миг с судорожным вдохом на поверхность вырвался Уилл и нетвердо встал на дно. Даниэль подхватила упавшую с его спины Катю и отволокла ее на берег. Тело девочки безвольно распласталось на камне. Даниэль пощупала пульс у нее на шее, однако таковой отсутствовал. Или она ищет его неправильно? Тогда девушка нагнулась к Катиному рту. Дыхания не ощущалось.

— Она не дышит! — крикнула она Уиллу, загибающемуся в приступе кашля.

Несколько лет назад Даниэль проходила курс первой помощи, однако сейчас совершенно не могла вспомнить деталей техники сердечно-легочной реанимации. Разное количество нажатий для детей и взрослых? Больше или меньше? Сколько нужно произвести выдохов? Важно ли их количество вообще?

Она положила ладонь основанием Кате на грудину, между ее грудками. Потом крест-накрест накрыла руку другой ладонью и сделала десять нажатий. Затем, закрыв девочке дырки на месте носа, запрокинула ей голову назад для освобождения дыхательных путей и вдула воздух в ее безгубый рот. И снова принялась за нажатия. На седьмом толчке Катя закашлялась и забилась в корчах, изо рта у нее хлынула вода. Даниэль перевернула ее на бок и постучала по спине.

Уилл выбрался из воды и рухнул рядом.

— Она в порядке? — прохрипел он.

Даниэль лишь кивнула, пока еще не решаясь подтвердить вслух. Затем спросила:

— А ты?

— Да... — Уилл снова зашелся в кашле.

Катя открыла глаза. Спустя несколько мгновений взгляд ее обрел осмысленность, и она признала своих спутников.

Уилл наконец-то откашлялся и улыбнулся:

— Храбрая девочка.

— Я... заснула? — промямлила Катя.

— Типа того.

— Ненавижу... плавать.

— Я тоже, — проговорил Уилл и с нежностью чмокнул ее в лоб. — Я тоже...

Глава 69

Мы двинулись вдоль каменной стены, отыскивая выход из новой пещеры, и вскоре обнаружили на земле несколько разбросанных свечей, использованный факел и пару старых сапог.

— Это Золана? — предположила Даниэль.

Золан! У меня совершенно вылетело из головы, что Даниэль упоминала его ранее.

— Так ты серьезно говорила, что за всем этим стоит он?

— Ну да, — только и ответила девушка.

— Тот самый Золан?

— Тот самый!

Перед моими глазами предстал образ старика: зеленая бандана, отсутствующие зубы, ожерелье из акульих зубов, отвратительный запах. Так он отец Кати? И он виновен в смерти Паскаля и Роба? Решив пока не ломать голову над всеми этими нелепостями, я высказался о насущном:

— Раз это его сапоги, значит, раньше он здесь бывал. И знает про подводный туннель. Тогда скоро он здесь появится. — Я взял факел и понюхал обмотанную вокруг палки грязную тряпку. — Как будто еще пахнет керосином. Попробуй разжечь свечкой.

Даниэль послушно поднесла огонек, и факел тут же вспыхнул, затмив зажженные свечки. Я отвернулся от пламени и стал ждать, пока глаза не привыкнут к яркому свету. И тут обнаружилось, что в десяти метрах от нас к стене приделана старая лестница.

* * *

Я полез первым, хватаясь только одной рукой, поскольку в другой держал факел. Примерно через десять метров лестница достигла потолка и дальше уже тянулась по узкой шахте. Я бросил взгляд вниз. Катя поднялась всего лишь на метра полтора и, судя по всему, двигаться выше не желала.

— Давай же, Катя! — окликнул я ее. — Пошевеливайся!

Она подняла голову:

— Я боюсь!

— Все будет хорошо! Просто поднимайся. Я подожду тебя.

Даниэль принялась подбадривать ее снизу, и девочка потихоньку возобновила подъем.

— Отлично, Катя! — крикнул я. — Продолжай...

И вдруг рядом с Даниэль возник Золан. Он появился так быстро, что я даже не успел ее предупредить. Старик обхватил девушку сзади, стиснув ей руки. Она ошарашенно вскрикнула и яростно задергалась. А затем из темноты вынырнула еще одна фигура, а потом еще, и еще — и так вся шайка.

Один из уродов стащил Катю с лестницы и поставил ее на землю.

— Уилл! — закричала Даниэль.

Золан передал визжащую и брыкающуюся девушку другому уроду, который крепко прижал ее к себе.

— Спускайся, Уилл, — крикнул старик. Он держался рукой за живот, явственно испытывая боль. — Там некуда идти.

Естественно, послушаться его я не мог. Это было бы верным самоубийством. Но как же Даниэль и Катя? Что будет с ними? Я не могу их бросить... Или могу?

— В чем дело? — усмехнулся Золан. — Ты же не думаешь о бегстве, как трусливый кусок дерьма, а?

— Я иду за подмогой, — крикнул я, обращаясь не только к нему, но и к Даниэль. — И приведу сюда полицию.

— Да тебе в жизни не отыскать выхода.

— Если я спущусь, ты убьешь меня.

— А если не спустишься, я убью Даниэль. Но если ты спустишься, если поступишь как мужчина, я сохраню тебе жизнь. Выбор за тобой.

При этих словах я зажмурился.

Выбор за мной.

— Так ты сохранишь мне жизнь? — с сомнением переспросил я.

— Думаю, мы достигнем договоренности.

— Уилл, он врет! — заорала Даниэль.

Конечно же она права. Золан убьет меня на месте. Но как насчет его обещания убить Даниэль. Может, это лишь пустая угроза? Я склонялся именно к такому заключению. В конце концов, Золан — мужчина, а Даниэль красивая девушка. Зачем же ему убивать ее, если он может держать ее в качестве наложницы, пускай и подневольной, без всякого риска наказания? Участь, несомненно, ужасная — но все же лучше, чем смерть.

Я напрягся, про себя уже сделав выбор. Выбор презренный — но ведь это не кино. Я не какой-то там герой. И не собираюсь жертвовать собой ради той, с кем всего лишь несколько раз встречался. Это реальная жизнь, в ней не будет никакой счастливой развязки, которая позволит мне с честью вынести собственную задницу из передряги. Я должен принять здравое и взвешенное решение. Итак, вариант номер один: я спускаюсь вниз и принимаю смерть, а с Даниэль происходит неизвестно что. Или номер два: я убегаю, а с Даниэль все так же происходит неизвестно что — но при этом мне, возможно, удается выбраться наружу и привести помощь. Как ни крути, второй вариант лучше для нас обоих.

И я принялся карабкаться вверх.

Глава 70

Даниэль

Даниэль поверить не могла, что Уилл ее бросает. Хотя толком даже и не знала, какого другого решения от него ожидала. Ведь если бы он спустился, Золан непременно убил бы его. Но как в таких условиях можно сохранять объективность? Ее захватила буря эмоций. Возмущения. Чувства несправедливости. Отчаяния.

«Он меня бросает!»

Глава 71

Катя

«Беги, Уилл, беги!» — мысленно поторапливала парня Катя. Уж она-то знала, что папа опять обманывает. Не будет никакой договоренности. Он просто убьет Уилла, точно так же, как Ганс убил Роба. А ей этого не хотелось. Ведь Уилл — ее друг.

Ее и Даниэль теперь ожидают большие неприятности. Наверняка на какое-то время их упрячут в Темницу, но рано или поздно папа простит их, и все станет по-прежнему. И даже еще лучше, потому что у нее наконец-то будет с кем поговорить, кроме папы — со старшей сестрой. Даниэль будет рассказывать ей о мире наверху — все необходимое, чтобы подготовиться к жизни там, — пока Уилл не вернется с подмогой и не спасет их.

Глава 72

Я забирался вверх по лестнице, а Золан внизу заходился:

— Я убью ее! Возвращайся! Убью прямо сейчас! Возвращайся!

Я продолжал подниматься.

Через мгновение Даниэль истошно завизжала, заходясь в безумной муке.

— Ты убиваешь ее! — снова донесся вопль старика. — Ты! Убиваешь ее!

Я продолжал подниматься.

Внезапно показался проем в поперечный туннель. Лестница, однако, тянулась еще выше, и меня охватило искушение продолжить восхождение. Вверх — это хорошо, как раз то, что мне нужно. Вот только с факелом быстро лезть я не мог, а шайка наверняка уже пустилась за мной в погоню. К тому же шахта могла закончиться тупиком, и тогда я оказался бы в ловушке.

Даниэль снова закричала, пронзительно, но на этот раз как-то жалостливо. От ее воплей у меня разрывалось сердце.

А потом наступила тишина.

Я спрыгнул с лестницы и побежал.

Глава 73

Золан

Золан не мог поверить, что Катя восстала против него. Сначала-то он решил, что Уилл и Роб каким-то образом вынудили девочку освободить их, после чего заставили ее отыскать Даниэль и вывести их во внешние катакомбы. И вот теперь он собственными глазами увидел, как Катя без всякого принуждения карабкается по лестнице. То было душераздирающее подтверждение ее предательства.

Пускай Золан и не приходился девочке биологическим отцом (ее папаша — Ганс, точнее, был Ганс), но он растил ее едва ли не с самого рождения, так что, по существу, Катя являлась его дочерью.

Ей было полтора-два месяца, когда Золан вернулся в катакомбы в 2000 году. Увы, он не успел спасти ее от своего папаши, который к тому времени взял за правило уродовать новых членов семьи еще в младенчестве, когда находил их достаточно окрепшими. По прошествии лет, как представлялось Золану, жуткая процедура из средства предотвращения побега превратилась в своеобразный ритуал посвящения в члены общины.

Все эти уродства, полное отсутствие гигиены и зловонные бытовые условия Золану внушили лишь отвращение, и поначалу он вознамерился прикончить все семейство, дабы избавить их от тягот столь жалкого существования. Однако пока он занимался поисками быстродействующего яда да собирался с духом перед отравлением — все-таки массовое убийство отнюдь не та вещь, которую можно совершить запросто, пускай даже из мотива благого побуждения, — его бесповоротно очаровала невинность Кати. Девочка не походила на остальных. Ведь она была ребенком, еще не испорченным ограниченностью среды и примитивными обычаями семейки. И после обстоятельного обдумывания Золан пришел к выводу, что не ему становиться ее судьей, присяжными и палачом.

