Филип К. Дик

Доктор Смерть

Philip K. Dick

DR. BLOODMONEY

Copyright © 1965 by Ace Books, Inc.,

Copyright renewed 1993

by Laura Coelho, Christopher Dick, and Isa Dick Hackett

Перевод Андрея Гришина («Доктор Смерть»)

и Наталии Холмогоровой («Послесловие»)

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Ранним утром, когда восходящее солнце окрасило все ярким желтым светом, Стюарт Маккончи подметал мостовую перед входом в «Современные телевизоры. Продажа и обслуживание», прислушиваясь к проезжавшим по Шаттак-авеню автомобилям и цоканью шпилек секретарш, спешивших в офисы, ощущая эту суету и прекрасные запахи новой недели, нового времени, которое позволяет хорошему продавцу много чего достичь. Еще он думал о горячей булочке и кофе на второй завтрак – около десяти часов. Он думал, что все потенциальные покупатели, с которыми разговаривал, возможно, придут-таки, чтобы купить то, что он предлагал, и может быть, даже сегодня, и его книга продаж заполнится, как та чаша в Библии. Подметая, он напевал песенку из нового альбома Бадди Греко и думал о том, каково это – быть знаменитым, всемирно известным великим певцом, за возможность увидеть которого люди платят в таких местах, как «Харрах» в Рино или модные дорогие клубы в Лас-Вегасе, которых он никогда не видел, но о которых так много слышал.

Ему было двадцать шесть лет, и иногда по пятницам поздно вечером он ездил из Беркли по большому десятиполосному шоссе в Сакраменто или, через Сьерры, в Рино, где можно было поиграть в азартные игры и найти девушек; он работал на Джима Фергессона, владельца «Современных телевизоров», получал зарплату плюс процент от продаж и, будучи хорошим продавцом, неплохо зарабатывал. Как бы то ни было, в 1981 году дела шли неплохо. Еще один хороший год, задавшийся с самого начала, на протяжении которого Америка стала сильнее, приросла территориями, и каждый приносил домой больше денег.

– Стюарт, с добрым утром. – Мимо прошел и поздоровался немолодой ювелир. Мистер Кроди направлялся в свой магазинчик на другой стороне Шаттак-авеню.

Открывались все магазины и офисы; перевалило за девять, и появился даже психиатр и специалист по психосоматическим расстройствам доктор Стокстилл с ключом в руке, готовый начать чрезвычайно дорогостоящий прием в стеклянном офисном здании, которое страховая компания выстроила на сверхплановые доходы. Свой заграничный автомобиль доктор Стокстилл припарковал на стоянке; он мог позволить себе ежедневно платить за нее по пять долларов. И почти сразу же прошла и длинноногая (на голову выше своего босса) красавица-секретарша доктора Стокстилла. «И, как пить дать, – решил Стюарт, глядя на все это и опираясь на метлу, – вот и первый на сегодня псих пробирается к офису доктора».

Мир нынче полон психов, подумал Стюарт. Психиатры деньги лопатой гребут. Если бы мне пришлось посещать психиатра, я пользовался бы только черным ходом. Чтобы никто меня не видел и не ржал надо мною. Он думал: «Может быть, кто-то из них так и поступает, если в офисе Стокстилла есть черный ход. Для самых больных или, вернее (поспешил он поправиться), для тех, кто не желает выставлять себя на всеобщее обозрение, таких, к примеру, у кого просто есть проблемы, скажем, те, кто переживает по поводу полицейской акции на Кубе и которые вовсе не психи, а просто озабоченные».

И он тоже был озабочен, потому что существовала немалая вероятность того, что его призовут на Кубинскую войну, которая опять увязла в горах, несмотря даже на применение новых маленьких противопехотных бомб, которые достают грязных гуков, как бы глубоко те ни закопались. Лично он не винил президента – президент не виноват в том, что китайцы решили соблюдать договор. Дело лишь в том, что вряд ли хоть кто-нибудь вернется домой с войны против грязных гуков, не заполучив вирус костной инфекции. Тридцатилетний ветеран, вернувшийся с войны, похож на какую-нибудь мумию, которая сотню лет сохла под открытым небом... и Стюарту Маккончи трудно было представить себе, что он после всего этого сможет собраться с силами и продолжить свою карьеру продавца стереотелевизоров.

– Доброе утро, Стю, – услышал он девичий голос и почему-то вздрогнул. Маленькая темноглазая официантка из кондитерской Эди. – С самого утра спишь на ходу? – Она улыбнулась и поспешила дальше.

– Да ничего подобного! – бросил он ей вслед и снова замахал метлой.

На другой стороне улицы скрытный пациент доктора Стокстилла, мужчина в черных тонах – светлокожий, но с черными волосами и глазами, плотно закутанный в большой плащ цвета глубокой ночи, остановился, чтобы закурить сигарету и оглядеться по сторонам. Стюарт разглядел его осунувшееся лицо, вытаращенные глаза и рот, особенно рот с туго натянутыми губами и при этом с обвисшей вокруг них плотью, как будто напряжение в ней давным-давно стерло зубы и челюсть, оставшись вечной печатью на этом несчастном лице, и Стюарт отвел взгляд.

«Так вот как это бывает? – задумался он. – Так, значит, с ума сходят? Вот так разъедает, словно поглощает...» Он не знал что. Время или, возможно, вода; нечто медленное, но никогда не останавливающееся. Он и раньше видел подобное разрушение, наблюдая за приходящими и уходящими пациентами психиатра, но никогда еще оно не было таким сильным, никогда еще не было таким полным.

В помещении «Современных телевизоров» зазвонил телефон, и Стюарт поспешил туда. Когда же он вернулся на улицу, черная фигура исчезла, и день вновь обрел яркость и аромат красоты и опять сделался многообещающим. Стюарт поежился и поднял метлу.

«Я ведь знаю этого человека, – сказал он себе. – То ли фотографию его видел, то ли он в магазин заходил. Значит, или клиент – старый, может быть, даже друг Фергессона, – или какая-то важная шишка».

И он в задумчивости продолжал подметать.

– Чашку кофе? – осведомился доктор Стокстилл у своего пациента. – Или чай, или «коку»? – Он взглянул на маленькую карточку, которую мисс Парселл положила ему на стол. – Мистер Три, – произнес он вслух. – Нет ли у вас связи со знаменитым английским литературным семейством? Айрис Три, Макс Бирбом...^[1]

Мистер Три сказал с сильным акцентом:

– Вы же знаете, что это не настоящее мое имя. – В его голосе отчетливо слышались раздражение и нетерпение. – Оно пришло мне в голову, когда я разговаривал с вашей помощницей.

Доктор Стокстилл вопросительно взглянул на пациента.

– Меня знает весь мир, – сказал мистер Три. – И мне странно, что вы не узнали меня; вы или оторваны от мира, или еще хуже. – Он пригладил трясущейся рукой длинные черные волосы. – В мире тысячи, даже миллионы людей ненавидят меня и хотели бы уничтожить. Так что, естественно, я принимаю свои меры. Мне пришлось назваться выдуманным именем. – Он прочистил горло и поспешно затянулся сигаретой; он держал сигарету по-европейски, горящим концом в горсть, почти касаясь ладони.

О боже, подумал доктор Стокстилл. Этот человек... я ведь и правда знаю его. Это же Бруно Блутгельд, физик. И он совершенно прав: очень много людей, что здесь, что на Востоке, были бы рады добраться до него, так как помнят ту ошибку, которую он допустил в 1972 году. Ведь расчеты Блутгельда утверждали, что взрыв на большой высоте никому не повредит, на деле же его последствия оказались ужасающими.

– Вы хотите, чтобы я знал, кто вы такой? – спросил доктор Стокстилл. – Или предпочтете остаться мистером Три? Как вам будет угодно; меня устроит и тот, и другой вариант.

– Давайте просто начнем, – хрипло бросил мистер Три.

– Как скажете. – Доктор Стокстилл устроился поудобнее и сделал какие-то пометки авторучкой на листке бумаги, закрепленном на планшете. – Прошу вас.

– Если ты не можешь войти в автобус – знаете, самый обычный автобус, где сидит десяток совершенно незнакомых тебе людей, – значит ли это что-нибудь? – Мистер Три испытующе смотрел на доктора.

– Может и значить, – сказал Стокстилл.

– Я чувствую, что они пялятся на меня.

– По какой-то конкретной причине?

– Из-за моего безобразного лица, – заявил мистер Три.

Не делая видимых движений, доктор Стокстилл поднял взгляд и внимательно рассмотрел пациента. Он увидел мужчину средних лет, плотного телосложения, с черными волосами и темной щетиной на фоне необычно белой кожи. Он увидел круги от усталости и напряжения под глазами этого человека, а также выражение отчаяния в его глазах. У физика была плохая кожа, он нуждался в стрижке, и все его лицо было искажено внутренним беспокойством... Но «безобразия» не было. Если бы не бросающееся в глаза напряженное выражение, это было бы обычное лицо, не привлекающее внимания в толпе.

– Видите бляшки? – хрипло спросил мистер Три, тыча пальцем в щеку и в подбородок. – Уродливые отметины, отличающие меня от всех остальных?

– Нет, – ответил Стокстилл, воспользовавшись случаем хоть что-то сказать прямо.

– А они есть, – сказал мистер Три. – Они под кожей, естественно. Но люди каким-то образом их видят и пялятся. Я не могу ездить в автобусе, не могу пойти в ресторан или театр. Я не могу посетить оперу, или балет, или симфонический оркестр в Сан-Франциско или хотя бы пойти в ночной клуб послушать фолк; если я все же войду туда, мне придется сразу же уйти оттуда, потому что на меня будут смотреть. И отпускать замечания.

– Расскажите, какие это замечания.

Мистер Три промолчал.

– Как вы сами заметили, – сказал Стокстилл, – вы знамениты на весь мир, и разве не естественно, что, когда мировая знаменитость входит и садится среди публики, люди начинают шептаться? Разве когда-нибудь бывало иначе? Что касается неоднозначного отношения к вашей работе, о котором вы упомянули... при известном недружелюбии возможны и обидные реплики. Но в глазах публики любой...

– Не в этом дело, – перебил его мистер Три. – К этому я был готов; еще когда я писал статьи и выступал по телевидению, то ожидал чего-то в этом роде. Это мне знакомо. То, о чем я говорю, касается моей глубоко личной жизни. Моих сокровенных мыслей. – Он посмотрел на Стокстилла и сказал: – Они читают мои мысли и в мельчайших подробностях рассказывают мне о моей личной жизни. Они лезут в мои мозги.

«Paranoia sensitiva, – подумал Стокстилл, – хотя, конечно, необходимы тесты... прежде всего Роршаха. Это может быть развитая вялотекущая шизофрения, финальная стадия многолетнего процесса. Или...»

– Есть некоторые, кто более отчетливо видит бляшки на моем лице и читает мои мысли точнее, чем прочие, – сказал мистер Три. – Я заметил довольно широкий спектр этой способности – некоторые из них едва замечают, а другие, кажется, мгновенно создают гештальт моих отличий, моих стигматов. Например, когда я шел по тротуару к вашему офису, на другой стороне улицы подметал негр... Он прекратил работу и сосредоточился на мне, хотя, конечно, находился слишком далеко и не мог нахамить. Тем не менее он увидел. Я обратил внимание, что это типично для представителей низших классов. В большей степени, чем для образованных или культурных людей.

– Почему бы это... – протянул Стокстилл, делая пометку на листе.

– Думаю, вы сами должны бы знать, если вы разбираетесь в своем деле. Женщина, которая вас рекомендовала, отзывалась о вас как об очень толковом специалисте. – Мистер Три взглянул на него с таким выражением, будто подозревал в полной непрофессиональности.

– Думаю, лучше будет, если вы расскажете мне все с самого начала, – сказал Стокстилл. – Насколько я понимаю, меня рекомендовала Бонни Келлер. Как она поживает? Я не видел ее с апреля, пожалуй... Ее муж отказался от работы в загородной школе, о которой говорил?

– Я пришел не для того, чтобы сплетничать о Джордже и Бонни Келлер, – отрезал мистер Три. – Доктор, я в отчаянном положении. Они могут в любой момент решить, что со мною надо покончить; меня преследуют уже так долго, что... – Он оборвал фразу. – Бонни считает, что я болен, а я очень уважаю ее. – Сейчас он говорил очень тихо, почти неслышно. – Так что я пообещал ей прийти сюда хотя бы раз.

– Келлеры все так же живут в Вест-Марине?

Мистер Три кивнул.

– Я провожу там лето, – сообщил Стокстилл. – Обожаю парусный спорт и при любой возможности выбираюсь в залив Томалес. Вам случалось ходить под парусом?

– Нет.

– Скажите, пожалуйста, когда вы родились и где.

Мистер Три сказал:

– В Будапеште, в 1934 году.

Доктор Стокстилл умело расспрашивал его, складывая факт за фактом полную биографию пациента. Это было совершенно необходимо: сначала диагноз, а потом, если возможно, лечение. Анализ и соответствующая терапия. Известный всему миру человек, терзаемый иллюзией того, что его разглядывают незнакомцы, – как в этом случае можно будет отделить реальность от этой фантазии? Какую понадобится выстроить систему отсчета, которая позволит отличить одно от другого?

Найти здесь патологию, понял Стокстилл, будет очень легко. Очень легко – и очень соблазнительно. Человек, которого ненавидят... Я отношусь к тем, сказал он себе, на кого жаловался Блутгельд (или, вернее, Три). В конце концов, я тоже элемент общества, элемент цивилизации, тяжело пострадавшей из-за ошибки, допущенной этим человеком в расчетах. Ведь возможно – вполне возможно – из-за самоуверенности этого человека, не пожелавшего признать, что и он способен ошибаться, пострадают и мои дети.

Но дело было не только в этом. Стокстилл уже раньше почувствовал в этом человеке что-то извращенное: он смотрел его интервью по телевизору, слушал его выступления, читал его фанатичные антикоммунистические речи – и у него сложилось впечатление, что Блутгельд питал глубокую ненависть к людям, настолько глубокую и всепроникающую ненависть, что, пожалуй, на каком-то подсознательном уровне хотел допустить свою пресловутую ошибку, эта ненависть заставляла его желать подвергнуть опасности жизни миллионов.

Неудивительно, что директор ФБР Ричард Никсон так энергично выступал против «воинствующих антикоммунистов-любителей в высших научных кругах». Никсон тоже встревожился задолго до трагической ошибки 1972 года. Элементы паранойи, сопровождавшиеся манией не только значимости, но и величия, были вполне ощутимы; Никсон, тонко разбирающийся в людях, заметил их, как и многие другие.

И, судя по всему, оказался прав.

– Я приехал в Америку, – сказал мистер Три, – пытаясь скрыться от агентов коммунистов, стремившихся убить меня. Но и здесь они не отвязались от меня... как и нацисты, конечно. Те тоже преследовали меня.

– Понимаю, – отозвался Стокстилл, записывая.

– Они все еще не унялись, но у них ничего не выйдет, – хрипло заявил мистер Три, прикуривая новую сигарету. – Потому что со мною Бог. Он видит мои нужды и часто говорит со мною. Он дарует мне мудрость, которая помогает мне скрываться от преследователей. Я сейчас занят в Ливерморе новым проектом, и его результат будет совсем не таким, которого ожидают наши враги.

Наши враги, подумал Стокстилл. Кто же наши враги... не вы ли, мистер Три? Не вы ли – тот самый человек, который сидит сейчас передо мною и повествует о своих параноидальных иллюзиях? Как вообще вам удалось забраться на нынешний высокий пост? Кто виноват в том, что вы получили власть над чужими жизнями – и сохранили за собой эту власть даже после фиаско 1972 года? Вы – и они – вот наши настоящие враги.

Все наши опасения на ваш счет подтвердились: вы ненормальный, это доказывает ваше присутствие здесь. А так ли это? Стокстилл подумал: «Нет, не так, и, возможно, мне следует снять с себя ответственность; возможно, с моей стороны неэтично пытаться иметь с вами дело. Учитывая мое отношение... Я не могу занять по отношению к вам отстраненную, незаинтересованную позицию; я не могу быть по-настоящему ученым, и, следовательно, мой анализ, мой диагноз вполне могут оказаться ошибочными».

– Почему вы на меня так смотрите? – говорил между тем мистер Три.

– Прошу прощения?.. – откликнулся Стокстилл.

– Вам отвратительна моя уродливость? – сказал мистер Три.

– Нет-нет, – ответил Стокстилл. – Дело не в этом.

– Значит, мои мысли? Вы прочли их, сочли отвратительными и решили, что лучше бы вам не консультировать меня? – Мистер Три поднялся и резко шагнул к двери. – Всего наилучшего.

– Подождите. – Стокстилл двинулся следом. – Давайте хотя бы завершим биографический обзор; мы ведь только начали.

Немного посмотрев на него, мистер Три сказал:

– В Бонни Келлер я уверен. Я знаю ее политические взгляды... она не принадлежит к международному коммунистическому заговору с целью убить меня при первой возможности. – Он снова сел, на этот раз более собранно. Вернее, его поза говорила психиатру о настороженности; он теперь не позволит себе ни на мгновение расслабиться в присутствии Стокстилла. Он не раскроет ничего добровольно. «Он сохранит свою недоверчивость и, пожалуй, будет прав», – думал Стокстилл.

Паркуя автомобиль, Джим Фергессон, хозяин «Современных телевизоров», заметил, что один из его продавцов, Стюарт Маккончи, не подметает тротуар перед магазином, а стоит, опершись на метлу, и то ли дремлет, то ли мечтает. Проследив взгляд Маккончи, он выяснил, что продавец не любуется какой-нибудь проходящей мимо девушкой, не восхищается необычным автомобилем – Стю любил девушек и автомобили, и это было нормально, – а уставился на вход в расположенный через дорогу офис психоаналитика. Вот это было ненормально. И вообще, какое Маккончи дело до него и его пациентов?

– Послушай, – окликнул его Фергессон, торопливо шагая к дверям магазина. – Ты это брось! Вдруг ты и сам когда-нибудь заболеешь – и каково тебе будет, если какой-нибудь нахал примется разглядывать тебя, когда ты обращаешься за помощью?

– Да нет, – отозвался Стюарт, повернув голову. – Я случайно увидел, как туда вошел какой-то важный тип, но не могу вспомнить, как же его зовут.

– Только невротики разглядывают других невротиков, – сказал Фергессон и прошел в магазин. Там он открыл кассу и принялся наполнять ее мелочью и бумажками на предстоящий день.

Ладно, подумал Фергессон, погоди, увидишь, кого я взял на работу в ремонтную мастерскую. Там и впрямь будет на что посмотреть.

– Послушай, Маккончи, – сказал Фергессон, – ты ведь знаешь юношу без рук и ног, который приезжает сюда на коляске? Фокомелус^[2] с этакими ластами вместо конечностей из-за того, что его мать в начале 60-х принимала то нашумевшее средство?^[3] Он вечно болтается здесь, потому что хочет стать мастером по ремонту телевизоров.

Стюарт застыл с метлой в руке.

– Вы наняли его?

– Да, вчера, когда ты был на выездной торговле.

Немного подумав, Маккончи сказал:

– Это повредит бизнесу.

– Почему? Никто его не увидит; он будет внизу, в мастерской. Как бы там ни было, таким людям нужно давать работу: они не виноваты в том, что не имеют рук или ног, в этом виноваты немцы.

Стюарт Маккончи снова помолчал и сказал:

– Сначала вы наняли меня, негра, теперь фока. Должен вам сказать, Фергессон, что вы пытаетесь исправить мир.

Фергессон почувствовал прилив гнева.

– Я не только пытаюсь, но и делаю, а не мечтаю впустую наподобие тебя, – говорил он, направляясь, чтобы открыть сейф. – Его зовут Хоппи. Он должен прийти сегодня утром. А тебе стоит посмотреть, как он двигает разные предметы своими электронными руками. Это просто чудо современной науки.

– Я видел, – сказал Стюарт.

– И это тебе не понравилось.

Стюарт сделал сложный жест рукой.

– Это... неестественно.

Фергессон недовольно взглянул на него.

– Послушай, не вздумай хоть как-то насмехаться над мальчишкой. Если я поймаю тебя, или кого-то еще из продавцов, или вообще любого из моих работников...

– Понятно, – пробормотал Стюарт.

– Тебе скучно, – сказал Фергессон, – а скука – это плохо, потому что она означает, что тебе не приходится напрягаться в полной мере; ты расслаблен и тратишь мое время впустую. Если бы ты усердно работал, у тебя не было бы времени стоять, опираясь на метлу, и посмеиваться над несчастными больными, идущими к врачу. Я запрещаю тебе впредь стоять на улице; если поймаю тебя за этим – уволю.

– О Христос, как же мне приходить на работу, уходить домой и обедать? Да просто как в магазин-то войти? Через стену?

– Можешь приходить и уходить, – решил Фергессон, – но не слоняйся перед дверью.

Стюарт Маккончи уныло посмотрел ему в спину и заявил в попытке вялого протеста:

– Ну, это вообще!

Фергессон принялся включать телевизоры и расставлять таблички, не обращая ни малейшего внимания на демарш своего продавца.

Глава 2

Фокомелус Хоппи Харрингтон ежедневно подкатывал к «Современным телевизорам. Продажа и обслуживание» обычно около одиннадцати утра. Как правило, он въезжал в магазин, останавливал свое кресло-коляску у прилавка, и если там оказывался Джим Фергессон, то спрашивал разрешения спуститься вниз и посмотреть на работу двух мастеров, ремонтирующих телевизоры. Ну а если Фергессона не оказывалось на месте, Хоппи сдавался и через некоторое время уезжал, так как знал, что продавцы не позволят ему спуститься в мастерскую; они просто смеялись над ним, не говоря ни да, ни нет. Он не брал это в голову. Или, по крайней мере, Стюарт Маккончи считал, что не брал это в голову.

На самом деле, понял Стюарт, он не понимал Хоппи, обладавшего твердым лицом с яркими глазами и торопливой нервной речью, которая часто переходила в заикание. Он не понимал его психологически. С чего Хоппи так приспичило чинить телевизоры? Что в этом такого замечательного? Глядя на то, как фок постоянно ошивался там, можно было подумать, что это самое возвышенное призвание из всех возможных. На самом деле ремонтные работы были тяжелыми, грязными и оплачивались не слишком хорошо. Но Хоппи страстно желал стать мастером по ремонту телевизоров, и теперь ему это удалось, потому что Фергессон был полон решимости поступать правильно по отношению ко всем меньшинствам в мире. Фергессон был членом Американского союза защиты гражданских свобод, НАСПЦН^[4] и Лиги помощи инвалидам – последняя, насколько мог судить Стюарт, была не чем иным, как лоббистской группой международного масштаба, созданной для продвижения льготных коек для всех жертв современной медицины и науки, таких как множество людей, пострадавших от катастрофы Блутгельда в 1972 году.

«И кто же, в таком случае, я? – спрашивал себя Стюарт, сидя наверху в офисе магазина и просматривая свою книгу продаж. – Я имею в виду, – думал он, – что раз здесь работает еще и фок, то получается, пожалуй, что я нечто вроде жертвы радиации, как будто темный цвет кожи – это своего рода ранняя форма радиационного ожога». Думая об этом, он постепенно мрачнел.

В давние времена, думал он, все люди на Земле были белыми, а потом, тысяч этак десять тому назад, какой-то козел вонючий взорвал высотную бомбу, некоторых из нас обожгло, и это осталось навсегда и закрепилось в генах. Так и живем.

Джек Лайтхейзер, еще один продавец, вошел в магазин, сел за стол напротив Стюарта и закурил сигару «Корона».

– Я слышал, что Джим нанял того мальчишку, что ездит в инвалидном кресле, – сказал он. – Знаешь, зачем он это сделал? Ради шумихи. Об этом напишут все сан-францисские газеты. Джим любит читать свое имя в газетах. Если подумавши, так это хитрый ход. Первый торговец Восточного побережья, взявший на работу фока.

Стюарт хмыкнул.

– У Джима идеализированное представление о самом себе, – продолжал Лайтхейзер. – Он ведь не просто торговец, он современный римлянин, государственный ум. В конце концов, он просто образованный человек – у него магистерский диплом Стэнфорда.

– Сейчас это уже ничего не значит, – возразил Стюарт. Он сам получил в 1975 году магистерский диплом Калифорнийского университета, и что ему это дало?

– Когда он учился, значило, – сказал Лайтхейзер. – Он, как-никак, закончил в 1947-м, прошел по Солдатскому биллю^[5].

Под ними в главном входе в «Современные телевизоры» появилось инвалидное кресло-коляска, в которой сидела перед панелью управления хрупкая фигурка. Стюарт негромко застонал, и Лайтхейзер взглянул на него.

– Он просто обуза, – сказал Стюарт.

– Он не будет обузой, когда начнет работать, – сказал Лайтхейзер. – У парнишки одни мозги, тела, считай, и нет вовсе. У него мощный ум и вдобавок амбиции. Помилуй Бог, ему всего семнадцать, и он стремится работать, оставить школу и работать. Это потрясающе.

Они сидели и наблюдали за Хоппи на тележке. Хоппи направлялся к лестнице, спускавшейся в ремонтную мастерскую.

– А парни внизу уже знают? – спросил Стюарт.

– О, конечно. Джим сказал им вечером. Они отнеслись к этому философски; ты же знаешь ремонтников – жаловались, но это ничего не значит. Они все время на что-то жалуются.

Услышав голоса продавцов, Хоппи бросил на них острый взгляд. Обратив к ним худое усталое лицо, он произнес, заикаясь:

– Эй, скажите, мистер Фергессон здесь?

– Не-а, – буркнул Стюарт.

– Мистер Фергессон взял меня на работу, – сказал фок.

– Угу, – буркнул Стюарт. Ни он, ни Лайтхейзер не пошевелились, так и сидели за столом, глядя на фока сверху вниз.

– Можно мне спуститься? – спросил Хоппи.

Лайтхейзер пожал плечами.

– Пойду выпью чашечку кофе, – сказал Стюарт, поднимаясь на ноги. – Вернусь через десять минут; присмотри за магазином, ладно?

– Будь спокоен, – ответил, кивнув, Лайтхейзер и пыхнул сигарным дымом.

Подойдя к входной двери, Стюарт увидел, что фок еще там – он еще не приступил к трудному спуску в подвал.

– Дух семьдесят второго, – бросил Стюарт, проходя мимо коляски.

Фок покраснел и пробормотал:

– Я родился в шестьдесят четвертом; это никак не связано со взрывом. – Когда Стюарт уже шагнул из двери на тротуар, фок взволнованно крикнул ему вслед: – Это снотворное, талидомид. Это всем известно.

Стюарт, ничего не ответив на это, направился в кофейню.

Фокомелусу было очень непросто попасть на коляске по лестнице в подвал, где работали за своими верстаками ремонтники, но после продолжительных стараний, непрерывно перехватывая перила механическими манипуляторами, заботливо предоставленными правительством США, он все же смог спуститься. Манипуляторы вообще-то были не такими уж хорошими; конструкцию разработали много лет назад, а его техника не только изрядно поработала, но и – как он знал из текущей литературы по теме – устарела. Теоретически правительство, согласно акту Ремингтона, должно было заменить ему кресло со всем оборудованием на более современную модель, и он написал об этом старшему сенатору от Калифорнии Альфу М. Партлэнду. Пока что ответа не последовало. Но он был терпелив. Он много раз по многим вопросам писал конгрессменам и получал ответы или с большим опозданием, или в виде типографских бланков с готовым текстом, а зачастую ответов вовсе не было.

Однако в этом случае закон был на стороне Хоппи Харрингтона, и теперь нужно было лишь время, чтобы додавить кого-нибудь, в чьей власти выдать ему положенное. Он воспринимал это мрачно – терпеливо и мрачно. Они были обязаны помочь ему, хотели они того или нет. Этому его научил отец, разводивший овец на ранчо в долине Сономы: научил его всегда требовать того, что ему положено.

За дверью громыхнула музыка. Ремонтники занимались своим делом. Хоппи чуть помедлил, открыл дверь и оказался перед двумя мужчинами, сидевшими за длинным столом, заваленным инструментами, приборами со стрелками и циферблатами и телевизорами, разобранными в той или иной степени. Ремонтники не сразу заметили его.

– Послушай, – вдруг совершенно неожиданно сказал один из них. – Ручную работу многие презирают. Почему бы тебе не заняться чем-нибудь умственным? Мог бы вернуться в школу и получить диплом. – Ремонтник поднял голову и вопросительно взглянул на него.

«Нет, – подумал Хоппи. – Я хочу работать... своими руками».

– Мог бы стать ученым, – добавил второй ремонтник, не отвлекаясь от работы – он прозванивал цепь вольтметром.

– Как Блутгельд, – сказал Хоппи.

Мастер хохотнул с сочувственным пониманием.

– Мистер Фергессон сказал, что вы дадите мне какую-нибудь работу, – сказал Хоппи. – Для начала какой-нибудь простой ремонт. Да? – Он умолк, опасаясь, что ему не ответят, но тут один из мастеров показал на проигрыватель-автомат. – Что с ним случилось? – спросил Хоппи, рассматривая накладную. – Я справлюсь, я знаю.

– Пружина чейнджера^[6] сломалась, – ответил один из мастеров. – Не затыкается после последней записи.

– Понятно, – сказал Хоппи. Он взял чейнджер манипуляторами и откатился к дальнему концу верстака, где имелось свободное место. – Я тут расположусь. – Возражений не последовало, и он взял пассатижи. Это просто, думал он. Я практиковался дома. Он сосредоточился на механизме, но все же краем глаза поглядывал на мастеров. Я много практиковался, у меня почти всегда получалось, и с каждым разом все лучше. Все более предсказуемо. Пружинка маленькая, думал он, очень маленькая. Такая легкая, что ее можно дыханием сдуть. Я вижу, где в тебе надлом, думал он. Молекулы металла не соприкасаются между собой, как следовало бы. Он сосредоточился на поврежденном месте, держа детальку пассатижами так, чтобы ближайший из мастеров ее не видел, и притворялся, будто тянет пружину, пытаясь снять ее.

Завершая работу, он почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной и смотрит; повернувшись, он увидел Джима Фергессона. Хозяин магазина стоял молча, сунув руки в карманы и со странным выражением на лице.

– Все готово, – нервно сказал Хоппи.

– Дай-ка посмотрю, – отозвался Фергессон. Он взял чейнджер и поднял его поближе к свету люминесцентных ламп.

«Он видел? – гадал Хоппи. – Он понял, а если да, то что он подумал? Встревожит ли это его и есть ли ему до этого вообще дело? Он... испугался?»

Фергессон молча рассматривал чейнджер.

– Где ты взял новую пружину? – вдруг спросил он.

– Прямо здесь нашел, – не задумываясь, ответил Хоппи.

Все в порядке. Фергессон, если и видел, то не понял. Фокомелус расслабился и почувствовал прилив радости, почувствовал огромное удовольствие, сменившее тревогу. Он улыбнулся мастерам и посмотрел по сторонам в поисках следующей работы.

Фергессон сказал:

– Тебе не мешает, когда на тебя смотрят?

– Нет, – ответил Хоппи. – Пусть смотрят, кто захочет. Я знаю, что не такой как все. На меня смотрят с самого рождения.

– Я имел в виду: когда ты работаешь.

– Нет, – сказал он, и (в его ушах) собственный голос прозвучал громко, может быть, даже слишком громко. – Перед тем как у меня появилась коляска, – сказал он, – перед тем как правительство хоть что-то мне дало, отец носил меня на спине вроде как в рюкзаке. Как индейцы. – Он неуверенно засмеялся.

– Понимаю, – сказал Фергессон.

– Это было в Сономе, – сказал Хоппи. – Там я вырос. Мы держали овец. Однажды баран боднул меня, и я взлетел в воздух. Как мяч. – Он снова засмеялся; оба мастера молча смотрели на него, оторвавшись от работы.

– Поспорить готов, – сказал один из них после паузы, – что ты упал на землю и покатился.

– Да, – со смехом ответил Хоппи. И тогда засмеялись уже все: он сам, и Фергессон, и два мастера-ремонтника; они представили себе, как это выглядело, как Хоппи Харрингтон, семи лет от роду, без рук и ног, только торс и голова, катился по земле, воя от страха и боли, – но это было смешно, и он это знал. Он рассказал о том случае так, чтобы было смешно, он постарался.

– Теперь на своей коляске ты управляешься куда лучше, – сказал Фергессон.