Тогда он решил предоставить уродов самим себе и поклялся никогда больше к ним не возвращаться. Решимости ему, впрочем, хватило лишь на две недели. Мысли его только и занимала Катя. Ему так хотелось подержать ее на руках, заглянуть ей в глаза, побаюкать у себя на груди... В итоге он вернулся, а потом вновь и вновь. Каждый визит предполагался стать последним — лишь удостовериться, что с Катей все в порядке. Но через несколько месяцев Золан бесповоротно влюбился в нее, как отец влюбляется в собственную дочь. Он помогал ей срыгивать, менял ей пеленки, играл с ней, просто смотрел на нее... И это он мог делать часами... просто смотреть на нее. Когда девочка произнесла свое первое слово — «папа», — его обуял восторг. Когда же она сделала свой первый шаг, он буквально впал в экстаз.

Катя стала его спасением и проклятием. Спасением, потому что научила его отцовству, ответственности и безоговорочной любви, чего прежде в своей жизни он не испытывал, да и не стремился испытать. Проклятием, потому что привязала его к этому нечестивому прозябанию под землей. Взять ее на поверхность Золан не мог. Возникло бы слишком много вопросов, понадобилось бы слишком многое объяснять, не говоря уж о ее жалком виде. И поэтому он позаботился, чтобы во время его отлучек — с целью перепихнуться или же набрать припасов — возле девочки находилась исключительно ее биологическая мать, Роми. Он установил видеокамеру и предупредил женщину, что ежеминутно наблюдает за ней, в качестве доказательства продемонстрировав видеозапись.

Когда Кате исполнилось примерно три года, Золан стал учить ее играм и песням, а впоследствии перешел и к более формальному образованию. И если первой его ошибкой было то, что он не отравил ее в младенчестве, вторая заключалась в воспитании и просвещении девочки. Ведь позволь Золан вырасти ей подобно ее родителям, дядям и тетям, допусти он ее превращение в дикое животное (а вопреки тому, что он сказал Даниэль о родственниках, таковые, без всяких сомнений, лишь немногим превосходили низменных животных), ее невинность угасла бы сама собой, и тогда ему удалось бы отдалиться от нее и вернуться к прежней жизни.

Однако он вооружил Катю знаниями, тем самым пробудив у нее, как у любого образованного ребенка, любопытство ко всему — но более всего к верхнему миру, о котором она узнала из книжек. К миру, столь отличному от ее собственного. Он предоставил девочке то же объяснение, что в свое время дал ему отец: в ходе Второй мировой войны Париж был уничтожен, уцелевшие скрылись под землей. И с каждым задаваемым Катей вопросом ему приходилось все более и более развивать простое исходное положение, да с такой доскональностью, что он и сам, боже упаси, готов был уверовать в эту байку.

С детскими книжками Золану просто повезло. Поначалу он отбирал их для дочери тщательно, принося лишь изданные до 1945 года, чтобы исключить любое упоминание современной истории. Но как-то вечером он читал ей «Швейцарскую семью Робинзонов»^[93] да ненароком глянул на дату издания. Впервые роман был опубликован в 1812-м, но, естественно, ему досталось не первое издание — сокращенная перепечатка датировалась 1992 годом. Да, он допустил оплошность, однако все обошлось, и прежде, чем Катя набралась ума, он вырвал из всех ее книг страницы с датой издания.

Совершил он и еще несколько промахов и в конце концов начал опасаться, что у Кати зародились подозрения насчет системы ее мира. Что ж, он всегда знал, что подобное рано или поздно произойдет, так же как и знал, что однажды она покинет его, как и он сам некогда оставил отца, вот только полагал — ошибочно, как оказалось, — что они проведут вместе еще несколько лет.

Золан преодолел последние ступеньки лестницы и высунул голову в поперечный туннель. Направил луч фонаря на известняковый пол и тут же заметил мокрые отпечатки ног, исчезающие во тьме.

* * *

Сойдя с лестницы, старик скривился от боли. По-видимому, Даниэль все-таки сломала ему парочку ребер, когда отколола свой трюк со столом. Но да фиг с ними. Двигаться-то он может. Как-никак ему предстоит завершить дело.

Он вгляделся в темноту в направлении, куда скрылся Уилл. Паника его разом улеглась. Теперь спешить незачем. Хоть данный сектор туннелей и растянулся на несколько километров, все ходы здесь были прямыми и никуда не вели. Если Уилл продолжит двигаться прямо, метров через пятьсот непременно упрется в непроходимый завал из камней. Аналогично, если свернет вправо на первом и единственном ответвлении, в конце концов наткнется на другой обвал. Некогда оба туннеля были связаны с внешней системой катакомб, однако отец заблокировал их, чтобы оградить свои владения от нежелательных визитов с «черного входа».

Теперь, насколько знал Золан, существовало лишь три входа-выхода, и обнаружить их было практически невозможно. Вообще-то, количество вторжений со времени своего возвращения он мог пересчитать по пальцам одной руки. Первое произошло в 2004-м, когда катафила-одиночку угораздило забрести прямиком в Большой зал. Золана разбудила поднявшаяся суматоха, и ко времени его прибытия к месту происшествия катафил уже неподвижно лежал на полу, а в растекающейся луже крови рядом валялся один из серебряных подсвечников. Ганс плясал и завывал что слабоумный в полнолуние. Тем не менее катафил — молодой француз по имени Мишель, как выяснилось из его водительского удостоверения, — был еще жив, так что Золан до поры до времени посадил его на цепь в Темнице. Мера оказалась напрасной, поскольку Мишель так и не пришел в сознание. Не желая нянчиться с овощем, Золан попросту перерезал ему глотку и при помощи Ганса избавился от останков в отдаленной пещере.

Второй визит последовал годом позже. В зале со статуями над одной из братских могил, что в изобилии рассредоточены в этом секторе катакомб, Ганс и Йорг обнаружили двух спящих французов. Случайностью это не было. Ганс и Йорг — порой к ним присоединялся и Карл — взяли за правило обходить дозором глубокие туннели и галереи в поисках незваных гостей. В данном случае их оказалось трое, и они одолели двоих чужаков — а повозиться пришлось изрядно, Гансу в схватке даже сломали руку. Они доставили пленников в Темницу — как кошка порой приносит хозяину пойманную добычу. Золану убивать их не хотелось — по их словам, у них были семьи. Но что ему еще оставалось делать? Отпускать-то было нельзя. В общем, пришлось ему с Гансом избавиться от них, как и ранее от Мишеля.

Третье несанкционированное проникновение, если так позволительно называть подобные вторжения, произошло в 2008-м. Ганс и Карл наткнулись на обаятельную пару, случайно убили женщину и приволокли мужчину в Темницу. Золан в это время как раз оттягивался в районе красных фонарей, и Ганс в его отсутствие устроил первый кровавый поединок. В таковом он одержал легкую победу, и ко времени возвращения Золана от злополучного катафила уже мало что осталось. Кате тогда шел уже восьмой год — достаточный возраст, чтобы заинтересоваться происхождением визитеров, и Золан строго-настрого запретил ей разговаривать с подобными людьми, если таковые появятся в будущем. Такие люди опасны и задурят ей голову всякой чушью, наставлял он дочь.

Ну а потом объявилась эта австралийка по имени Тами из Перта. Ганс клялся, что даже не прикасался к ней. Якобы она просто упала замертво, когда он загнал ее в угол. На трупе и вправду не обнаружилось никаких следов побоев, и Золан предположил, что с ней случился тяжелый сердечный приступ.

Тогда он знать не знал ни о какой чертовой видеокамере. В противном случае, конечно же, забрал бы ее — и, скорее всего, избежал бы всей этой заварухи, с которой теперь приходилось иметь дело.

Из шахты показался Йорг, грозно сверкая глазами. Судя по всему, освободившуюся после смерти Ганса вакансию альфа-самца занял именно он. За ним последовал Карл, потом Лоренц, Эрих, Лео, Франц и, наконец, Одо, самый медленный и тупой из компании, зато стойкий, подобно питбулю.

Они неспокойно закружили на месте, пихая друг друга. В издаваемых ими звуках ощущалась маниакальная прыть.

Золан указал на мокрые отпечатки ног, затем в черноту туннеля и заорал:

— Geh! Geh! Geh!^[94]

Они рванули вперед, словно свора возбужденных собак на охоте.

Глава 74

Они мертвы. Все до одного. Паскаль, Роб, и вот теперь Даниэль. Мертвы.

Я старался не думать об этом, несясь по осыпающемуся и усеянному камнями туннелю в окружении пляшущих на стенах теней от факела. Я держал его над головой, чтобы дым не попадал в лицо, но от тошнотворной вони горящей смолы все равно было никуда не деться. До моего слуха только и доносились, что собственная одышка да шлепанье ног по лужам, обильно покрывающим известняковый пол.

Внезапно слева возникла зияющая пасть уводящего в темноту туннеля, и я тут же нырнул в него, надеясь поглубже затеряться в подземном лабиринте и молясь про себя, что не упрусь в тупик. Тогда я окажусь в западне. И мои преследователи неминуемо догонят меня. Раскрошат мне череп на кусочки, как сделали это с Паскалем. Сожгут заживо, как поступили с Робом. Что сотворили с Даниэль, мне было неведомо, однако, судя по ее воплям, вряд ли с ней обошлись милосерднее.

Мне отчаянно хотелось верить, что я ошибаюсь, что на самом деле Даниэль жива, и на пару мгновений я позволил разыграться воображению и потешил себя успокоительной фантазией: как-никак я ведь не видел ее мертвой...

Нет, не видел. Зато слышал. Даниэль мертва, иначе и быть не может, и я — следующий. Обречен, как и все они.

И все равно я продолжал бежать. Все равно продолжал машинально переставлять ноги. Я был слишком напуган, чтобы принять неизбежное, сдаться и умереть. И глубоко во мне засело отчаянное желание выжить. Пускай даже у меня больше и не оставалось ничего, ради чего стоило продолжать жить.

Я открыл рот и издал вопль. И он мне очень и очень не понравился. Душераздирающий, опустошенный и исполненный боли. Так могла бы визжать избитая до полусмерти дворняжка. Впрочем, отвращение к самому себе весьма быстро угасло, поскольку буквально через пару секунд, как смолк мой жалкий вой, позади послышался неистовый хор диких криков и завываний.

И очень близко, черт возьми!

Рев за спиной нарастал в исступленной жажде крови. Меня обуял ужас, но бежать быстрее я уже не мог. Я отчаянно старался быстрее переставлять ноги, ставшие будто железобетонными, но все равно двигался механически — словно по дорожке бегового тренажера.

Вдруг потолок и стены исчезли, и меня объяла безбрежная тьма. Бросив взгляд вверх, чтобы оценить размер этого нового зала, я споткнулся на неровной поверхности, потерял равновесие и рухнул на груду какого-то мусора. Факел вылетел из руки и приземлился в метре передо мной. Какое-то время я таращился на отполированные камни, поблескивающие в коптящем пламени, пока не сообразил, что это вовсе не камни, а кости. Человеческие кости. Черепа, ребра, локтевые и берцовые... Я дотянулся до факела и вскинул его над собой.

Кости, кости, повсюду сплошные кости — насколько хватало взгляда.

Я поднялся на ноги, сделал несколько нетвердых шагов, словно бы бредя по патоке, и упал на колени. Старая бедренная кость раскололась под моим весом с треском сухой ветки.

Издаваемые преследователями вопли зазвучали громче. Обернуться не хватало духу. Вместо этого я запустил руки в массу останков перед собой, вцепился в ломкие кости и подтащил себя вперед. Ноги уже совершенно не слушались.

Наконец, совершенно обессилев, я повалился на грудь и так и лежал, задыхаясь, среди тысяч останков, в то время как изнутри меня накрывала дремотная тьма.

Надо же, не пахнут, мелькнула у меня мысль. Кости совершенно не пахнут. Забавно, мне-то всегда казалось, что они должны издавать вонь.

А затем, уже как-то отрешенно, едва ли не подсознательно, я подумал: «Не хочу так умирать. Не здесь и не так. Не хочу превратиться в еще одну кучку безымянных костей, позабытых всем миром».

А все из-за той видеокамеры.

Из-за той сраной видеокамеры.

Глава 75

Золан

Йорг, Карл и остальные нетерпеливо поджидали Золана у входа в пещеру с массовым захоронением. Уилл уже достаточно обсох и больше не оставлял отпечатков, по которым так удобно было его выслеживать — и уж точно не в мешанине костяного могильника. Жалким уродам было невдомек, что продвигаться здесь можно лишь в одном направлении — прежде Золан никогда не позволял им перебираться за озерцо.

Старик протолкался через сборище и первым шагнул в огромный зал, водя фонарем из стороны в сторону.

Пусто.

Он медленно двинулся вперед.

Глава 76

Я замер как мертвый и прислушался. Совсем недалеко пыхтели мои преследователи, словно дикие животные. Но что они делают? Почему остановились?

Внезапно тьму прорезал луч белого света. Затем послышались шаги и треск костей под ногами. Я затаил дыхание.

Неужто движутся в мою сторону? Заметили, где я закопался?

Я напрягся, ожидая, что вот-вот раздастся торжествующий вопль... Нет, молчат.

Шаги захрустели совсем близко, за одной парой ног тут же следовала другая — и так очень-очень долго. Но постепенно шум начал стихать.

Я выждал целую минуту, скинул с себя кости и уселся. С помощью спичек Даниэль разжег факел. Зал оказался пуст. Я попытался встать, однако завалился на бок, затем попытался снова и на этот раз добился успеха. Кое-как проковылял по морю костей к проему, через который сюда и попал. Стоило мне вступить на твердую землю, и я едва опять не рухнул. Ноги ощущались как расщепленные деревяшки. Дальше по коридору я продвигался, отталкиваясь от стенки к стенке. Каждый следующий шаг мог оказаться последним. Ну или предпоследним.

Внезапно на меня нахлынуло детское воспоминание: с Максин на закорках я бегу по одной из своих любимых велосипедных дорожек, пригибаясь под свисающими ветвями и перепрыгивая через корни и накатанные колеи.

Я частенько катался там на велике со своим лучшим другом Стиви, но в то воскресенье в середине августа 1997 года он почему-то отмазался, и тогда я впервые позвал Макс. Хоть дорожка и проходила по парку Равенна, что посреди Университетского района, ощущение было такое, будто мы едем по самому что ни на есть настоящему глухому лесу. Над нами высились старые ели, их сплетающиеся ветви закрывали небо, создавая неурочные сумерки. Маршрут выбирал я, и мы то скатывались в лощину, то с тучей брызг проносились по ручью глубиной с четверть метра, то хрустели по опавшей листве. Некоторые холмы требовали значительных усилий, так что наверху мне даже приходилось восстанавливать дыхание. К моему удивлению, Макс всегда удавалось на них заехать. Наверно, она пыталась доказать, что способна держаться наравне со мной, чтобы я снова взял ее с собой.

Так мы гоняли где-то с час, и вот тогда-то и произошел несчастный случай. Я мчался вниз по пологому склону, взмывая в воздух на кочках и то и дело поглядывая назад, чтобы проверить, делает ли так же Макс. Нет, не делала — на всех горках и впадинах колеса ее велосипеда упорно не отрывались от земли. Тем не менее на середине спуска она ухитрилась набрать слишком большую скорость и потеряла управление. Ее переднее колесо угодило в выбоину, а затем налетело на корень. Руль тут же дернулся, и она пролетела метров пять по густой поросли, а затем впечаталась в большущее дерево. В результате Макс заработала перелом левой ноги, хотя тогда мы только и знали, что нога у нее кровоточит и распухает прямо на глазах. Она непрестанно ревела — подозреваю, как от боли, так и от страха, — но в конце концов мне удалось уговорить ее забраться мне на спину. Я нес сестру никак не меньше двух километров, пока мы не выбрались из парка позади универсама «Сэвен-Илэвен». Тамошний сотрудник позвонил нашему отцу, и он примчался за нами и отвез Макс в больницу.

Воспоминание отступило так же внезапно, как и появилось, и я вновь обнаружил себя в каменном коридоре. Тем не менее я словно бы обрел второе дыхание, поскольку теперь зашагал гораздо бодрее и уже минуту спустя достиг лестницы. Переведя дыхание, я ухватился за стойки и встал на перекладину. Поднялся на ступеньку, но вдруг в нерешительности замер и взглянул в чернеющую шахту под ногами.

Нет, подумал я. Даниэль мертва. Иначе и быть не может. Я слышал ее крики. Так только и можно кричать, когда в грудь тебе вонзают нож. Она мертва.

А если все-таки нет?

Мертва. Непременно.

«А если нет? Ты уже один раз бросил ее. Тогда выбора у тебя не было, но сейчас-то он есть».

— Черт, — пробормотал я.

Я затушил факел о стену и начал спускаться.

Глава 77

Даниэль

Левая рука Даниэль распухла и пульсировала пронизывающей болью, словно ее проткнули тысячей игл. Кожа на ней уже пузырилась огромными прозрачными волдырями, особенно на ладони и между пальцами. У девушки мелькнула ужасная мысль, что рука вообще не восстановится — но то была лишь мимолетная забота, поскольку в данный момент перед ней стояли гораздо более существенные проблемы.

Вроде этих вот четырех караулящих ее зомби-сучек.

Две тучные, одна среднего сложения и одна кожа да кости, хотя все и походили друг на дружку как две капли воды. Неудивительно, впрочем, коли они состояли в кровосмесительном родстве. Их разношерстная одежонка была грязной и изорванной, с напрочь въевшимися пятнами нечистот. Представлялось крайне сомнительным, что они хоть раз в жизни устраивали стирку.

Зомбачки таращились на Даниэль, при этом практически не моргая. В глазах их застыло вялое выражение — вялое, однако отнюдь не тупое, поскольку им вполне достало сообразительности понять распоряжение Золана стеречь ее и Катю. Они даже не позволили ей сунуть руку в холодную воду озерца, чтобы хоть немного унять боль. Стоило ей лишь подняться с таким намерением, как костлявая сучка грубо ее толкнула, и она шлепнулась на задницу.

Катя тихонечко сидела рядом, большей частью уставившись в землю — подобно нашалившему ребенку, осознающему перспективу сурового наказания и благоразумно старающемуся не усугублять таковое еще больше.

Даниэль пыталась не думать об Уилле, но где там. У нее до сих пор в голове не укладывалось, что парень взял и бросил ее. Она так разозлилась на него, что чуть ли не желала, чтоб Золан поймал его... Чуть ли. Потому что в душе понимала, что винить его не имеет права. На его месте она поступила бы точно так же...

И тут, словно призрак, из тени возник Уилл.

Неужто у нее начались галлюцинации?

Ну разве это может быть он?

Да! Потому что Катя увидела его тоже и возбужденно ахнула. Увы, прежде чем Даниэль успела велеть ей заткнуться, девочка вскрикнула:

— Уилл!

Четыре женщины обернулись, для подобных жалких тварей поразительно проворно, тут же завопили и взметнули свои боевые кости... Все остальное произошло очень быстро.

Даниэль перекатилась вперед, схватила здоровой рукой ближайшую сучку за лодыжку и дернула. Та потеряла равновесие, однако упасть даже не подумала. Приплясывая на одной ноге, тварь попыталась вырваться, но Даниэль дернула снова, и на этот раз стражница завалилась грудью вперед. Даниэль тут же взобралась ей на спину. Жилистое и сильное тело неистово задергалось под ней.

— Катя! — закричала девушка. — Помоги!

Глава 78

Катя

А Катя даже и не знала, что ей делать. Так и застыла, раздираемая противоречивыми чувствами. Даниэль хотела, чтобы она помогла ей справиться с Тони. Да вот только как же она могла?! Ведь Тони — ее тетя, которая помогала растить ее с самого рождения.

Тони извернулась и сбросила с себя Даниэль.

И с визгом замахнулась костью.

И вот тогда Катя прыгнула и ухватилась за оружие как раз над рукой тетки.

Тони обернулась и прошипела ее имя.

Но Катя вырвала кость и неуверенно отступила назад.

Глава 79

Двух толстух я завалил прямо с ходу, отбившись от их занесенных бедренных костей своей и как следует вдарив им по черепушкам. Тощая, однако, зашла мне сзади и запрыгнула на спину, обхватив руками и ногами. И тут же впилась зубами в кожу над ключицей и вырвала кусок мяса.

Взвыв от боли, я бросил кость, закинул обе руки за голову, вцепился твари в засаленные волосы и швырнул ее в стену. Тощая впечаталась в нее будь здоров, однако немедленно пришла в себя и успела подняться на четвереньки. Я нанес ей удар ногой по затылку, отозвавшийся звучным треском. Тварь издала пронзительный визг, выродившийся в какой-то нечеловеческий клекот. А потом она распласталась на груди и задергала туда-сюда головой, по-прежнему вереща, однако не способная пошевелить руками и ногами.