– О да, – согласился он. – И я конструирую новую, по собственному проекту, электронную; я прочитал статью об электронике под управлением мозга, которую используют в Швейцарии и Германии. Они подключают провода прямо к двигательным центрам мозга, так что задержек просто нет, движения даже быстрее, чем... чем при обычной физиологической структуре. – Он начал было говорить «чем у человека». – Я за пару лет доведу ее до ума, – сказал он. – И она будет лучше даже швейцарских моделей. И тогда я смогу выбросить это казенное барахло.

Фергессон сказал торжественным официальным тоном:

– Я восхищаюсь силой твоего духа.

Хоппи снова рассмеялся и сказал, заикаясь:

– С-спасибо, мистер Ф-фер-гессон.

Один из мастеров подал ему многоканальный FM-тюнер.

– Тут настройка плывет. Посмотри, в чем дело.

– Хорошо, – ответил Хоппи и взял аппарат металлическими манипуляторами. – Это я точно сделаю. Я, дома еще, много чего настраивал, я умею. – Эту работу он считал самой простой из всех возможных, для нее даже не нужно было концентрировать внимание. Можно было подумать, что ее придумали специально для него и его возможностей.

Заглянув в календарь, висевший на стене кухни, Бонни Келлер обнаружила, что сегодня ее друг Бруно Блутгельд должен посетить рекомендованного ею психиатра, доктора Стокстилла, принимающего в Беркли. Вернее, он наверняка уже побывал у Стокстилла и завершил первый час терапии. Сейчас он, скорее всего, едет обратно в Ливермор, в свой кабинет в Радиационной лаборатории, той лаборатории, где она когда-то работала до тех пор, пока не забеременела. Там, еще в 1975 году, она и познакомилась с доктором Блутгельдом. Теперь ей сравнялся тридцать один год, она жила в Вест-Марине, ее муж служил заместителем директора местной начальной школы, и она была очень счастлива.

Ну, не очень счастлива. Умеренно – терпимо – счастлива. Она по-прежнему сама проходила психоанализ – теперь раз в неделю, а не три раза – и во многих отношениях поняла себя, свои бессознательные побуждения и паратактические систематические искажения реальной ситуации. За шесть лет психоанализ изрядно помог ей, но она не излечилась. На самом деле такого понятия, как исцеление, не существовало – «болезнью» была сама жизнь, и постоянный рост (или скорее жизнеспособная адаптация к росту) должен был продолжаться, иначе это привело бы к психическому застою.

Она была решительно настроена не допустить застоя. В данный момент она читала «Закат Европы» в оригинале, по-немецки, уже одолела пятьдесят страниц, и оно того стоило. А кто еще из ее знакомых читал эту книгу хотя бы в английском переводе?

Интерес к немецкой культуре и ее литературе пробудился много лет назад благодаря контакту с доктором Блутгельдом. К тому же она провела в Германии три года, когда училась в колледже, но не воспринимала немецкий язык неотъемлемой частью своей взрослой жизни; как и многое другое из того, что она старательно учила, он отошел в область бессознательного, как только она получила диплом и стала работать. Магнетический эффект присутствия рядом Блутгельда пробудил и развил многие интересы ее студенческих лет, любовь к музыке и изобразительному искусству... она многим была обязана Блутгельду и питала к нему благодарность.

Теперь, конечно, Блутгельд был болен; об этом знали почти все в Ливерморе. У этого человека была обостренная совесть, и он постоянно страдал из-за ошибки 1972 года, которая, как знали все, кто работал в Ливерморе в те дни, не была его личной виной, и ему не следовало целиком брать ее на себя, но он сам решил взвалить на себя это бремя и из-за этого заболел, и с каждым годом ему становилось все хуже.

В ошибочные расчеты – ошибочные не с точки зрения объема знаний, доступных в 1972 году, а с точки зрения реальной ситуации – было вовлечено множество квалифицированных специалистов, использовавших самую совершенную аппаратуру, самые передовые компьютеры того времени. Огромные массы радиоактивных облаков не рассеялись, а были притянуты гравитационным полем Земли и вернулись в атмосферу; никто не удивился этому сильнее, чем сотрудники Ливерморского университета. Теперь, конечно, слой Джеймисона-Френча изучили досконально; доходчиво объяснить, что пошло не так и почему, смогли даже такие далекие от науки журналы, как «Тайм» и «Ю-Эс ньюс». Но это произошло девять лет спустя.

Подумав о слое Джеймисона-Френча, Бонни вспомнила о том, что чуть не пропустила важное событие. Она сразу же подошла к телевизору в гостиной и включила его. Уже запустили? – подумала она, взглянув на часы. Нет, еще полчаса, не меньше. Экран осветился, и, конечно же, на нем были ракета и стартовая башня, персонал, грузовики, снаряжение; она определенно все еще находилась на земле, и, по всей вероятности, Уолтер Дэнджерфилд и миссис Дэнджерфилд даже не поднялись на борт.

«Первая семейная пара, эмигрирующая на Марс», – насмешливо сказала она себе, пытаясь представить, что же может ощущать сейчас Лидия Дэнджерфилд, рослая блондинка, знающая, что у них не более шестидесяти процентов вероятности достигнуть Марса. Их ожидало великолепное оборудование, обширный расчищенный участок и сооружения, ну и что с того, что они сгорят по пути? В любом случае это должно было произвести впечатление на Советский блок, которому не удалось основать свою колонию на Луне; русские быстренько задохнулись или умерли от голода – никто точно не знал. В любом случае колония исчезла. Исчезла из истории так же таинственно, как и появилась.

Мысль о том, что НАСА отправит всего лишь пару, одного мужчину и его жену, а не целую группу, ужасала ее; она инстинктивно чувствовала, что организаторы, отказавшись от случайной выборки кандидатов, прямо-таки нарываются на неудачу. Несколько человек должны были бы лететь из Нью-Йорка, несколько – из Калифорнии, думала она, наблюдая на экране телевизора за техниками, проводящими последние проверки ракеты. Как это называется? Перестраховка? Как бы там ни было, не следует класть все яйца в одну корзину... И все же НАСА всегда поступало именно так: с самого начала по одному астронавту зараз и много рекламы. Когда в далеком 1967 году Генри Ченселлор сгорел на своей космической платформе, весь мир наблюдал за этим по телевизору в ужасе и горе, конечно, но тем не менее публике это показали. И реакция публики отбросила освоение космоса Западом на пять лет.

– Как вы видите, – мягко, но энергично произнес комментатор Эн-би-си, – подготовка завершена. С минуты на минуту мы ждем появления мистера и миссис Дэнджерфилд. Давайте просто из любопытства перечислим только самые важные подготовительные работы, проведенные для обеспечения...

«Болтун, – сказала себе Бонни Келлер и, поежившись, выключила телевизор. – Не могу я на это смотреть».

С другой стороны, что еще делать? Просто сидеть и кусать ногти еще шесть часов – нет, две недели? Единственный выход – не вспоминать, что сегодня день изгнания Первой четы. Впрочем, уже поздно не вспоминать это.

Ей нравилось думать о них как о первой чете, о персонажах сентиментальной старомодной научно-фантастической повести. Очередные Адам и Ева, если не считать того, что, конечно, Уолт Дэнджерфилд с его ироничным, язвительным остроумием, с его резкой, почти циничной манерой говорить, выступая перед журналистами, не годился в Адамы, он больше походил на последнего, а не первого мужчину. Бонни восхищалась им; Дэнджерфилд не был ни уличным шалопаем, ни коротко стриженным молодым блондином, автоматически выполняющим новейшую задачу ВВС. Уолт был вполне реальной персоной, и можно было не сомневаться, что у НАСА имелись все основания выбрать его. Его гены... они, вероятно, были до отказа набиты четырехтысячелетней культурой, наследием человечества, заложенным прямо в них. Уолт и Лидия станут родоначальниками Nova Terra... По Марсу будет разгуливать множество утонченных маленьких Дэнджерфилдов, ведущих интеллектуальные беседы и в то же время обладающих той забавной ноткой явного джазового мировосприятия, которая была присуща Дэнджерфилду.

«Представьте себе длинное шоссе, – как-то сказал Дэнджерфилд в интервью, отвечая на вопрос репортера об опасностях путешествия. – Миллион миль по десятиполосной автостраде без встречных, без медлительных грузовиков. Четыре утра... На дороге только твоя машина, и больше никого. Как говорится, тишь да гладь». И все это с доброй улыбкой.

Бонни наклонилась и снова включила телевизор.

И на экране появился круглолицый, в очках Уолт Дэнджерфилд, одетый в космический скафандр, только еще без шлема, и рядом с ним Лидия. Уолт отвечал на вопросы, а она стояла молча.

– Я слышал, – растягивая слова, произнес Уолт, двигая челюстью, словно обдумывая вопрос, прежде чем ответить, – что в Бойсе, штат Айдахо, обо мне беспокоится одна МДС. – Он поднял взгляд, когда кто-то в дальнем конце зала повторил: «МДС?» Уолт сказал на это: – Так великий, ныне покойный Херб Каен^[7] называл Маленьких Добрых Старушек. Хоть одна такая найдется всегда и везде. Возможно, она уже есть и на Марсе, и мы будем жить через улицу. Как бы то ни было, эта женщина из Бойсе, насколько я понимаю, несколько переживает за нас с Лидией, боится, как бы с нами чего-нибудь не случилось. Поэтому она прислала нам талисман на удачу. – Он продемонстрировал его, неуклюже держа толстенными пальцами перчаток скафандра. Репортеры восхищенно загомонили. – Мило, не правда ли? – сказал Дэнджерфилд. – Я вам скажу, для чего он нужен: он помогает от ревматизма. – Репортеры рассмеялись. – На тот случай, если мы заболеем ревматизмом, пока будем на Марсе. Или от подагры? Нет, кажется, все-таки от подагры... что она написала в письме? – Он взглянул на жену. – От подагры, да?

«Наверное, – подумала Бонни, – амулетов, защищающих от метеоритов или радиации, не делают». Ей стало грустно, как будто ее посетило дурное предчувствие. Или это просто потому, что сегодня Бруно Блутгельд должен был посетить психиатра? И отсюда печальные мысли – мысли о смерти, радиации, ошибках в расчетах и ужасной, нескончаемой болезни.

«Не верю, что Бруно сделался параноидальным шизофреником, – сказала она себе. – У него всего лишь ухудшилось состояние, и при надлежащей психиатрической помощи – попринимать таблетки какое-то время, только и всего – с ним все будет в порядке. Это не дефект характера, не стрессовое обострение психопатии, а проявление эндокринного расстройства; с такими вещами сейчас творят чудеса. Хотя откуда мне знать, – мрачно подумала она. – Ведь Бруно сидел вот тут и рассказывал нам с Джорджем о том, как «они» отравили его питьевую воду, и мы далеко не сразу поняли, насколько он болен... Он просто казался подавленным».

Сейчас она явственно представляла себе Бруно с рецептом на какую-нибудь таблетку, стимулирующую кору головного мозга или подавляющую работу промежуточного мозга, в общем, на современный западный аналог знаменитой китайской фитотерапии, который быстро подействует и изменит метаболизм мозга Бруно, рассеивая галлюцинации, как паутину. И все снова будет хорошо, и они втроем – она сама, Джордж и Бруно – станут устраивать свои, как они это называли, концерты Вест-Маринского барочного ансамбля блокфлейт и по вечерам играть Баха и Генделя... Все как в старые добрые времена. Две деревянные шварцвальдские блокфлейты (подлинные), и она аккомпанирует на пианино. Дом, наполненный старинной барочной музыкой, запахом домашнего хлеба, и бутылка «Буэна виста» из старейшей винодельни Калифорнии...

Уолт Дэнджерфилд на экране саркастически ухмылялся и казался похожим на что-то среднее между Вольтером и Уиллом Роджерсом^[8].

– О да, – говорил он журналистке, на голове которой красовалась до смешного большая шляпа. – Мы рассчитываем открыть на Марсе много неизвестных пока что форм жизни. – И, уставившись на ее шляпу, сообщил: – Впрочем, одну уже, кажется, нашли. – И журналисты опять расхохотались. – Полагаю, оно движется, – добавил Дэнджерфилд, указывая на шляпу своей молчаливой спокойной жене. – Оно пришло за нами, до-рогая.

«Он действительно любит ее, – поняла Бонни, глядя на них. – Интересно, Джордж когда-нибудь испытывал ко мне такое же чувство, как Дэнджерфилд – к своей жене? Честно говоря, сомневаюсь. Если бы любил, то не допустил бы, чтоб я сделала те два аборта». У нее сделалось еще тоскливее на душе; она встала, перешла на другое место и села спиной к телевизору.

«Им нужно было послать на Марс Джорджа, – с горечью думала она. – А еще лучше нас всех – Джорджа, меня и Дэнджерфилдов. Джордж мог бы закрутить интрижку с Лидией Дэнджерфилд – если он способен на это, – а я спала бы с Уолтом; я была бы вполне очень даже неплохой партнершей в этом грандиозном приключении. А что – нет? Вот бы что-нибудь случилось! – сказала она себе. – Вот бы Бруно позвонил и сказал, что доктор Стокстилл вылечил его, или Дэнджерфилд вдруг отменил бы свой полет перед самым стартом, или китайцы начали бы Третью мировую войну, или Джордж разорвал бы свой ужасный контракт со школьным советом, как обещал. Хоть что-нибудь. Может быть, – подумала она, – мне стоит достать гончарный круг и вернуться к так называемому творчеству, или к анальным играм, или хотя бы к чему-нибудь. Я могла бы сделать непристойный горшок. Придумать форму, обжечь в печи у Вайолет Клатт и продать в Сан-Ансельмо в «Креэйтив артворкс, инк.», в том самом заведении для светских дам, где в прошлом году отказались от моей паяной бижутерии. Я точно знаю, что они примут непристойный горшок, если это будет хороший непристойный горшок».

Перед витриной «Современных телевизоров», где был выставлен большой цветной стереотелевизор, собралась небольшая толпа; старт полета Дэнджерфилдов показывали американцам по всем каналам, и они смотрели кто дома, кто на работе. Стюарт Маккончи стоял, скрестив руки на груди, в задних рядах толпы и тоже смотрел.

– Призрак Джона Л. Льюиса^[9], – сухо говорил Уолт Дэнджерфилд, – оценил бы истинное значение оплаты непроизводительного времени... Если бы не он, то, по всей вероятности, мне заплатили за это путешествие долларов пять на том основании, что моя работа фактически не начнется, пока не доберусь туда. – На его лице уже не было прежнего азарта; пришло время им с Лидией входить в корабль. – Просто запомните... если с нами что-то случится, если мы потеряемся, не отправляйтесь нас искать. Оставайтесь дома. Я уверен, что мы с Лидией где-нибудь да появимся.

– Счастливого пути! – наперебой затараторили журналисты вслед Дэнджерфилдам, которые под конвоем чиновников и технарей НАСА уходили из поля зрения камер.

– Уже скоро, – сказал Стюарт Лайтхейзеру, который тоже вышел из магазина и стоял рядом.

– Дурак он, что подписался на это дело, – отозвался Лайтхейзер, пожевывая зубочистку. – Он уже не вернется, а они и не скрывают этого.

– А с чего бы он мог хотеть вернуться? – сказал Стюарт. – Что тут хорошего? – Он завидовал Уолту Дэнджерфилду и хотел, чтобы это он, Стюарт Маккончи, стоял там перед телекамерами на виду всего мира.

На верхней площадке лестницы появился Хоппи Харрингтон в своей коляске и целеустремленно поехал вперед.

– Его уже запустили? – поспешно, нервным голосом спросил он у Стюарта, глядя на экран. – Он же сгорит, будет так же, как в шестьдесят пятом. Я, конечно, этого не помню, но...

– Заткнись, а... – почти ласково сказал Лайтхейзер, и фокомелус, зардевшись, умолк. Потом они смотрели, каждый с какими-то своими мыслями и реакциями, как на экране телевизора от носового обтекателя ракеты в подвесной люльке отъезжала последняя проверочная группа. Ракету заправили, проверили, сейчас должен был начаться обратный отсчет, и вот два человека входят в ракету. Стоявшие перед телевизором зашевелились и стали перешептываться.

В тот же день, немного позже, где-то вскоре после полудня их ожидание будет вознаграждено, потому что «Голландец IV» оторвется от Земли, выйдет на орбиту, пробудет на ней час с небольшим, а люди все так же будут стоять перед телеэкраном и смотреть, как ракета мчится вокруг планеты, и в конце концов решение будет принято, и кто-то далеко внизу, в бункере, включит последнюю ступень, и ракета на орбите изменит траекторию и расстанется с миром. Они уже видели такое прежде, каждый раз все выглядело почти так же, но этот раз был особенным, потому что эти люди никогда не вернутся. И происходившее вполне заслуживало того, чтобы провести весь день перед экраном; людская толпа готова была ждать.

Стюарт Маккончи решил, что пришло время ланча. Перекусит, а потом вернется и будет смотреть дальше вместе со всеми остальными. Сегодня он мало что сделает, а может, и вовсе ничего не сделает, и не продаст ни одного телевизора. Но ведь происходящее гораздо важнее. Этого нельзя пропустить. Ведь когда-нибудь и я смогу попасть туда, сказал он себе, может быть, я эмигрирую позже, когда накоплю достаточно, чтобы жениться; тогда возьму жену, детей и начну новую жизнь там, на Марсе, где к тому времени сложится действительно хорошая колония, не только машины.

Он представил себя в кабине ракеты, как и Уолт Дэнджерфилд, пристегнутым рядом с женщиной чрезвычайной физической привлекательности. Пионеры, он и она, основывающие новую цивилизацию на новой планете. Но тут у него в животе забурчало, и он понял, насколько голоден. Откладывать далее ланч было нельзя.

Еще когда он стоял и глядел на телеэкран, показывавший громадную ракету, его мысли крутились вокруг супа, булочек, говяжьего жаркого и яблочного пирога с мороженым, которые подают в «Лучшей еде от Фреда».

Глава 3

Стюарт Маккончи почти ежедневно ходил есть в одно и то же кафе неподалеку от «Современных телевизоров». Сегодня, войдя в «Лучшую еду от Фреда», он почувствовал раздражение, увидев в глубине зала коляску Хоппи Харрингтона, и в ней сидел Хоппи и ел свой ланч, ел совершенно естественно и непринужденно, как будто очень часто бывал здесь. Вот же черт, подумал Стюарт, он выигрывает, фоки выигрывают. А я даже не заметил, как он выбрался из магазина.

Тем не менее Стюарт сел в кабинку и взял меню. Он не вытеснит меня, сказал он себе, отыскивая в меню блюдо дня и его цену. Близился конец месяца, и деньги у Стюарта практически кончились. Он то и дело думал о чеке с полумесячной зарплатой; Фергессон собственноручно выдаст его в конце недели.

Приступив к супу, Стюарт услышал резкий голос фока; Хоппи рассказывал какую-то байку, но кому? Официантке Конни? Стюарт обернулся и увидел, что и официантка, и фритюрщик Тони стоят у коляски Хоппи и слушают, и ни одна, ни другой не выказывают и намека на отвращение к фоку.

Тут Хоппи увидел и узнал Стюарта и окликнул его:

– Эй!

Стюарт кивнул, отвернулся и сосредоточился на супе. Фок заливал что-то о своих изобретениях, о какой-то электронной фигне, которую он сконстролил или собирался сконстролить; Стюарт не врубился, да ему и дела не было. Какая разница, что Хоппи соорудил, какие безумные идеи копошатся в мозгу этого обрубка. «Наверняка что-то ненормальное, – сказал себе Стюарт. – Какой-нибудь коленвал навроде вечного двигателя... о, вечного двигателя для его коляски! – Он рассмеялся – так ему понравилась эта мысль. – Нужно пересказать Лайтхейзеру, – решил он. – Вечный двигатель Хоппи!» – И тут ему пришло в голову: фокомобиль! Тут уже Стюарт рассмеялся вслух.

Хоппи услышал его смех и, судя по всему, решил, что Стюарта развеселило что-то из сказанного им.

– Эй, Стюарт! – позвал он. – Иди сюда, я тебе пиво поставлю.

Вот козел, подумал Стюарт. Неужели он не знает, что Фергессон строго запрещает нам пить пиво за ланчем? Это закон: выпил пива – можешь не возвращаться на работу, получишь расчет по почте.

– Нет, это ты послушай, – сказал он фоку, повернувшись к нему всем телом, – поработаешь еще немного у Фергессона, так больше не станешь говорить таких глупостей.

– Ты о чем? – пробормотал, покраснев, фок.

Повар пояснил:

– Фергессон не позволяет своим работникам выпивать; это против его религии, да, Стюарт?

– Точно, – подтвердил Стюарт. – И тебе лучше бы это усвоить.

– Я не знал, – сказал фок, – но я сам и не собирался пить пиво. Только я не понимаю, какое право имеет хозяин указывать работнику, что ему делать в свободное время. Сейчас перерыв, почему бы ему не выпить пива, если хочется? – Его резкий голос был полон мрачного негодования. Теперь он уже не шутил.

Стюарт сказал:

– Он не хочет, чтобы от его продавцов разило, как из пивнушки. Я думаю, он прав. Это наверняка не понравится какой-нибудь старушке, пожелавшей купить телевизор.

– Понятно, если речь идет о продавцах, таких как ты, – сказал Хоппи. – Но я-то не продавец и могу выпить пива, если захочу.

Повар встревоженно вскинулся.

– Хоппи, знаешь... – начал он.

– Ты слишком молод, чтобы пить пиво, – перебил Стюарт. Теперь уже все находившиеся в зале смотрели на них и прислушивались к разговору.

Фок покраснел еще сильнее, до багрового.

– Я достаточно взрослый, – сказал он негромким, но напряженным голосом.

– Не подавай ему пива, – сказала официантка Конни повару-фритюрщику. – Он совсем малой.

Хоппи запустил манипулятор в карман, достал бумажник, раскрыл его и положил на стойку.

– Мне двадцать один, – заявил он.

Стюарт рассмеялся.

«Чушь! У него там какой-нибудь фальшивый документ, – подумал он. – Дурачок или сам напечатал его, или подправил, или еще что-нибудь. Очень ему хочется не отличаться от всех других, прямо из кожи вон лезет».

Рассмотрев документ, фритюрщик сказал:

– Да, там написано, что ты уже взрослый. Но, Хоппи, не забудь, когда будешь здесь в следующий раз и я подам тебе пиво, не забудь...

– Ты должен подать его мне, – ответил фок.

Повар громко хмыкнул, отошел, вернулся с бутылкой «Хэмм» и поставил ее, запечатанную, перед Хоппи.

– Открывалку, – потребовал фок.

Фритюрщик опять отошел и вернулся с открывалкой; он бросил ее на стойку, а Хоппи изловчился и открыл бутылку.

А потом фок тяжело вздохнул и стал пить пиво.

«Что происходит? – спросил себя Стюарт, заметив, как фритюрщик и Конни – а также пара посетителей – наблюдают за Хоппи. – Он что, бредит или что-то в этом роде? Или в берсерка превращается?» Он чувствовал отвращение и в то же время глубокую тревогу. «Лучше скорее доесть, – подумал он, – и убраться отсюда. Чем бы это ни было, я не хочу этого видеть. Я вернусь в магазин и буду дальше смотреть на ракету, – решил он. – Буду смотреть на полет Дэнджерфилдов, на это жизненно важное событие для Америки, а не на этого фрика; у меня нет времени, чтобы тратить его впустую».

И все же он остался на своем месте, потому что там что-то происходило – что-то странное при участии Хоппи Харрингтона, и он, как ни старался, не мог переключить внимание.

Фокомелус на своей коляске вдруг обмяк, как будто вот-вот заснет. Он опустил голову на рукоять управления и полуприкрыл внезапно остекленевшие глаза.

– Иисус! – пробормотал повар. – Опять у него это... – Он обращался ко всем окружающим, как будто умолял их что-то сделать, но никто не пошевелился; все стояли и сидели на своих местах.

– Я знала, что так и будет, – сказала Конни горьким, обвиняющим тоном.

Губы фока задрожали, и он довольно невнятно сказал:

– Спросите меня. Кто-нибудь, спросите меня.

– О чем тебя спросить? – сердито осведомился повар. Он сердито махнул рукой, повернулся и направился к своей плите.

– Спросите меня, – повторил Хоппи тусклым, каким-то далеким голосом; как будто не сознавая себя. Стюарт смотрел на него и думал, что это какой-то припадок, может быть, эпилепсия. Ему не хотелось находиться здесь, и все же он не мог пошевелиться, он, как и все прочие, смотрел на происходившее.

Тут к нему обратилась Конни:

– Стюарт, ты не мог бы отвезти его в магазин? Хотя бы в нужную сторону подтолкни! – Она сверкнула на него глазами, но его вины тут не было никакой; Стюарт съежился и развел руками.

Что-то бормоча себе под нос, фок задергался на тележке; его пластмассово-металлические манипуляторы беспорядочно шевелились.

– Спросите меня об этом, – снова взмолился он, – пока не поздно; сейчас я могу сказать, я вижу.

Фритюрщик громко сказал от своей плиты:

– Может, кто-нибудь из вас все-таки спросит, а? Хорошо бы с этим покончить. Если никто не соберется, то я и сам это сделаю. У меня найдется пара вопросов. – Он бросил лопатку и вернулся к столу. – Хоппи, – громко сказал он, – в прошлый раз ты говорил, что стало совсем темно. Это так? Совсем нет света?

Фок шевельнул губами.

– Есть немного света. Тусклого. Желтого, как будто рядом горит что-то.

Рядом со Стюартом появился немолодой ювелир из магазина напротив.

– Я был здесь в прошлый раз, – прошептал он на ухо Стюарту. – Интересуешься, что же он видит? Могу сказать. Стю, он видит ту сторону.

– Ту сторону чего? – спросил Стюарт и встал, чтобы лучше видеть и слышать; все присутствующие подтянулись ближе к этому углу, не желая пропустить что-то важное.

– Сам знаешь, – ответил мистер Кроди. – По ту сторону смерти. Послежизнь. Можешь смеяться, Стюарт, но это правда: если он выпьет пива, то впадает в транс, вот как сейчас, и у него случаются оккультные видения или что-то в этом роде. Спроси Тони, или Конни, или кого-нибудь еще; они тоже были здесь тогда.

Конни склонилась над обмякшей трепыхающейся фигуркой в кресле-коляске.

– Хоппи, откуда этот свет? От Бога? – Она нервно усмехнулась. – Ну, знаешь, вроде как в Библии. Это правда?

Хоппи невнятно проговорил:

– Серо, темно. Как пепел. Огромная равнина. Ничего нет, только огни горят; свет от горящих огней. Они горят вечно. Ничего живого.

– А где ты сам? – спросила Конни.

– Я... лечу, – ответил Хоппи. – Лечу низко над землей... нет, уже очень высоко. Я невесом, у меня больше нет тела, и я поднимаюсь высоко-высоко, так высоко, как захочу. Захочу, могу висеть здесь; мне больше не нужно спускаться обратно. Мне хорошо здесь, наверху, и я могу вечно обращаться вокруг Земли. Она там, внизу, подо мною, а я все кружу и кружу, кружу и кружу...

Ювелир мистер Кроди придвинулся к коляске и сказал:

– Э-э, Хоппи, там есть кто-нибудь еще? Или мы все обречены на одиночество?

Хоппи пробормотал:

– Я... теперь я вижу других. Я спускаюсь. Я приземляюсь посреди серости. Я брожу там.

«Брожу, – подумал Стюарт. – Каким образом? Тела нет, а ноги есть, вот тебе и послежизнь. Что за комедия? – думал он. – Что за чушь?» – Но и он тоже протолкался поближе к коляске, чтобы видеть.

– Получается, что вы возродились заново, вроде как верят на Востоке? – осведомилась пожилая леди в плаще-пыльнике.

– Да, – неожиданно сказал Хоппи. – Новая жизнь. У меня другое тело, я могу делать все что угодно.

– Ступенька вверх, – сказал Стюарт.

– Да, – пробормотал Хоппи. – Ступенька вверх. Я такой же, как и все остальные; нет, я даже лучше всех остальных. Я могу делать все то, что и они, и еще намного больше. Я могу отправиться куда захочу, а они не могут. Они не способны двигаться.

– Почему они не способны двигаться? – резким тоном спросил повар.

– Просто не способны, – сказал Хоппи. – Они не могут двигаться по воздуху, или по дорогам, или на кораблях, они просто стоят. Я вижу каждого из них, они все равно что мертвые, будто пришпиленные к месту и мертвые. Как трупы.

– Хоть разговаривать они могут? – спросила Конни.

– Да, – сказал фок, – они могут разговаривать между собой. Но... они должны... – Он немного помолчал и вдруг улыбнулся: худое дерганое лицо осветилось радостью. – Разговаривать они могут только через меня.

«Интересно, что это может значить? – подумал Стюарт. – Больше всего похоже на манию величия с галлюцинациями, в которых он управляет миром. Компенсация за врожденное увечье... а каких еще мечтаний можно ожидать от фока»?

Поняв это, Стюарт перестал интересоваться происходящим. Он тихонько попятился и вернулся в кабинку, где его ожидал начатый ланч.

А фритюрщик продолжал:

– Там хоть хороший мир? Скажи, он лучше этого или хуже?

– Хуже, – ответил Хоппи. А потом добавил: – Хуже для тебя. Там для каждого то, что он заслужил. Справедливость.

– Для тебя, значит, лучше... – полуутвердительно сказала Конни.

– Да, – ответил фок.

– Послушай, – обратился Стюарт к официантке со своего места. – Разве ты не видишь, что это всего лишь психологическая компенсация его увечья? Вот он и взбадривает себя такими мечтаниями. Странно, что ты воспринимаешь это всерьез.

– Я не воспринимаю это всерьез, – сказала Конни, – но мне интересно. Я читала о медиумах; так их называют. Они впадают в транс и могут общаться с потусторонним миром, точно так же, как и он делает. Слышал о таких? Я думаю, это научный факт. Верно, Тони? – спросила она, повернувшись к фритюрщику.

– Не знаю, – мрачно произнес Тони. Он медленно вернулся к своей плите и взял лопатку.

Между тем фок, похоже, еще глубже впал в спровоцированный пивом транс; он будто уснул, уже не видя ничего или по меньшей мере не сознавая присутствия людей вокруг и не пытаясь донести до них свое видение или что там это было. Сеанс окончился.

«Ну, никогда не знаешь, на что нарвешься, – сказал себе Стюарт. – Интересно, что бы сказал на это Фергессон; интересно, захотел бы он, чтобы у него работал не просто калека, но еще и больной, страдающий эпилепсией или чем-то в этом роде. А вот стоит или не стоит говорить ему об этом, когда я вернусь в магазин? Если он узнает, то, вероятно, уволит Хоппи прямо в ту же минуту, и ведь будет прав. Так что, пожалуй, лучше ничего не говорить», – решил он.

Фок открыл глаза и произнес слабым голосом:

– Стюарт!

– Что тебе нужно? – отозвался Стюарт.

– Я... – Голос фока срывался, как у больного, словно пережитое впечатление оказалось непосильным для слабого тела. – Знаешь, я думаю... – Он подтянулся на сиденье, а потом медленно подъехал ближе к кабинке, где сидел Стюарт. И продолжил чуть слышно: – Я думаю: не мог бы ты докатить меня обратно до магазина? Не сейчас, а потом, когда поешь. Я буду очень признателен.

– А что, – сказал Стюарт, – сам не можешь?

– Я себя плохо чувствую, – ответил фок.

Стюарт кивнул.

– Ладно. Поем и отвезу.

– Спасибо, – сказал фок.

Делая вид, что вовсе не замечает его, Стюарт продолжил есть. «Вот бы сделать вид, что я его не знаю, – думал он. – Вот бы он выкатился на улицу и подождал где-нибудь там». Но фок сидел в своем кресле, потирал голову левым манипулятором и выглядел слишком измученным даже для того, чтобы отъехать на прежнее место, в дальнем конце кофейни.

Позже, когда Стюарт толкал коляску по тротуару в сторону «Современных телевизоров», фок негромко сказал:

– Видеть ту сторону – большая ответственность.

– Угу, – буркнул Стюарт, демонстрируя полное безразличие, дескать, просто дело делаю, коляску с инвалидом везу, и больше ничего. «И не надейся, – думал он, – что раз я везу тебя, то и разговаривать с тобой должен».

– Когда это произошло в первый раз... – продолжил фок, но Стюарт перебил его:

– Мне это не интересно. – И добавил: – Я хочу быстрее вернуться и посмотреть, запустили они ракету или еще нет. Наверное, она уже на орбите.

– Наверное, – согласился фок.

На перекрестке они немного постояли, дожидаясь, пока переключится светофор.