Глава 80

Катя

По крикам Роми Катя догадалась, что та сильно ранена, хотя ей было непонятно, почему же тетя остается на месте. Тем не менее, если Роми не угомонится, папа точно ее услышит и поймет, что они убегают. И тогда вернется с остальными и снова всех схватит.

Придя к такому заключению, Катя бросилась мимо Уилла и схватила тетку за длинные волосы.

— Катя, прочь отсюда! — взревел Уилл. Подобной ярости видеть Кате в жизни не доводилось, и у нее мелькнула мысль, что он собирается растоптать Роми голову, как сделал это с Гансом.

Однако она проигнорировала его и поволокла тетку к воде. Ее страхи, что Уилл помешает ей, оказались напрасными, поскольку внимание того уже переключилось на схватку Даниэль и Тони.

— Катя! — прошипела Роми, на пару секунд прекратив заходиться визгом. — Hilf mir!

Немецкий тетки всегда оставлял желать много лучшего, не то что отцовский или самой Кати. Роми знала лишь несколько базовых слов, да и те произносила невнятно, однако сейчас понять ее не составляло труда: «Помоги мне!»

Катя продолжала тащить ее к озерцу.

— Hilf mir!

— Я помогаю! — отозвалась она.

Вдруг вокруг ее лодыжек заблестела холодная вода. Катя попятилась еще немного, пока не зашла по колено.

Роми яростно замотала головой, однако телом по-прежнему не двигала. Сверкнув выпученными глазами, она снова зашипела:

— Катя...

А та отпустила ее волосы, и голова тетки тут же скрылась под водой. Вопли обратились в вереницу пузырей.

— Поспи немного, — негромко произнесла Катя.

* * *

Не знаю, что Катя хотела сделать с тощей женщиной, да мне было и плевать — после наступившего паралича конечностей угрозы та больше не представляла. Я повернулся к Даниэль, сцепившейся с последней из оставшихся стражниц, подхватил боевую кость и поспешил на помощь. В этот момент Даниэль удалось завалить соперницу на спину и придавить ее к земле.

Взяв кость за концы, я прижал ее к горлу уродины и навалился всем телом, раздавив ей хрящи в дыхательном горле и таким образом лишив ее воздуха. Какое-то время она корчилась, хрипела и брызгала слюной, а потом затихла.

— Уилл! — потянулась ко мне Даниэль, когда все было кончено. Мы обнялись и вместе рухнули на скалу.

Я не мог поверить, что держу ее в своих руках — невредимой, живой.

— Прости, — пробормотал я ей в волосы, обнимая еще крепче.

— Ты вернулся.

— Я бросил тебя.

— Ты вернулся.

— Черт, Даниэль! — Только сейчас я заметил ее руку.

— Да все в порядке.

Я отпустил ее и уселся.

— Золан все еще ищет меня. И он вернется. Нужно уходить. — Сквозь пелену усталости на глазах я поискал по сторонам Катю. Девочка сидела на корточках у озерца. Из воды рядом с ней торчала пара ног. Неужто она утопила собственную тетку?

— Катя?

Она посмотрела на меня и пролепетала:

— Ведь она больше не проснется, да?

— Нет.

По щекам у нее покатились слезы.

— Катя, прости. Я не хотел, чтобы все так обернулось...

— Я тоже!

Я взглянул на Даниэль, но та лишь покачала головой. Тогда я встал, подошел к Кате, поднял ее на ноги и принялся успокаивать, поглаживая по голове.

— Все будет хорошо, — тихонько сказал я ей. Девочка рыдала, содрогаясь всем телом.

— Сможешь подняться по лестнице? — спросил я у нее.

— Я... Я не знаю.

— Ты должна.

— Я уже не знаю, что мне делать.

— Просто поднимись по лестнице.

— Я так хочу, чтобы это все закончилось...

— Так ты сможешь подняться?

— Я... — Катя всхлипнула и кивнула. — Хорошо.

— На этот раз быстрее?

Уткнувшись мне в грудь, она снова кивнула.

Даниэль подобрала один из факелов, все еще продолжавший гореть, подошла к нам и двинулась прямиком в воду, явственно намереваясь проплыть обратно по подводному туннелю. Одна лишь мысль об этом привела меня в содрогание.

— Забудь, — остановил я ее. — На второй раз меня не хватит. Я просто не выживу.

— Мы должны. Здесь оставаться нельзя...

— Мы поднимемся по лестнице.

— По лестнице! — потрясенно повторила Даниэль. — Да туда же ушел Золан!

— Нет... до конца я не добрался, а Золан бросился за мной. Но лестница поднимается сквозь скалу еще выше. Возможно, она ведет к туннелям под Валь-де-Грасом. А там мы с легкостью оторвемся от Золана и будем ближе к выходу.

Даниэль нахмурилась, обдумывая предложенный план.

— А если ты ошибаешься и она никуда не ведет? — спросила она наконец.

— Я не смогу проплыть там снова, — только и ответил я.

Глава 81

Я с факелом начал подниматься первым. Следом на лестницу взобралась Катя, а потом и Даниэль. Достигнув поперечного туннеля, я был почти уверен, что там меня подкарауливает Золан с остальной сворой. Только и ждет, чтобы выскочить на меня. Однако в проходе никого не оказалось, и впервые за... даже не знаю, за какое время... Впервые у меня появилась надежда.

Мы сделаем это.

Мы спасемся.

Воодушевленный, я задвигался бодрее и даже не осознавал, что значительно оторвался от своих спутниц, пока не глянул вниз. И только и увидел, что черноту.

— Катя? — озабоченно позвал я.

— Иду! — донесся тоненький испуганный голосок, и вскоре девочка появилась в свете факела. Со своей позиции я поначалу только и увидел, что ее лоб да глаза — эти ее пленительные глаза. А затем тень, скрывавшая остальную часть лица, отступила, и меня разом охватила горечь.

Что ее ждет в мире наверху? Она-то надеется, что поселится со мной и я буду возить ее на пикники да по магазинам. Правда же заключалась в том... В чем же? Да в том, что она станет просто подарком для прессы. Яркой репризой посреди скучного цирка наших будней. Куда бы она ни пошла, всюду на нее только и будут глазеть — с жалостью или отвращением. Может, ей придется носить пластиковую ожоговую маску. Она ни за что не встретит любовь, не обзаведется семьей. И будет обречена на жизнь в одиночестве — от чего, по иронии судьбы, я ее и спасал, как сам наивно полагал.

Нет. Ложь. Никогда я не полагал, будто спасаю ее от чего-либо.

Я просто использовал ее.

Катя остановилась подо мной:

— Уилл, я ведь хорошо справляюсь?

— Да ты просто замечательно справляешься!

Еще двадцать или около того перекладин — и шахта закончилась. Вот только выход оказался прегражден решеткой. С упавшим сердцем я взялся за прутья, почти уверенный, что крышка окажется приваренной. И толкнул.

И решетка поддалась.

* * *

Волна запахов словно бы вернула меня в начальную школу — здесь пахло полиролью для дерева да средствами для чистки и дезинфекции. Обернувшись кругом, я увидел, что шахта привела меня то ли в кладовку, то ли в крохотный офис. У одной стены располагался стол — со стулом, стаканом с ручками, пачкой бумаг и лампой на гибкой ножке. Вдоль остальных стен тянулись полки, заставленные уборочным инвентарем.

Из люка показалась голова Кати, глаза ее тут же округлились от изумления. Я помог ей выбраться, а затем и Даниэль.

— О боже! — едва ли не простонала девушка, поднеся ко рту здоровую руку. — У нас получилось. О боже, боже, боже. Уилл! У нас получилось!

Я через силу кивнул. Происходящее представлялось мне таким сюрреалистическим, что меня даже охватил страх, что, произнеси я хоть слово, чары тут же развеются и я снова проснусь в катакомбах.

Я подошел к двери и повернул ручку замка с защелкой. Дверь распахнулась в длинный коридор — с вощеным полом, окрашенными стенами и флуоресцентными лампами на потолке.

Катя проскользнула мимо меня и ахнула.

— Это Париж?

— Почти, Катя, почти.

* * *

Я затушил факел о пол, да так и бросил его там, после чего мы прошли по коридору мимо нескольких запертых дверей к лестнице. Наверху глазам нашим предстал зал с рядом выставочных стендов, освещавшихся неярким светом.

— Даниэль, где мы? — спросил я.

— Наверно, в Валь-де-Грасе.

— Разве Валь-де-Грас не военный госпиталь?

— Изначально это была церковь, потом появился монастырь, который и превратили в военный госпиталь. А потом рядом построили новый госпиталь, а из старого сделали медицинский музей. Наверно, в нем-то мы и находимся. — Даниэль подошла к ближайшему стенду. — Ну да, видишь, так и есть.

Мы с Катей встали рядом с ней. За стеклом лежал примитивный протез руки, владельцу которого приходилось в зависимости от необходимости менять на нем приспособления — вилку, ложку, пинцет.

— Что это? — удивилась Катя.

— Рука, — ответил я ей.

— Рука?

— Если человек терял собственную руку, ему прикрепляли вместо нее такую. — Затем я обратился к Даниэль: — Как думаешь, где выход?

— Понятия не имею, — покачала она головой.

Мы двинулись в случайном направлении, но вдруг Катя остановилась возле другого стенда.

— Катя, у нас нет времени, — нетерпеливо поторопил ее я.

Однако девочка даже не шелохнулась. Сердце у меня так и упало, когда я понял, какие экспонаты привлекли ее внимание. Она внимательно разглядывала восковые маски, изображающие обезображенные боевыми ранениями человеческие лица, в то время как рядом демонстрировались те же лица, но уже восстановленные с помощью пластической хирургии. Катя ткнула пальчиком в одну из масок, уродства на которой до жути напоминали ее собственные.

— Что с ним случилось? — спросила она.

— Я не знаю...

Катя указала на восстановленное лицо:

— А так он выглядел раньше?

— Нет, так он выглядел после.

— После?

— Теперь делают операции... Они могут помочь...

— А меня можно сделать такой же, как вы?

— Я... Я не знаю...

Она нахмурилась.

— А что случилось со мной?

— Папа никогда тебе не рассказывал?

— Он сказал, что нос и губы у меня отвалились из-за радиации. Но если радиации нет, тогда это неправда!