– Когда это произошло в первый раз, – сказал фок, – я испугался. – Стюарт вез его через улицу, а он продолжал: – Я точно знал, что я видел. Дым и огни, все размытое, расплывчатое. Будто забой в шахте или отвал для шлака. Ужасно. – Он передернул узкими плечами. – Но так ли уж это страшно, как сейчас? Не для меня.

– Мне нравится, – коротко отозвался Стюарт.

– Естественно, – сказал фок. – Ты не шутка биологии.

Стюарт неопределенно хмыкнул.

– Знаешь, какое у меня первое воспоминание детства? – тихо спросил фок. – Как меня несли в церковь в одеяле. Положили на скамейку, как... – Его голос сорвался. – Носили туда-сюда в этом одеяле, завернув с головой, чтобы никто меня не видел. Это мать придумала. Она терпеть не могла, когда отец носил меня на спине и меня видели люди.

Стюарт хмыкнул.

– Этот мир ужасен, – сказал фок. – Раньше вам, неграм, приходилось страдать; если бы ты жил на Юге, то и сейчас страдал бы. Ты начисто забыл об этом, потому что тебе позволили забыть, а вот я... мне не дают. Впрочем, я и сам не хочу забывать – о том, что касается меня, естественно. В следующем мире все будет по-другому. Ты это сам увидишь, потому что тоже будешь там.

– Нет, – сказал Стюарт. – Когда я умру, то буду мертвым; у меня нет души.

– Ты там будешь, – сказал фок; похоже, он злорадствовал, во всяком случае, в его голосе слышались злобные нотки удовольствия. – Я знаю.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что, – сказал фок, – я однажды видел тебя.

Стюарт хотел пропустить эти слова мимо ушей, но все же испугался.

– И ч... – начал было он.

– Однажды, – повторил фок уже гораздо более твердым голосом. – Это был ты, вне всякого сомнения. Хочешь знать, что ты делал?

– Не-а.

– Ел сырую мертвую крысу.

Стюарт ничего не сказал на это, а лишь принялся все быстрее и быстрее, насколько мог, толкать коляску по тротуару в сторону магазина.

Добравшись до места, они увидели, что толпа так и стоит перед витриной с телевизорами. А ракета как раз стартовала, но только-только оторвалась от земли, и еще неясно, сработают ли как следует все ее ступени.

Хоппи покатился к лестнице, чтобы спуститься в ремонтную мастерскую, а Стюарт остался у витрины. Но слова фока так сильно зацепили его, что он не мог сосредоточиться на том, что показывали; он побрел в сторону и, увидев через дверь в зале Фергессона, направился к нему.

Фергессон сидел наверху за столом перед горой накладных и ценников. Стюарт подошел к нему.

– Послушайте, этот чертов Хоппи...

Фергессон поднял голову от бумаг.

– Впрочем, ерунда, – сказал Стюарт, чувствуя, как пропадает его запал.

– Я смотрел за его работой, – сказал Фергессон. – Я спустился и незаметно наблюдал. Согласен, в этом есть нечто нездоровое, даже отталкивающее. Но он разбирается в деле; я присматривался к его действиям, и он все делал правильно. Остальное не важно. – Он хмуро взглянул на Стюарта.

– Я сказал: ерунда, – отозвался тот.

– Ракету уже запустили?

– Только что.

– Мы сегодня из-за этого цирка ровно ничего не продали, – сказал Фергессон.

– Цирка! – Стюарт сел в кресло напротив Фергессона так, чтобы видеть торговый зал внизу. – Это же история!

– Это просто повод для вас всех стоять и ничего не делать. – Фергессон снова взялся за бумаги.

– Послушайте, я хочу рассказать, что сделал Хоппи. – Стюарт подался вперед. – В кафе, в «Лучшей еде от Фреда».

Фергессон снова поднял на него взгляд.

– У него был припадок, – сказал Стюарт. – Реально крыша поехала.

– Серьезно? – недовольно спросил Фергессон.

– Он вырубился, потому что... пива выпил. И видел загробный мир. И видел, как я ел мертвую крысу. Сырую. Так он сказал.

Фергессон рассмеялся.

– Ничего смешного.

– Наоборот, очень смешно. Ты издеваешься над ним, а он в отместку издевается над тобой. А тебе хватает глупости попасться на удочку.

– Он вправду это видел, – упрямо возразил Стюарт.

– Меня он видел?

– Он не сказал. Он там постоянно так делает: ему дают пиво, он впадает в транс, и ему задают вопросы. О том, как и что там. Я просто случайно оказался там, пообедать пошел. Я даже не видел, как он выходил из магазина; я не знал, что он там будет.

Фергессон немного подумал, нахмурившись. Потом протянул руку и нажал кнопку интеркома, связывавшего его с ремонтной мастерской.

– Хоппи, подъедь, пожалуйста, ко мне в офис. Мне нужно поговорить с тобой.

– Я не хотел, чтобы у него были неприятности, – сказал Стюарт.

– Конечно, хотел, – ответил Фергессон. – Но я все равно должен все выяснить; я имею право знать, что делают мои сотрудники, когда находятся в общественном месте и делают что-то такое, что может дискредитировать магазин.

Они умолкли и через некоторое время услышали натужный звук моторчика коляски, поднимающейся по лестнице.

Подъехав, Хоппи сразу же заявил:

– Мистер Фергессон, чем я занимаюсь во время перерыва – мое личное дело. Я так считаю.

– Ты ошибаешься, – сказал Фергессон. – Это и мое дело тоже. Ты видел меня в загробном мире, как Стюарта? Что я делал? Я хочу это знать, и лучше бы тебе ответить по-человечески, а не то вылетишь с работы в тот же день, когда поступил.

Негромким, но твердым голосом фок сказал:

– Вас, мистер Фергессон, я не видел, потому что ваша душа исчезла и не возродится.

Фергессон некоторое время рассматривал фока.

– Почему же?

– Такова ваша судьба, – сказал Хоппи.

– Я не совершал ничего преступного или аморального.

Фок сказал:

– Мистер Фергессон, это космический процесс. Я здесь ни при чем.

И умолк.

Повернувшись к Стюарту, Фергессон сказал:

– Христос! Ну, каков вопрос, таков и ответ. – Он вновь посмотрел на фока. – Ты видел еще кого-нибудь из тех, кого я знаю? Например, мою жену? Хотя ты никогда с нею не встречался. А как насчет Лайтхейзера? Что будет с ним?

– Я не видел его, – сказал фок.

Фергессон сказал:

– Как ты починил этот чейнджер? Как ты на самом деле это сделал? У меня сложилось впечатление, будто ты... вылечил его. Будто вместо того, чтобы заменить сломанную пружину, ты сделал ее снова целой. Как тебе это удалось? Это одна из твоих экстрасенсорных способностей?

– Я починил его, – без выражения произнес фок.

Фергессон опять повернулся к Стюарту.

– Он не скажет. Но я за ним наблюдал. Он как-то странно сосредоточился, глядя на деталь. Может быть, ты, Маккончи, был прав и мне не следовало нанимать его. И все равно результат не пустой. Послушай, Хоппи, я не желаю, чтобы ты устраивал публичные представления со своими трансами. Пока ты не работал у меня, это было твоим личным делом, но теперь это не так. Устраивай свои трансы дома, без посторонних, понятно? – Он снова взял со стола стопку ценников. – Все. Теперь вы оба идите вниз и займитесь чем-нибудь, а не болтайтесь без дела.

Фок, не говоря ни слова, развернул коляску и покатился к лестнице. Стюарт сунул руки в карманы и последовал за ним.

Спустившись в зал, а оттуда выйдя к витринному телевизору и стоявшим перед ним людям, он услышал, как диктор сообщил, что первые три ступени ракеты, по всей видимости, отработали благополучно.

«Хорошая новость, – подумал Стюарт. – Яркий момент в истории человеческой расы». Он почувствовал себя лучше и устроился у прилавка так, чтобы хорошо видеть экран.

«С какой стати я стану есть дохлую крысу? – спросил он себя. – Если там, в следующем воплощении, ждет такая жизнь, наверное, и мир тот ужасен. Даже не приготовить каким-то образом, а просто схватить и сожрать... Может быть, – подумал он, – даже с шерстью. С шерстью, хвостом и всем прочим». Его передернуло.

«Как мне смотреть за сотворением истории, – сердито подумал он, – если мне приходится думать о всякой гадости вроде дохлых крыс?.. Я хочу полностью погрузиться в грандиозный спектакль, проходящий перед моими глазами, а вместо этого... вместо этого я вынужден думать о всякой такой вот пакости, которую запихнул мне в голову этот садист, этот радиационно-наркотический фрик, которого Фергессон взял да и нанял. Чертов шут!»

Ему представился Хоппи уже не привязанным к креслу безруким, безногим уродом, а чем-то летучим. Каким-то повелителем их всех, даже, как сам Хоппи сказал, всего мира. И эта мысль была даже хуже, чем та, что о крысе.

«Могу спорить, что он много чего видел, – сказал себе Стюарт, – такого, о чем он не собирается говорить, что с какой-то целью утаивает. Он говорит нам ровно столько, сколько нужно, чтобы заставить нас страдать, и на этом затыкается. Если он может входить в транс и видеть следующую реинкарнацию, значит, может видеть все, потому что... что еще-то? Но я все равно не верю ни капли в эти восточные штучки, – сказал он себе. – Это не по-христиански».

Но он верил тому, что сказал Хоппи, верил, потому что это происходило у него на глазах. Это был самый настоящий транс. Здесь все было по правде.

Хоппи что-то видел. И это что-то было ужасным, никаких сомнений быть не может.

«Что еще он видел? – гадал Стюарт. – Хорошо бы заставить этого мелкого гада разговориться. Что еще этот извращенный, порочный разум узнал обо мне и о прочих, обо всех нас?

Хорошо бы, – думал он, – самому заглянуть туда». Потому что Стюарту это казалось очень важным, и он даже отвлекся от телеэкрана. Он забыл об Уолтере и Лидии Дэнджерфилдах и о случае в кафе. Он и хотел бы перестать думать об этом, но не мог.

И непрерывно возвращался к этим мыслям.

Глава 4

Мистер Астуриас уловил отдаленный глухой треск и повернул голову, чтобы посмотреть, что же там едет. Стоя на пригорке, возле рощицы самых настоящих дубов, посмотрел из-под руки и увидел внизу, на дороге, маленький фокомобиль Хоппи Харрингтона; устроившись на своем особом сиденье, тот катил по дороге, лавируя между выбоинами. Но фокомобиль с электромотором не мог издавать таких звуков.

Грузовик, сообразил мистер Астуриас. Один из переделанных старых, работающих на дровах грузовиков Ориона Страуда; он уже разглядел мчавшуюся машину, которая как раз надвигалась на фокомобиль Хоппи. А фокомелус, похоже, не слышал грузовик, гремевший за его спиной.

Дорога принадлежала Ориону Страуду, он купил ее у округа год назад и был обязан поддерживать ее в порядке, а также обеспечивать проезд других машин, кроме своих грузовиков. Ему не дозволялось брать деньги с проезжающих. Но сейчас, несмотря на все соглашения и правила, работающий на дровах газогенераторный грузовик^[10] определенно намеревался снести фокомобиль с дороги и мчался, не думая притормозить.

«Боже!» – подумал мистер Астуриас. Он невольно вскинул руку, как будто пытался преградить путь грузовику. А тот уже вплотную приблизился к коляске, но Хоппи все еще не замечал его.

– Хоппи! – заорал мистер Астуриас, и его голос гулко разнесся в лесной тишине – его голос и треск мотора грузовика.

Фокомелус поднял голову, не разглядел его и преспокойно ехал дальше, хотя грузовик был уже так близко, что... Мистер Астуриас зажмурился. Когда же он открыл глаза, фокомобиль стоял на обочине, грузовик с ревом мчался дальше, а Хоппи был цел и невредим – он свернул в самый последний момент.

Ухмыльнувшись вслед машине, Хоппи помахал манипулятором. Случившееся не то что не напугало, но даже не встревожило его, хотя он отчетливо понимал, что водитель грузовика намеревался попросту раздавить его. Повернувшись, Хоппи помахал мистеру Астуриасу; он просто знал, что он там находится, даже не видя его.

А у Астуриаса тряслись руки, руки заслуженного школьного учителя; он наклонился, подобрал пустую корзинку и побрел вверх по склону к первому из старых дубов, раскинувших сырую тень. Мистер Астуриас вышел собирать грибы. Отвернувшись от дороги, он пошел дальше вверх по склону, в лесной полумрак, зная, что Хоппи в безопасности и можно выбросить из головы и его самого, и то, что он только что видел; в его мысли быстро вернулся образ крупных оранжевых Cantharellus cibarius – лисичек.

Да, вот она, вспышка, кружок посреди черного перегноя; яркий мясистый гриб, похожий на цветок, был очень низким, лишь чуть выглядывал из преющих листьев. Мистер Астуриас уже чувствовал его вкус; лисичка оказалась крупной и свежей, она быстро выросла после недавних дождей. Наклонившись, он надломил стебель у самой земли, чтобы побольше попало в корзинку. Еще один, и хватит на ужин. Он пригнулся и, не сходя с места, огляделся по сторонам.

Еще одна шляпка, не такая яркая, наверное, постарше... он выпрямился и крадучись двинулся к ней, будто боялся, что она может убежать или спрятаться. Из всех грибов ему больше всего нравились лисички, даже молодые навозники не могли с ними сравниться. Он знал множество мест, где они постоянно растут и здесь, и в округе Вест-Марин – в дубравах на холмах, в других лесах. Он знал и собирал восемь разновидностей лесных и луговых грибов; за столько лет он накрепко выучил, где их следует искать, и дело того стоило. Большинство опасается грибов, особенно после Катастрофы, они боятся, что среди них попадутся новые, мутировавшие, о которых ничего не сказано в книгах.

Мистер Астуриас даже на мгновение задумался по поводу только что найденного гриба – тот ли у него цвет? Перевернул, посмотрел пластинки. Вдруг это ложная лисичка, каких здесь прежде не попадалось – ядовитая или даже смертельно ядовитая, мутировавшая. Он принюхался и уловил запах плесени.

«Стоит ли бояться есть его? – спросил он себя. – Если фокомелус может преспокойно смотреть в лицо опасности, значит, и я могу».

Он положил лисичку в корзину и пошел дальше.

Снизу, с дороги, до него донесся странный звук – хриплый, скрежещущий. Стих. Он остановился и прислушался. Звук возобновился, и мистер Астуриас поспешно зашагал обратно, вышел из леса и снова замер над дорогой.

Фокомобиль так и стоял на обочине, он никуда не уехал, и в нем сидел, согнувшись, безрукий, безногий радиомонтажник. Что он делает? Хоппи конвульсивно дернулся, вскинул голову, и мистер Астуриас увидел, к своему изумлению, что фокомелус плачет.

От страха, понял мистер Астуриас. Фокомелус перепугался грузовика, но не показал этого, скрывал страх невероятным усилием, пока грузовик не скрылся из вида... пока из поля зрения фокомелуса не исчезли все, и он, оставшись один, получил возможность проявить свои чувства.

«Если ты так испугался, – подумал мистер Астуриас, – то почему же так долго ждал, прежде чем убраться с пути грузовика?»

Внизу, под горой, худое тело фокомелуса сотрясалось и раскачивалось; костлявые ястребиные черты лица исказились от горя. Интересно, что сказал бы об этом доктор Стокстилл, наш местный врач, подумал мистер Астуриас. В конце концов, до Тревоги он был психиатром. У него всегда были всевозможные теории о Хоппи, о том, что заставляет его поступать так, а не иначе.

Прикоснувшись по очереди к двум грибам в своей корзине, мистер Астуриас подумал: сейчас мы все постоянно пребываем вплотную к смерти. Но настолько ли лучше было раньше? Инсектициды, провоцирующие рак, смог, отравляющий целые города, столкновения на автострадах и падения самолетов... нет, жизнь была не безопаснее, просто легче. И тогда, как и сейчас, нужно было успевать отскочить.

«Нужно извлекать максимум пользы из происходящего, наслаждаться жизнью, когда это возможно», – сказал он себе. Он снова представил себе сковороду с аппетитными лисичками, сдобренными настоящим маслом, чесноком и имбирем, и домашний говяжий бульон... какой получился бы обед, кого бы он смог пригласить разделить его с ним? Кого-нибудь из тех, кто ему очень нравился, или кого-то важного. «Если выбрать можно только важного, я мог бы пригласить Джорджа Келлера, – подумал он, – Джорджа, директора школы, моего босса. Или даже кого-нибудь из членов школьного совета; даже самого Ориона Страуда, здоровенного толстяка.

И еще можно было бы пригласить жену Джорджа, Бонни Келлер, самую красивую женщину Вест-Марина, если не всей страны. Вот, – подумал он, – человек, которому удалось выжить в нынешнем обществе... вообще-то оба Келлера, по сути, преуспевали со времени «Т». Если уж на то пошло, им жилось даже лучше, чем раньше».

Взглянув на солнце, мистер Астуриас прикинул время; судя по всему, близится к четырем, а значит, нужно спешить вернуться в город, чтобы успеть послушать передачу с пролетающего спутника. «Ее нельзя пропустить, – говорил он себе на ходу. – Даже за миллион серебряных долларов, как говорится. По трансляции прочитали уже сорок глав из «Бремени страстей человеческих», и книга делалась все интереснее и интереснее. Вне всякого сомнения, это чтение увлекло всех: на этот раз человек из спутника выбрал для чтения потрясающую книгу. Интересно, знает ли он об этом? – спросил себя мистер Астуриас. – Я никак не могу ничего сказать ему, могу только слушать; не могу ответить отсюда, из Вест-Марина. Очень, очень жаль. Возможно, для него было бы важно узнать.

Наверное, мистеру Дэнджерфилду ужасно одиноко там, на спутнике, – сказал себе мистер Астуриас. – День за днем вращаться вокруг Земли... Кошмарная трагедия, ведь погибла его жена! Все переменилось, и он никогда не станет таким, каким был. Если бы удалось вернуть его с орбиты... но в таком случае мы лишимся его бесед с нами оттуда. Нет, – решил мистер Астуриас, – не стоит доставать его оттуда, потому что в таком случае он больше не вернется к себе прежнему; после всех прошедших лет оттуда может вернуться в лучшем случае полусумасшедший человек».

Покрепче сжав в кулаке ручку корзинки с грибами, он быстро пошел в сторону Пойнт-Рейес-Стейшена, где находился единственный на всю округу радиоприемник, их единственная связь с Уолтом Дэнджерфилдом, пребывающем в спутнике, а через него и со всем остальным миром.

– Человек, подверженный мании, – сказал доктор Стокстилл, – живет в мире, где все разлагается. Это великое озарение. Представьте себе это.

– В таком случае мы все маньяки, – ответила Бонни Келлер, – потому что все, происходящее вокруг... не так ли? – Она улыбнулась, и он невольно ответил улыбкой.

– Можете смеяться, – сказал он, – но психиатрия нужна сейчас, может быть, даже больше, чем раньше.

– Она вовсе не нужна, – бесстрастно возразила Бонни. – Не уверена, что в этом была какая-то необходимость даже тогда, но в то время я определенно так думала. Я была о ней чрезвычайно высокого мнения, и вы это хорошо знаете.

Джун Рауб, возившаяся с радиоприемником у стены зала, сказала:

– Потише, пожалуйста. Сейчас найду волну.

«Речь власть имущей персоны, – подумал доктор Стокстилл, – и мы ей подчиняемся. А если вспомнить, что до Катастрофы она была всего лишь машинисткой в местном отделении Банка Америки...»

Бонни, нахмурившись, собралась было ответить миссис Рауб, но вдруг наклонилась к доктору Стокстиллу и негромко сказала:

– Давайте выйдем; сейчас придут Джордж и Эди. Пойдемте. – Она взяла его под руку и повлекла мимо сидевших людей, и неожиданно для себя доктор Стокстилл оказался за дверью на просторном крыльце.

– Ох уж эта Джун Рауб, – сказала Бонни. – Такая властная! – Она окинула взглядом улицу перед Форрестерс-холлом. – Что-то я не вижу мужа и дочери. Я не вижу даже нашего доброго учителя Астуриаса; он, конечно, где-нибудь в лесу собирает поганки, чтобы наилучшим способом отравить нас всех, а чем сейчас занимается Хоппи, одному Богу известно. Чем-нибудь очень странным. – Она умолкла и с задумчивым видом стояла в тускнеющем предвечернем свете; сейчас она казалась доктору Стокстиллу особенно привлекательной. На ней были шерстяной свитер и длинная, ручной работы юбка из тяжелой ткани; волосы она собрала на затылке в огненно-рыжий узел. «До чего же восхитительная женщина, – сказал он себе. – Жаль, что она не свободна». И тут же с невольным ехидством подумал, что не свободна отнюдь не в первый раз.

– А вот и мой дорогой супруг, – объявила Бонни. – Ему удалось оторваться от школьных обязанностей. И Эди.

По дороге приближалась высокая сухощавая фигура директора начальной школы, а рядом с ним, держа его за руку, шла уменьшенная копия Бонни, рыжеволосая девочка с блестящими умными, странно темными глазами. Они подошли, и Джордж приветливо улыбнулся.

– Уже началось? – осведомился он.

– Еще нет, – ответила Бонни.

Девочка Эди сказала:

– Это хорошо, потому что Билл терпеть не может пропускать. Он страшно расстраивается.

– Кто такой Билл? – спросил у нее доктор Стокстилл.

– Мой брат, – сказала Эди со всем спокойствием и уверенностью семилетнего ребенка.

«Я и не знал, что у Келлеров двое детей», – растерянно сказал себе Стокстилл. Тем более что второго ребенка он не видел, а видел только Эди.

– Где же Билл? – спросил он у девочки.

– Со мной, – сказала Эди. – Как всегда. Разве вы не знакомы с Биллом?

Бонни сказала:

– Воображаемый приятель. – И устало вздохнула.

– Ничего не воображаемый, – ответила дочь.

– Ладно, – сдерживая раздражение, сказала Бонни. – Он настоящий. Знакомьтесь, Билл, – сказала она доктору Стокстиллу. – Брат моей дочери.

После небольшой паузы Эди с серьезным лицом ответила:

– Билл рад познакомиться с вами, доктор Стокстилл. Он говорит: привет.

Стокстилл рассмеялся.

– Скажи ему, что я тоже рад знакомству.

– А вот и Астуриас, – сказал Джордж Келлер, указав рукой.

– Со своим обедом, – не без сварливости добавила Бонни. – Почему он не учит нас искать грибы? Разве он не учитель? Для чего еще он нужен? Должна сказать, Джордж, что иногда я представляю себе человека, который...

– Если он научит нас, – перебил ее Стокстилл, – мы съедим все грибы в округе. – Он знал, что ее вопрос был чисто риторическим; пусть им это и не нравилось, но они все с пониманием относились к нежеланию мистера Астуриаса делиться тайными знаниями – он был в полном праве хранить свои микологические познания при себе. У каждого из них был какой-то подобный тайник, из которого они могли черпать. «В противном случае, – размышлял он, – их сейчас не было бы в живых: они присоединились бы к подавляющему большинству; безмолвным мертвецам, лежащим под ногами, миллионам, которых можно было бы считать либо счастливчиками, либо невезучими, в зависимости от точки зрения». Иногда ему казалось, что ему подобает пессимизм, и в такие дни он думал о мертвых как о счастливчиках. Но для него пессимизм был мимолетным настроением; он, конечно, не испытывал его сейчас, когда стоял в тени рядом с Бонни Келлер, всего в футе или около того от нее, достаточно близко, чтобы легко протянуть руку и коснуться ее... но это не годилось. Он понял, что она врежет ему по носу. Хорошо, крепко врежет – и Джордж, естественно, это увидит. Как будто того, что Бонни ударила его, будет недостаточно.

Он негромко хмыкнул. Бонни с подозрением взглянула на него.

– Извините, – сказал он, – я что-то задумался.

Мистер Астуриас решительно подошел к ним; его лицо раскраснелось от быстрой ходьбы.

– Давайте войдем, – отдуваясь, предложил он. – Так мы точно не пропустим чтение Дэнджерфилда.

– Вы же знаете, что там будет, – сказал Стокстилл. – Вы знаете, что Милдред вернется и снова войдет в его жизнь, и сделает его несчастным; вы знаете эту книгу не хуже, чем я, да и все мы. – Настрой учителя позабавил его.

– Я не буду сегодня слушать, – сказала Бонни. – Просто сил нет терпеть, как Джун Рауб на меня шикает.

Стокстилл коротко взглянул на нее и сказал:

– Ну, вы можете сами возглавить общину в следующем месяце.

– Я думаю, что Джун не помешает немного психоанализа, – сказала ему Бонни. – Она такая агрессивная, такая мужеподобная. Почему бы вам не отвести ее в сторонку и не уговорить на пару часов сеанса?

Стокстилл сказал:

– Сватаете мне еще одного пациента, Бонни? Я никак прежнего забыть не могу. – Забыть его было трудно, потому что он приходил в тот самый день, когда над Сан-Францисским заливом взорвалась бомба. Много лет назад, напомнил он себе. В другой инкарнации, как сказал бы Хоппи.

– Вы отлично справились бы с ним, – сказала Бонни, – будь у вас такая возможность, но вам банально не хватило времени.

– Спасибо за поддержку, – сказал он, улыбнувшись.

Мистер Астуриас сказал:

– Кстати, доктор. Сегодня я наблюдал весьма странное поведение нашего маленького фокомелуса. Хотелось бы узнать ваше мнение, раз уж выдалась такая возможность. Должен признаться, что он озадачил меня... и он меня давно занимает. Хоппи, бесспорно, наделен способностью выживать вопреки всем вероятностям. Это вселяет оптимизм во всех нас, если вы понимаете, что я имею в виду. Если мы сможем... – Учитель не договорил. – Впрочем, пора заходить.

Стокстилл повернулся к Бонни.

– Кто-то мне сказал, что Дэнджерфилд на днях упомянул вашего старого приятеля.

– Упомянул Бруно? – Бонни явно насторожилась. – Наверное, насчет того, жив ли он? Я уверена, что жив.

– Нет, Дэнджерфилд говорил не об этом. Он как-то едко сострил насчет первой катастрофы. Вы, наверное, помните. В 1972 году.

– Да, – коротко ответила она. – Помню.

– По словам того, кто мне сказал. – Вообще-то он совершенно точно помнил, кто пересказал ему остроту Дэнджерфилда, это была Джун Рауб, но он не хотел еще сильнее раздражать Бонни на ее счет. – А сказал он вот что: «Мы все теперь живем в происшествии Бруно. Мы не что иное, как дух 1972 года». Конечно, это не так уж оригинально; мы уже не раз слышали подобные высказывания. Несомненно, я не смог передать интонацию, с которой Дэнджерфилд сказал это; наверняка в его бесподобном стиле. Никто не способен взглянуть на что-то с такого ракурса, как он.

Мистер Астуриас приостановился около двери Форрестерс-холла и, повернувшись, прислушался к их разговору. Потом шагнул назад.

– Бонни, – спросил он, – вы были знакомы с Бруно Блутгельдом до Катастрофы?

– Да, – ответила она. – Я некоторое время работала в Ливерморе.

– Он, конечно, уже умер, – сказал мистер Астуриас.

– Я никогда не сомневалась в том, что он жив, – бесстрастно произнесла Бонни. – Он был великим человеком и не виноват в происшествии 1972 года. Его обвинили люди, не имеющие об этом никакого понятия.

Не говоря ни слова, мистер Астуриас повернулся к ним спиной, поднялся по ступенькам холла и скрылся за дверью.

– У вас есть одна особенность, – сказал ей Стокстилл, – вас нельзя обвинить в том, что вы скрываете свое мнение.

– Хоть кто-то должен говорить людям, что к чему, на самом деле, – сказала Бонни. – Свое отношение к Бруно он сложил по газетам. По газетам. Их больше нет, и это единственное, что изменилось к лучшему. Если не считать жалкой «Новости и мнения». О Дэнджерфилде я могу твердо сказать одно: он не лжец.

Она и Стокстилл бок о бок, сопровождаемые Джорджем и Эди, поднялись по лестнице вслед за мистером Астуриасом в практически заполненный Форрестерс-холл, чтобы послушать передачу Дэнджерфилда со спутника.

Слушая помехи и знакомый голос, мистер Астуриас подумал о Бруно Блутгельде и о том, что физик может быть жив. Не исключено, что Бонни права. Она была знакома с этим человеком, и, судя по тому, что он услышал из ее разговора со Стокстиллом (в наши дни подслушивать рискованно, но он не смог удержаться), она отправила Блутгельда на лечение к психиатру... что подтверждало одно из его собственных очень глубоких убеждений: в последние несколько лет перед Тревогой доктор Бруно Блутгельд страдал психическими расстройствами – был явно опасно безумен как в личной жизни, так и, что важнее, в общественной.

Но на самом деле вопрос состоял даже не в этом. Публика по-своему осознавала, что с этим человеком что-то не так: в его публичных заявлениях чувствовалась одержимость, болезненность, искажавшие манеру речи, страдальческое выражение почти не сходило с его лица. И Блутгельд говорил о врагах, об их тактике проникновения, о том, что они планомерно заражают дом, школу и, более того, семейную жизнь как таковую. Блутгельд видел врагов повсюду: в книгах и фильмах, в людях, в политических организациях, которые отстаивали взгляды, противоречащие его собственным. Конечно, он поступал цивилизованно – излагал свои взгляды в ученой манере; он ведь не был невежей, разглагольствующим на площади захолустного южного городка. Нет, Блутгельд действовал возвышенно, образованно, глубоко продуманно, как подобает ученому. И все же, в конечном счете, его писания были не более вменяемы, не более рациональны или трезвы, чем пьяный бред алкоголика и бабника Джо Маккарти или любого из подобных ему.

Вообще-то в студенческие годы мистер Астуриас однажды встретился с Джо Маккарти и нашел его вполне симпатичным. А вот в Бруно Блутгельде не было ничего симпатичного – а мистер Астуриас был знаком и с ним, очень хорошо знаком. Они с Блутгельдом одновременно работали в Калифорнийском университете; оба были штатными сотрудниками, правда, конечно, Блутгельд был полноправным профессором, заведующим кафедрой, а Астуриас – всего лишь ассистентом. Но они встречались и спорили, конфликтовали как наедине – в коридорах после занятий, – так и на публике. И, в конце концов, Блутгельд подстроил увольнение мистера Астуриаса.

Это было нетрудно, потому что мистер Астуриас поддерживал всевозможные небольшие радикальные студенческие группы, выступавшие за мир с Советским Союзом и Китаем, и тому подобные дела, и, кроме того, выступал против испытаний бомб, за которые доктор Блутгельд ратовал даже после катастрофы 1972 года. Он откровенно осудил испытание 72-го года и назвал его примером психотического мышления на высших уровнях... формулировка адресовалась Блутгельду и, без сомнения, была истолкована им в буквальном смысле.

Если тыкать пальцем в змею, подумал мистер Астуриас, она может и укусить... Увольнению он не удивился, но еще крепче утвердился в своих убеждениях. И, вероятно, доктор Блутгельд, если он вообще думал об убеждениях, тоже укрепился – в своих. Но, скорее всего, Блутгельд больше никогда не вспоминал об этом инциденте; Астуриас был малоизвестным молодым преподавателем, и университет не заметил его ухода; там все шло по-прежнему, как, без сомнения, и дела у Блутгельда.

Надо бы поговорить с Бонни Келлер об этом человеке, отметил он про себя.

Надо выяснить все, что ей известно, а поскольку разговорить ее очень легко, то проблемы с этим не будет. «Интересно, что может сказать по этому поводу Стокстилл, – подумал он. – Несомненно, если хоть раз встретился с Блутгельдом, то, скорее всего, подтвердит мой собственный диагноз – параноидальная шизофрения».

Из динамика радио монотонно звучал голос Уолта Дэнджерфилда, читавшего отрывок из книги «Бремя страстей человеческих», и мистер Астуриас начал прислушиваться, привлеченный, как всегда, сильным сюжетом. «Проблема, которая казалась нам жизненно важной в прежние времена, – думал он, – невозможность избежать несчастливого поворота в человеческих отношениях. Теперь мы ценим любые человеческие отношения. Мы многому научились».

Сидевшая неподалеку от учителя Бонни Келлер тоже погрузилась в раздумья. Еще один ищет Бруно. Еще один обвиняет его, делает из него козла отпущения за все, что произошло. Как будто один человек способен развязать мировую войну, погубить миллионы жизней, даже если желает этого.

«Через меня вы его не найдете, – сказала она себе. – Я могла бы много чем вам помочь, мистер Астуриас, но не стану. Так что возвращайтесь к своим немногочисленным книжкам без обложек, возвращайтесь к поиску грибов в лесу. Забудьте о Бруно Блутгельде, или, вернее, о мистере Три, как он называет себя теперь. Как он стал называть себя с того дня семь лет назад, когда на мир посыпались бомбы и, очнувшись, он обнаружил, что идет по улицам Беркли среди развалин и не может понять – точно так же, как не могли понять все остальные, – что же происходит».

Глава 5

Бруно Блутгельд шел по Оксфорд-стрит через кампус Калифорнийского университета, перекинув плащ через руку, опустив голову и не глядя по сторонам; он знал эту дорогу наизусть и не давал себе труда глядеть на студентов, на молодежь. Его не интересовали проезжавшие автомобили, не интересовали дома, среди которых было много новых. Он не видел города Беркли, потому что тот не интересовал его. Он размышлял, и теперь ему казалось, что он совершенно ясно понимает, отчего именно ему так плохо. Он не сомневался, что болен; он чувствовал себя глубоко больным – вопрос был только в том, чтобы найти источник заражения.

Он думал, что эта болезнь, ужасная инфекция, пришла к нему извне и привела его в конце концов к доктору Стокстиллу. Возникла ли у психиатра в ходе сегодняшнего первого визита какая-нибудь обоснованная теория? Бруно Блутгельд сомневался в этом.

И, шагая, он вдруг заметил, что все поперечные улицы слева наклоняются вниз, словно город опускается с этой стороны, будто собираясь опрокинуться. Блутгельду стало смешно, потому что он узнал это искажение: всего лишь собственный астигматизм, который обострялся, когда он сильно нервничал. Да, ему казалось, что он идет по наклонному тротуару, приподнятому с одной стороны так, что все вокруг начинало скатываться; он чувствовал, что и сам медленно, но верно соскальзывает, и ему было трудно ставить одну ногу перед другой. Его тоже клонило влево, как и всех прочих.

«Данные, идущие от органов чувств, очень важны, – подумал он. – Не только то, что ты воспринимаешь, но и как это делаешь. – Он усмехнулся на ходу. – Легко потерять равновесие, если у тебя обострение астигматизма, – сказал он себе. – Как же сильно чувство равновесия влияет на наше восприятие окружающей вселенной... слух – это производная от чувства равновесия; это неосознаваемое базовое чувство, лежащее в основе других. Возможно, я подхватил легкий лабиринтит, вирусную инфекцию среднего уха, и поэтому у меня отказывает равновесие. Надо бы этим заняться».

Так и есть, теперь оно – нарушение чувства равновесия – начало сказываться на слухе, как он и предполагал. Просто удивительно, насколько глаз и ухо объединились, чтобы создать целостную картину: сначала исказилось зрение, затем равновесие, теперь он еще и слышит все неправильно.

На ходу он слышал глухое басовитое эхо, создаваемое его собственными шагами, ударами ботинок о мостовую; не резкий, бодрый звук, который могла бы издавать женская обувь, а неясный, низкий звук, этакий рокот, доносящийся будто бы из ямы или пещеры.

Звук был неприятным, он теребил сердце, посылая колебания, которые причиняли самую настоящую боль. Он замедлил шаг, изменил походку, стал следить за тем, как его подошвы соприкасались с мостовой.

Я знаю, в чем тут дело, сказал он себе. У него уже случалось такое в прошлом – в лабиринтах слуховых проходов возникало эхо обычных звуков. Как и нарушение зрения, оно имело простую физиологическую основу, хотя в течение многих лет озадачивало и пугало его. Это было вызвано просто-напросто напряженной позой, напряжением скелета, особенно в основании шеи. И действительно, покрутив головой, он проверил свою теорию, и он услышал, как слегка хрустнули шейные позвонки – короткий, резкий звук, который немедленно вызвал резкие, болезненные отклики в слуховых проходах.

«Должно быть, я сегодня ужасно волнуюсь», – сказал себе Бруно Блутгельд. Потому что теперь в его восприятии происходили еще более серьезные изменения, причем незнакомые ему прежде. Вокруг него начали сгущаться тусклые дымчатые тени, превращавшие здания и машины в замершие мрачные курганы, лишенные цвета и движения.

И где же люди? Такое впечатление, будто он в полном одиночестве с трудом бредет по перекошенному пути вдоль по Оксфорд-стрит туда, где припарковал свой «кадиллак». «Неужели они (странная мысль) все ушли в дома? Как будто, – подумал он, – чтобы укрыться от дождя...» Этого дождя из мелких частиц сажи, которые, казалось, наполняли воздух, мешали ему дышать, видеть, двигаться вперед.

Он остановился. И, стоя там, на перекрестке, глядя вниз на боковую улочку, где она погружалась в какую-то темноту, а затем направо, где она поднималась и обрывалась, как будто искривленная и сломанная, он, к своему изумлению, увидел – и он не смог этого сразу объяснить с точки зрения нарушения какой-то конкретной физиологической функции, – что вокруг открываются трещины. Здания слева от него начали раскалываться. В них появились неровные разломы, как будто твердое вещество, сам цемент, основа города, из которого сделаны улицы и здания вокруг него, разваливается на части.

«Всеблагой Христос! – подумал он. – Что же это такое?» Он всмотрелся в дымный туман; уже и неба не было видно, его полностью заслонил дождь из тьмы.

И тут он увидел, что во мраке, среди расколовшихся кусков бетона, среди обломков, бродят маленькие сморщенные фигурки: люди, пешеходы, которые были здесь раньше, а потом исчезли – теперь они вернулись, но казались карликами и смотрели на него невидящими глазами, не говоря ни слова, а просто бесцельно слоняясь вокруг.

«Что происходит? – снова спросил он себя на этот раз вслух и услышал, как его голос отдается глухим эхом. – Все разрушено, город разбит на куски. Что по нему ударило? Что с ним случилось? – Он сошел с тротуара, отыскивая дорогу среди разбросанных обломков Беркли. – Я здесь ни при чем, – понял он, – произошла какая-то большая, ужасная катастрофа». Теперь шум отдавался у него в ушах, и сажа зашевелилась, движимая этим шумом. Прозвучал автомобильный гудок, реальный, но очень далекий и слабый.

Стюарт Маккончи, стоявший перед «Современными телевизорами» и наблюдавший репортаж о полете Уолтера и миссис Дэнджерфилдов, к своему изумлению, увидел, что экран побелел.

– Картинки нет, – недовольно констатировал Лайтхейзер. Несколько человек, стоявших перед витриной, негодующе заворчали. Лайтхейзер жевал зубочистку.

– Сейчас восстановится, – сказал Стюарт и принялся переключать каналы один за другим, но везде была пустота.

Изображения не было ни на одном канале. И звука тоже. Он еще раз прошелся переключателем. Ничего.

Из подвала выскочил один из ремонтников, подбежал к двери магазина и заорал:

– Красная тревога!

– Что случилось? – озадаченно спросил Лайтхейзер, и вдруг его лицо как-то сразу постарело; увидев это, Стюарту Маккончи все стало ясно без слов и даже мыслей, которые не успели и возникнуть. Ему и не нужно было думать, он уже знал и потому выбежал из магазина на пустой тротуар и остановился; кучка людей, только что смотревших телевизор, увидев, что он и ремонтник побежали, тоже разбежались в разные стороны, кто-то через улицу, прямо сквозь поток машин, кто-то заметался перед выходом, кто-то помчался прямо, как будто каждый из них видел что-то свое, как будто с каждым из них происходило что-то свое, не такое, как с другими.

Стюарт и Лайтхейзер побежали по тротуару туда, где виднелись серо-зеленые металлические крышки люка подземного склада, в котором давным-давно аптека хранила свои товары, но теперь он пустовал. Стюарт рванул металлическую дверь, Лайтхейзер тоже, и они оба закричали, что она не открывается; открыть ее можно было только снизу. У входа в магазин мужской одежды появился продавец, увидел их. Лайтхейзер крикнул ему, чтобы он бежал вниз и отпер замок.

– Откройте убежище! – крикнул Лайтхейзер и вместе с ним Стюарт, и теперь они и еще несколько человек стояли или сидели на корточках, ожидая, когда же можно будет спрятаться. Продавец повернулся и побежал обратно в магазин одежды. Мгновение спустя под ногами Стюарта что-то лязгнуло.

– Сдайте назад! – приказал тучный пожилой мужчина. – Сойдите с дверей!

Люди уставились вниз, в холодный полумрак, в пещеру под тротуаром, в разверзшуюся каверну. В следующую минуту они стали прыгать туда и падать на пол, они съежились или вытянулись плашмя, или непроизвольно корчились, прижимаясь к влажноватому бетону, пропахшему тухлятиной и усыпанному дохлыми мокрицами.

– Закройте с той стороны! – потребовал тот же мужчина. Женщин, похоже, не было, а если и были, то они молчали; Стюарт, вжавшись головой в бетонный угол, прислушивался, но слышал только мужчин, слышал, как они хватались за двери наверху, пытаясь их захлопнуть. Все больше людей спускались вниз, падая, спотыкаясь и вопя, словно их сбрасывали против воли.

– Боже, долго еще? – вопросил другой мужчина.

Стюарт сказал:

– Вот, сейчас. – Он знал, что ждать не придется, он знал, что бомбы уже летят – он чувствовал их. Чувствовал так, будто это происходило у него внутри. Блам, блам, блам, блам, пошли бомбы или, возможно, это было что-то, запущенное армией, чтобы помочь, остановить эти бомбы; возможно, это была оборона. Спрячьте меня, думал Стюарт. Как можно глубже. Погрузите меня в землю. Он прижался к полу и поерзал всем телом, пытаясь сделать углубление. Теперь на нем лежали люди, душившие его полами и рукавами своих одежд, а он был рад; он не возражал – он не хотел пустоты вокруг себя; он хотел, чтобы со всех сторон его окружало что-нибудь как можно более плотное. Ему не нужно было дышать. Его глаза были закрыты; они и другие отверстия его тела – рот, уши и нос – были закрыты; он отгородился от всего мира стеной и ждал.

Блам, блам, блам.

Земля содрогнулась.

Все обойдется, сказал себе Стюарт. Здесь, под землей, безопасно. В укрытии – безопасно. Он пройдет поверху. Ветер.

Наверху, на поверхности, ветер мчался со страшной скоростью, он знал, как там мчится ветер, весь воздух, весь целиком, несется. Как тяжелый камень.

В закрытом носовым обтекателем конусе корабля «Голландец IV» Уолт Дэнджерфилд, все еще придавленный многократной силой земного тяготения, услышал в наушниках голос снизу, из бункера управления.

– Уолт, третья ступень отработала штатно. Вы на орбите. Сообщают, что последнюю ступень включат в 15:43, а не в 15: 44.

«Орбитальная скорость, – сказал себе Дэнджерфилд и посмотрел на жену. Она потеряла сознание; он сразу же отвернулся, сосредоточившись на подаче кислорода, зная, что с ней все в порядке, но не желая видеть ее страданий. – Ладно, – подумал он, – с нами все в порядке. На орбите, ожидаем последнего разгона. Все не так уж плохо».

Голос в наушниках сообщил:

– Уолт, пока что все штатно. Президент лично наблюдает. Через восемь минут шесть секунд начнется первая коррекция перед пуском четвертой ступени. Если в ходе коррекции...

Голос пропал в треске статических помех.

«Если в ходе коррекции случатся хоть какие-то сбои, – продолжил про себя Уолтер Дэнджерфилд, – значит, программа в целом сорвется, и нас спустят обратно, как это было в предыдущих беспилотных пусках. В таком случае повторим немного позже. Это не опасно; возвращение с орбиты – давняя, привычная история». Он приготовился ждать.

В наушниках вновь зазвучал тот же голос:

– Уолтер, на нас напали.

– Что? – спросил он. – Что вы сказали?

– Боже, помилуй нас, – сказал голос. Этот человек уже был мертв, в голосе не было ни тени чувства, он прозвучал пусто и умолк. Исчез.

– Откуда? – спросил Уолтер Дэнджерфилд в микрофон. Ему представились бунтовщики и оцепление, ему представились разъяренные жестокие толпы. – Напали какие-то безумцы или кто-то в этом роде, да?

Он извернулся, отцепил привязные ремни и посмотрел через иллюминатор на лежавший внизу мир. Облака, океан – глобус. Тут и там на нем мелькали вспышки, он увидел дымные тучки, увидел огни. На него нахлынул страх; безмолвно проплывая в космосе, он смотрел сверху на растущие кучки огоньков; он знал, что это такое.

«Это смерть, – думал он. – Смерть, освещающая свои зоны, секунда за секундой выжигающая жизнь этого мира».

Он продолжал наблюдать.

Доктор Стокстилл знал, что при одном из крупных банков есть общественное бомбоубежище, но он не мог вспомнить, при каком именно. Взяв секретаршу за руку, он выбежал из здания и пересек Центральную улицу в поисках черно-белой вывески, которую замечал тысячу раз и которая стала неотъемлемой частью его повседневной деловой жизни на людной улице. Знак растворился в неизменном, а теперь потребовался; он хотел, чтобы табличка вышла на передний план, чтобы он мог заметить ее так же, как в самом начале: как настоящий знак, означающий что-то жизненно важное, что-то, с помощью чего можно сохранить жизнь.

Теперь уже секретарша тянула его за руку и указывала дорогу; она снова и снова кричала ему прямо в ухо, и он увидел... он повернулся туда, и они вместе перебежали улицу, петляя между замерших на проезжей части автомобилей и пешеходов, а потом начали толкаться и бороться за то, чтобы попасть в убежище, находившееся в подвале здания.

Спускаясь все ниже и ниже в подвал, в толпу людей, прижатых друг к другу, он думал о пациенте, которым только что занимался; он думал о мистере Три, и в его сознании отчетливо прозвучал голос: «Это сделал ты. Посмотри на дело своих рук: ты убил нас всех».

Секретаршу оторвали от него, и он остался один среди людей, которых не знал; они дышали ему в лицо, и он дышал в их лица. И все время он слышал стенания, звуки, издаваемые женщинами и, вероятно, их маленькими детьми, покупательницами, сбежавшимися сюда из магазинов, матерями, застигнутыми бедой в разгар дня. «Интересно, двери закрыли? – подумал он. – Уже началось? Началось, момент настал». Он закрыл глаза и стал молиться громко, вслух, стараясь услышать звук. Но звуки исчезли.

– Прекратите шум! – крикнул кто-то (женщина), да так громко, что ухо заболело. Он открыл глаза: действительно, женщина средних лет уставилась на него с яростью, будто сейчас было важно, будто сейчас происходило только одно – его громкая молитва. Она сосредоточилась на том, чтобы заставить его остановиться, и он в изумлении остановился.

«Тебя это сейчас волнует?» – удивился он, восхищенный этой женщиной, узостью ее внимания, ее безумной ограниченностью.

– Да-а, – сказал он ей. – Ты чертова дура, – продолжил он, но она его не услышала. – Я вам не помешал? – добавил он, но его уже не слышали, она смотрела на кого-то другого, кто толкнул ее. – Извините, – сказал он. – Прости, но ты глупая старая ворона, ты... – Он грубо выругался в адрес женщины вместо молитвы и почувствовал от этого еще большее облегчение: брань куда лучше подходила к ситуации.

А потом, под собственную брань, к нему пришло яркое ужасающее осознание. Началась война, и их бомбят, и они, вероятно, погибнут, но бомбы на них бросают не китайцы и не русские, а Вашингтон; испортилось что-то в автоматической системе космической обороны, и она таким образом отрабатывает запрограммированный цикл – и никто не в состоянии остановить ее. Да, была война, была смерть, но по ошибке, а не по злому умыслу. В тех силах, которые собрались над головой, он не чувствовал никакой враждебности. Они не были мстительны, не имели какой-то мотивации; они были пустыми и совершенно холодными. Все равно что тебя переехал собственный автомобиль: реально, но бессмысленно. Это не политика, это ошибка, неудача, случайность.

И потому в этот момент он чувствовал, что в нем нет ответной ненависти к врагу, потому что не мог представить себе эту концепцию; более того, не верил в нее и даже не понимал. Как будто предыдущий пациент, мистер Три, или доктор Блутгельд, или кем бы он ни был, воспринял, впитал в себя все это, не оставив ничего никому другому. Блутгельд превратил Стокстилла в другого человека, который даже сейчас не мог так думать. Блутгельд, будучи безумным, сделал концепцию врага невероятной.

– Мы от-ве-тим, мы от-ве-тим, мы от-ве-тим, – скандировал мужчина, стоявший рядом с доктором Стокстиллом. Стокстилл удивленно посмотрел на него, гадая, кому он собрался отвечать. На них падало сверху; намеревался ли этот человек тоже подняться в небо, в некую страну мести? Мог ли он обратить вспять действие природных сил, прокрутив, словно фильм, назад? Странная, бессмысленная идея. Выглядит так, будто человек пребывает под властью своего бессознательного. Он не ведет рационального самодовлеющего существования, а подчинился какому-то архетипу.

«Безличное, – думал доктор Стокстилл, – напало на нас. Так оно и есть; напало на нас изнутри и снаружи. Конец сотрудничеству, в котором мы действовали сообща. Теперь мы всего лишь атомы. Разрозненные, без каких-либо окон, через которые могли бы видеть друг друга. Сталкиваемся, но не издаем ни звука, только общий гул».

Он заткнул уши пальцами, пытаясь избавиться от шума, стоявшего в помещении. Звуки, как это ни абсурдно, доносились как будто снизу, поднимались, а не опускались. Его стал разбирать смех.

Когда началась тревога, Джим Фергессон как раз спустился вниз, в ремонтный цех «Современных телевизоров». Повернувшись к Хоппи Харрингтону, он увидел выражение лица фокомелуса, когда по FM-радио объявили красную тревогу и вступила в действие система коналрад^[11]. Он увидел на этом худом костлявом лице ухмылку – пожалуй, довольную, как будто, услышав и поняв новость, Хоппи преисполнился радости – радости самой жизни. На мгновение он словно озарился светом, отбросил все, что сдерживало его или удерживало на поверхности земли, все оковы, которые замедляли его движение. Его глаза загорелись, губы дрогнули; казалось, он хочет высунуть язык, чтобы посмеяться над Фергессоном.

Фергессон сказал ему:

– Ты маленький грязный негодяй.

Фок выкрикнул:

– Это конец! – Мимолетное выражение уже сошло с его лица. Возможно, он даже не услышал слов Фергессона; казалось, он полностью погрузился в себя. Его била дрожь, и приделанные к креслу манипуляторы, заменявшие руки, приплясывали и извивались, как змеи.

– Теперь слушайте, – сказал Фергессон. – Мы находимся ниже уровня мостовой. – Он взял за локоть радиоремонтника Боба Рубенстейна. – Ты, козел безмозглый, оставайся где есть. Я поднимусь и впущу сюда людей, находящихся на улице. Вы расчистите им как можно больше места. – Он выпустил ремонтника и взбежал по ступенькам.

Едва он начал подниматься по ступенькам, перепрыгивая сразу через две и подтягиваясь за перила, как что-то случилось с его ногами. Нижняя часть тела отвалилась, и он упал навзничь, покатился вниз по лестнице, а на него посыпались тонны белой штукатурки. Он ударился головой о бетонный пол и понял, что здание разрушено, люди погибли. Он тоже был ранен, его разрезало на две части, и только Хоппи и Боб Рубенстейн могли выжить, но, возможно, им тоже это не удалось.

Он попытался заговорить, но не смог.

Хоппи, сидевший около ремонтного верстака, тоже почувствовал сотрясение и увидел, как дверной проем засыпало кусками потолка, а деревянные ступени превратились в разлетающиеся обломки, а среди обломков дерева было что-то мягкое, кусочки плоти; если это был Фергессон, то он был мертв. Здание затряслось и загудело, как будто захлопнулись двери. «Нас засыпало», – понял Хоппи. Лампочка над головой разбилась, и теперь он ничего не видел. Темнота. Боб Рубенстейн кричал.

Фок покатил свою тележку назад, в черную пустоту подвала, ощупывая пространство своими манипуляторами. Он ощупью пробирался среди сложенного инвентаря, среди больших телевизоров в картонных коробках; он забирался все глубже, медленно и осторожно, стараясь убраться как можно дальше от входа. На него ничего не упало. Фергессон был прав. Здесь, ниже уровня улицы, безопасно. Наверху все превратились в ошметки плоти, смешанные с белым сухим порошком, который когда-то был зданием, но здесь все по-другому.

Времени не хватило, подумал он. Только сказали, и сразу началось, и продолжается до сих пор. Он чувствовал, как наверху гуляет ветер, гуляет беспрепятственно, потому что все, что преграждало ему путь, теперь рухнуло. Нельзя спешить вылезать наверх, потому что там радиация, понял он. Ведь джапы совершили именно эту ошибку: как только все закончилось, разулыбались и вылезли.

«Как долго я буду жить здесь, внизу? – задумался он. – Месяц? Без воды, разве что трубу прорвет. Скоро воздух кончится, разве что молекулы просочатся сквозь завалы. Все же это лучше, чем пытаться выбраться. Я не выйду, – повторил он. Я знаю, что к чему, я не такой тупой, как остальные».

Теперь он ничего не слышал. Ни сотрясения, ни града мелочей, падавших в темноте со стеллажей и полок. Тишина. Он не слышал Боба Рубенстейна. Спички. Он достал из кармана спички, зажег одну и увидел, что коробки из-под телевизоров опрокинулись, закрывая его. Он находился в одиночестве в своем собственном пространстве.

«О боже, – сказал он себе с ликованием. – Мне повезло, это место просто создано для меня. Я останусь здесь надолго; я могу прожить несколько дней, а потом остаться в живых, я знаю, что мне суждено остаться в живых. Фергессону было предначертано умереть сразу же. Такова воля Божья. Бог знает, что делать; Он следит, и Его не обманешь. Все это – великое очищение мира. Нужно создать пространство, новое пространство для людей, например, для меня».

Он погасил спичку, и темнота вернулась; его это не тревожило. Он думал, сидя в своей коляске: это мой шанс, исключительно мой. Когда я выйду, все будет по-другому. Предназначение действовало с самого начала, еще до моего рождения. Теперь я понимаю все, понимаю, почему так отличаюсь от других; я вижу причину.

«Сколько времени прошло? – вскоре спросил он себя. Он начал терять терпение. – Час? Я терпеть не могу ждать, – понял он. – То есть я должен ждать, но хотелось бы, чтобы все это не слишком затянулось». Он прислушался, не раздадутся ли над головой голоса людей, не начнут ли раскапывать завалы армейские спасательные команды, но пока нет; пока ничего.

«Надеюсь, не придется сидеть здесь слишком долго, – сказал он себе. – У меня множество дел.

Как только я выйду отсюда, мне придется взяться за дело и все организовать, потому что именно это и потребуется: организация и руководство; ведь никто не будет знать, что делать. Пожалуй, нужно начать планировать прямо сейчас».

Он сидел в темноте и строил планы. К нему приходили всевозможные идеи; он не терял времени даром, не бездельничал лишь по той причине, что был понужден к неподвижности. В голове у него бурлили оригинальные мысли; ему не терпелось воплотить их в жизнь. Большинство из них касались способов выживания. Ни у кого не будет зависимости от многочисленного общества; все разойдутся по маленькими городкам и поодиночке, как говорила Айн Рэнд в своих книгах. Это положит конец конформизму, массовому мышлению и мусору; не будет больше никакого заводского хлама вроде коробок от цветных трехмерных телевизоров, которые валялись вокруг него со всех сторон.

Его сердце колотилось от волнения и нетерпения; он едва мог выносить ожидание, ему казалось, что прошел уже миллион лет. А его все еще не нашли, хотя и были заняты поисками. Он знал это; он чувствовал, люди работают, приближаются.

– Быстрее! – громко воскликнул он, взмахнув манипуляторами; их кончики с глухим звуком царапали коробки от телевизоров. В нетерпении он принялся колотить по коробкам. Барабанный бой наполнил темноту, как будто в ней было заключено множество живых существ, целое гнездо людей, а не один только Хоппи Харрингтон.

В своем доме на склоне холма в округе Вест-Марин Бонни Келлер вдруг поняла, что классическая музыка, звучавшая из стереорадиоприемника в гостиной, умолкла. Она вышла из спальни, вытирая руки от брызг акварели, и подумала, что, вероятно, опять сдохла, как выразился Джордж, та же самая радиолампа.

А потом она увидела в окно плотный столб коричневого дыма на фоне неба, плотный, как самый настоящий столб. Она в оцепенении уставилась на него, и тут окно лопнуло, стекло рассыпалось в мелкие крошки, чуть ли не в порошок, и ее вместе с этими осколками отшвырнуло назад. Все в доме накренилось, стало падать, а потом стал крениться сам дом, и все поехало вместе с нею.

Разлом Сан-Андреас, поняла она. Ужасное землетрясение, вроде того, что случилось восемьдесят лет назад. Все, что мы строили... все разрушено. Она перекатилась и ударилась о стену, только теперь стена была горизонтальной, а вертикально стоял пол; она увидела, как лампы, столы и стулья падают и разбиваются вдребезги, и ее поразило, насколько все непрочно. Она не могла понять, как вещи, которыми она владела долгие годы, могли так легко ломаться; твердой оставалась лишь стена, находившаяся теперь под ней.

«Мой дом, – подумала она. – Его не стало. Все, что было у меня, все, что было мне дорого. О, это несправедливо».

Она лежала, тяжело дыша; у нее разболелась голова. Заставив себя собраться, она увидела, что ее руки белые от какого-то порошка, и задрожала – по запястью текла кровь из какого-то пореза, который она не смогла сразу найти. О, моя голова, подумала она. Она потерла лоб, и с ее волос посыпались крошки. Теперь – она не могла этого понять – пол снова был ровным, стена стояла вертикально, как всегда. Дом вернулся на свое место. Но вещи – все разбилось и поломалось. «Останки. Свалка, – подумала она. – Потребуются недели, месяцы. Мы никогда не сможем отстроить все заново. Это конец нашей жизни, нашего счастья».

Поднявшись, она прошлась по комнате, отпихнув ногой обломки стула, и, пиная мусор, преграждавший дорогу, направилась к двери. Воздух был насыщен пылью, и она вдыхала ее; она задыхалась от нее, ненавидела ее. Повсюду стекло, все ее любимые витражи погибли. Пустые квадратные отверстия с немногочисленными осколками, которые продолжали вываливаться и падать прямо у нее на глазах. Она нашла дверь – та оказалась приоткрыта. Толкнув ее, навалившись на нее всем своим весом, она отодвинула ее в сторону, чтобы, пошатываясь, выйти из дома и встать в нескольких ярдах от нее и обозреть произошедшее.

Голова болела все сильнее. «Я что, ослепла? – подумала она. Было трудно держать глаза открытыми. – Я действительно увидела свет?» У нее сохранилось воспоминание об одной яркой вспышке, словно затвор фотоаппарата открылся так внезапно, так стремительно, что ее зрительные нервы не успели среагировать – в действительности она этого не увидела. И все же ее глазам было больно; она чувствовала, что они травмированы. Казалось, у нее на теле не осталось ни одного не ушибленного места, и это неудивительно. Но земля... Она не увидела никаких трещин. И дом устоял; разбились только окна и многие предметы домашнего обихода. Строение стало пустым вместилищем, оставшись без содержимого.

Медленно двигаясь вперед, она подумала: нужно позвать на помощь. Мне нужна медицинская помощь. А затем, споткнувшись и едва не упав, она огляделась по сторонам, подняла голову и снова увидела столб коричневого дыма на юге. «Неужели Сан-Франциско горит?» – спросила она себя.

Горит, решила она. Это катастрофа. Пострадал весь город, не только Вест-Марин. Погибли не только несколько местных жителей, но и все горожане; должно быть, тысячи. Придется объявить чрезвычайное положение в стране и привлечь Красный Крест и армию; мы не забудем об этом до самой смерти. На ходу она заплакала и закрыла лицо руками; она брела, не видя, куда идет, и ей было все равно. Теперь она оплакивала не себя и не свой разрушенный дом, а город на юге. Она оплакивала всех его людей, и дома, и вещи, и то, что с ними случилось.

Она знала, что больше никогда не увидит города. Сан-Франциско больше нет, все кончено. Сегодня наступил конец. Плача, она побрела в сторону города; она уже слышала голоса людей, доносившиеся из долины внизу. Она направилась туда, на звук.

Рядом с ней остановилась машина. Дверь открылась, оттуда высунулся кто-то. Она не знала, местный ли он или случайный проезжий. Не сознавая, что делает, она обняла его.

– Все в порядке, – сказал мужчина, обхватив ее за талию.

Всхлипывая, она придвинулась к нему поближе, вжимаясь в сиденье машины и притягивая его к себе.

Позже она вновь пришла в себя, и оказалось, что она опять идет, на этот раз по узкой дороге, по обеим сторонам которой растут дубы, старые корявые дубы, которые она так любила. Небо над головой было мрачным и серым, затянутым тяжелыми облаками, которые монотонной вереницей плыли на север. «Это, должно быть, дорога на ранчо Медвежья долина», – сказала она себе. У нее болели ступни, и когда она остановилась, то обнаружила, что идет босиком; где-то по дороге она потеряла туфли.

На ней были все те же джинсы, в которых она была во время землетрясения, когда выключилось радио. Так это все-таки было землетрясение? Испуганный, лепечущий, как младенец, мужчина в машине говорил что-то еще, но его речь была столь бессвязной, столь панической, что она ничего не поняла.

«Я хочу домой, – сказала она себе. – Я хочу вернуться в свой собственный дом, и мне нужны туфли. Держу пари, что их забрал тот мужчина; держу пари, что они остались в его машине. И я никогда больше их не увижу».

Она брела дальше, морщась от боли, желая найти кого-нибудь, думая о небе над головой и чувствуя себя все более одинокой с каждым мгновением.

Глава 6

Отъезжая на своем микроавтобусе «фольксваген», Эндрю Гилл в последний раз увидел женщину в забрызганных краской джинсах и свитере, которую только что высадил; он смотрел, как она босиком бредет по дороге, а затем дорога повернула, и он потерял ее из виду. Он не знал ее имени, но ему показалось, что эта рыжеволосая женщина с маленькими изящными ступнями едва ли не самая красивая из всех, кого он когда-либо видел. «И мы с ней, – как в тумане, подумал он, – только что занимались любовью в салоне моего «фольксвагена».

Для него эта женщина и мощные взрывы на юге, которые сотрясли всю округу и затянули небо серой пеленой, представлялись всего лишь иллюзией. Он знал, что случилась какая-то война или, по крайней мере, какая-то новомодная неприятность, еще неведомая как миру, так и его жизненному опыту.

В то утро он поехал из своего магазина в Петалуме в Вест-Манн, чтобы доставить в аптеку Пойнт-Рейес-Стейшена партию импортных английских бриаровых курительных трубок. Он торговал высококачественными спиртными напитками, в первую очередь винами, и табаком, и всем, что требуется для серьезных курильщиков, включая всякие маленькие никелированные приспособления для чистки трубок и набивки табака. Теперь, сидя за рулем, он гадал, как обстоят дела в его магазине, задело ли бедствие район Петалумы?

«Лучше всего будет вернуться, черт возьми, домой и посмотреть, как там дела», – сказал он себе, а потом снова подумал о маленькой рыжеволосой женщине в джинсах, которая запрыгнула в его машину – или позволила ему затащить ее туда; он уже не мог точно сказать, что именно произошло, – и... ему казалось, что нужно поехать за ней и убедиться, что с ней все в порядке. «Она живет где-то поблизости? – спросил он себя. – И как найти ее снова? – Он уже желал новой встречи с ней; он никогда не встречал никого, похожего на нее. – Не из-за шока ли она так поступила? – задумался он. – Была ли она в тот момент в здравом уме? Поступала ли она так прежде... и, что гораздо важнее, поступит ли она так когда-нибудь снова?»

Однако он не развернулся, а поехал дальше; руки его онемели, словно неживые. Он был измучен. «Я знаю, что будут еще бомбы или взрывы, – сказал он себе. – Одну из них сбросили в районе Залива и будут бросать еще. – В небе над головой он увидел череду вспышек, а затем, спустя некоторое время, до машины донесся отдаленный грохот, от которого он подпрыгнул и задрожал. – Там, наверху, рвутся бомбы, – решил он. – Может быть, наша оборона. Но какая-то часть все равно прорвется».

А ведь еще радиация...