— Уилл, живее! — тихонько поторопила Даниэль. Она ушла вперед метров на пять и теперь махала нам рукой.

— Давай обсудим это позже, — тут же оборвал я нашу с Катей беседу. — Сейчас нужно идти дальше. Нам здесь нельзя находиться и нужно найти помощь.

Мы миновали массу других экспозиций — шеренги цветных фаянсовых аптекарских склянок, картины, изображающие медиков за работой на полях сражений (я сразу же подумал об эдаком сериале «Чертова служба в госпитале МЭШ» образца 1814 года), масштабные макеты со старинными куклами вместо пациентов и даже реконструкцию в натуральную величину урока хирургической анатомии.

Наконец, мы прошли через огромные деревянные двери и оказались в длинном и широком коридоре. Вдоль одной стены тянулись бюсты и памятные таблички, посвященные погибшим на войне врачам, а на другой располагались арочные окна, выходящие во внутренний двор с английским садом. Впрочем, стояла ночь, и было мало что видно.

Мы преодолели половину коридора, когда двери впереди открылись и в них появился человек, с головы до пят облаченный в черное.

Глава 82

Даниэль

Увидев чужаков, военный охранник заметно вздрогнул, а затем выхватил пистолет и взял их на прицел.

— Кто такие? — рявкнул он на французском. — Что вы здесь делаете? Музей закрыт.

— На нас напали, — ответила Даниэль. — Нам нужна помощь.

Охранник приблизился. Покосившись на лицо Кати, он скривился.

— Что это с ней?

— На нее напали.

— Повернулись, все. Встали на колени. Руки на затылок.

Даниэль подчинилась. Уилл и Катя последовали ее примеру.

— Что происходит? — тихонько спросила Катя.

— Просто делай, что он велит.

За спиной послышался треск статических помех. Охранник сообщил о незаконном проникновении и запросил подмогу. Затем продолжил расспросы:

— Кто на вас напал?

— Один человек, — ответила Даниэль. — Его зовут Золан.

— Он где-то здесь?

— Не знаю. Он напал на нас в катакомбах.

— В катакомбах?

— Мы сбежали оттуда по лестнице. И она привела нас сюда.

— В музей?

— Да, в подвал. Мы искали выход.

Молчание.

— Пожалуйста, — снова заговорила тогда девушка. — Нам нужна помощь...

— Употребляли ночью алкоголь?

— Нет!

— Наркотики?

Даниэль сокрушенно покачала головой. Боже! Он наверняка принял их за компанию торчков. Впрочем, винить его в этом было трудно. Они по уши в грязи, провоняли потом и черт знает чем, ее рука превратилась в бесформенную массу, а лицо и шея Уилла заляпаны кровью... А уж Катя... Неужто он думает, что это они с ней сделали?

— Давайте я покажу вам, — выдавила Даниэль.

— Что покажешь?

— Лестницу, по которой мы сюда попали.

— Лестницу в подвале.

— Да.

Охранник молчал.

— Так что?

— Молчать!

Минуту спустя дверь, через которую они недавно вошли, распахнулась, и появились еще два военных охранника. Один обладал раздвоенным подбородком — типичной чертой сержантов-инструкторов строевой подготовки, второй был помоложе и явно бравировал своей брутальной щетиной. На обоих была черная форма, загнутые черные пилотки, черные ботинки и разгрузочные пояса из черного же броневого нейлона, заполненные всяческими приспособлениями.

Оба тут же направили пистолеты на Уилла. Заметив Катю, они даже не попытались скрыть отвращения.

— Что с ней случилось? — спросил «сержант».

— Вообще-то, со мной все в порядке, — ответила ему девочка.

Тот, однако, проигнорировал ее реплику и спросил у первого охранника за спиной Даниэль:

— Так они просто ошивались здесь?

— Говорят, на них напали в катакомбах. Они поднялись по лестнице, которая ведет сюда.

— Сюда?

— Так они утверждают.

«Сержант» присел перед Катей на корточки и спросил:

— Что с тобой случилось?

— Что вы имеете в виду?

В ответ тот прикоснулся к своему носу.

— Я не знаю, — ответила Катя.

— Не знаешь?

Она покачала головой.

Внимание «сержанта» переключилось на Уилла — в частности, на кровоточащую рану у него на шее.

— Это ты с ней сделал?

— Не понимаю, — ответил тот на английском.

Охранник удивленно приподнял брови.

— Американец?

Уилл кивнул.

«Сержант» поднялся и взглянул на Даниэль:

— А ты?

— Француженка.

— Документы есть?

— Не с собой.

— Ты, — снова обратился он к Уиллу, на этот раз на английском. — Паспорт? Разрешение на жительство?

Уилл покачал головой.

Быстро переговорив меж собой, охранники сковали Даниэль, Уиллу и Кате руки за спиной. Один из них снова заговорил по рации.

— За что? — запротестовала Даниэль. — Мы же ничего не сделали!

— Это военный объект, — объяснил «сержант», — и вы совершили незаконное проникновение.

— Нам нужен врач...

— Расслабься, мы отведем вас в госпиталь. — Он взял ее за плечо и поднял на ноги. — Но сначала покажешь, как сюда попали.

* * *

Уилл и Катя остались с двумя охранниками, в то время как Даниэль и «сержант» спустились в подвал.

Девушка кивнула в коридор.

— Это там.

— Давай показывай.

Охваченная тревогой, Даниэль медленно двинулась вперед. Внезапно ей пришло в голову, что в комнатке их будет поджидать Золан. Впрочем, она тут же отбросила беспокойство. В конце концов, теперь все по-другому, теперь они не одни во владениях безумного старика. Теперь с ними этот «сержант» — огромный мужик, да еще с пистолетом. Золану ни за что не одолеть его.

Девушка остановилась подле двери в комнатку уборщика и сказала:

— Лестница за этой дверью. Просто дыра в полу.

— Отойди в сторону.

Она подчинилась, и охранник толкнул дверь, пошарил внутри рукой и включил свет. Комнатушка оказалась пуста. Даниэль тут же расслабилась — пока не увидела, что решетка вновь опущена. Девушка нахмурилась, пытаясь вспомнить, закрывали ли они за собой выход из шахты. Она-то точно не закрывала. И вряд ли Катя. Может, тогда Уилл? Этого сказать она не могла — первые моменты после выхода из шахты она не помнила совершенно, так ее переполняла эйфория от бегства из катакомб.

— Вон там, — указала Даниэль на решетку.

«Сержант» смерил ее скептическим взглядом, но затем все-таки вошел в кладовую, где встал над шахтой и вгляделся вниз. Девушка тоже приблизилась к люку.

Чернота.

Охранник снял с ремня фонарик, включил его и направил луч меж прутьев.

И тут ужас пригвоздил Даниэль к полу.

Тремя метрами ниже на них таращилось омерзительное лицо мутанта.

— Что за хрень? — воскликнул «сержант» и направил в дыру и пистолет. — Не двигаться, нах!

Вдруг девушка ощутила позади движение, резко обернулась и увидела, как из-за двери выскочил Золан и, словно бейсбольную биту, обрушил охраннику на голову свою боевую кость. Тот начал поворачиваться как раз в тот момент, когда конец бедренной кости опустился ему на висок. Злополучный «сержант» рухнул мешком на пол. Даниэль бросилась было бежать, но Золан мгновенно притянул ее к себе и зажал рот рукой.

— Чтоб ни звука, ясно? — прошипел он девушке на ухо.

Глава 83

Я уставился в пол перед собой, отчаянно пытаясь не вырубиться. Глаза мне застилало туманом, в ушах звенело, и каждая клетка тела молила об отдыхе — начиная от ступней и заканчивая подушечками пальцев на руках. Но я не мог позволить себе отключиться. Не здесь, не на полу. Сначала мне необходимо добраться до госпиталя, чтобы пройти медицинский осмотр и удостовериться, что я не получил каких-либо черепно-мозговых травм. Последнее обстоятельство беспокоило меня гораздо больше, нежели мне хотелось бы признаться. Как-никак, меня дважды лишали сознания ударом тупым предметом, так что у меня вполне могло повыситься внутричерепное давление или начаться церебральное кровотечение — а то и последствия посерьезнее, из-за которых я мог обратиться в овощ или никогда не очнуться.

Помимо этого, мне нельзя было оставлять Катю. Последующие несколько часов обернутся для нее сущим кошмаром. Ей предстоит общение с гораздо большим количеством людей, чем она встречала за всю свою жизнь, при этом окруженной новыми и непонятными образами, звуками и запахами. Наверняка ее будут допрашивать, бросят в камеру. Возможно, она даже подвергнется словесным оскорблениям и угрозам.

И когда наш рассказ получит подтверждение — на что может потребоваться несколько дней, — что тогда? Куда ее отправят? Бросят в какую-нибудь богадельню, где и оставят на произвол судьбы? Нет, подумал я. Сейчас все-таки не средневековье. Скорее, она попадет в лечебницу для нуждающихся в уходе, или в дом для инвалидов, или как там они сейчас называются — специальные медицинские заведения для пациентов с физическими или психическими отклонениями. А там... Впрочем, все может оказаться и не так плохо, как представляется. Уж определенно получше жизни с Гансом и всей обширной семейкой, на которую в противном случае она была бы обречена. Кроме того, существуют и социальные работники, и они помогут ей приспособиться к современному миру и интегрироваться в общество.

И вообще, возможно, вся эта нарисованная мной скорбная и мрачная перспектива будущего Кати в корне ошибочна. Возможно, со временем она и вправду заживет полноценной жизнью. Мне вспомнилось выражение ее лица, когда она разглядывала восковые маски изуродованных солдат — удивление и надежда. О пластической операции для нее я еще не задумывался, но вдруг таковая вполне осуществима? Ведь за относительно короткое время медицинская технология проделала значительный путь. Уже даже проводятся операции по полной пересадке лиц. Разве нельзя будет как-то сделать ей искусственные губы и нос? А финансовые траты? Что ж, быть может, в неминуемой шумихе прессы обнаружится и положительный момент. Несомненно, когда люди узнают, через что пришлось пройти Кате, пожертвования польются рекой. Возможно, пластические хирурги даже предложат выполнить операцию безвозмездно — в случае успеха общественный резонанс окажется для их репутации просто бесценным.

Конечно же, все это были лишь предположения, но одно я знал точно: Катю я не брошу. Стану ей братом. Буду помогать ей с каждым шагом на пути...