Плывущие над головой облака, несущие, как он знал, смертоносную радиацию, теперь двигались на север и вроде бы еще не опустились настолько низко, чтобы повлиять на жизнь на поверхности, на его жизнь и жизнь кустов и деревьев вдоль дороги. «Может быть, мы зачахнем и умрем через несколько дней, – подумал он. – Может быть, это только вопрос времени. Стоит ли прятаться? Стоит ли мне направиться на север и попытаться сбежать? – Но тучи двигались как раз на север. – Лучше мне остаться здесь, – сказал он себе, – и попытаться найти какое-нибудь местное убежище. Вроде бы я где-то читал, что это особое место: ветры дуют мимо Вест-Марина и направляются в глубь материка, в сторону Сакраменто».

И он по-прежнему никого не видел. Только девушку – единственного человека, с тех пор как взорвалась первая мощная бомба и он осознал, что это значит. Ни машин. Ни пешеходов. Он решил, что очень скоро они появятся снизу. Тысячи. И будут умирать на ходу. Беженцы. Может быть, мне стоит приготовиться оказывать помощь? Но в его микроавтобусе имелись только курительные трубки, банки с табаком и бутылки калифорнийского вина от мелких виноделов, а вот ни медикаментов, ни медицинских знаний у него не было. Тем более что ему уже за пятьдесят, и у него хроническая проблема с сердцем, называемая пароксизмальной тахикардией. Вообще просто удивительно, что у него не случился приступ, когда он занимался любовью с девушкой.

Моя жена и двое детей, думал он. Может быть, они погибли. Мне всего лишь нужно вернуться в Петалуму. По телефону позвонить? Глупости. Телефоны наверняка не работают. И все же он ехал дальше, не видя в этом смысла, не зная, куда ехать и что делать. Не зная, какая ему грозит опасность, если вражеский удар закончился или если это всего лишь начало. Он только понимал, что его жизнь может оборваться в любую секунду.

Но он чувствовал себя в безопасности в своем автобусике «ФВ», купленном шесть лет назад. Он не изменился от того, что произошло, он оставался крепким и надежным, в то время как – Эндрю чувствовал – все остальное, весь мир, претерпело необратимую, ужасную метаморфозу.

Он не желал ее видеть.

«Что, если Барбара и мальчики мертвы? – спросил он себя. Как ни странно, эта мысль принесла с собой облегчение. – Новая жизнь, и, как свидетельство тому, я встретил эту девушку. Все старое осталось в прошлом; разве табак и вина теперь не будут очень цениться? Разве я на самом деле не обладаю целым состоянием здесь, в этом автобусе? Мне никогда не придется возвращаться в Петалуму; я могу исчезнуть, и Барбара никогда не сможет меня найти». Теперь он чувствовал прилив бодрости и жизнерадостности.

Но это означало бы, не дай бог, что ему пришлось бы бросить свой магазин, и эта мысль была ужасна, а к ужасу примешивалось еще и чувство опасности и одиночества. «Я не могу это бросить, – решил он. – Это значит выбросить двадцать лет постепенного выстраивания хороших отношений с клиентами, искреннего выяснения потребностей людей и их удовлетворения.

Однако, – подумал он, – все эти люди, возможно, уже мертвы, как и моя семья. Я должен признать: изменилось все, и не только то, до чего мне дела нет».

Медленно ведя машину, он пытался обдумать все возможности, но чем больше размышлял, тем больше запутывался. «Вряд ли кто-то из нас выживет, – решил он. – Вероятно, мы все уже облучены; встреча с этой девушкой – последнее заметное событие в моей жизни, и то же самое касается ее – она, без сомнения, тоже обречена. Христос! – с горечью подумал он. – Больше всех виноваты какие-то сволочи в Пентагоне. Они должны были предупредить нас часа за два-три, а вместо этого дали нам пять минут. Если не меньше!»

Теперь он не испытывал враждебности к врагу; он испытывал только стыд и ощущение, что его предали. «Эти придурки военные в Вашингтоне наверняка сидят целые и невредимые в своих бетонных бункерах, как Адольф Гитлер в конце, – решил он. – А нас оставили здесь умирать». Это бесило его, это было ужасно.

Вдруг он заметил, что на сиденье рядом с ним лежат две туфли, две стоптанные домашние туфельки. Той девушки. Он устало вздохнул. Хоть какая-то память, подумал он мрачно.

И затем он с волнением подумал: это не сувенир, это знак, что я должен остаться здесь, в Вест-Марине, начать все сначала. Если я останусь здесь, я снова с ней встречусь, я точно знаю, что так и будет. Это просто вопрос терпения. Вот почему она оставила свои туфли; она уже знала, что я только начинаю свою жизнь здесь, что после того, что случилось, я не хочу – не могу – уйти. К черту мой магазин, мою жену и детей в Петалуме.

Он крутил баранку и насвистывал от облегчения и ликования.

Теперь у Бруно Блутгельда не осталось никаких сомнений; он видел нескончаемый поток машин, движущихся в одну сторону, на север, к шоссе, ведущему за город. Беркли превратился в решето, из каждой дыры которого просачивались люди, напиравшие снизу, – люди из Окленда, Сан-Леандро и Сан-Хосе; все они проезжали по улицам, движение на которых теперь стало односторонним. «Я здесь ни при чем, – сказал себе доктор Блутгельд, стоя на тротуаре и не в силах перейти улицу, чтобы добраться до своей машины. – И все же, – осознал он, – это реально, это конец всему, это повсеместное разрушение городов и гибель людей, и ответственность за это несу я».

Он думал: в некоторой степени я позволил этому случиться.

«Я должен загладить свою вину, – сказал он себе. Он стиснул руки, весь напрягшись от озабоченности. – Я должен отменить это событие. Я должен вернуть все таким, как было. Что, собственно, произошло? – размышлял он. – Враги разрабатывали свои планы, направленные против меня, но не учли моих способностей, которые, по-видимому, частично заложены во мне на подсознательном уровне. У меня есть, хоть и сомнительный, контроль над этим; он исходит из надличностных уровней, из того, что Юнг назвал бы коллективным бессознательным. Они не учли почти безграничную мощь моей реактивной психической энергии, и теперь она изливается на них в ответ на их действия. Я не желал такого никому; все это простое следствие психического закона стимула и реакции, но я все равно должен взять на себя моральную ответственность за происходящее, потому что это я, высшее Я, Самость, превосходящая сознательное эго. Теперь, когда оно совершило свою работу вопреки всему, я должен остановить его. Конечно, сделано уже достаточно; даже не слишком ли много, на самом деле?

Но нет, в чисто физическом смысле, в чистой сфере действия и противодействия, все было не слишком сильно. Здесь действовал закон сохранения энергии, паритет; его коллективное бессознательное отреагировало соразмерно вреду, который другие намеревались причинить ему. Однако теперь пришло время искупить свою вину; это, по логике вещей, был следующий шаг. Он исчерпал себя... или не исчерпал?» Он испытывал сомнение и глубокое замешательство: завершила ли его метаболическая защитная система свой цикл реагирования или осталось что-то еще?

Он принюхался к воздуху, пытаясь что-то предвидеть. Небо, взвесь частиц: это обломки, такие легкие, что их несет ветром. «Что скрывается за этим, как в утробе матери? Утроба, – подумал он, – чистой сущности внутри меня, пока я стою здесь и размышляю. Интересно, знают ли эти люди, проезжающие мимо в этих машинах, эти мужчины и женщины с ничего не выражающими лицами – интересно, знают ли они, кто я такой. Осознают ли они, что я – омфалос, центр всего этого катастрофического разрушения?» Он наблюдал за проходящими мимо людьми и вскоре нашел ответ; они прекрасно понимали, что он был источником случившегося, но боялись причинить ему какой-либо вред. Они усвоили преподанный урок.

Подняв перед собой руку ладонью к ним, он произнес:

– Не беспокойтесь, все кончилось. Я обещаю.

Поняли ли они его и поверили ли ему? Он чувствовал, что их мысли направлены на него, чувствовал их панику, их боль, а также их ненависть к нему, подавленную теперь потрясающей демонстрацией того, чего он мог достичь. «Я понимаю, что вы чувствуете, – подумал он в ответ или, возможно, произнес вслух; он не мог точно сказать, что именно. – Вы получили тяжелый, горький урок. И я тоже. Я должен более внимательно следить за собой; в будущем я должен управлять своими силами с большим усердием, более бережно относиться к доверию, оказанному мне. Куда мне теперь идти? – спрашивал он себя. – Подальше отсюда, чтобы все постепенно утихло само собой? Это было бы добрым, гуманным, справедливым решением – лучшим для них самих. Можно ли мне уйти? – спросил он себя. – Конечно». Потому что действующие силы были, по крайней мере в какой-то степени, одноразовыми; он мог призвать их, как только осознавал их, как это произошло сейчас. Все прежние ошибки проистекали только из того, что он не знал этих сил. Возможно, с помощью интенсивного психоанализа он добрался бы до них вовремя и таких серьезных потрясений можно было бы избежать. Но сейчас уже слишком поздно беспокоиться об этом.

Он направился обратно тем же путем, которым пришел. «Я могу перейти улицу и исчезнуть из этого региона», – заверил он себя. Чтобы доказать это, он сошел с тротуара и пошел наперерез плотному потоку машин. Другие, те, кто шел пешком, поступали так же; многие из них несли какие-то домашние вещи, книги, лампы, даже птицу в клетке или кошку. Он присоединился к ним, махая рукой, чтобы показать, что им нужно перейти вместе с ним, следовать за ним, потому что он мог миновать преграду по своему желанию.

Движение практически прекратилось. Можно было подумать, что из-за машин, сворачивавших впереди с поперечных улиц, но ему-то было точно известно, что эта причина лишь видимая, а истинная – его желание перейти через дорогу. Прямо перед ним открылся промежуток между двумя автомобилями, и доктор Блутгельд провел группу пешеходов на другую сторону.

«Куда мне хотелось бы поехать? – спрашивал он себя, не обращая внимания на благодарящих его людей; все они пытались сказать, сколь многим они ему обязаны. – Уехать за город, подальше от людских скоплений?» Он понял: «Я опасен для города. Нужно уехать миль на пятьдесят – шестьдесят к востоку, возможно, до самых Сьерр, в какое-нибудь отдаленное место. Вест-Марин; можно вернуться туда. Там Бонни. Я мог бы остаться с ней и Джорджем. Я думаю, там достаточно далеко, но, если это не так, поеду дальше – я должен удалиться от этих людей, которые не заслуживают дальнейшего наказания. Если понадобится, буду переезжать вечно и никогда не стану задерживаться на одном месте. Конечно, – сообразил он, – я не смогу добраться до Вест-Марин на машине; ни одна из этих машин не движется и никогда уже не сдвинется. Слишком мощные пробки. И моста Ричардсона, конечно, больше нет. Придется идти пешком; на это уйдет несколько дней, но в конце концов я доберусь туда. Выйду на Блэк-Пойнт-роуд, ведущую в Вальехо, и двинусь через болота. Местность ровная; при необходимости можно будет срезать прямо через поля.

В любом случае это будет епитимьей за то, что я сделал. Это будет добровольным паломничеством, дорогой к исцелению души».

Он шел и по пути сосредоточивался на разрушениях вокруг, он рассматривал их, думая о том, что это нужно исправить, нужно восстановить город, если такое вообще возможно, в первозданном виде. Подойдя к разрушенному зданию, он остановился и сказал: «Да будет это здание восстановлено». При виде пострадавших он говорил: «Да будут эти люди признаны невиновными и, таким образом, прощены». Каждый раз он делал рукой специально выдуманное движение, которое указывало на его решимость следить за тем, чтобы подобное больше не повторялось. «Возможно, они усвоили урок на всю жизнь, – думал он. – Теперь они могут оставить меня в покое».

Но ему пришло в голову, что, возможно, они поведут себя совсем иначе, что они, выбравшись из-под руин своих домов, преисполнятся еще большей решимости уничтожить его. В конечном счете это может скорее усилить, чем погасить их враждебность.

Он испугался, подумав об их мести. «Может быть, мне стоит спрятаться, – подумал он. – Ради конспирации оставаться под именем мистер Три или использовать какое-либо другое вымышленное имя. Сейчас они опасаются меня... Но, боюсь, это ненадолго».

И все же, даже зная об этом, он продолжал подавать им на ходу свой особый знак. Он по-прежнему прилагал усилия для того, чтобы дать им восстановиться. В его собственных эмоциях не было враждебности, он был свободен от нее. Ненависть питали только они.

* * *

Добравшись до берега Залива, доктор Блутгельд вынырнул из потока машин и увидел белый разбитый, как стекло, город Сан-Франциско, раскинувшийся по ту сторону воды. Все, что в нем было вертикального, рухнуло.

Над развалинами безумными вихрями метались дым и желтое пламя. Казалось, что город превратился в поленницу дров, сгорающих без следа. И все же оттуда выходили люди. Он увидел на воде покачивающиеся обломки; люди вытаскивали на берег все, что могли, и цеплялись за эти предметы, пытаясь доплыть до округа Марин.

Доктор Блутгельд стоял, не в силах идти дальше, забыв о своем паломничестве. Сначала необходимо исцелить их, а затем, если возможно, и весь город. Он забыл о своих собственных нуждах. Он сосредоточился на городе, он, теперь уже обеими руками, делал новые жесты, которые никогда раньше ему не удавались, он перепробовал все и спустя долгое время увидел, что дым начал рассеиваться. Это вселило в него надежду. Но людей, спасавшихся бегством из города по воде, становилось все меньше и меньше, он видел их все реже и реже, пока бухта не опустела и не остались только голые обломки.

Поэтому он сосредоточился на спасении самих людей, он думал о маршрутах эвакуации на север, о том, куда люди должны пойти и что им нужно будет найти. Прежде всего воду, а затем пайки. Он думал об армии, доставлявшей припасы, и о Красном Кресте, он думал о маленьких городах в сельской местности, делившихся своим имуществом. Наконец то, чего он желал, начало неохотно осуществляться, и он еще долго оставался на месте, закрепляя изменения к лучшему. Дела пошли на лад. Люди получали лечение от ожогов, он следил за этим. Он также следил за тем, чтобы прошел их великий страх, это было важно. Он следил за первыми проблесками того, как они заново обустраивались на новых местах, по крайней мере, за первыми проблесками такого обустройства.

Но, что любопытно, отдавая всего себя улучшению их состояния, он, к собственному удивлению и потрясению, заметил, что ему самому стало гораздо хуже. Работая на общее благо, он потерял все – его одежда превратилась в лохмотья, похожие на мешковину. Из ботинок торчали пальцы ног. С подбородка свисала клочковатая борода, под носом отросли усы, волосы спадали на уши и касались разорванного воротника, а зубов – даже его собственных, натуральных – не осталось. Он чувствовал себя старым, больным и опустошенным, но тем не менее оно того стоило. Как долго он стоял здесь, выполняя эту работу? Потоки машин давно прекратились. Только разбитые брошенные автомобили лежали вдоль шоссе справа от него. Неужели прошли недели? Возможно, месяцы. Он почувствовал голод, а ноги дрожали от холода. Поэтому он пошел прочь оттуда.

«Я отдал им все, что у меня было, – сказал он себе и, подумав об этом, почувствовал легкую обиду, скорее даже злость. – Что же я получил взамен? Мне нужно подстричься, поесть и обратиться к врачу, все это нужно лично мне. Где я могу это достать? Сейчас, – подумал он, – я слишком устал, чтобы идти пешком в Марин; мне придется на некоторое время, пока я не отдохну и не наберусь сил, остаться здесь, на этой стороне залива». По мере того как он медленно двигался вперед, его негодование росло.

Но так или иначе он выполнил свою работу. Невдалеке впереди он увидел пункт первой помощи с рядами грязных палаток, он увидел женщин с повязками на рукавах и понял, что это медсестры. Он увидел мужчин в металлических касках и с оружием в руках. Он понял, что это закон и порядок. «Благодаря моим усилиям они хоть местами, но восстановлены. Люди многим мне обязаны, но, конечно, не признают этого. Я закрою на это глаза», – решил он.

Когда он подошел к первой потрепанной палатке, его остановил один из вооруженных людей. Тут же подошел другой с листом бумаги на планшете.

– Откуда вы?

– Из Беркли, – ответил он.

– Имя?

– Мистер Джек Три.

Он записал все это, а потом оторвал карточку и вручил ему. На карточке был номер, и ему объяснили, что карточку необходимо хранить, потому что без нее он не сможет получить паек. Потом ему сказали, что, если попытается – или пытался – получить паек на другом пункте помощи, его расстреляют. А потом эта парочка пошла прочь, а он остался стоять, держа в руке карточку с номером.

«Должен ли я сказать им, что все это сделал я? – задумался он. – Что я один виновен и навеки проклят за свой ужасный грех, из-за которого все произошло? Нет, – решил он, – потому что, если я в этом признаюсь, у меня отберут карточку; я не получу пайка». А он был ужасно, ужасно голоден.

Теперь к нему подошла одна из медсестер и будничным голосом произнесла:

– Рвота, головокружение, изменение цвета стула?

– Нет, – сказал он.

– Были ли какие-нибудь поверхностные ожоги, которые так и не зажили?

Он отрицательно покачал головой.

– Идите вон туда, – велела медсестра, указывая пальцем, – и разденьтесь. Вам сделают санобработку и побреют голову, а там вы сможете сделать прививки. Сыворотка от брюшного тифа у нас закончилась, так что можете ее даже не просить.

К своему изумлению, он увидел, как мужчина электрической машинкой, работающей от бензинового генератора, стрижет наголо мужчин и женщин; люди терпеливо ждали своей очереди. «Санитарная мера? – задумался он. – Я считал, что все исправил, – подумал он. – Получается, что забыл о болезнях? Похоже, что так».

Обескураженный тем, что учел далеко не все, он направился в указанном направлении. «Похоже, я упустил из виду множество жизненно важных вещей», – понял он, присоединяясь к очереди людей, ожидающих, когда их постригут.

* * *

В развалинах бетонированного подвала дома на Сидар-стрит в Беркли-хиллз Стюарт Маккончи заметил что-то жирное и серое, перепрыгивавшее с одного расколотого блока на другой. Он поднял ручку метлы – один конец у нее удачно обломился, так что получилось удлиненное острие – и, крадучись, двинулся вперед.

Сотоварищ по подвалу, худощавый, пожелтевший и уже умирающий от радиационного облучения мужчина по имени Кен, сказал:

– Ты не станешь это есть.

– Конечно, я рад, – сказал Стюарт, пробираясь сквозь пыль, осевшую в открытом, незащищенном подвале, пока не уперся в расколотый цементный блок. Крыса, почувствовав его присутствие, испуганно запищала. Она выбралась из канализационного коллектора, лежавшего под Беркли, и теперь хотела вернуться. Но человек преграждал ей путь в канализацию. Или ему? Нет, совершенно точно, ей. Это, без сомнения, была крупная самка. Самцы помельче.

Крыса в испуге метнулась в сторону, и Стюарт ткнул ее острым концом палки. Крыса снова запищала протяжно и жалобно. Стюарт проткнул ее палкой, но она была еще жива и продолжала пищать. Поэтому он опустил ее на палке вниз, прижал к земле и раздавил ногой голову животного.

– Ее надо хотя бы как-то приготовить, – сказал умирающий сосед.

– Нет, – ответил Стюарт, сел на пол, достал из кармана перочинный ножик, который нашел раньше в кармане брюк мертвого школьника – и принялся обдирать шкурку с крысы. И под неодобрительным взглядом умирающего он съел мертвую крысу сырой.

– Странно, что ты не съел меня, – сказал немного погодя Кен.

– Ничуть не хуже сырых креветок, – сказал Стюарт. Он поел впервые за несколько дней, и ему стало гораздо лучше.

– Почему бы тебе не поискать одну из тех станций помощи, о которых вчера говорили с пролетавшего вертолета? – спросил умирающий. – Они вроде бы сказали, или я так понял, что такая станция находится рядом с Хиллсайдской начальной школой. Это всего в нескольких кварталах отсюда, ты легко мог бы дойти.

– Нет, – сказал Стюарт.

– Почему?

Ответ (который он не желал произнести вслух) заключался в том, что он просто боялся выходить из подвала на улицу. Он не знал точно, чего боялся, вероятно, того, что в оседающем пепле двигались какие-то существа, которых он не мог опознать; он полагал, что это американцы, но, возможно, это были китайцы или русские. Их голоса звучали странно и отдавались эхом даже днем. И этот вертолет – он вовсе не был в нем уверен. Это мог быть вражеский трюк для того, чтобы выманить людей, а потом застрелить. Ведь он действительно все еще слышал выстрелы, доносившиеся с равнинной части города; неясные звуки начались еще до восхода солнца и раздавались с перерывами до наступления темноты.

– Не можешь же ты оставаться здесь вечно, – сказал Кен. – Это нерационально. – Он лежал, завернувшись в одеяла, которые раньше покрывали одну из кроватей в доме; кровать вывалилась из разрушенного дома, и Стюарт с умирающим мужчиной нашли ее на заднем дворе. Она была идеально застелена, все находилось на своих местах, включая две подушки из утиного пуха.

Стюарт думал о том, что за пять дней он собрал не одну тысячу долларов наличными из карманов мертвых людей, которых находил в развалинах домов на Сидар-стрит; из их карманов и из самих домов. Другие мародеры охотились за едой и всякими полезными вещами, такими как ножи и пистолеты, и ему было не по себе от того, что лишь он один хотел денег. Теперь он чувствовал, что если он отправится к пункту помощи и доберется туда, то узнает правду: деньги ничего не стоят. И если это так, то окажется, что, собирая их, он был натуральной задницей, когда появился бы на пункте помощи с наволочкой, набитой этими деньгами; все будут смеяться над ним, и по заслугам, потому что над кем еще смеяться, как не над тем, кто оказался в полной заднице.

А еще, похоже, никто, кроме него, не ел крыс. Возможно, там была какая-то превосходная еда, о которой он ничего не знал; похоже, он здесь, внизу, ел то, от чего все остальные отказались. Может быть, с воздуха сбросили банки с армейскими пайками; возможно, банки упали ранним утром, когда он еще спал, и их подобрали раньше, чем он смог их увидеть. Вот уже несколько дней его мучил глубокий и растущий страх, что он что-то упускает, что что-то раздается бесплатно – возможно, средь бела дня – всем, кроме него. «Такое уж мое везение», – сказал он себе, и ему стало тяжко и горько, а крыса, которую он только что съел, уже не казалась ему таким лакомством, как минуту назад.

Стюарт уже несколько дней прятался в полуразрушенном подвале дома на Сидар-стрит, и у него было достаточно времени, чтобы подумать о себе и понять, что ему всегда было трудно разобраться в том, что делают другие люди; лишь величайшим усилием воли ему удавалось вести себя так, как они, казаться похожим на них. Это никак не было связано с тем, что он негр, потому что совершенно одинаковые проблемы у него были и с белыми, и с чернокожими. Не социальные проблемы в обычном смысле этого слова; дело было гораздо глубже. Например, Кен, умирающий мужчина, лежащий напротив него. Стюарт не мог понять его; он чувствовал себя отрезанным от него. Возможно, это было потому, что Кен умирал, а он – нет. Возможно, это и создало барьер; теперь мир четко разделился на два новых лагеря: людей, которые слабели с каждым мгновением, которые погибали, и таких как он, которые собирались выжить. У них не было возможности общаться друг с другом, потому что их миры были слишком разными.

И все же дело было не только в его взаимоотношениях с Кеном; было еще кое-что, все та же старая проблема, которую взрыв бомбы не создал, а просто вывел на поверхность. Теперь пропасть стала шире; было очевидно, что он на самом деле не понимал смысла большинства действий, происходивших вокруг него... например, он размышлял о ежегодных поездках в Департамент транспортных средств для продления водительских прав. Пока он лежал в подвале, ему с каждой минутой становилось все яснее, что другие посещали офис Министерства транспорта на Сакраменто-стрит по основательной причине, а он ходил туда, потому что так делали они, он, как маленький ребенок, просто подражал им. А теперь рядом не было никого, за кем можно было бы тянуться, теперь он остался один. И поэтому он не мог придумать, что предпринять дальше, не мог ни принять какое-то решение, ни выстроить какой-нибудь план жизни, которому нужно было бы следовать.

Поэтому он просто ждал и, пока ждал, думал о вертолете, который время от времени пролетал над головой, и о неясных очертаниях на улице, и больше всего о том, сам ли он полная задница или в этой самой полной заднице сидит.

И тут внезапно ему кое-что пришло в голову: он вспомнил, как Хоппи Харрингтон в кафе Фреда пересказывал свое видение. Хоппи видел, как он, Стюарт Маккончи, ел крыс, но в волнении и страхе от всего, что случилось с тех пор, Стюарт забыл об этом. Так вот что увидел фок – это было предвидение, а вовсе не загробная жизнь!

«Черт бы побрал этого маленького вредину-калеку, – подумал Стюарт, лежа и ковыряя в зубах кусочком проволоки. – Он был мошенником, в чем-то он всех нас обманул.

Удивительно, какими доверчивыми бывают люди, – сказал он себе. – Мы поверили ему, может быть, потому что у него все необыкновенно сложно... Вот и казалось, что он, какой есть или каким был, вызывает больше доверия. Сейчас он наверняка мертв, похоронен в ремонтной мастерской. Что ж, эта война принесла хоть что-то хорошее: она уничтожила всех уродов». Но потом он понял, что одновременно она породила целую новую группу уродов; следующие миллионы лет здесь будут слоняться одни лишь уроды. Это будет рай Блутгельда; вот, наверное, кто сейчас счастлив, потому что произошло настоящее испытание бомбы.

Кен пошевелился и пробормотал:

– Сделай милость, переползи через улицу. Там лежит труп, и при нем могут быть сигареты.

«К черту сигареты, – подумал Стюарт. – У него, наверное, кошелек набит деньгами». Он проследил за взглядом умирающего и, конечно же, увидел труп женщины, лежащий среди обломков на дальней стороне. Его пульс участился, потому что он заметил, что она все еще сжимает в руке пухлую сумку.

Кен слабым голосом проговорил:

– Оставь деньги, Стюарт. Это у тебя навязчивая идея, символ бог знает чего. – Когда Стюарт выполз из подвала, Кен повысил голос и крикнул ему вслед: – Символ богатого общества. – Он закашлялся, рыгнул. – А его больше нет, – сумел добавить он.

«Как бы не так!» – подумал Стюарт, переползая улицу к лежащей там сумке. И действительно, открыв ее, он увидел пачку банкнот – по одному доллару, по пять и даже двадцатку. В сумочке также лежал шоколадный батончик «Ю-но», и его он тоже взял. Но когда он полз обратно в подвал, ему пришло в голову, что шоколадка может быть радиоактивной, и он выбросил ее.

– Сигареты? – спросил Кен, как только он вернулся.

– Не было. – Стюарт открыл наволочку, почти доверху вкопанную в сухой пепел, заполнявший подвал, сунул купюры туда к остальным и снова завязал наволочку.

– Как насчет партии в шахматы? – Кен с трудом приподнялся и открыл деревянную коробку с шахматными фигурками, которую они со Стюартом нашли в развалинах дома. Ему уже удалось научить Стюарта азам игры; до войны Стюарт никогда не играл.

– Не-а, – сказал Стюарт. Он глядел на движущиеся вдали, в сером небе, очертания какого-то цилиндрического предмета, вероятно, самолета или ракеты. «Боже, – подумал он, – неужели опять бомба?» Он уныло наблюдал, как она опускается все ниже и ниже; он даже не лег, не попытался спрятаться, как в тот первый раз, в первые несколько минут, от которых зависело так много – возможность жить дальше.

– Что это? – спросил он.

Умирающий тоже всмотрелся в летящий предмет.

– Это воздушный шар.

Стюарт не поверил его словам.

– Это китайцы!

– Это самый настоящий воздушный шар, маленький. Такие вроде бы называли дирижаблями. Я их с детства не видел.

– Могли ли китайцы перелететь через Тихий океан на воздушных шарах? – сказал Стюарт, представив себе тысячи таких маленьких серых, похожих на сигары баллонов, на каждом из которых летит взвод людей монголоидного вида, китайских недавних крестьян, вооруженных чешскими автоматами, держащихся за поручни, цепляющихся за каждую складку. – Именно этого от них и следовало ожидать: они низводят мир до своего уровня, на пару столетий назад. Вместо того чтобы догонять нас... – Он замолчал, потому что теперь увидел на боку воздушного шара надпись на английском:

– Это наши, – сухо заметил умирающий.

– Интересно, где они его взяли, – сказал Стюарт.

– Гениально, – сказал умирающий, – не правда ли? Думаю, что к настоящему времени весь бензин и керосин уже закончились. Полностью израсходованы. Теперь мы будем видеть много необычных транспортных средств. Вернее, ты будешь видеть.

– Перестань жалеть себя, – сказал Стюарт.

– Я не жалею ни себя, ни кого-либо еще, – сказал умирающий, аккуратно расставляя шахматные фигурки. – Красивый набор, – сказал он. – Есть отметка, что сделан в Мексике. Без сомнения, ручной работы... Но очень хрупкий.

– Объясни мне еще раз, как ходит слон, – сказал Стюарт.

Воздушный шар базы ВВС «Гамильтон» в небе приближался и становился все больше и больше. Двое мужчин в подвале склонились над шахматной доской, не обращая на него внимания. Возможно, он вел фотосъемки. Или выполнял стратегическую миссию; возможно, на борту у него была рация, и он поддерживал связь с подразделениями Шестой армии, размещенными южнее Сан-Франциско. Кто знает? Да и какая разница? Воздушный шар проплыл мимо как раз в тот момент, когда умирающий двинул королевскую пешку на две клетки вперед, начиная партию.

– Игра началась, – сказал умирающий. И добавил, понизив голос: – Во всяком случае, для тебя, Стюарт. Странная, незнакомая, новая игра... и ты можешь даже поставить на кон свою наволочку с деньгами, если захочешь.

Стюарт хмыкнул, задумавшись, и решил разыграть свой гамбит ходом ладейной пешки – и, как только сдвинул ее с места, понял, что ход был дурацким.

– Можно переходить? – жалобно спросил он.

– Дотронулся – ходи, – сказал Кен, выводя вперед слона.

– Знаешь, это нечестно, – сказал Стюарт. – Я ведь только учусь. – Он посмотрел на умирающего, но у того на желтом лице застыло непреклонное выражение. – Ладно, – покорно сказал он и сделал ход королевской пешкой, как и Кен. «Буду смотреть на его ходы и повторять их, – решил он. – Так будет надежнее».

С воздушного шара, зависшего сейчас прямо над их головами, посыпались листки бумаги. Ветерок крутил их, трепал, бросал в стороны. Стюарт и умирающий отвлеклись от игры. Один листок упал прямо в подвал, совсем рядом. Кен протянул руку и поднял его. Прочитал и передал Стюарту.

– Берлингейм! – воскликнул Стюарт, прочитав текст. Листовка призывала добровольцев записываться в армию. – Они, видишь ли, призывают нас идти отсюда в Берлингейм и вступить в армию. Это пятьдесят или шестьдесят миль по берегу залива и вокруг него. Они с ума сошли!

– Это точно, – согласился Кен. – Они никого не убедят.

– Черт возьми, я не могу добраться даже до станции помощи на Леконт-стрит, – сказал Стюарт. Он был возмущен и свирепо смотрел на проплывающий по небу воздушный шар из Гамильтон-филд. – Они не заманят меня, – сказал он себе. – Ну их в задницу.

– Здесь написано, – сказал Кен, читая листовку, – что тем, кто доберется до Берлингейма, гарантируют воду, еду, сигареты, противочумные прививки, лечение от радиационных ожогов. Как тебе такое? Но никаких женщин.

– Тебя интересует секс? – изумился он. – Господи, я не испытывал ни малейшего желания с тех пор, как упала первая бомба, как будто что-то оборвалось от страха, да так и отвалилось.

– Это потому, что промежуточный мозг подавляет половой инстинкт перед лицом опасности, – сказал Кен. – Но это вернется.

– Нет, – возразил Стюарт, – потому что все родившиеся дети будут уродами; не должно быть никаких половых контактов, наверное, лет десять. Обязательно нужен такой закон. Мне подумать страшно о том, что мир будет населен уродами, потому что мне пришлось иметь с ними дело; один такой работал со мной в «Современных телевизорах», в отделе ремонта. Одного было более чем достаточно. А этого Блутгельда следовало бы повесить за яйца за то, что он сделал.

– То, что Блутгельд сделал в семидесятых, – ответил Кен, – с этим, – он указал на стены подвала, – не идет ни в какое сравнение.

– Тут я согласен, – сказала Стюарт, – но с него все началось.

В небе над ними дирижабль медленно плыл в обратном направлении. Наверное, листовки кончились и он возвращался в Гамильтон-филд на ту сторону залива или где там она находи-лась.

Подняв на него взгляд, Стюарт сказал:

– Поговорил бы с нами еще.

– Он не может, – сказал Кен. – Он сказал все, что мог; это очень примитивная тварь. Ты будешь играть или мне за тебя фигуры двигать? Меня устроит и то, и другое.

Стюарт с величайшей осторожностью передвинул слона – и опять сразу же понял, что ход никуда не годится; это было видно по лицу умирающего.

В углу подвала, среди бетонных блоков, пробежало в поисках безопасного места что-то проворное и испуганное, заметалось и тревожно запищало, заметив их. Внимание Стюарта переключилось с доски на крысу, и он огляделся в поисках палки от метлы.

– Играй! – сердито потребовал Кен.

– Хорошо, хорошо, – буркнул Стюарт и, не задумываясь, сделал какой-то ход; его внимание полностью занимала крыса.

Глава 7

Элдон Блейн ждал в девять утра перед аптекой в Пойнт-Рейес-Стейшен. Под мышкой он крепко держал потертый портфель, стянутый веревкой. А внутри аптекарь снимал цепочки и возился с металлическими дверями. Элдон слышал эти звуки и сгорал от нетерпения.

– Еще минуточку, – глухо сообщил аптекарь. И, наконец открыв дверь, принялся извиняться: – Это был торец фургона грузовика. Их запоры можно открыть только обеими руками да еще и ногой. Входите, мистер. – Он придержал высокую дверь, и Элдон увидел темное помещение, где с потолка свисала на старомодном шнуре погасшая электрическая лампочка.

– Мне, собственно, нужен, – быстро сказал Элдон, – антибиотик широкого действия – из тех, что применяются при респираторных инфекциях. – Он проговорил это непринужденным тоном и не собирался рассказывать аптекарю, что за несколько дней побывал уже во многих городах Северной Калифорнии где пешком, где автостопом, и уж, конечно, не скажет, как тяжело больна его дочь. Это лишь заставит аптекаря задрать цену. К тому же он видел, что на полках не так уж много товара. Возможно, тут нет того, что он ищет.

Пристально взглянув на него, пожилой низкорослый аптекарь сказал:

– Даже если предположить, что у меня есть то, что вам нужно, я не вижу у вас ничего такого, что вы можете предложить взамен. – Он нервно пригладил свои редеющие седые волосы; было очевидно, что он заподозрил в Элдоне жулика. Вероятно, он подозревал всех.

– Там, откуда я родом, я известен как Окулист, – сказал Элдон. Расстегнув портфель, он показал фармацевту ряды неповрежденных и почти неповрежденных линз, оправ и уже готовых очков, собранных со всего района залива, прежде всего со складов близ Окленда. – Я могу компенсировать практически любой дефект зрения, – продолжил он. – У меня отличный выбор. Что у вас: близорукость, дальнозоркость или астигматизм? Я могу помочь вам за десять минут, заменив пару линз.

– Дальнозоркость, – медленно сказал аптекарь. – Вот только, боюсь, у меня не найдется того, что вам нужно. – Он с тоской посмотрел на аккуратно уложенные очки и линзы.

– Вы не могли сразу сказать, чтобы я не тратил время попусту? – сердито воскликнул Элдон. – Мне сегодня нужно добраться до Петалумы, там много аптек; нужно только найти попутную машину.

– Не могли бы вы обменять мне очки на что-нибудь другое? – жалобно попросил фармацевт, следуя за ним по пятам. – У меня есть глюконат хинидина, это ценное сердечное лекарство, вы, скорее всего, сможете обменять его на то, что вам нужно. Во всем округе Марин хинидина глюконат есть только у меня.

– Здесь поблизости есть врач? – спросил Элдон, останавливаясь на краю изрядно заросшей травой дороги, по обе стороны которой стояли несколько магазинов и домов.

– Да, – ответил аптекарь, кивнув не без гордости. – Доктор Стокстилл, он переехал сюда несколько лет назад. Но у него нет никаких лекарств, они только у меня.

Держа портфель под мышкой, Элдон Блейн зашагал по окружной дороге, с надеждой прислушиваясь к треску мотора дровяного грузовика, доносящемуся из утренней тишины калифорнийской сельской местности. Но звук стих. Грузовик, увы, ехал в другую сторону.

Этот регион, расположенный прямо к северу от Сан-Франциско, когда-то принадлежал нескольким богатым владельцам молочных ферм; на этих полях паслись коровы, но теперь они исчезли, как и мясные животные – быки и овцы. Как всем известно, акр земли лучше использовать для выращивания зерна или овощей. Сейчас он видел вокруг плотные ряды кукурузы раннеспелого сорта, а между рядами – огромные мохнатые кабачки, на которых росли странные желтые плоды, похожие на шары для боулинга. Это был необычный восточный кабачок, который можно было есть и с кожурой, и с семенами, и со всем остальным; когда-то в долинах Калифорнии этот сорт презирали... Но теперь все изменилось.

Впереди кучка детей бежала по малоезжей дороге, направляясь в школу; Элдон Блейн видел их потрепанные учебники и коробочки с обедом, слышал их голоса и думал о том, как это успокаивает: другие дети здоровы и заняты делом, в отличие от его собственного ребенка. Если Гвен умрет, ее заменят другие. Он принял это без эмоций. Человек обучается этому. Приходится.

Школа справа, в седловине двух холмов, занимала более или менее сохранившееся одноэтажное здание в стиле модерн, возведенное, без сомнения, незадолго до войны амбициозными, настроенными на общественное благо гражданами, которые на десять лет обрекли себя на долги, не подозревая, что не доживут до времени оплаты. Таким образом, они, сами того не желая, получили бесплатную начальную школу.

Рассмотрев окна, он не удержался от смеха. Их собрали из самых разных старых домов; сначала ставили крошечные, а затем огромные, с узорными наличниками, которые удерживали их на месте. Конечно, изначальные окна выбила ударная волна. «Стекло, – подумал он. – Редкость в наши дни... тот, кто обладает стеклом в каком угодно виде – богач». Он покрепче прижал портфель к боку.

Несколько детей, увидев незнакомого мужчину, остановились и уставились на него с тревогой, смешанной с любопытством. Он улыбнулся им, гадая про себя, что они изучают и какие у них учителя. Древняя, дряхлая старушка, которую вытащили с пенсии? Местный житель, получивший когда-то высшее образование? Или, скорее всего, несколько матерей объединились и воспользовались драгоценными книгами из местной библиотеки.

Позади него раздался женский голос, и, обернувшись, он услышал скрип велосипеда.

– Вы тот самый Окулист? – спросила строгая и при этом привлекательная темноволосая женщина, одетая в мужскую хлопчатобумажную рубашку и джинсы; она ехала вслед за ним на велосипеде, подпрыгивая на каждой кочке. – Пожалуйста, остановитесь. Я только что разговаривала с Фредом Куинном, нашим аптекарем, и он сказал, что вы заходили к нему. – Догнав его, она остановила велосипед и перевела дух. – У нас уже несколько месяцев не было торговцев очками. Почему бы вам не приходить почаще?

– Я не торгую, – сказал Элдон Блейн, – я ищу антибиотики. – Он был раздражен. – Мне надо в Петалуму, – продолжил он и понял, что с завистью смотрит на велосипед; он знал, что чувство видно по его лицу.

– Мы можем достать их для вас, – сказала женщина. Она оказалась старше, чем ему показалось сначала; ее лицо было заметно морщинистым и смугловатым, и он предположил, что ей не меньше сорока. – Я вхожу в Комитет по планированию здесь, в Вест-Марине, и уверена, мы сможем найти то, что вам нужно, если вы просто вернетесь со мной и подождете. Дайте нам два часа. Нам нужно несколько пар... Я вас не отпущу. – Она не уговаривала его, а просто сообщала.

– Скажите, вы не миссис Рауб? – спросил Элдон Блейн.

– Да, это я, – ответила она. – Откуда вы обо мне знаете?

– Я из Болинаса, – сказал он. – Мы знаем обо всем, что вы здесь делаете. Вот бы нам кого-нибудь вроде вас в наш комитет. – Он почувствовал, что побаивается ее: было известно, что миссис Рауб всегда добивается своего. Раубы – она и Ларри – наладили жизнь в Вест-Марине после Похолодания. Прежде, в обычное время, она ничем себя не проявила, а вот Тревога дала ей, как и многим другим, шанс показать, что она на самом деле из себя представляет.

Когда они уже шли обратно, миссис Рауб, катившая велосипед рядом, спросила:

– А для кого же нужны антибиотики? Явно не для вас – вы, на мой взгляд, совершенно здоровы.

– Моя дочка умирает, – сказал он.

Она не говорила пустых слов сочувствия – в мире их больше не осталось, – она просто кивнула.

– Инфекционный гепатит? – спросила она. – Как у вас с водоснабжением? Есть ли у вас хлоратор? Если нет...

– Нет, у нее, похоже, стрептококковое воспаление горла.

– Вчера вечером мы услышали со спутника, что некоторые немецкие фармацевтические фирмы возобновили работу, и, если повезет, мы снова увидим немецкие лекарства на рынке, по крайней мере, на Восточном побережье.

– У вас есть связь со спутником? – возбужденно спросил он. – Наш приемник умер, а мастер отправился куда-то на юг Сан-Франциско искать запчасти для холодильников и не вернется как минимум месяц. Скажите, что он сейчас читает? Когда я слушал его в последний раз, это были «Письма к провинциалу» Паскаля.

– Сейчас Дэнджерфилд читает «Бремя страстей человеческих», – сказала миссис Рауб.

– Это не о парне, который познакомился с девушкой и не мог от нее избавиться? – спросил Элдон. – Я вроде бы запомнил это с тех пор, как он читал эту книгу в прошлый раз, несколько лет назад. Она постоянно возвращалась в его жизнь. Разве, в конце концов, она не загубила его жизнь?

– Не знаю. В прошлый раз мы этого как-то не заметили.

– Этот Дэнджерфилд – просто отличный диск-жокей, – сказал Элдон. – Лучший из всех, кого я когда-либо слышал, даже до Тревоги, я имею в виду, мы никогда не пропускали его; обычно у нас на пожарной станции каждый вечер собирается до двухсот человек. Я думаю, кто-нибудь из нас мог бы починить это чертово радио, но наш комитет постановил, что мы должны оставить его в покое и подождать, пока вернется мастер. Если он вообще вернется... Предыдущий так и пропал во время вылазки за барахлом.

Миссис Рауб сказала:

– Теперь, возможно, ваше сообщество осознает необходимость резервного оборудования, за которое лично я постоянно борюсь.

– Если... нельзя ли нам прислать представителя, чтобы он познакомился с вашим опытом и пересказал его нам?

– Конечно, – сказала миссис Рауб. – Но...

– Получится не то же самое, – согласился он. – Это не... – Он махнул рукой. Что такого было в Дэнджерфилде, который находился там, наверху, на спутнике, по несколько раз в день пролетающем над ними? Контакт с миром... Дэнджерфилд смотрел вниз и видел все: перестройку, все изменения, как хорошие, так и плохие, он следил за каждой передачей, записывал и сохранял, а затем воспроизводил, объединяя таким образом человечество.

Мысленно он слышал знакомый голос, который так давно не звучал на их собраниях; он все еще мог вызвать его в памяти, услышать негромкий смешок, искренний тон, близость и никогда ничего фальшивого. Никаких лозунгов, никаких увещеваний в честь Четвертого июля, ничего из того, что привело их всех туда, где они сейчас находятся.

Однажды он услышал, как Дэнджерфилд сказал: «Хотите знать настоящую причину, по которой я не был на войне? Почему меня заблаговременно отправили в космос? Они знали, что лучше не давать мне оружие... Я пристрелил бы офицера». И он посмеивался, превращая свои слова в шутку; но то, что он говорил, было правдой, все, что он говорил им, было правдой, даже если звучало в форме шутки. Дэнджерфилд не отличался политической благонадежностью, и все же теперь он возвышался над ними, из года в год проходя над их головами. И он был человеком, которому верили.

Из дома Раубов, расположенного на склоне горного хребта, открывался вид на округ Вест-Марин с его овощными полями и оросительными канавами, где иногда паслись козы и, конечно, лошади. Стоя у окна гостиной, Элдон Блейн увидел внизу, возле фермерского дома, огромного першерона, который, без сомнения, таскал плуг... таскал автомобиль без мотора по дороге в округ Сонома, когда приходило время собирать урожай.

Отсюда он увидел конную повозку, двигавшуюся по дороге; она подобрала бы его, если бы миссис Рауб не догнала его первой, и он скоро добрался бы до Петалумы.

Миссис Рауб, направившаяся за антибиотиками, катила на велосипеде внизу по склону холма; к изумлению Блейна, она оставила его одного в своем доме и разрешила спать где захочет, а он решил пройтись и посмотреть, что здесь к чему. Стулья, книги на кухне, еда и даже бутылка вина, одежда во всех шкафах... он бродил по дому, смакуя увиденное; все было почти как до войны, за исключением, конечно, того, что бесполезные электроприборы давным-давно выбросили.

Через задние окна дома он увидел зеленый деревянный борт большого резервуара для хранения воды. У Раубов, значит, имелся собственный ее запас. Выйдя на улицу, он увидел чистый ручей, а на его берегу какое-то устройство, похожее на коляску на колесах. Присмотревшись, он увидел, что от коляски отходят приспособления, которые деловито наполняют ведра водой, а посередине сидит человек без рук и ног. Он кивал головой, словно дирижируя музыкой, и механизмы откликались на эти кивки. Элдон понял, что перед ним фокомелус на фокомобиле – коляске, снабженной манипуляторами, которые служили механическими заменителями его отсутствующих конечностей. Что он делает? Ворует воду у Раубов?

– Эй, – сказал Элдон.

Фокомелус резко повернул голову, в тревоге взглянул на Элдона, а затем что-то ударило Элдона в живот – его отбросило назад, и, с трудом удержав равновесие, он обнаружил, что его руки прижаты к бокам. Из фокомобиля на него набросили проволочную сетку и закрепили на месте. Не иначе средство защиты фокомелуса.

– Кто вы такой? – спросил фокомелус, запинаясь от настороженности и желания скорее все прояснить. – Вы не местный, я вас не знаю.

– Я из Болинаса, – ответил Элдон. Металлическая сетка сжимала его так, что он начал заикаться. – Я торгую очками. Миссис Рауб сказала, чтобы я подождал ее здесь.

Сеть немного ослабла.

– Я не могу рисковать, – сказал фокомелус. – Отпущу вас только после того, как вернется миссис Рауб. – Ведра снова начали погружаться в ручей, и вскоре бак, прикрепленный к фокомобилю, заполнился.

– А вам можно это делать? – спросил Элдон. – Брать воду из ручья Раубов?

– Имею право, – ответил фокомелус. – Я даю всем, кто здесь живет, гораздо больше, чем беру.

– Отпустите меня, – сказал Элдон. – Я всего лишь ищу лекарство для моего ребенка, она умирает.

– «Для моего ребенка, она умирает», – передразнил фокомелус, с поразительной точностью воспроизводя тембр голоса Элдона, и откатился от ручья поближе к нему. Коляска сверкала; все ее детали выглядели новыми и блестящими. Это была одна из самых совершенных механических конструкций, которые когда-либо видел Элдон Блейн.

– Отпустите меня, – сказал Элдон, – и я дам вам очки. Любую пару из тех, которые у меня есть.

– У меня прекрасное зрение, – ответил фокомелус. – У меня вообще все прекрасно. Кое-каких деталей не хватает, но они мне не особо и нужны; я лучше обхожусь без них. Например, я могу спуститься с этого холма куда быстрее, чем вы.

– Кто сделал вашу коляску? – спросил Элдон. За семь лет любой, даже самый крепкий механизм должен был если не прийти в негодность, то изрядно попортиться.

– Я сам, – ответил фокомелус.

– Как же вы могли сами сделать для себя такое устройство? Что-то не верится.

– Прежняя коляска была подключена к моему телу. Эта подключена к мозгу, и это я тоже сделал сам. Я здесь мастер на все руки. Старые манипуляторы, которые были на казенной коляске довоенного производства, даже заметно уступали тем, что у вас, из плоти и крови. – Фокомелус скорчил гримасу. У него было худое подвижное лицо с острым носом и необычайно белыми зубами, лицо, идеально подходящее для выражения эмоций, которые он сейчас демонстрировал Элдону Блейну.

– Дэнджерфилд говорит, что мастера – самые ценные люди в мире, – сказал Элдон. – Как-то раз мы слушали его, и он объявил Всемирную неделю мастеров и назвал несколько наиболее известных имен. Как вас зовут? Может быть, он упоминал и вас.

– Хоппи Харрингтон, – сказал фокомелус. – Но я знаю, что он не упомянул меня, потому что я все еще держусь в тени; еще не пришло время заявить в мире о себе и о том, что я собираюсь сделать. Я позволяю местным жителям немного понаблюдать за тем, что умею, но они должны молчать об этом.

– Еще бы они не молчали, – сказал Элдон. – Они же не хотят потерять вас. Нам сейчас очень не хватает нашего мастера, мы все это чувствуем. Не могли бы вы ненадолго присмотреть за районом Болинас, что вы на это скажете? У нас есть что предложить вам в обмен. Во время Тревоги мало кто перебирался через горы в наши места, так что мы более-менее сохранились.

– Я бывал в Болинасе, – сказал Хоппи Харрингтон. – Вообще-то я путешествовал по всему региону и добирался даже в Сакраменто. Никто не видел того, что видел я. На своем мобиле я могу проезжать пятьдесят миль в день. – Его худое лицо дернулось, и он добавил, заикаясь: – В Болинас я больше не поеду, потому что там, в океане, водятся морские чудовища.

– Кто же говорит такое? – вскинулся Элдон. – Это же просто суеверия. Интересно, кто у вас мог такое выдумать?

– Кажется, это сказал Дэнджерфилд.

– Нет, этого не может быть, – сказал Элдон. – На него можно положиться, он не станет распространять такую ерунду. Я никогда, ни в одной из программ не слышал, чтобы он пересказывал подобные суеверия. Возможно, он пошутил; я уверен, что он пошутил, а вы приняли его слова всерьез.

– Водородные бомбы пробудили чудовищ, – сказал Хоппи, – веками спавших в морских глубинах. – Он кивнул, подтверждая свои слова.

– Приехали бы и посмотрели нашу общину, – сказал Элдон. – У нас порядок и благоустройство куда лучше, чем в любом другом городе. У нас даже уличные фонари снова работают – четыре штуки по вечерам, целый час. Я удивлен, что мастер верит в такое суеверие.

Эти слова несколько обескуражили фокомелуса.

– Разве тут скажешь наверняка, – пробормотал он. – Наверное, это говорил не Дэнджерфилд, а кто-то другой.

Снизу по дороге в гору поднималась лошадь; оба обернулись на стук копыт. К ним подъезжал верхом, вглядываясь издали, рослый полный мужчина с красным лицом.

– Эй, это вы Окулист! – крикнул он на ходу.

– Да, – сказал Элдон, когда лошадь вбежала на поросшую травой подъездную дорожку дома Раубов. – Вы привезли антибиотики, мистер?

– Их привезет Джун Рауб, – сказал всадник и, натянув поводья, остановил лошадь. – Послушайте, Окулист, мне бы взглянуть, что у вас есть. У меня близорукость и еще астигматизм левого глаза. Вы можете помочь? – Он слез с лошади и подошел поближе, продолжая щуриться.

– Не могу, – сказал Элдон, – потому что Хоппи Харрингтон связал меня.

– Хоппи, ради бога! – возбужденно сказал краснолицый. – Отпусти Окулиста, пусть он что-нибудь мне подберет. Я жду уже не первый месяц и не собираюсь терпеть ни минуты больше.

– Ладно, Лерой, – неохотно сказал Хоппи Харрингтон. Металлическая сетка свалилась с Элдона и стремительно собралась по земле к фокомелусу, сидевшему в своем сияющем, немыслимо сложном мобиле.

* * *

Когда спутник пролетал над районом Чикаго, его удлиненные, похожие на крылья антенны уловили слабый сигнал, и Уолтер Дэнджерфилд услышал в наушниках слабый, отдаленный, глухой голос, доносившийся снизу.

– ...и, пожалуйста, передайте «Вальс с Матильдой» и еще «Песню дятла»^[12]. И... – Волна ушла, и остался только шелест статических помех.

Определенно не лазерный луч, насмешливо подумал он и сказал в микрофон:

– Что ж, друзья, поступила просьба поставить «Вальс с Матильдой». – Он протянул руку и щелкнул переключателем подачи лент. – Великий бас-баритон Питер Доусон – это имя еще и является названием очень хорошего шотландского виски – исполняет «Вальс с Матильдой». – Собравшись с изрядно потрепанной памятью, он нашел нужную ленту, и началось воспроизведение.

Пока играла музыка, Уолт Дэнджерфилд настраивал приемник, надеясь еще раз поймать тот же слабый сигнал. Однако вместо него подвернулся диалог военных подразделений, занятых в полицейской операции где-то на севере Иллинойса. Оживленная беседа заинтересовала его, и он слушал ее, пока не закончилась музыка.

– Удачи вам, парни в форме, – сказал он затем в микрофон. – Поймайте этих подстрекателей, и да благословит вас Бог. – Он усмехнулся, потому что, если у кого-то и был иммунитет от возмездия, так это у него. Никто на Земле не мог до него дотянуться – после Тревоги попытки предпринимались шесть раз, и все оказались безуспешными. – Поймайте этих плохих парней... или, лучше сказать, поймайте этих хороших парней. Объясните, кто в наши дни хорошие парни? – За последние несколько недель его приемник поймал ряд жалоб на жестокость армии. – А теперь позвольте кое-что вам сказать, ребята, – вкрадчиво произнес он. – Берегись охотничьих мелкашек, вот и все. – Он начал рыться в магнитофонной библиотеке спутника в поисках записи «Песни дятла». – Вот и все, братец, – сказал он и включил кассету.

Мир под ним был погружен во тьму, к нему была обращена его ночная сторона, но он уже мог видеть, как на краю появляется проблеск дня, и скоро он снова войдет в него. То тут, то там светились огоньки, похожие на дыры, проделанные в поверхности планеты, которую он покинул семь лет назад – покинул с другой, совсем другой целью. Гораздо более благородной.

Его спутник был не единственным, который все еще вращался вокруг Земли, но только на его борту еще находился живой человек. Все остальные давно погибли. Но они не были экипированы так, как он и Лидия, для десятилетней жизни в другом мире. Ему повезло: помимо еды, воды и воздуха у него имелся миллион миль видео- и аудиозаписей, которые могли его развлечь. И теперь с их помощью он развлекал их, остатки цивилизации, которая вообще-то и закинула его сюда. Человечество не справилось с задачей по доставке его на Марс – к счастью для себя. Оно получило от этой неудачи немалые дивиденды.

– Худи-худи-ху, – пропел Уолт Дэнджерфилд в микрофон, используя передатчик, который предназначался для того, чтобы передавать его голос не на пару сотен, а на миллионы миль. – Даже с помощью таймера из старой стирально-сушильной машины «R.C.A» можно сделать кое-что полезное. Сообщение поступило от мастера из Женевы; спасибо вам, Георг Шильпер, – я знаю, что всем будет приятно услышать этот своевременный совет из ваших собственных уст. – Он включил в передатчике магнитофонную запись выступления самого мастера; весь регион Великих озер Соединенных Штатов теперь будет знать о том, что выдумал Георг Шильпер, и, без сомнения, сразу же мудро применит новое знание на практике. Мир жаждал знаний, запрятанных по разным его уголкам, знаний, которые – не будь Дэнджерфилда – так и оставались бы под спудом в месте своего происхождения, возможно, навсегда.

После Георга Шильпера он включил запись своего обычного чтения из «Бремени страстей человеческих» и неуклюже поднялся со своего кресла.

Его беспокоила боль в груди; однажды она появилась у него под грудиной, и теперь он в сотый раз достал один из микрофильмов с медицинской информацией и начал просматривать раздел, посвященный сердцу. «Есть ощущение, будто кто-то давит мне ладонью на грудь и мешает вдыхать? – спросил он себя. – Будто кто-то навалился всем своим весом? Было трудно вспомнить, на что вообще похож этот «вес». Или это просто жжение... и если да, то когда? До еды или после?»

На прошлой неделе он связался с больницей в Токио и описал свои симптомы. Врачи не знали толком, что ему сказать, только уверяли, что ему не обойтись без электрокардиограммы, но как он мог сделать ее здесь, на орбите? И вообще, как кто-нибудь мог ее сделать? Или японские врачи жили прошлым, или же в Японии продвинулись по пути возрождения гораздо больше, чем предполагал он и кто-либо.

«Удивительно, – внезапно подумал он, – что я прожил так долго». Однако ему это время долгим не казалось, потому что его чувство времени стало сбоить. К тому же у него было очень много дел; в данный момент шесть его магнитофонов записывали передачи на шести часто используемых частотах, и еще до окончания очередного отрывка из книги Моэма ему нужно будет их прослушать. В них может не оказаться ничего, а может попасться многочасовая содержательная беседа. Тут как получится. «Если бы только, – подумал он, – я мог воспользоваться высокоскоростной передачей...» Но там, внизу, больше не существовало дешифраторов для этой технологии. Часы можно было бы сжать в секунды, и он мог бы дать полную сводку каждой области по очереди. А так ему приходилось разбивать свои записи на небольшие группы, часто повторяющие друг друга. Иногда на прочтение одного романа уходили месяцы.

Но по крайней мере он смог понизить частоту, на которой вещал передатчик спутника, до диапазона, который люди, находящиеся внизу, могли принимать по обычным приемникам амплитудной модуляции. Это было его единственным большим достижением, благодаря которому он и стал тем, кто есть.

Чтение книги Моэма закончилось, а затем автоматически возобновилось; текст зазвучал с начала для следующего района Земли. Уолт Дэнджерфилд не обратил на это внимания и продолжил просматривать свои медицинские справочные микрофильмы. Наверное, это всего лишь спазмы пилорического клапана, решил он. «Если бы у меня здесь был фенобарбитал...» Но он кончился несколько лет назад; его жена во время последнего обострения своей тяжелой суицидальной депрессии выпила его весь – выпила, а потом все равно покончила с собой. Как ни странно, причиной ее депрессии стала внезапная тишина на советской космической станции; до этого момента она верила, что их всех найдут и благополучно доставят на планету. Русские умерли от голода, все десять человек, но никто этого не предвидел, потому что они продолжали свою обязательную научную болтовню вплоть до последних часов жизни.

– Худи-худи-ху, – пропел Дэнджерфилд, читая о пилорическом клапане и его спазмах, и пробормотал: – Ребята, я испытываю странную боль, вызванную чрезмерным потаканием своим желаниям... Что мне нужно, так это всесторонние перемены, согласны? – Он включил микрофон и остановил воспроизведение записи. – Помните старую рекламу? – обратился он к своей невидимой аудитории на покрытой тьмой планете. – Ведь как обстояли дела до войны? Вы создаете все больше водородных бомб, но все меньше радуетесь этому, так? – Он усмехнулся. – Неужели вас подкосила термоядерная война? Нью-Йорк, вы меня слышите? Я хочу, чтобы каждый из вас, кто меня слышит, все шестьдесят пять человек, быстро зажгли спичку, чтобы я знал, что вы здесь.

В наушниках раздался громкий отчетливый голос:

– Дэнджерфилд, это управление Нью-Йоркского порта. Вы не подскажете, какую нам ждать погоду?

– О, – сказал Дэнджерфилд, – погода будет прекрасная. Можете выходить в море на ваших маленьких лодочках и ловить ваших маленьких радиоактивных рыбешек и ни о чем не беспокоиться.

Послышался другой голос, более слабый.

– Мистер Дэнджерфилд, не могли бы вы воспроизвести для нас какую-нибудь из оперных арий, которые у вас есть? Особенно хотелось бы послушать «Какая холодная ручка» из «Богемы».

– Ха! Я даже могу ее спеть, – сказал Дэнджерфилд и потянулся за пленкой, негромко напевая тенором в микрофон.

* * *

Вернувшись тем же вечером в Болинас, Элдон Блейн дал дочке первую дозу антибиотиков, а потом поспешно отвел жену в сторону.

– Послушай, в Вест-Марине, всего в двадцати милях отсюда, есть первоклассный мастер, о котором они молчат. Я думаю, нам следует послать туда делегацию, чтобы его умыкнуть сюда. – Он сделал паузу и добавил: – Он фок; видела бы ты мобиль, который он построил своими руками; ни один из наших умельцев не смог бы сделать и половины того, что он. – Надев шерстяную куртку, он направился к двери комнаты. – Надо попросить комитет проголосовать по этому вопросу.

– Но ведь у нас есть постановление против неполноценных, – возразила Патриция. – К тому же комитет в этом месяце возглавляет миссис Уоллес. Ты знаешь, как она к этому относится; она ни за что не позволит больше ни одному фоку приехать и поселиться здесь. У нас же их четверо, и она постоянно сетует на этот счет.

– Постановление касается только тех неполноценных, которые могут стать финансовым бременем для общины, – сказал Элдон. – Уж я-то знаю, сам участвовал в его составлении. Хоппи Харрингтон – не обуза, он ценный человек; постановление на него не распространяется, и я не соглашусь с миссис Уоллес и буду бороться до конца. Я знаю, что могу получить официальное разрешение; я уже продумал, как мы его похитим. Они пригласили нас приехать к ним послушать спутниковую передачу, и мы так и сделаем: мы приедем, но не только для того, чтобы послушать Дэнджерфилда. Пока они будут слушать, мы похитим Хоппи, выведем из строя его фокомобиль, доставим его сюда, а они так и не узнают, что произошло. Раз нашел – значит, мое, и пусть неудачник плачет. И наша полиция защитит нас.

– Я боюсь фоков, – сказала Патриция. – Всем известно, что у них есть какие-то особые способности, не природные. Вероятно, он построил свой мобиль с помощью магии.

Элдон Блейн ехидно рассмеялся и сказал:

– Еще того не легче! Наверное, это нам и надо: колдовство, заклинания и общинный волшебник. Я целиком и полностью «за».

– Пойду посмотрю, как там Гвен, – сказала Патриция, направляясь в отгороженную часть комнаты, где на кроватке лежал их ребенок. – Я думаю, что ты затеял что-то ужасное, и не хочу в этом участвовать.

Элдон Блейн вышел из дома в ночную тьму и зашагал по дорожке к дому Уоллесов.

Пока жители Вест-Марина один за другим входили в зал Форестерс-холла и рассаживались, Джун Рауб настроила переменный конденсатор двенадцативольтового автомобильного радиоприемника и заметила, что Хоппи Харрингтон снова не появился, чтобы послушать передачу со спутника. «Что он там сказал? «Не люблю слушать больных», – странные слова», подумала она про себя.

Из динамика радиоприемника послышались помехи, а затем первые слабые звуковые сигналы со спутника. Через несколько минут они будут отчетливо различать сигнал... если только аккумулятор, питающий радиоприемник, снова не сядет, как это произошло на днях.

Сидящие рядами люди внимательно слушали, как из помех начали выделяться первые слова Дэнджерфилда. «... что сыпной тиф распространяется от Вашингтона до канадской границы, – говорил Дэнджерфилд. – Так что держитесь подальше от этих мест, друзья мои. Если сообщение соответствует действительности, это очень плохой знак. А вот сообщение из Портленда, штат Орегон, более радостное. С Востока прибыли два корабля. Это приятная новость, не так ли? Если верить тому, что я слышал, два больших грузовых судна, просто набитые промышленными изделиями с маленьких фабрик в Японии и Китае».

Слушатели возбужденно зашевелились.

– А вот совет от консультанта по продуктам питания с Гавайев, – сказал Дэнджерфилд, но вдруг его голос затих; снова слышны были только помехи. Джун Рауб прибавила громкость, но это не помогло. На лицах всех присутствующих ясно читалось разочарование.

«Был бы здесь Хоппи, – подумала она, – он настроил бы приемник куда лучше, чем я». Почувствовав, что начинает нервничать, она оглянулась на мужа в поисках поддержки.

– Ничего не поделаешь, погода, – сказал он с первого ряда кресел. – Придется набраться терпения.

Но кое-кто все же смотрел на нее со злостью, как будто она была виновата в том, что волна ушла. Она беспомощно развела руками.