С другой стороны двери кто-то принялся насвистывать грустную незатейливую мелодию.

Один из охранников отозвался:

— Qui est là?^[95]

— Je m’appelle Monsier Lenoir, — послышалось в ответ. — Je suis le portier^[96].

— Le portier? — Охранники переглянулись.

Через секунду дверь отворилась, и на пороге возник старик в неряшливой спецовке, толкающий перед собой желтое ведро на колесиках за торчащую из него швабру.

Золан!!!

— Это он! — вскричал я. — Это он напал на нас!

Ближайший ко мне охранник велел мне заткнуться. Тем не менее оба положили руку на кобуру.

— Это он! — повторил я, выпучив на них глаза. — Катя, скажи им! Скажи, кто это такой!

— C’est mon père^[97], — произнесла она тихонько.

Ее заявление охранников озадачило.

— Votre père?^[98] — переспросил один из них.

Девочка кивнула.

Они подошли к Золану, что-то спросили и, судя по интонации, отдали какой-то приказ. Тот ответил и поднял руки.

— Не слушайте его! — закричал я. — Он все врет, что бы ни говорил!

Один из охранников вновь проорал, чтобы я заткнулся, в то время как другой продолжал допрашивать Золана. Что у того на уме, я не знал, но в любом случае понял, что вести себя и дальше как буйнопомешанный не стоит — это делу не поможет.

— Катя, — тихо произнес я. — Надо удирать.

— Удирать? Куда?

Я кивнул в противоположную сторону той, где стояли Золан и охранники.

— Что происходит?

— Просто беги. И не оглядывайся. Поняла?

Она кивнула.

Поднявшись с колен, я сел на корточки. Катя сделала то же самое.

— Hé! — крикнул охранник. — Arrêtez!^[99]

Он двинулся к нам. Другой, поколебавшись, последовал за ним.

И тут Золан достал из-под рубашки пистолет.

— Берегитесь!

Мое предостережение потонуло в последовавшем выстреле, эхом прокатившемся по всему коридору.

— Бежим! — крикнул я Кате. Мы развернулись и бросились наутек.

Раздался второй выстрел. Закричал охранник. Третий выстрел — и крик оборвался.

Мы с Катей пролетели через деревянные двери и помчались дальше.

* * *

Даниэль с кляпом из вонючей тряпки во рту и по-прежнему скованными за спиной руками сидела в углу комнатушки. Возле двери сгрудились четыре зомбака, остальные продолжали выбираться из дыры.

Она почти жалела, что Золан не убил ее вместе с «сержантом». И тот факт, что он оставил ее в живых, означал, что у безумного старика на нее другие планы. Догадаться о которых было вовсе несложно. Он оттащит ее обратно в свое логово в катакомбах, вот только на этот раз обойдется без всякого притворства. Посадит на цепь и будет насиловать. Она станет его дежурной дыркой. Девушку захлестнуло безграничным отчаянием и обреченностью. Нет, только не туда. Только не это.

Ей только и оставалось надеяться на двух других охранников или Уилла. Возможно, они остановят Золана, вот только в его распоряжении теперь пистолет «сержанта» — и элемент неожиданности. Даниэль не знала, что затеял старик, однако он переоделся в спецовку уборщика, что висела за дверью, и ушел со шваброй и желтым ведром.

Неужто он и вправду считает, что своим маскарадом проведет Уилла и Катю? Или же попросту не принимает их в расчет? Только и хочет, что подобраться поближе к охранникам и пристрелить их?

Из дыры выбрался последний зомбак — всего их набралось семь. Они беспокойно сбились в кучку, несомненно, ощущая себя не в своей тарелке в незнакомой обстановке. Воняло от них столь ужасно, что у Даниэль заслезились глаза.

Затем один из зомбаков — выбравшийся из шахты первым, которого Золан называл Йоргом — постучал своей боевой костью по двери. Прислушался, затем подергал ручку. А потом принялся дергать ее со все возрастающим остервенением, пока в итоге не отскочила кнопка блокировки замка. Зомбак отпрянул, перепугав остальных. Кто-то из них заскулил, кто-то принялся дико озираться по сторонам, однако в основном уроды продолжали вести себя тихо.

Йорг снова взялся за ручку, и тут дверь отворилась. Довольно хрюкнув, зомбак сунул морду в щель и, судя по звукам, принюхался. Замер, снова принюхался и опять замер. Наконец, приоткрыл дверь шире и сощурился на свет. Затем Йорг взглянул на Даниэль. В глазах его явно отражалась работа мысли.

Очевидно, в результате таковой любопытство взяло верх над послушанием Золану, потому что зомбак вышел из комнаты.

Остальная свора принялась тявкать, скулить и толкаться в замешательстве или же в страхе — а может, обуреваемая обоими чувствами. Затем один зомбак набрался смелости и вышел вслед за Йоргом. А потом еще один, и еще — пока в итоге Даниэль не осталась одна.

Она быстро подобралась к погибшему солдату и в кармашке между кобурой и дубинкой на его разгрузочном поясе отыскала ключ от наручников. Сунула его в замочную скважину и принялась вертеть им, пока один наручник не открылся, после чего подняла руки к лицу и отперла второй. А затем вырвала изо рта кляп, с наслаждением втянула воздух и — тут грянул выстрел.

* * *

Мы с Катей рванули назад в музей, но спрятаться там было негде. И бежать оттуда было некуда. Сзади хлопнула дверь — Золан преследовал нас по пятам. Мы свернули за угол и после еще нескольких поворотов оказались в церкви, о которой ранее упоминала Даниэль. Над нефом вздымались потолок с лепниной и расписанный фреской купол, а над алтарем и рождественским вертепом высился огромный балдахин на характерных витых колоннах.

— Туда! — выдохнул я, указывая через левый проход на пару гигантских дверей.

Звучно топая по мраморному полу, мы устремились к ним.

* * *

Какое-то мгновение Золан опасался, что Уилл и Катя улизнут в парк в восточной части музея и оттуда доберутся до военного госпиталя, но вместо этого они помчались в примыкающую церковь, главный вход в которую ночью, несомненно, будет закрыт.

Тогда он перешел с бега на быстрый шаг, не опуская, однако, добытый пистолет «Зиг Про», и принялся убеждать себя, что все-таки расхлебает эту кашу. Через считаные минуты вернется в катакомбы с Уиллом, Даниэль и Катей — и до кучи с мертвым охранником, что сейчас лежит в кладовке. Следователи найдут двух застреленных им других охранников, и на этом все. Подозрение падет на их исчезнувшего коллегу, но больше накопать им ничего не удастся, и дело перейдет в разряд «глухарей».

А уж благополучно вернувшись в подземелье, Золан больше не повторит прежних ошибок. Немедленно прикончит Уилла, а потом Даниэль — перед этим, естественно, позабавившись с ней как следует. А затем завершит то, что нужно было сделать уже давным-давно. Перебьет всех остальных — Йорга, Карла, Одо... и Катю. Это разобьет ему сердце, однако настало время положить конец затянувшемуся безумию, в котором он принимал столь деятельное участие.

* * *

Увы, двери церкви оказались заперты, и нам с Катей только и оставалось, что вернуться в неф — где нас уже поджидал Золан. Он тут же взял меня на прицел.

Я застыл. И под стук адреналина в ушах стоял и ждал, когда старик нажмет на спусковой крючок.

— Папа! — вскричала Катя, закрывая меня собой. — Не убивай его! Он мой друг!

— Друг? — фыркнул Золан. — Да он всего лишь использовал тебя для побега.

— Он рассказал мне правду о Париже! Которую ты всю жизнь скрывал от меня!

— Только ради твоего же блага, мышонок. Этот мир не для тебя.

Катя прикоснулась к своему лицу.

— Это ты со мной сделал?

— Нет, конечно же нет. — Старик сокрушенно покачал головой, искренне задетый вопросом. — Конечно же нет.

— Тогда кто?

— Твой дедушка. Он был совсем чокнутым. И он сотворил это со всеми твоими дядями и тетями. А я появился слишком поздно, чтобы спасти тебя, но я делал для тебя все, что только мог. Я вырастил тебя, как собственную дочь.

— «Как»? Значит, я не твоя дочь?

— Катя, сейчас не время и не место обсуждать это, — резко бросил Золан. — Итак, если ты хочешь, чтобы Уилл остался в живых, делай как я скажу. Поняла?

Девочка вопросительно взглянула на меня.

— Придется слушаться его, — отозвался я.

— Мудрое решение, Уилл. — Старик помахал пистолетом. — Так, оба вперед и шагаем вон туда.

Он повел нас обратно в музей. Я лихорадочно соображал, что же у него на уме. Мои предположения свелись к следующему: либо он снова отведет нас в катакомбы, где прикончит меня, либо отведет к мертвым охранникам и прикончит меня возле них. Естественно, ни один из вариантов меня не устраивал — но что я мог поделать? Одно лишнее движение с моей стороны, и он не колеблясь всадит мне в спину пулю — в этом у меня сомнений не возникало. Я произнес:

— Это тебе с рук не сойдет!

— Что не сойдет?

— Убийство двух охранников.

— Трех!

Я сглотнул ком. Моей последней надеждой как раз и оставалось, что третий охранник и Даниэль все еще живы. Впрочем, не такой уж и сильной: будь они живы, услышали бы выстрелы и уже вернулись.

— И Даниэль? — Мне нужно было знать точно, что с ней случилось.

— Топай давай.

— Она мертва?

Золан так и не ответил.

Катя оглянулась через плечо:

— Папа, мы возвращаемся домой?

— Именно, любовь моя.

— Но я еще не видела Парижа!

— Я тебе его еще покажу.

— Когда?

— Скоро.

— Обещаешь?

— Провалиться мне на этом месте!

Катю ответ как будто удовлетворил, и я подумал, что сейчас она, должно быть, улыбается. Ее невинность, ее слепая вера и великодушие были просто непостижимы.

Внезапно метрах в десяти впереди кто-то метнулся из тени. В тусклом свете мне не удалось различить, кто это такой.

Золан тут же вскрикнул и выстрелил. Стекло одного из выставочных стендов разлетелось осколками.

Даже не раздумывая, действуя исключительно на инстинкте, я резко развернулся и, пригнувшись, чтобы по возможности уменьшить площадь мишени, бросился на старика.