Дверь Форрестерс-холла открылась, и в зал осторожно прокрались трое мужчин. Двое из них были ей незнакомы, а третьим был торговец очками. Чувствуя себя неловко, они принялись искать места, а все сидевшие в зале обернулись и уставились на них.

– Кто вы такие? – осведомился мистер Сполдинг, заведующий продуктовым складом. – Вам кто-нибудь разрешал войти сюда?

– Это делегация из Болинаса, – сказала Джун Рауб. – Я пригласила их заглянуть к нам и послушать радио. У них испортился приемник.

– Тс-с-с! – зашипело сразу несколько человек, потому что голос со спутника прорезался вновь.

– ... как бы там ни было, – продолжал Дэнджерфилд, – я испытываю боль в основном во время сна и перед едой. Кажется, она проходит, когда я ем, и это заставляет меня подозревать, что у меня язва, а не сердце. Так что, если кто-нибудь из врачей слушает нас и имеет доступ к передатчику, возможно, они смогут связаться со мной и сообщить свое мнение. Если они сочтут нужным, я могу предоставить больше информации.

Джун Рауб в изумлении слушала, как мужчина со спутника продолжал все подробнее и подробнее описывать свои медицинские жалобы. «Не это ли имел в виду Хоппи? – спросила она себя. – Дэнджерфилд превратился в ипохондрика, и никто не заметил этого превращения, за исключением Хоппи, обладавшего особенно обостренными чувствами». Она вздрогнула. Этот несчастный человек там, наверху, обречен вращаться вокруг Земли, пока наконец у него, как у русских, не кончится пища или воздух и он не умрет.

«И что же нам тогда делать? – спросила она себя. – Без Дэнджерфилда... как же мы будем жить?»

Глава 8

Орион Страуд, председатель правления Вест-Маринской начальной школы, повернул газолиновую лампу Коулмана, чтобы как можно ярче осветить белым светом подсобку школы и чтобы все четверо членов правления могли хорошо разглядеть нового учителя.

– Я задам ему несколько вопросов, – обратился Страуд к остальным. – Во-первых, позвольте представить вам мистера Барнса; он родом из Орегона. Он сказал мне, что является специалистом по естественным наукам и натуральным продуктам питания. Верно, мистер Барнс?

Новый учитель, невысокий, моложавый на вид мужчина в рубашке цвета хаки и рабочих брюках, нервно откашлялся и сказал:

– Да, я разбираюсь в химических веществах, жизни животных и в растениях, особенно тех, что можно найти в лесу, например ягодах и грибах.

– Недавно нам не повезло с грибами, – сказала миссис Толлман, пожилая леди, входившая в правление еще до чрезвычайной ситуации. – Мы решили не связываться с ними после того, как потеряли нескольких человек, которые оказались либо слишком жадными, либо беспечными, либо просто невежественными.

Страуд сказал:

– Но мистер Барнс вряд ли относится к последним. Он учился в университете в Дэвисе, и там его научили отличать полезные грибы от ядовитых. Он ведь не гаданием занимается и не прикидывается знатоком, верно, мистер Барнс? – Он посмотрел на нового преподавателя, ожидая подтверждения.

– Существуют очень питательные виды, в отношении которых ошибка исключена, – сказал мистер Барнс, кивая. – Я осмотрел пастбища и леса в вашем районе и увидел несколько отличных примеров; вы можете дополнить свой рацион, ничем не рискуя. Я даже знаю латинские названия.

Члены правления заерзали и зашептались. Страуд понял, что знание латинских названий произвело на них впечатление.

– Почему вы покинули Орегон? – спросил Джордж Келлер, директор школы.

Новый учитель повернулся к нему и коротко сказал:

– Политика.

– Ваша или их?

– Их, – ответил Барнс. – Я не занимаюсь политикой. Я учу детей, как делать чернила и мыло и купировать хвосты ягнятам, даже подросшим. И у меня есть собственные книги. – Он взял одну из небольшой стопки, лежавшей рядом с ним, и показал членам правления, что книги в хорошем состоянии. – Я вам еще кое-что скажу: здесь, в этой части Калифорнии, есть возможности для изготовления бумаги. Вам это известно?

– Да, мистер Барнс, – сказала миссис Толлман, – мы не знаем, как это делать. Для этого, кажется, нужна древесная кора, да?

На лице нового учителя появилось загадочное выражение, словно он что-то скрывал. Страуд знал, что миссис Толлман права, а учитель явно не намеревался пока подтверждать ее слова; он хотел сохранить это знание при себе, потому что попечители Вест-Марина еще не приняли его на работу. Его знания все еще были им недоступны – он ничего не давал бесплатно. И это, конечно, было правильно: Страуд признавал это и зауважал Барнса за это. Только дурак отдает что-то даром.

Впервые заговорила мисс Костиган, недавно вошедшая в правление.

– Я и сама немного разбираюсь в грибах, мистер Барнс. На что нужно обращать внимание в первую очередь, чтобы убедиться, что это не смертельно опасная поганка? – Она пристально посмотрела на нового учителя, очевидно решив заставить его привести конкретные факты.

– Бледная поганка, – сказал мистер Барнс. – Имеется велум. Эти признаки свойственны поганкам; у большинства других грибов их нет. У ядовитой поганки белые споры. И, конечно, белые пластинки на обороте шляпки. – Он улыбнулся мисс Костиган, и та ответила улыбкой.

Миссис Толлман внимательно изучала стопку книг нового учителя.

– Я вижу, у вас тут «Психологические типы» Карла Юнга. Психология – одна из ваших наук? Как приятно, что в нашу школу пришел учитель, который может рассказать не только о съедобных грибах, но также является специалистом по Фрейду и Юнгу.

– Это совершенно ни к чему, – не скрывая раздражения, сказал Страуд. – Нам нужны практические знания, а не академическая заумь. – Он чувствовал себя обманутым: мистер Барнс не говорил ему ни насчет психологии, ни насчет своего интереса к чистому теоретизированию. – Психология не поможет построить отстойник.

– Думаю, уже можно голосовать по поводу мистера Барнса, – сказала мисс Костиган. – Лично я за то, чтобы принять его, по крайней мере, на испытательный срок. У кого-нибудь есть иные предложения?

Миссис Толлман сказала мистеру Барнсу:

– Знаете, мы ведь казнили нашего предыдущего учителя. Вот почему нам понадобился новый. Вот почему мы дали поручение мистеру Страуду, и он прочесал побережье вдоль и поперек, пока не нашел вас.

Мистер Барнс кивнул с каменным выражением лица.

– Я знаю. Это меня не останавливает.

– Его звали мистер Астуриас, и он тоже очень хорошо знал грибы, – сказала миссис Толлман, – хотя собирал их только для себя. Он не учил никого из нас разбираться в них, но мы ценили его принципы и решили казнить его не из-за этого. Мы казнили его, потому что он лгал нам. Видите ли, настоящая причина его приезда сюда не имела ничего общего с преподаванием. Он искал некоего человека по имени Джек Три, который, как выяснилось, жил в этом районе. Наша миссис Келлер, уважаемый член нашего сообщества и жена Джорджа Келлера, нашего директора, является близким другом мистера Три, и она сообщила нам о сложившейся ситуации. Конечно же, мы действовали законно и официально, через нашего начальника полиции, мистера Эрла Колвига.

Мистер Барнс слушал, не перебивая.

– Понимаю, – ровным голосом сказал он.

В разговор вступил Орион Страуд:

– В жюри присяжных, которое вынесло ему приговор и казнило его, входили я, Кас Стоун, крупнейший землевладелец в Вест-Марине, миссис Толлман и миссис Джун Рауб. Я говорю «казнили», но вы понимаете, что действие – сам расстрел – было осуществлено Эрлом. Это работа Эрла, после того как официальное жюри Вест-Марин выносит свое решение. – Он посмотрел на нового учителя.

– По-моему, – сказал мистер Барнс, – это звучит очень официально и следует закону. Как раз то, что меня привлекает. И, – он улыбнулся всем, – я поделюсь с вами своими знаниями о грибах; я не буду держать их при себе, как это делал ваш покойный мистер Астуриас.

Все закивали, оценив это. Напряжение спало, люди зашептались между собой. Была зажжена сигарета – особая высококачественная «Золотая марка делюкс» Эндрю Гилла, по комнате поплыл приятный насыщенный аромат, который подбадривал их и заставлял дружелюбнее смотреть на нового учителя и друг на друга.

При виде сигареты на лице мистера Барнса появилось странное выражение, и он хрипло спросил:

– У вас здесь есть табак? Спустя семь лет? – Он явно не мог в это поверить.

Миссис Толлман сказала, приятно улыбнувшись:

– У нас нет табака, мистер Барнс, потому что его не осталось нигде и ни у кого. Но у нас есть специалист по табаку. Он изготавливает для нас эту «Золотую марку делюкс» из отборных выдержанных травяных и лиственных сборов, состав которых остается – и это справедливо – его личной тайной.

– Сколько они стоят? – спросил мистер Барнс.

– Если в новомодных фальшивках штата Калифорния, – сказал Орион Страуд, – то около сотни за штуку. Если же в довоенных монетах, то один никель^[13].

– У меня есть никель, – сказал мистер Барнс. Сунув задрожавшую вдруг руку в карман пальто, он порылся там, вытащил монетку и протянул их курильщику – это был Джордж Келлер, сидевший, удобно откинувшись на спинку стула и скрестив ноги.

– Извините, – сказал Джордж, – я не хочу продавать. Вам лучше обратиться прямо к мистеру Гиллу, он весь день проводит в своем магазине. Это здесь, на Пойнт-Рейес, хотя, конечно, он ездит по окрестностям: у него микроавтобус «Фольксваген», запряженный лошадьми.

– Возьму на заметку, – сказал мистер Барнс и очень аккуратно убрал монету.

– Вы собираетесь заезжать на паром? – спросил контролер из Окленда. – Если нет, то хорошо бы убрать вашу машину, потому что она загораживает проезд.

– Обязательно, – сказал Стюарт Маккончи. Он вернулся в машину, щелкнул вожжами, и Эдвард принц Уэльский, его конь, запряженный в «Понтиак-1975» со снятым мотором, пошел вперед, миновал ворота и въехал на причал.

С обеих сторон расстилался голубой и неспокойный залив, и Стюарт смотрел через ветровое стекло, как чайка спикировала, чтобы схватить что-то съестное со сваи. И множество удочек... люди ловили себе ужин. На некоторых из них были обноски армейской формы. Ветераны, живущие, вероятно, под пирсом. Стюарт поехал дальше.

Если бы только он мог позволить себе позвонить в Сан-Франциско. Но подводный кабель снова вышел из строя, и связь поддерживалась аж через Сан-Хосе по другому берегу, вдоль полуострова, так что звонок в Сан-Франциско обошелся бы ему в пять долларов серебром. Так что ни для кого, за исключением богачей, об этом не могло быть и речи; ему, хочешь не хочешь, придется ждать два часа до отправления парома... Но сможет ли он выдержать столько времени?

Он ехал по важному делу.

До него дошел слух, что была найдена огромная советская управляемая ракета, которая не взорвалась; она лежала, зарывшись в землю, недалеко от Белмонта, и один фермер обнаружил ее во время пахоты. Фермер распродавал свою находку отдельными деталями, которых в одной только системе управления были тысячи, и брал по пенни за любую деталь по выбору покупателя. А Стюарту по роду его деятельности требовалось много таких деталей. Но и многим другим тоже. Так что все должно было проходить в порядке живой очереди, и если он не переправится через залив в Белмонт как можно скорее, то опоздает – для него и его бизнеса не останется электронных компонентов.

Он продавал маленькие электронные ловушки (изготавливал их другой человек). Паразиты мутировали и теперь успешно избегали обычных пассивных ловушек, какими бы сложными они ни были. Кошки, в частности, стали другими, и мистер Харди сконструировал превосходную ловушку для кошек, даже лучше, чем его же ловушки для крыс и собак.

Появилась даже теория, будто за годы, прошедшие после войны, кошки выработали свой язык. По ночам было слышно, как они мяукают друг с другом в темноте – неестественные отрывистые звуки, не похожие ни на один из прежних звуков. И кошки объединялись в небольшие стаи и – в этом, по крайней мере, можно было не сомневаться – собирали еду впрок. Именно эти запасы еды, искусно припасенные и спрятанные, в первую очередь встревожили людей гораздо больше, чем новые звуки. Но в любом случае кошки, так же как крысы и собаки, были опасны. Они убивали и съедали маленьких детей, когда им вздумается; по крайней мере, так говорили. И конечно, при любой возможности их самих ловили и съедали. Особенно вкусными считались собаки, фаршированные рисом; в маленькой местной газете Беркли «Беркли Трибюн», выходившей раз в неделю, печатались рецепты собачьего супа, тушеного мяса и даже собачьего пудинга.

Размышляя о собачьем пудинге, Стюарт осознал, насколько проголодался. Ему казалось, что он не переставал испытывать чувство голода с тех пор, как упала первая бомба; его последним по-настоящему полноценным приемом пищи был обед в кафе «Лучшая еда от Фреда» в тот день, когда он наткнулся там на фока, разыгрывавшего свое фальшивое представление. И где, внезапно подумал он, сейчас этот маленький фок? Он не вспоминал о нем много лет.

Теперь, конечно, можно было увидеть много фоков, и почти все они разъезжали на своих мобилях, точь-в-точь как Хоппи, устроившись в самом центре, каждый в своей маленькой вселенной, как безрукий и безногий бог. Это зрелище по-прежнему вызывало у Стюарта отвращение, но в наши дни так много отталкивающих зрелищ... Это лишь одно из многих и, конечно, не самое худшее. Он решил, что больше всего его возмущает зрелище сиамских близнецов, прогуливающихся по улице: несколько человек, сросшихся вместе в какой-то части своей анатомии и имеющих общие органы. Это была своего рода блутгельдская версия старых сиамских близнецов... но теперь они не ограничивались парой. Однажды он видел целых шесть. И слияние происходило не в утробе матери, а вскоре после рождения. Таким образом спасали жизни неполноценных, тех, кто рождался с отсутствием жизненно важных органов и нуждался в симбиотических отношениях, чтобы выжить. Одна поджелудочная железа теперь обслуживала нескольких человек... Это был биологический триумф. Но, по мнению Стюарта, неполноценным нужно было просто позволить умереть.

Справа от него безногий ветеран выплыл в залив на плоту и стал грести к груде обломков, которая, несомненно, была затонувшим кораблем. На громадине были хорошо видны несколько рыболовных снастей; они принадлежали ветерану, и он как раз проверял их. Наблюдая за движением плота, Стюарт подумал: сможет ли он доплыть до берега Сан-Франциско? Он мог бы предложить мужчине пятьдесят центов за поездку в один конец, почему бы и нет? Стюарт вышел из машины и подошел к кромке воды.

– Эй, – крикнул он. – Плыви сюда. – Он достал из кармана монетку, бросил ее на пирс, и ветеран увидел и услышал. Он тут же развернул плот и быстро погреб обратно, стараясь двигаться как можно быстрее, по его лицу струился пот. Он улыбнулся Стюарту, приложив ладонь к уху.

– Рыба? – крикнул он. – Сегодня еще нет, но, может быть, позже. А как насчет маленькой акулы? Безопасность гарантирована. – Он поднял потертый счетчик Гейгера, привязанный к поясу куском веревки – на случай, если он упадет с плота или кто-то попытается его украсть, понял Стюарт.

– Нет, – сказал Стюарт, наклонившись с пирса. – Мне нужно в Сан-Франциско. Заплачу четвертак в одну сторону.

– Но для этого мне придется бросить здесь удочки, – сказал ветеран, и его улыбка погасла. – Их нужно собрать, а то ведь сопрет кто-нибудь, пока меня не будет.

– Тридцать пять центов, – сказал Стюарт.

В конце концов они сторговались на сорока центах. Стюарт стреножил Эдварда принца Уэльского, чтобы не увели, и вскоре оказался посреди Залива на подбрасываемом волнами плоту ветерана, который греб в сторону Сан-Франциско.

– Чем занимаешься? – спросил ветеран. – Ты ведь не налоговый инспектор, да? – Он говорил совершенно спокойно.

– Не-а, – сказал Стюарт. – Я занимаюсь ловушками на всякую мелочь.

– Послушай, дружище, – сказал ветеран, – у меня под причалом была ручная крыса. Умная, умела играть на флейте. Не вру, вот те слово! Я сделал маленькую деревянную флейту, и она играла на ней носом. Ну, прямо как азиатская носовая флейта, на таких в Индии играют. Ну так вот, жила она у меня, но на днях ее машина задавила. Я видел, как это случилось, но не мог пойти и забрать ее. Она побежала через пирс за чем-то, может быть, за тряпкой... у нее есть кровать, я сам сделал, но она все время мерзла, потому что, когда они мутировали, эта конкретная линия, у них выпала шерсть.

– Я видел таких, – сказал Стюарт, вспомнив о том, как ловко безволосая коричневая крыса избегала даже электронных ловушек мистера Харди. – И тебе я тоже верю, – сказал он. – Я довольно хорошо знаю крыс. Но они ничто по сравнению с этакими маленькими полосатыми серо-коричневыми кошечками... Держу пари, флейту пришлось делать тебе, она не смогла бы сделать ее сама.

– Верно, – согласился ветеран. – Но она была настоящей артисткой. Слышал бы ты, как она играет; бывало, по вечерам после рыбалки у меня толпа собиралась. Я пытался научить ее исполнять ре-минорную чакону Баха.

– Однажды я поймал одну такую полосатую кошку, – сказал Стюарт, – и держал у себя месяц, пока она не сбежала. Она умела делать маленькие острые штучки из крышек консервных банок. Сгибала их, или что-то в этом роде; я так и не понял, как это получалось, но они были колючими.

Ветеран, неутомимо работавший веслами, спросил:

– Как там сейчас на юге от Сан-Франциско? Я не могу выйти на сушу. – Он указал на нижнюю часть своего тела. – Я сижу на плоту. Там есть маленький люк, я в него нужду справляю. Что мне нужно, так это как-нибудь найти мертвого фока и забрать его коляску. Их называют фокомобилями.

– Я знал первого фока, – сказал Стюарт, – еще до войны. Чертовски умен был, мог починить что угодно. – Он закурил сигарету из фальшивого табака; ветеран с тоской уставился на нее. – На юге от Сан-Франциско сейчас только сельское хозяйство. Там никто никогда не перестраивал, и в основном стоят маленькие деревенские домишки, так что приличных подвалов почти не осталось. Там выращивают горох, кукурузу и бобы. А мне нужно добраться до большой ракеты, которую только что нашел фермер: мне нужны реле, трубки и другое электронное оборудование для ловушек мистера Харди. – Он приостановился: – Тебе нужна ловушка Харди.

– Зачем? Я питаюсь рыбой и с какой стати должен ненавидеть крыс? Они мне нравятся.

– Мне они тоже нравятся, – сказал Стюарт, – но ведь нужно быть практичным и смотреть в будущее. Если мы не будем бдительны, то когда-нибудь Америку могут захватить крысы. Наш долг перед страной – ловить и убивать крыс, особенно самых умных, которые могли бы стать прирожденными лидерами.

Ветеран уставился на него.

– Коммерческая разводка, только и всего.

– Нет, я искренне говорю.

– Вот что хуже всего в коммивояжерах, так это то, что они верят в свою собственную ложь. Ты и сам знаешь, что крысы за миллион лет эволюции достигли многого и могли бы быть полезными в качестве слуг для нас, людей. Передавать сообщения и выполнять какую-то простую мелкую работу. Но при этом они опасны. – Он покачал головой. – Сколько стоит твоя ловушка?

– Десять долларов серебром. Никаких штатовских фальшивок; мистер Харди уже старик, и сам знаешь, что со стариками все непросто. Он не считает новые бумажки за настоящие деньги. – Стюарт рассмеялся.

– Знаешь, я однажды своими глазами видел, как крыса совершила героический поступок, – начал было ветеран, но Стюарт перебил его.

– У меня на этот счет есть свое мнение, – сказал он, – и ты меня не переубедишь.

Оба умолкли. Стюарт любовался видом залива; ветеран греб. День был чудесный, и пока они, качаясь на волнах, двигались в сторону Сан-Франциско, Стюарт думал об электронных деталях, которые, возможно, удастся привезти мистеру Харди, и о мастерской (он называл ее фабрикой) на Сан-Пабло-авеню, рядом с руинами здания, которое когда-то замыкало с запада Калифорнийский университет.

– Что у тебя за сигарета? – спросил наконец ветеран.

– Эта? – Стюарт покрутил перед собой окурком; он уже собрался было погасить его и убрать в металлическую коробочку, которую всегда носил в кармане. Там уже было полно окурков, он передаст их Тому Франди, табачнику из Южного Беркли, а тот сделает из них новые сигареты. – Эта импортная. Из Марина. Особый сорт, «Золотая марка делюкс», которые делает... – Он помолчал для большего эффекта. – Нет, пожалуй, этого я не скажу.

– Эндрю Гилл, – сказал ветеран. – Знаешь, я купил бы у тебя одну. За дайм^[14].

– Они идут по пятнадцать центов, – возразил Стюарт. – Их везут откуда-то из-за Никасио, по Лукас-Вэлли-род через Блэк-Пойнт и Сирс-Пойнт.

– Мне как-то раз досталась одна штука «Золотой марки» Эндрю Гилла, – сказал ветеран. – Выпала из кармана у парня, который торопился на паром. Я выловил ее из воды и просушил.

Стюарт неожиданно протянул ему окурок.

– Помилуй Бог! – воскликнул ветеран, не глядя ему в лицо. Он часто заморгал и налег на весла, его губы дрожали.

– У меня еще есть, – сказал Стюарт.

Ветеран сказал:

– У тебя есть кое-что, кроме сигареты, мистер, у тебя есть настоящая человечность, а это редкость в наши дни. Большая редкость.

Стюарт кивнул. Он чувствовал правду в словах ветерана.

* * *

Постучав в дверь маленькой деревянной хижины, Бонни спросила:

– Джек? Вы здесь? – Она толкнула дверь, обнаружила, что та не заперта, и сказала мистеру Барнсу: – Он, наверное, где-то со своим стадом. Сейчас сезон ягнения, и в это время у него всегда полно хлопот. Рождается много детенышей, и овцы часто не могут разродиться без посторонней помощи.

– И много у него овец? – спросил Барнс.

– Сотни три. Они живут на вольном выпасе в каньоне неподалеку, так что точно сказать невозможно. Вы ведь не боитесь баранов?

– Нет, – сказал Барнс.

– Тогда пойдемте, – сказала Бонни.

– И это тот самый человек, которого пытался убить бывший учитель, – пробормотал Барнс, когда они пересекали выщипанное овцами поле, направляясь к невысокому склону, поросшему елями и кустарником. Он заметил, что многие кусты обглоданы; судя по многочисленным голым веткам, поблизости и впрямь находилась отара мистера Три.

– Да, – ответила женщина, продолжая быстро шагать, засунув руки в карманы, и добавила: – Совершенно непонятно почему. Джек – всего лишь владелец овцеводческого ранчо. Я знаю, что незаконно разводить овец на землях, которые можно было бы вспахать. Но, как вы сами видите, его земля под пахоту почти не годится, по большей части это каньон. Возможно, мистер Астуриас завидовал ему.

«Не верю я ей», – подумал мистер Барнс. Однако все это не особенно заинтересовало его. В любом случае он хотел избежать ошибок своего предшественника. Кем или чем бы ни был мистер Три, Барнс уже воспринимал его как нечто, ставшее частью окружающей среды, уже не вполне движимое и человечное. От такого представления о мистере Три он чувствовал себя неуютно; этот образ не внушал ему оптимизма.

– Очень жаль, что мистер Гилл не смог поехать с нами, – сказал Барнс. Он все еще не познакомился со знаменитым экспертом по табаку, о котором слышал еще до приезда в Вест-Марин. – Вы говорили мне, что у вас есть музыкальная группа? Вы играете на каких-нибудь инструментах? – Вот это его действительно интересовало, потому что он когда-то играл на виолончели.

– Мы играем на блокфлейтах, – ответила Бонни. – Эндрю Гилл и Джек Три. А я играю на пианино; мы исполняем произведения старинных композиторов, таких как Генри Перселл и Иоганн Пахельбель. Время от времени к нам присоединяется доктор Стокстилл, но... – Она замолчала, нахмурившись. – Он так занят, ему нужно посетить столько селений. Он просто слишком устает к вечеру.

– Нельзя ли присоединиться к вашей группе? – осведомился Барнс.

– Что вы играете? Предупреждаю: мы строго придерживаемся классической музыки. У нас не просто любительский междусобойчик. Мы с Джорджем и Джеком играли еще до Тревоги. Мы начали девять лет назад. Гилл присоединился к нам после Тревоги. – Она улыбнулась, и Барнс увидел, какие у нее красивые зубы. В последнее время так много людей страдают от нехватки витаминов и лучевой болезни... теряют зубы и остаются с голыми деснами. У него-то зубы еще сохранились, но назвать их хорошими было нельзя.

– Когда-то я играл на виолончели, – сказал он, понимая, что его былое умение окажется бесполезным, потому что в этих краях, скорее всего, нет ни одной виолончели. Играл бы он на чем-нибудь металлическом...

– Какая жалость, – сказала Бонни.

– У вас тут нет струнных инструментов? – Он полагал, что при необходимости сможет научиться играть, скажем, на альте; хорошо было бы, подумал он, таким образом примкнуть к их группе.

– Нет, – сказала Бонни.

Впереди показалась чернолицая овца суффолкской породы; посмотрела на них, затем взбрыкнула, повернулась и убежала. Барнс с восторгом смотрел ей вслед: крупная, красивая, откормленная, с превосходной шерстью и мясом. Ему стало интересно, стригли ли ее когда-нибудь.

Рот наполнился слюной. Он уже много лет не ел баранины.

– Он режет их или держит только на шерсть? – спросил он у Бонни.

– Только на шерсть, – ответила она. – Насчет забоя скота у него фобия. Не соглашается, что бы ему ни предлагали. Конечно, время от времени у него воруют овец – если захочется баранины, то иначе никак. Ну а я предупреждаю: стадо хорошо охраняется. – Она подняла руку, и Барнс увидел на пригорке собаку, наблюдавшую за ними. Он сразу распознал одну из недавних мутаций; среди них случались и полезные. Собака выглядела по-новому, с умной мордой, почти лицом.

– И не подумаю подходить к овцам, – сказал Барнс. – Но ведь она нас не тронет, да? Она знает вас?

– Потому-то я и пошла с вами, – сказала Бонни. – Из-за собаки. У Джека только одна, но серьезная.

Собака неспешно побежала им навстречу.

Ее предками, предположил Барнс, были обычные серые или черные немецкие овчарки; он узнал их по ушам и морде. Но сейчас... он напряженно ждал приближения собаки. В кармане у него, конечно, был нож; он много раз выручал его, но здесь от него, конечно, не было бы толку. Он держался поближе к женщине, которая беззаботно шла дальше.

– Привет, – сказала она собаке.

Остановившись перед ними, пес открыл пасть и застонал. Это был кошмарный звук, и Барнс вздрогнул – он походил на стон человека, страдающего спазмом, пытающегося привести в действие вышедший из строя голосовой аппарат. В этом стоне он уловил – или ему показалось, что уловил, – какое-то слово, но не был в этом уверен. Однако Бонни, казалось, поняла.

– Хороший Терри, – сказала она собаке. – Спасибо, Терри. – Пес завилял хвостом. Она повернулась к Барнсу. – Он в четверти мили отсюда. – Она зашагала дальше по тропинке.

– Что сказала собака? – спросил он, когда они удалились на изрядное расстояние.

Бонни рассмеялась. Это разозлило его, и он нахмурился.

– О, – сказала она, – Боже мой, животное поднималось по лестнице эволюции миллион лет – одно из величайших чудес в эволюции жизни, – и вы не можете понять, что оно говорит. – Она вытерла глаза. – Извините, но это чертовски смешно. Хорошо, что вы не задали этот вопрос там, где он мог услышать.

– Я не поражен, – сказал он примирительным тоном. – На меня это вообще-то не произвело особого впечатления. Вы застряли здесь, в этой захолустной деревушке, и вам это кажется чем-то из ряда вон выходящим, но я обошел все побережье вдоль и поперек и видел такое, что вы... – Он не договорил. – Собака – это так, ерунда. Все равно что ничего по сравнению со многим другим, хотя, по сути, согласен, что это большое достижение.

Бонни, продолжая смеяться, взяла его под руку.

– Да, вы пришли из большого мира. Вы видели все, что есть на свете, тут не поспоришь. Что вы видели, Барнс? Вы знаете, что мой муж – ваш начальник, а Орион Страуд – его начальник. Почему вы сюда приехали? Здесь же такое захолустье. Тихая деревня. Я думаю, что это прекрасное место для жизни, у нас здесь стабильная община. Но, как вы сами сказали, у нас мало чудес. У нас нет таких чудес и уродцев, как в больших городах, где радиация была сильнее. Конечно, у нас есть Хоппи.

– Черт возьми, – сказал Барнс, – фоков хоть пруд пруди, сейчас их можно увидеть повсюду.

– Но все же вы согласились работать здесь, – сказала Бонни, взглянув ему в глаза.

– Я же сказал вам: у меня возникли политические разногласия с парой мелких местных начальников, которые возомнили себя королями.

Бонни задумчиво произнесла:

– Мистер Астуриас интересовался политикой. И психологией, как и вы. – Она продолжала разглядывать его на ходу. – Он был некрасив, в отличие от вас. У него была маленькая круглая голова, похожая на яблоко. И ноги у него подкашивались на бегу, ему не следовало бегать. – Она стала серьезнее. – Он действительно готовил восхитительное рагу из грибов – навозников и лисичек; он знал их все. Вы пригласите меня на грибную трапезу? Давно уже было... Мы пытались собирать их сами, но, как сказала миссис Толлман, из этого ничего не вышло; мы вскоре потравились.

– Считайте себя приглашенной, – сказал он.

– Вы находите меня привлекательной? – спросила она.

Опешив от вопроса, он пробормотал:

– Да, конечно. – Он покрепче прижал локтем ее руку, как будто она вела его. – А почему вы спросили? – осторожно осведомился он, испытывая нарастающее чувство, природу которого не мог понять; оно было новым для него. Оно напоминало возбуждение, и все же в нем было нечто холодное, рациональное, так что, возможно, это была вовсе не эмоция; возможно, это было осознание, форма острой интуиции, касающейся его самого и окружающего пейзажа, всего, что он видел вокруг себя – казалось, он воспринимал каждый аспект реальности, и в первую очередь это было связано с ней.

В долю секунды он осознал тот факт – не располагая никакими данными, на которые можно было бы опереться, – что у Бонни Келлер была интрижка с кем-то, возможно, с табачником Гиллом, или даже с этим мистером Три, или Орионом Страудом; как бы там ни было, интрижка закончилась или, по крайней мере, почти закончилась, и она искала кого-то для новой. Искала скорее инстинктивно, практично, а не как мечтательная романтичная школьница. Так что, без сомнения, у нее было немало романов; она, казалось, знала в этом толк – в том, как искать людей, которые устроили бы ее.

«А я? – думал он. – Интересно, я подойду? А не будет ли это опасно? Мой Бог, ведь ее муж, как она сама сказала, мой начальник, директор школы».

Хотя, вероятно, это ему показалось, потому что ведь маловероятно, что эта привлекательная женщина, лидер в своей общине, едва познакомившаяся с ним, выбрала бы его таким образом... Но она не выбирала его; она лишь изучала его и сейчас находилась в этом процессе. Его испытывали, и пока он не проявил себя. В нем начала подниматься гордость, как подлинное чувство, окрашивающее то холодное, рациональное понимание, которое он испытывал мгновение назад. Эта искажающая сила дала о себе знать мгновенно; ему вдруг захотелось добиться успеха, быть избранным, невзирая на риск. И у него не было к ней ни любви, ни сексуального влечения; для этого было еще слишком рано. Все, что было задействовано, – это его гордость, его желание, чтобы его не обошли стороной.

«Странно», – подумал он о себе; он был поражен самим собой, тем, насколько простым он оказался. Его мозг работал как у существа низшего порядка, наподобие морской звезды: выдавал одну-две реакции, и все.

– Послушайте, – сказал он, – где этот ваш Три? – Он шел впереди нее, внимательно глядя по сторонам, сосредоточившись на поросшем деревьями и цветами пригорке. Увидев гриб в темной ложбинке, он сразу направился к нему. – Смотрите, – сказал он. – Это серно-желтый трутовик, или же лесная курятина. Очень вкусный. Они нечасто встречаются.