Он выстрелил в меня. Я ощутил, как пуля просвистела мимо левой руки. Мгновением позже я врезался плечом Золану в живот, и вместе мы рухнули на пол. Я извернулся, попытавшись вцепиться зубами ему в лицо. Он вдарил рукояткой пистолета мне по голове.

Как в тумане я соскользнул на пол.

Глава 84

Золан

«Йорг!» — ошарашенно подумал Золан. Это оказался всего лишь Йорг! А кто это бежит за ним? Карл? И Лоренц, Лео, Одо, Франц и Эрих... И вот все они здесь, чуть поодаль, носятся туда-сюда как безголовые курицы, заходясь воем от возбуждения и страха.

Они же все погубят!

— Назад! — заорал им Золан на немецком. — Йорг! Живо назад!

Тот глянул в его сторону, однако подчиниться и не подумал. Лишь потряс в воздухе костью — то ли торжествующе, то ли возмущенно, — да и скрылся за углом, завывая и кроша на ходу витрины стендов.

Золан подавил панику и подумал: еще есть время. Романтическое свидание с Даниэль придется отменить, так же как и не получится по-человечески попрощаться с Катей и безболезненно ее умертвить, однако у него пока остается время сжечь подземное поселение и смыться до того, как все обнаружится.

Он направил пистолет на Уилла, бесформенной кучей валяющегося у него под ногами.

— Нет! — завизжала Катя, бросаясь к ним.

Стиснув зубы и проговорив про себя скоропалительную молитву за ее душу — и свою собственную, — Золан вскинул пистолет на приемную дочь и нажал на крючок. Пуля угодила Кате в живот. Она резко остановилась, будто налетев на невидимую стену, и затем рухнула на бок.

— Прости, мышонок, прошептал старик. — Прости...

И тут же получил удар по ногам.

Глава 85

Звук выстрела мгновенно развеял темноту у меня перед глазами, и какую-то долю секунды я ожидал неминуемой боли. Когда же таковой не последовало, я понял, что меня не подстрелили. А потом в нескольких метрах от себя я увидел Катю. Словно увядшая роза, она неподвижно лежала на боку.

Я подтянул колени к животу и резко выпрямил ноги, вдарив Золану по коленным чашечкам. Он с воплем повалился на меня. Пистолет звучно стукнулся о кафельный пол и отлетел в сторону.

Золан попытался дотянуться до оружия, однако я обхватил его ногами. А больше поделать я ничего и не мог — руки у меня по-прежнему были скованы за спиной. Старик извернулся и лягнул меня в пах. Крякнув от боли, я тут же отпустил его.

Он кое-как поднялся на ноги и, сделав пару нетвердых шагов, подхватил пистолет.

И с хмурым выражением лица прицелился мне в грудь.

Глава 86

Даниэль

Даниэль сбежала с лестницы и тут же увидела метрах в пяти Золана, готового пристрелить Уилла. Она вскинула пистолет и три раза нажала на спусковой крючок. Одна из пуль угодила старику в плечо, и от удара его развернуло лицом к ней. И тогда девушка выстрелила еще три раза. На этот раз одна пуля попала Золану прямо в рот, попутно разнеся ему половину физиономии. Он безжизненно рухнул на пол. Даниэль бросилась к Уиллу. Рядом с парнем лежала Катя.

Неужели Золан убил ее? Какое же он чудовище!

— Уилл! — Девушка перевернула его, чтобы добраться до наручников. У нее так тряслись руки, что она смогла попасть ключом в скважину лишь после нескольких попыток.

— Катя... — произнес Уилл, подползая к девочке. Он взял ее голову в руки. — Катя? Катя?

Веки у нее затрепетали, и она открыла глаза.

Глава 87

Даже не знаю, откуда у меня взялись силы. Я еще никогда в жизни не ощущал такой слабости, но все же подхватил Катю на руки и побежал по музею, лихорадочно отыскивая выход. После нескольких неверных поворотов и тупиков я наконец-то наткнулся на дверь, которая вывела наружу.

Уже брезжил рассвет. Неестественно красное небо, испещренное оранжевыми полосами, кое-где уже начинало светлеть. За огромным ухоженным розарием маячило массивное бетонное здание — наверняка это и был госпиталь.

— Небо... — пробормотала Катя.

Я посмотрел на нее:

— Что?

Ее пленительные глаза из-под полуприкрытых век были устремлены мимо меня вверх.

— Небо...

— Катя, держись... Сейчас тебе помогут!

— Небо... — повторила она в последний раз. Взгляд ее остекленел.

— Нет! — вскрикнул я, продолжая бежать к госпиталю.

Глава 88

Статья из «Санди телеграф» от 5 мая 2014 г

Эпилог

Я сидел за столиком в «Макдоналдсе» в манхэттенском Чайна-тауне, допивал свой капучино и думал о Париже.

Воспоминания о тех днях накрывали меня все еще очень часто. Чем бы я ни занимался — стоял ли в очереди в банк, сидел ли перед компьютером на работе, принимал ли душ, — я мог внезапно обнаружить, что веду воображаемый разговор с Даниэль, или убегаю через мрак от Золана, или слушаю рассказ Кати про ее книжки.

Каким бы безумием это ни казалось, но проведенные в катакомбах два дня поглотили мои мысли до такой степени, что все предыдущие двадцать пять лет жизни превратились в какую-то жалкую заметку на полях.

Время особенно-то и не лечило. Прошло уже полгода с тех пор, как я покинул Париж, и все же я не мог с уверенностью заявить, что состояние мое существенно улучшилось. Меня по-прежнему преследовали кошмары, а спал я только с ночником. И все чаще и чаще разговаривал сам с собой. Нет, я вовсе не скатился до тех психов, что бродят по улице и бубнят себе под нос, а в следующий миг принимаются выкрикивать оскорбления. Однако, оставшись в одиночестве, я то и дело ловил себя на том, что бормочу — иногда что-то осмысленное, иногда нет. Обычно меня зацикливало на одном-трех словах, вроде «идиот» или «какого хрена», однако регулярность подобного явления в конце концов начала меня тревожить.

Хоть я убил Ганса и двух женщин, на которых напал у подземного озерца, а Даниэль прикончила Золана, французские власти так и не предъявили нам обвинений. Мы сотрудничали с ними в полном объеме, и в результате они сочли, что убийства мы совершили в целях самозащиты. По окончании семидесяти двух часов, максимально допустимого срока содержания под стражей, нас освободили. Я вернулся в свою квартирку, однако когда пресса встала лагерем у подъезда, собрал почти все свои вещички, ускользнул через черный ход и поселился в неприметном мотеле, где в целом мне удавалось оставаться вне поля зрения журналистов.

В течение двух дней состоялись раздельные похороны Роба и Паскаля. По понятным причинам обоих хоронили в закрытых гробах. В часовне, где проводилась поминальная служба по Робу, я лишь перекинулся парой слов с Даниэль, и на этом все, поскольку она почти все время держалась со своей сестрой, Дэв, братом и родителями Роба, прилетевшими из Квебека. Его девочки выглядели просто потрясающе — светловолосые, голубоглазые, наряженные в отделанные рюшем черные платьица. Они ни на шаг не отходили от матери.

На похоронах Паскаля во время надгробной речи не выдержал и разрыдался его брат, а сестра и мать были просто не в себе, особенно когда усыпанный цветами гроб опускали в могилу. Наблюдая за их душевными муками, я ощущал себя чуть ли не самозванцем — все-таки Паскаль никогда меня не любил. Но меня попросила прийти Даниэль, и я не смог ей отказать.

Городские власти кремировали Катю. Мне не хотелось, чтобы ее прах нашел пристанище на каком-нибудь складе или на кладбище для бродяг, так что я выкупил его в конторе коронера, и вместе с Даниэль мы развеяли его в Поминальном саду на кладбище Пер-Лашез.

На следующей неделе я вернулся в Соединенные Штаты. Мне было тяжело расставаться с Даниэль, но во Франции оставаться я больше не мог. Меня неудержимо тянуло домой. Мы с Даниэль обещали друг другу, что обязательно встретимся снова, но, думаю, ни она, ни я по-настоящему в это не верили. Я улетел в Сиэтл и поселился у родителей. Меня тут же принялись изводить предложениями заключить контракт — чуть ли не каждое агентство новостей и крупное книжное издательство страны жаждало заполучить эксклюзивные права на мою историю. Честно говоря, у меня в голове не укладывается, как люди, оказавшиеся вовлеченными в сенсационную кровавую сагу вроде моей, способны откровенничать в интервью или в книгах. Как вообще можно так обесценивать пережитое? Как можно, по сути, своими руками превращать его в развлечение? Роб погиб. Паскаль погиб. Катя погибла. Я ни за что не стану наживаться на их смертях — ни сейчас, ни через десять лет.

Несколько раз по электронной почте мне написала Бриджит. Думаю, она беспокоилась за меня, за мое психическое состояние, пускай напрямую этого и не высказывала. Я неизменно отвечал, хотя и кратко. Она даже спрашивала мой телефонный номер, хотела поговорить. Я сообщил, что еще не обзавелся американским номером — и это была сущая правда. И приобретать таковой я отнюдь не спешил.

Даниэль тоже писала — поначалу почти каждый день, потом несколько раз в неделю, а за последние два месяца сообщения от нес едва ли приходили вообще. Мне недоставало ее посланий, но в то же время я считал, что так оно, пожалуй, и к лучшему. Нас разделял целый океан, и нам обоим нужно было жить дальше.

От кого я действительно обрадовался весточке, так это от своего прежнего шефа. Однажды от него пришел е-мэйл с вопросом, когда ожидать моего возвращения на работу. Я принял это за шутку, поскольку лично мне представлялось весьма сомнительным, что издательство путеводителей изъявит желание продолжать работать с сотрудником, угодившим в заголовки газет по такому поводу. Однако шеф оказался предельно серьезен. Он заявил, что я могу вернуться, как только почувствую себя в состоянии работать. Пожалуй, удивляться мне все-таки не стоило как-никак он всегда был не только моим шефом. но и другом. И даже более того: когда я вернулся в нью-йоркскую редакцию, у меня возникло чувство, будто он ощущает себя отчасти виноватым за произошедшее в Париже, так как идея отправить меня во Францию принадлежала именно ему. Чушь, естественно, но таким уж он был человеком.

Я прикончил свой кофе, выкинул в урну стаканчик вместе с недоеденной картошкой фри и покинул «Макдоналдс». Стоял конец ноября, и на улице уже подмораживало. Калейдоскопом хлопьев валил снег, и все кругом — улицы и тротуары — покрылось ярко-белой простыней, на которой прохожие оставляли грязно-коричневые следы. Народ поголовно натянул шапки и капюшоны от холода, а кое-кто вооружился зонтиком.

Если хочешь оставаться неузнанным, манхэттенский Чайна-таун — самое подходящее место. Несмотря на мой рост в сто девяносто да белый цвет кожи, азиаты не узнавали меня, — а если и узнавали, не подавали виду. Вот в других частях города мне периодически приходилось слышать что-нибудь вроде «Привет, Крот!» или «Эй, Ходячий мертвец!».

Я двинулся в сторону своего дома, располагавшегося на складской улице, где даже в разгар зимы воняло рыбой. Поприветствовав Джимми, исполняющего функции одновременно портье и консьержа, я двинулся по лестнице на пятый этаж, однако едва лишь достигнув своей площадки, замер. У моей двери кто-то сидел, привалившись к ней спиной и подтянув колени к груди.

Еще один «фанат»? Помимо идиотов, обзывающих меня Кротом, существовала и другая категория, включающая как мужчин, так и женщин, — эти подходили ко мне и завязывали разговор. И неважно, где я находился — в парке, баре или ресторане, — они просто материализовывались рядом и принимались чесать языком. Большинству, подозреваю, всего лишь приходило в голову, что неплохо бы потрепаться со знаменитостью. Но некоторые, однако, оказывались местными катафилами и приглашали меня принять участие в походе по позаброшенным туннелям нью-йоркской подземки. Всем им я без обиняков давал понять, что хочу побыть один. Их ответная реакция разнилась от вежливых извинений до обиженных возмущений — как будто это я проявил бестактность, не желая лезть в чужие дела. Тем не менее все они в конечном итоге отвязывались от меня, и до сей поры ни один не появлялся у меня на пороге.

У меня мелькнула мысль развернуться и вернуться попозже, однако это было бы верхом глупости. Ведь это моя квартира. Что же, я должен сбегать из собственного дома?

Я двинулся по коридору. Заслышав мои шаги, незваный гость пошевелился и поднял на меня взгляд. Это оказалась женщина. Какое-то мгновение я не узнавал ее. Потом выдавил:

— Даниэль?

Она вскочила на ноги.

— Уилл!

Мы обнялись, и меня обдало непривычным ароматом жасмина. Я отступил назад, улыбнулся и произнес:

— Ух ты.

Даниэль улыбнулась в ответ. Волосы у нее заметно отросли, но во всем остальном выглядела она так же привлекательно, как мне и запомнилось.

— Удивлен?

— Естественно. Что ты здесь делаешь?

— Да вот, прилетела в Нью-Йорк... и решила заглянуть к тебе.

— Прилетела в Нью-Йорк? — скептически переспросил я.

— Не беспокойся, Уилл, я не приперлась из Парижа только ради того, чтобы повидаться с тобой. Не надо считать меня чокнутой. Я приехала по другой причине, о которой расскажу, если ты решишься пригласить меня к себе.

— Да, конечно, заходи. — Я повозился с ключом и распахнул дверь.

Квартирка моя отличалась высокими потолками, неоштукатуренными кирпичными стенами, современной кухней и лакированным паркетом из вишневого дерева. Арендная плата несколько превышала заложенный мной при поисках жилья максимум, однако квартира располагалась всего в квартале от станции метро ветки Р — а именно по ней я и добирался до работы, — и в ней имелось огромное эркерное окно, благодаря которому в комнате было очень светло. Данные обстоятельства и решили дело.

— Мне нравится, — одобрила Даниэль мой выбор и направилась к кирпичной стене, на которой висело несколько картин маслом. — Эй! — воскликнула вдруг она. — Это же мой велик!

Я встал рядом с ней. На картине была изображена девушка, катящая по мощеной мостовой на розовом велосипеде с белыми крыльями и плетеной корзинкой.

— Как будто и вправду похожим получился, а?

— Да, и даже она похожа на меня!

Лицо велосипедистки было отвернуто от зрителя, но ее худоба и коротко остриженные черные волосы действительно напоминали Даниэль тех дней.

— Но где же ты ее раздобыл?.. — Она уставилась на меня расширившимися от догадки глазами. — Так это ты нарисовал?!

Я кивнул.

— Вот уж не знала, что ты художник.

— Просто я снова вернулся к рисованию.

Даниэль прошлась вдоль стены, осматривая другие полотна: мой любимый участок Сада растений, качели из шины на старом клене возле родительского дома, буйство неоновых огней за окном.

— Просто здорово! — констатировала она.

— Спасибо.

— И ты нарисовал меня. — Даниэль улыбнулась. — Значит, ты скучал по мне.

— Немного.

— Хорошо. Потому что я о тебе ничего и не знаю, Уилл. Ты перестал писать...

— Это ты перестала.

— Потому что я всегда писала первой, а ты просто отвечал. Вот я и прекратила, чтобы посмотреть, напишешь ли ты мне сам. Так и не дождалась.

— Уверен, что написал тебе.

— Уверена, что не написал.

— Ты была так далеко...

— Да, знаю, знаю. Тебе вовсе не обязательно рассыпаться в оправданиях. — Даниэль оглядела квартиру. — А еще у тебя есть картины?

— Немного.

Я провел ее в спальню и указал на несколько полотен, стопкой прислоненных к стене. Она принялась перебирать их.

— О, эти мне тоже нравятся. — Одну из картин Даниэль рассматривала дольше остальных. — А это... Да, это она.

Девушка вытащила полотно и продемонстрировала мне, хотя я, конечно же, знал, что за картина ее заинтересовала. На меня с портрета смотрела Катя. Изначально я хотел нарисовать лишь ее глаза. Мне хотелось запечатлеть их, всю их глубину и невинность, чтобы никогда не забывать. Но затем я понял, что не могу остановиться только на глазах. Мне вдруг захотелось узнать, как Катя выглядела бы, если бы ее не обезобразили в младенчестве. И тогда я нарисовал ее лицо целиком — совершенное от природы.

— Как-то я подумал о ней... — произнес я.

— Она прекрасна.

Я кивнул. Говорить о Кате мне не хотелось, и я сменил тему:

— И где ты остановилась?

Даниэль поставила картину обратно на пол, какое-то время продолжала ее разглядывать, а затем повернулась ко мне.

— В «Бельведере».

— В «Адской кухне».

— Что за дурацкое название для района, правда? Почему туристы вообще селятся в районе с таким названием?

— Ты же поселилась.

— Потому что он напомнил мне о тебе.

— Обо мне?

— Помнишь, в катакомбах, когда я показала тебе написанное на стене название улицы и рассказала, как целый квартал провалился под землю?

— Адская улица, — тут же отозвался я.

— Именно. И когда я обнаружила гостиницу, расположенную в «Адской кухне», сразу же подумала о тебе и решила, что из этого получится неплохая история, которую обязательно расскажу тебе по приезде сюда.

Я кивнул. По изощренной логике Даниэль объяснение действительно обретало смысл.

— Так что ты здесь делаешь? — поинтересовался я.

— Учусь.

— Учишься?

— Я поступила на инженерный факультет Массачусетского технологического университета.

— Черт! Поздравляю, Даниэль!

Она так и просияла.

— Я же говорила тебе, что не останусь навечно цветочницей.

Я покачал головой.

— Значит, ты живешь... в Кембридже?

— Да, вот уже около месяца. Мне хотелось навестить тебя в Нью-Йорке пораньше, но навалилось столько дел...

— Да ерунда, черт с ним, я... Я просто поверить не могу, что теперь ты так близко. Это сколько же, три-четыре часа езды?

— Автобусом получилось четыре.

— А откуда ты узнала, где я живу?

— Позвонила тебе на работу. Кто-то по имени Скотт Шварц-что-то-там дал мне твой адрес.

— Это мой шеф. Вот козел, даже словом не обмолвился!

— Потому что я его об этом попросила. Сказала, хочу устроить тебе сюрприз.

— Эх, Даниэль! И у тебя это здорово получилось! Выпьешь что-нибудь? Нам нужно отметить встречу!

— Как насчет ужина? Под твоей дверью я насидела отменный аппетит.

— И Джимми тебя пропустил?

— Портье-то? Да... Его я тоже попросила ничего не говорить тебе.

— Ну просто отпад охрана, а? Так, куда бы сходить... Тут есть...

— Я подумала, мы могли бы поужинать и у тебя, — перебила меня Даниэль. — Ты, помнится, обещал приготовить для меня что-нибудь из французской кухни. Помнишь — ты, я и твоя страстная двадцатилетняя соседка.

— Мадам Габен, точно. — Я пожал плечами. — Ладно, пусть будет домашняя французская кухня. Э-э... Знаешь какие-нибудь рецепты?

Мы изучили содержимое моего холодильника и буфета, после чего Даниэль заключила, что из имеющихся у меня ингредиентов вполне можно приготовить говядину по-бургундски. Следующие два часа мы и занимались приготовлением данного блюда, в процессе приговорив две бутылки «Каберне Совиньон».

Обеденного стола у меня не имелось — обычно я ел за компьютером, — потому мы устроили пикник посреди гостиной на ковре с густым ворсом. Это оказалось самым приятным времяпрепровождением для меня с тех самых пор, как... как я мог припомнить.

Через какое-то время под звуки фолк-музыки из стереосистемы мы привалились к дивану. Даниэль положила мне голову на плечо. За окном сумерки уже обратились в ночь, и комната наполнилась тенями. И когда эти тени грозили слиться в сплошную черноту, автоматически включились ночники.

— У тебя ночники? — проговорила Даниэль, и от неожиданности я вздрогнул. Я уже задремал и думал, что она тоже заснула.

— Ага... Несколько...

— У меня тоже.

— Правда?

— Я боюсь темноты.

— Найди квартиру с большими окнами.

Она рассмеялась.

— Уилл?

— А?

— Я скучала по тебе.

— Я тоже по тебе скучал.

— Правда?

— Правда.

— Тебе вовсе не обязательно притворяться...

— И вовсе я не притворяюсь.

— Навестишь меня в Кембридже?

— Ну конечно.

— Хорошо... — Она прильнула ко мне.

Когда я уже снова погрузился было в дремоту, Даниэль произнесла:

— Уилл?

— А?

— Обними меня.

Я обнял ее за плечи и крепко прижал к себе.