Бонни Келлер подошла посмотреть, наклонилась. Он мельком взглянул на ее бледные голые колени, когда она села на траву рядом с грибом.

– Хотите сорвать его? – спросила она. – И унести как трофей?

– Да, я унесу его, – сказал он, – но не как трофей. Скорее как продукт, который можно обжарить на сковороде, добавив немного говяжьего жира.

Ее темные притягательные глаза мрачно уставились на него; она откинула волосы назад с таким видом, будто собиралась что-то сказать. Но ничего не сказала. Наконец ему стало не по себе; очевидно, она ждала его, и ему пришло в голову – с ужасом, – что он должен не просто что-то сказать, он должен что-то сделать.

Они уставились друг на друга, и у Бонни вдруг сделался испуганный вид, как будто она чувствовала то же, что и он. Однако ни он, ни она ничего не делали; каждый сидел и ждал, что сделает другой. У него возникло внезапное предчувствие, что, если он протянет к ней руку, она либо даст ему пощечину, либо убежит... и это будет иметь неприятные последствия. Она могла бы... боже правый, они же убили предыдущего учителя. Сейчас его с невероятной силой посетила мысль: так ли все это было? Что, если у нее была любовная связь с ним и он проговорился мужу или что-то в этом роде? Неужели это так опасно? Потому что если это так, то к черту гордость; я хочу уехать отсюда.

– А вот и Джек Три, – сказала Бонни.

Из-за пригорка показалась собака, тот самый мутант, который якобы умел говорить, а чуть позади нее появился сгорбленный мужчина с изможденным лицом и округлыми сутулыми плечами. На нем было поношенное городское пальто и грязные серо-голубые брюки. Он никоим образом не походил на фермера; мистер Барнс подумал, что он скорее похож на пожилого страхового клерка, месяц проблуждавшего в лесу. Подбородок мужчины был испачкан черным, что неприятно контрастировало с его неестественно белой кожей. Мистер Барнс сразу же почувствовал неприязнь к нему. Но была ли причиной внешность мистера Три? Видит Бог, за последние годы он в изобилии видел искалеченных, обожженных, изуродованных и загубленных людей и существ... Нет, его реакция на мистера Три была вызвана необычной походкой этого человека. Это была походка не здорового, а сильно больного человека. Человека, больного в таком смысле, с каким Барнс никогда раньше не сталкивался.

– Привет, – сказала Бонни, поднявшись на ноги.

Пес подпрыгнул. Сейчас он вел себя более естественно, по-собачьи.

– Барнс, новый школьный учитель, – сказал Барнс, тоже выпрямившись и протянув руку.

– Три, – представился в ответ больной и тоже протянул руку. Она оказалась необыкновенно влажной, ее было трудно, если не невозможно, удержать в ладони. Барнс сразу выпустил ее.

Бонни сказала:

– Джек, мистер Барнс – специалист по купированию хвостов у ягнят, когда они подрастут и опасность столбняка станет не так велика.

– Понятно, – сказал Три и кивнул. Но, казалось, он просто выполнял положенные действия, а самому ему было все равно или он даже не понимал, что происходит. Наклонившись, он легонько шлепнул собаку. – Барнс, – отчетливо произнес он, обращаясь к собаке, как будто учил ее имени.

Пес простонал: «брнннз» и гавкнул, глядя на хозяина с восторженной надеждой.

– Верно, – сказал мистер Три, улыбаясь. У него почти не было зубов, только пустые десны.

«Даже хуже, чем у меня, – подумал Барнс. – Этот человек, должно быть, был в Сан-Франциско или рядом, когда упала большая бомба; хотя, может быть, и просто из-за диеты, как у меня». – Как бы там ни было, он старался не смотреть на него и чуть отошел, засунув руки в карманы.

– У вас тут много земли, – бросил он через плечо. – Через какое юридическое агентство вы приобрели право собственности? Округа Марин?

– Я не покупал землю, – сказал мистер Три. – У меня только право ее использования. Совет граждан Вест-Марина и Плановый комитет предоставили его мне благодаря любезному ходатайству Бонни.

– Я восхищаюсь этим псом, – сказал, повернувшись, мистер Барнс. – Он по-настоящему разговаривает, он совершенно четко произнес мое имя.

– Скажи: «Добрый день, мистер Барнс», – обратился к собаке мистер Три.

Пес гавкнул, а потом проворчал:

– Дбрденьмтрбрнзззз. – И снова гавкнул, на сей раз явно ожидая его реакции.

Барнс втайне вздохнул.

– И впрямь потрясающе, – сказал он псу. Тот взвизгнул и запрыгал от радости.

Мистер Барнс отнесся к этому с некоторым сочувствием. Да, это замечательное достижение. И все же собака вызывала у него отвращение, как и сам Три; в них обоих был некий излом, нечто извращенное, как будто, оказавшись здесь, в лесу, в одиночестве, они оказались отрезаны от нормальной реальности. Они не одичали, они не вернулись к чему-то похожему на варварство. Они были совершенно неестественными. Они ему просто не нравились.

Но Бонни ему понравилась, и он недоумевал, как, черт возьми, она могла спутаться с таким уродом, как мистер Три. Неужели владение большим количеством овец дало ему особую власть в этой маленькой общине? Или... было что-то еще, что-то такое, что могло бы объяснить действия бывшего – ныне мертвого – учителя, пытавшегося убить мистера Три?

Любопытство все сильнее разбирало его, возможно, действовал тот же инстинкт, который заставлял его, заметив новый сорт гриба, выделять все его признаки, чтобы точно узнать, к какому виду он относится. «Не слишком лестно для мистера Три, – едко подумал он, – когда тебя сравнивают с грибом». Но это была правда; он на самом деле так думал и о нем, и о его странной собаке.

– Вы сегодня не взяли с собой девочку, – заметил мистер Три.

– Нет, – сказала Бонни. – Эди плохо себя чувствует.

– Что-то серьезное? – спросил мистер Три с искренне озабоченным видом.

– Живот болит, только и всего. У нее это бывает время от времени почти всю жизнь. Живот раздут и отвердел. Возможно, это аппендицит, но в наши дни операции так опасны... – Бонни повернулась к Барнсу. – Моя дочка, вы ее еще не видели, очень любит эту собаку. Терри. Они настоящие друзья, и когда мы приходим сюда, все время ботают.

– Она и ее брат, – уточнил мистер Три.

– Послушайте, – вспылила Бонни, – я уже слышать не могу об этом. Я велела Эди выбросить из головы эти глупости. Откровенно говоря, именно поэтому я люблю приводить ее сюда: чтобы она играла с Терри. Ей нужны настоящие товарищи по играм, а не эти интровертные иллюзии. Мистер Барнс, вы, как учитель, разве не согласны – ребенок должен жить в реальности, а не в фантазиях, верно?

– В наши дни, – задумчиво сказал Барнс, – вполне можно понять ребенка, укрывающегося в фантазиях... и я не поставил бы ему это в вину. Может быть, нам всем стоило бы поступить так же. – Он улыбнулся, но ни Бонни, ни мистер Три не улыбнулись в ответ.

Бруно Блутгельд ни на миг не отводил взгляда от нового молодого учителя – если, конечно, это правда, если этот невысокий молодой человек в штанах хаки и клетчатой рубахе действительно учитель, как сказала Бонни.

«Неужели он тоже охотится за мной? – спросил себя Блутгельд. – Как и предыдущий. Пожалуй, что да. А Бонни привела его сюда... неужели даже она в конце концов перешла на их сторону? Против меня?»

Он не мог в это поверить. Ведь они столько лет знакомы! Именно Бонни открыла истинную цель приезда мистера Астуриаса в Вест-Марин. Бонни спасла его от мистера Астуриаса, и он был благодарен ей; если бы не она, его бы сейчас не было в живых, и он никогда этого не забудет, так что, скорее всего, этот мистер Барнс именно тот, за кого себя выдает, и беспокоиться не о чем. Теперь Блутгельд вздохнул с некоторым облегчением, успокоился и с нетерпением ждал возможности показать Барнсу своих новорожденных саффолкских ягнят.

Но рано или поздно, сказал он себе, кто-нибудь выследит меня здесь и убьет. Это только вопрос времени; все они ненавидят меня и никогда не сдадутся. Мир все еще ищет человека, ответственного за все, что произошло, и я не могу винить людей. Они в своем праве. В конце концов, на моих плечах лежит ответственность за гибель миллионов людей, за потерю трех четвертей населения Земли, и ни они, ни я не можем этого забыть. Только Бог способен простить и забыть такое чудовищное преступление против человечества.

«Я не стал бы убивать мистера Астуриаса, – подумал он. – Я даже позволил бы ему уничтожить меня. Но Бонни и остальные... это они приняли такое решение. Не я, потому что я больше не принимаю решений. Бог лишил меня этого права, по-другому было бы несправедливо. Мое дело теперь жить здесь, ухаживать за овцами, ждать того, кто придет, того, кому предстоит осуществить окончательное правосудие. Мстителя за мир. Когда же он придет? – спросил себя Блутгельд. – Скоро? Я жду уже много лет. Я устал... Надеюсь, это не слишком затянется».

Мистер Барнс между тем осведомился:

– А чем вы, мистер Три, занимались до того, как стали овцеводом.

– Атомной физикой, – ответил Блутгельд.

Бонни поспешно вмешалась:

– Джек был учителем, преподавал физику. В старших классах. Не в этих краях, естественно.

– Учителем, – повторил мистер Барнс. – Значит, у нас есть что-то общее. – Он улыбнулся доктору Блутгельду, и Блутгельд автоматически улыбнулся в ответ. Бонни нервно наблюдала за ними, сцепив руки, как будто боялась, что вот-вот произойдет что-то ужасное.

– Нам стоит познакомиться поближе, – сказал Блутгельд и мрачно кивнул. – Побеседовать.

Глава 9

Вернувшись из своей поездки на полуостров к югу от Сан-Франциско в Ист-бей, Стюарт Маккончи обнаружил, что кто-то – несомненно, ветераны, жившие под причалом, – убил и съел его лошадь, Эдварда принца Уэльского. Остались только скелет, копыта и голова, совершенно не нужные ни ему, ни кому-либо другому. Он застыл в задумчивости. Да, поездка дорого обошлась ему. Вдобавок он все равно опоздал – фермер уже распродал электронные детали советской ракеты по пенни за штуку.

Мистер Харди, без сомнения, предоставит другую лошадь, но ему нравился Эдуард принц Уэльский. И никуда не годилось убивать лошадей ради еды, потому что они были жизненно необходимы для других целей: они составляли основу транспорта, теперь, когда большую часть древесины израсходовали на топливо для газогенераторных машин и отопления для людей, живших в подвалах, лошади необходимы для всех работ по восстановлению, они стали основным источником энергии в отсутствие электричества. Глупость убийства Эдварда сводила его с ума; он думал, что это похоже на то самое варварство, которого все боялись. Это анархия, и прямо в центре города, прямо в центре Окленда, средь бела дня. То самое, чего он ожидал от красных китайцев.

Теперь он медленно брел пешком в сторону Сан-Пабло-авеню. Солнце начало клониться к пышному закату, к каким привыкли за годы, прошедшие после Тревоги. Он почти не замечал этой красоты. «Может, мне стоит заняться каким-нибудь другим бизнесом? – сказал он себе. – Ловушками для мелких животных можно заработать на жизнь, а вот продвинуться нельзя. Я имею в виду: куда продвигаться в таком бизнесе?»

Потеря лошади повергла его в уныние; он пробирался мимо развалин, которые когда-то были фабриками, глядя на разбитый тротуар под ногами, сквозь трещины которого росла трава. Из норы на пустыре кто-то жадными глазами следил за его приближением; кто-то – мрачно предположил он, – кому следовало быть подвешенным за задние лапы и без кожи.

«Это, – подумал он, – объясняет, почему Хоппи вполне мог вообразить, что видит загробную жизнь». Эти руины, дымчатое мерцающее небо... жадные глаза, продолжавшие следить за ним, пока существо прикидывало, может ли оно безопасно напасть на него. Наклонившись, он подобрал острый кусок бетона и швырнул его в нору, прорытую в слое органического и неорганического материала, плотно утрамбованного и склеенного какой-то белой слизью. Существо превратило в эмульсию часть валявшегося вокруг мусора, сделав из него пригодную для употребления массу. Должно быть, гениальное животное, подумал он. Но ему было все равно. Мир мог бы обойтись без потрясающих и ненормальных форм жизни, явившихся на свет в последние годы.

– Я тоже эволюционировал, – сказал он, в последний раз поворачиваясь лицом к существу на случай, если оно решит броситься на него сзади. – Мой разум стал намного яснее, чем прежде; я справлюсь с тобой в любом случае, так что лучше и не пытайся.

Похоже, его доводы убедили существо, и оно не стало вылезать из норы.

«Я эволюционировал, – подумал он, – но стал сентиментальным». Он искренне жалел лошадь. «Черт бы побрал этих ветеранов с их криминальными наклонностями, – сказал он себе. – Они, наверное, набросились на Эдварда, как только мы отчалили на плоту. Вот бы уехать из города; вот бы эмигрировать в открытую страну, где нет этой зверской жестокости и хулиганства. Именно так поступил тот психиатр после Тревоги. Стокстилл уехал прямо из Ист-Бея; я видел, как он уезжал. Он был умен. Он не стал пытаться вернуться в прежнюю колею, не просто продолжил с того места, на котором остановился, как это сделал я. Точнее сказать, – подумал он, – что сейчас мое положение ничуть не лучше, чем было до этой чертовой Тревоги; тогда я продавал телевизоры, а сейчас продаю электронные ловушки для всяких паразитов. В чем разница? Одно не лучше другого. А если уж совсем честно, я качусь по наклонной».

Чтобы хоть немного взбодриться, он достал одну из оставшихся у него сигарет «Золотая марка» от Эндрю Гилла и закурил.

Он понял, что целый день потрачен впустую на эту бессмысленную поездку на противоположный берег залива. Через два часа стемнеет, и он ляжет спать в обитой кошачьими шкурами подвальной комнате, которую мистер Харди арендовал для него за доллар серебром в месяц. Конечно, он мог зажечь жировую лампу и при ее свете немного почитать книгу или часть книги – его библиотека по большей части состояла из частей грубо разодранных книг, остальные части были уничтожены или утеряны. Или можно было бы навестить старых мистера и миссис Харди и послушать вечернюю передачу со спутника.

В конце концов, буквально на днях он лично передал запрос Дэнджерфилду по радио, воспользовавшись передатчиком, установленным среди болот местности в Западном Ричмонде. Он попросил поставить «Клевый вечерний рок»^[15], любимую старомодную песню, которую он помнил с детства. Однако неизвестно, имелась ли эта мелодия в фонотеке Дэнджерфилда, так что, возможно, он ждал напрасно.

Он шел и напевал себе под нос:

От вспомнившейся песенки из того, старого мира на его глаза навернулись слезы. «Все ушло, – сказал он себе. – Блутгельда, говорят, больше нет на свете... и что же мы получили взамен? Крысу, умеющую играть на носовой флейте, но и той нет, потому что она сбежала и погибла».

Была еще одна старая любимая песня о человеке, у которого был нож; он попытался вспомнить, что же в ней говорилось. Что-то о том, что у акулы есть зубы или красивые зубы. Слишком уж расплывчато, слова никак не вспоминались. Его мать включала для него пластинку с этой песней, пел мужик с низким хриплым голосом, и это было прекрасно.

«Поспорить готов, что крыса не смогла бы это сыграть, – сказал он себе. – Ни за что на свете. Я имею в виду, что это практически священная музыка. Это из нашего прошлого, нашего святого прошлого, которое не могут разделить с нами ни гениальные животные, ни изуродованные люди. Прошлое принадлежит только нам, настоящим людям. Вот хорошо было бы (эта мысль взволновала его), если бы я мог делать то, что когда-то делал Хоппи: входить в транс, но не заглядывать вперед, как это делал он, – я хочу вернуться назад.

Если Хоппи сейчас жив, сможет ли он это сделать? Пробовал ли он такое? Интересно, где он сейчас, это предисловие; вот кем он был – предисловием. Первый фок. Поспорить могу, ему удалось спастись. Вероятно, он перешел на сторону китайцев, когда они высадились на севере.

Я вернулся бы, – решил он, – к тому моменту, когда впервые встретил Джима Фергессона, когда я искал работу, а негру все еще было трудно найти работу, на которой нужно общаться с публикой. В этом была особенность Фергессона – у него не было никаких предрассудков. Я помню тот день; я устроился торговать алюминиевыми сковородками вразнос по домам, а потом Британской энциклопедией «Британника», но это было так же вразнос». Боже мой, осознал Стюарт, моя первая настоящая работа была у Джима Фергессона, потому что нельзя же считать всю эту торговлю вразнос, от двери к двери, настоящей работой.

Размышляя о Джиме Фергессоне, которого убили первые бомбы, он вышел на авеню Сан-Пабло, где тут и там были открыты маленькие магазинчики, лачужки, в которых продавалось все – от вешалок для одежды до сена. Одна из них, находившаяся неподалеку, называлась «ГОМЕОСТАТИЧЕСКИЕ ЛОВУШКИ ХАРДИ ДЛЯ ВРЕДИТЕЛЕЙ», и он направился туда.

Когда он вошел, мистер Харди поднял взгляд от своего верстака в глубине помещения; он работал при белом свете дуговой лампы, а вокруг него лежали груды электронных деталей, которые он собирал по всем уголкам Северной Калифорнии. Многие из них вышли из руин Ливермора; у мистера Харди имелись связи с государственными чиновниками, и ему удалось получить разрешение на раскопки в некоторых местах, закрытых для посторонних.

Когда-то Дин Харди был инженером на радиостанции AM в центре Окленда; этот стройный пожилой человек с тихим голосом даже сейчас носил зеленый свитер и галстук, а в те времена галстуки были не в моде. С седыми вьющимися волосами он казался Стюарту похожим на безбородого Санта-Клауса: у него было забавное, суровое выражение лица и озорное чувство юмора. Телосложением он не впечатлял – невысокий, всего сто двадцать фунтов весом. Но у него был вспыльчивый характер, и Стюарт уважал его. Харди было почти шестьдесят, и во многих отношениях он стал для Стюарта кем-то вроде отца. Настоящий отец Стюарта, умерший в 70-х годах, был страховым агентом, тоже тихим человеком, носившим галстук и свитер, но у него не было свирепости Харди, его вспышек гнева; а если и были, Стюарт никогда их не видел или подавил воспоминания о них.

И еще Дин Харди походил на Джима Фергессона.

Именно это, более чем все остальное, привлекло к нему Стюарта три года назад. Он отдавал себе в этом отчет и не отрицал этого и не стал бы отрицать, если бы его спросили. Ему недоставало Джима Фергессона, и он тянулся к каждому, кто как-то походил на него.

Он с порога сказал мистеру Харди:

– Мою лошадь съели.

Из квартиры, примыкавшей к мастерской, сразу же появилась Элла Харди, жена хозяина. Она готовила обед.

– Ты оставил его?

– Да, – признался он. Грозная женщина обвиняюще и негодующе смотрела на него. – Я думал, что там, на причале парома в Окленде, ему ничего не грозит, там были контролеры...

– Это часто случается, – устало сказал Харди. – Сучьи дети! Это наверняка ветераны войны, которые сидят там по щелям. Вот бросил бы кто-нибудь на этот пирс бомбу с цианидом! Их там сотни. А как насчет машины? Полагаю, тебе пришлось ее бросить.

– Простите, – сказал Стюарт.

– Эдвард обошелся нам в восемьдесят пять серебряных долларов, – саркастически сказала миссис Харди. – Недельной выручки как не бывало.

– Я выплачу, – твердо сказал Стюарт.

– Не бери в голову, – сказал Харди, – у нас в Оринде есть еще лошади. А как насчет деталей ракеты?

– Увы, никак, – сказал Стюарт. – Пока я добирался туда, все расхватали. – Он показал пригоршню транзисторов. – Фермер не заметил их, и они достались мне даром. Только я не знаю, исправны ли они. – Он отнес их на верстак. – Негусто для поездки, занявшей целый день. – Настроение у него было еще более мрачным, чем обычно.

Не сказав больше ни слова, Элла Харди вернулась на кухню и задернула за собой занавеску.

– Хочешь пообедать с нами? – спросил Харди, выключая свет и снимая очки.

– Нет, – сказал Стюарт. – У меня странное чувство. Я очень расстроился, когда, вернувшись, обнаружил, что Эдварда съели. – Он прошелся по магазину. «С животными – думал он, – у нас теперь не те отношения. Мы стали намного ближе; между нами и ими нет той огромной пропасти, которая была раньше».

– На другой стороне залива я увидел то, чего никогда раньше не видел, – сказал он. – Летающее животное, похожее на летучую мышь, но не рукокрылую. Больше похожее на ласку, очень тощее и длинное, с большой головой. Их называют томми, потому что они всегда подкрадываются к окнам и заглядывают внутрь, как Любопытный Том^[16].

Харди сказал:

– Это белка. Я их видел. – Он откинулся на спинку стула и ослабил узел галстука. – Они произошли от белок из парка Золотые ворота. – Он зевнул. – Когда-то у меня была идея насчет них... Они могли бы пригодиться – по крайней мере, теоретически – как переносчики сообщений. Они могут планировать, летать – или что там еще они делают – на расстояние до мили. Но они слишком дикие. Я бросил это занятие после того, как поймал одного. – Он поднял правую руку. – Видишь шрам на большом пальце? Это от такого Тома.

– Один человек, с которым я разговаривал, сказал, что они вкусные. Как курятина из тех времен. Ими торгуют в киосках в центре Сан-Франциско; там старушки продают их приготовленными по четвертаку за штуку еще горячими, очень свежими.

– Лучше не пробуй, – сказал Харди. – Среди них много ядовитых. Это зависит от того, чем они питаются.

– Харди, – вдруг сказал Стюарт, – я хочу уйти из города в глубинку.

Работодатель пристально посмотрел на него.

– Очень уж тут жизнь жестокая, – сказал Стюарт.

– Жизнь жестокая везде.

– Если отойти от города на приличное расстояние, миль на пятьдесят, а лучше на сто, – уже не так.

– Но там будет трудно заработать на жизнь.

– Вы продаете ловушки в глубинке? – спросил Стюарт.

– Нет, – ответил Харди.

– Почему же?

– Вредители живут в городах, там, где развалины. Ты это и сам знаешь. Стюарт, ты витаешь в облаках. Глубинка стерильна, ты заскучаешь без потока идей, которых полно здесь, в городе. Там ничего не происходит, они лишь ухаживают за растениями и слушают спутник. Кроме того, в сельской местности ты можешь столкнуться со старым расовым предубеждением против негров; многие вернулись к старым порядкам. – Он снова надел очки, снова включил дуговой фонарь и продолжил сборку ловушки, которая стояла перед ним. – Преимущество деревни перед городом – один из величайших мифов, которые когда-либо существовали. Я точно знаю, что ты вернешься сюда через неделю.

– Я хотел бы отправиться с партией ловушек в окрестности Напы, – настаивал Стюарт. – Может быть, в долину Сент-Хелины. Может быть, удастся обменять их на вино; насколько я понимаю, там выращивают виноград, как и раньше.

– Но вкус у него совсем другой, – сказал Харди. – Почва изменилась. Вино... – Он махнул рукой. – Это надо самому пробовать, словами не передашь, но оно просто ужасное. Отвратительное.

Оба умолкли.

– Но ведь пьют же его, – сказал Стюарт. – Я видел его здесь в городе; его привозят на старых грузовиках, которые ездят на дровах.

– Конечно, потому что люди сейчас будут пить все, что удастся добыть. И ты будешь, и я буду. – Мистер Харди поднял голову и посмотрел в лицо Стюарту. – Знаешь у кого есть спиртное? Я имею в виду настоящее. Тут неизвестно, то ли он откопал где-то довоенные запасы, то ли сам делает.

– Ни у кого в районе залива.

Харди сказал:

– У Эндрю Гилла, специалиста по табаку.

– Не верю. – Он насторожился и втянул воздух сквозь зубы.

– О, он производит не так уж много бренди. Я видел только одну бутылку, квинтовую. И сделал из нее всего один глоток. – Харди криво улыбнулся, его губы подергивались. – Тебе понравилось бы.

– Сколько он хочет за это? – Он старался говорить непринужденно.

– Больше, чем ты в состоянии заплатить.

– И... на вкус как настоящее? Довоенное?

Харди рассмеялся и вернулся к недоделанной ловушке.

– Совершенно верно.

«Интересно, что за человек этот Эндрю Гилл, – подумал Стюарт. – Крупный, наверное, с бородой, в жилете... Ходит, опираясь на трость с серебряным набалдашником; гигант с волнистыми белоснежными волосами, импортным моноклем – могу себе представить. Ездит, вероятно, на «ягуаре», переделанном, конечно, на дрова, но все равно еще отличном, мощном седане «Марк XVI».

Увидев выражение лица Стюарта, Харди подался вперед.

– Могу сказать, чем еще он торгует.

– Английскими бриаровыми трубками?

– Да, и ими тоже. – Харди понизил голос. – Фотографиями девушек. В артистических позах, ну, ты понимаешь.

– О Христос! – сказал Стюарт, напуганный собственным воображением. Это было уже чересчур. – Не верю.

– Чистейшая правда. Настоящие довоенные календари с девушками, аж с пятидесятого года. Цена, конечно, немереная. Слышал, что за календарь «Плейбоя» за 1962 год заплатили тысячу серебряных долларов. Это случилось где-то далеко на востоке, в Неваде или где-то в этом роде. – Харди задумался и уставился в пространство, забыв о недоделанной ловушке.

– Там, где я работал, когда упала бомба, – сказал Стюарт, – в «Современных телевизорах», было много таких календарей. Внизу, в ремонтной мастерской. Там все сгорело, конечно. – По крайней мере он сам всегда так считал.

Харди кивнул с отсутствующим видом.

– Представьте себе, что кто-нибудь стал копаться где-то в развалинах, – сказал Стюарт. – И наткнулся на склад, полный календарями с девушками. Представляете? – Он почувствовал, что голова идет кругом. – Сколько он сможет выручить? Миллионы? Он сможет менять их на недвижимость, сможет скупить всю страну!

– Верно, – отозвался, кивнув, Харди.

– Он же разбогатеет на веки вечные. Календари вроде бы делают понемногу на востоке, в Японии, но они никуда не годятся.

– Я видел их. Они очень грубые, – согласился Харди. – Умение делать такие фотографии пришло в упадок, даже забылось. Искусство умерло. Может быть, навсегда.

– Как вы считаете: не потому ли, что теперь нету девушек, которые выглядели бы так же, как те? – спросил Стюарт. – Все тощие, беззубые, у большинства шрамы от радиационных ожогов. А если у девушек нет зубов, то какой же календарь-то?

– Я думаю, что девушки имеются, – веско сказал Харди. – Вот где, не знаю. Может быть, в Швеции или Норвегии, может быть, в каких-то никому не ведомых местах вроде Соломоновых островов. Судя по рассказам моряков, приходящих в порт, так оно и есть. Но, конечно, не в США, или Европе, или России, или Китае и в других местах, попавших под удары. Тут я с тобой согласен.

– Что, если найти их? – сказал Стюарт. – И наладить бизнес.

Немного подумав, Харди сказал:

– Фотопленки нет. Химикатов нет. Почти все фотоаппараты уничтожены или пропали. И напечатать большой тираж ты не сможешь. А уж в цвете, с хорошим качеством...

– Но если кто-нибудь сможет найти девушку без ожогов и с хорошими зубами, такую, какие были до войны...

– Я тебе скажу, – перебил его Харди, – что стало бы хорошим бизнесом. Я много думал об этом. – Он задумчиво разглядывал Стюарта. – Иголки для швейных машин. Тут можно было бы самому назначать цену. Какую угодно.

Стюарт махнул рукой, встал и принялся расхаживать по комнате.

– Послушайте, я хочу чего-то крупного. Мне надоело таскаться и навязывать людям товары. Сыт этим по горло. Я торговал алюминиевыми кастрюлями и сковородками, торговал энциклопедиями и телевизорами и вот теперь торгую ловушками. Ловушки отличные, и народ охотно покупает их, но я чувствую, что для меня найдется и что-то более серьезное.

Харди хмыкнул и нахмурился.

– Я совершенно не желаю обидеть вас, – сказал Стюарт, – но я хочу расти. Я должен, потому что или рост, или застой. Так и зачахнешь на корню. Война отбросила меня на много лет назад – меня и всех нас. Я сейчас там же, где был десять лет назад, а это никуда не годится.

Харди почесал нос и спросил:

– И как же ты себе это мыслишь?

– Может быть, мне удастся найти мутировавшую картошку, которая накормит весь мир.

– Одна картошка?

– Нет, конечно, сорт. Может быть, я смогу стать селекционером-растениеводом, как Лютер Бербанк. Ведь наверняка за городом имеются миллионы измененных растений, как тут, у нас, множество измененных животных и людей странного вида.

Харди сказал:

– Вдруг тебе удастся найти разумные бобы...

– Я вовсе не шучу, – тихо ответил Стюарт.

Они долго молча смотрели друг на друга.

– Создание гомеостатических ловушек для вредителей, которые помогают уничтожать мутировавших кошек, собак, крыс и белок, это служба человечеству, – наконец сказал Харди. – Я думаю, ты рассуждаешь по-детски. И пусть твою лошадь съели, пока ты был в Южном Сан-Франциско...

Элла Харди вошла в комнату и сообщила:

– Обед готов, и я хотела бы подать его горячим. Это запеченная голова трески с рисом, и чтобы купить ее, мне пришлось три часа простоять в очереди на Истшор-фривэй.

Мужчины поднялись.

– Поешь с нами? – спросил Харди у Стюарта.

От мысли о запеченной рыбьей голове рот Стюарта заполнился слюной. Он не нашел в себе силы сказать «нет» и, кивнув, последовал за миссис Харди в маленькую гостиную, совмещенную с кухней, находившуюся в задней части здания. Он уже месяц не ел рыбы. В заливе ее почти не осталось; косяки выловили, и они так и не восстановились. А та рыба, которую все же вылавливали, часто была радиоактивной. Но на это не обращали внимания, люди все равно ели ее. Люди могут есть едва ли не что угодно, иначе не выживешь.

Дочка Келлеров сидела на смотровом столе, и доктор Стокстилл осматривал ее худенькое бледное, покрытое мурашками от холода тельце и думал о шуточке, которую слышал по телевизору много лет назад, задолго до войны. Испанец-чревовещатель разговаривал с курицей. Курица снесла яйцо.

«Мой сын», – сказала курица, указав на яйцо.

«Ты уверена, – спросил чревовещатель, – что это не дочь?»

А курица гордо ответила: «Я свое дело знаю».

Девочка была дочерью Бонни Келлер.

«Но, – думал доктор Стокстилл, – она не дочь Джорджа Келлера, в этом не может быть сомнений. Я свое дело знаю. С кем Бонни крутила семь лет назад? Зачатие ребенка должно было произойти очень скоро после падения бомбы. Но не до падения, это совершенно ясно. Может быть, в тот самый день, – подумал он. – Это ведь как раз в духе Бонни: выбежать на улицу после взрыва, после конца света, и испытать болезненный, кратковременный пароксизм любви с каким-то, может быть, даже вовсе незнакомым мужчиной, попавшимся на глаза... и вот...»

Девочка улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. С виду Эди Келлер казалась обычной, в ней не наблюдалось никаких странностей. Как бы он хотел, черт возьми, чтобы у него был рентгеновский аппарат. Потому что...

Вслух же он сказал:

– Расскажи мне еще о своем брате.

– Ну, – слабеньким тихим голосом сказала Эди Келлер, – я часто разговариваю с братом, и иногда он мне отвечает, но чаще он спит. Он почти все время спит.

– А сейчас он спит?

Девочка умолкла на несколько секунд.

– Нет, не спит.

Доктор Стокстилл встал со стула, подошел к ней и сказал:

– Покажи мне, пожалуйста, точно, где он находится.

Девочка ткнула пальцем себе в живот слева внизу.

«Там, – подумал доктор, – и находится аппендикс. И боль локализовалась там. Потому-то ребенка и привели». Бонни и Джордж встревожились. Они знали о брате, но считали его вымышленным, воображаемым товарищем по играм, составляющим компанию их дочери. Сначала он и сам так думал; в медкарте не упоминался брат, и все же Эди говорила о нем. Билл был ее ровесником. Родился, как сообщила Эди врачу, разумеется, одновременно с нею.

– Почему «разумеется»? – спросил он, начав осматривать ее. Родителей он отослал в другую комнату, потому что при них ребенок стеснялся говорить.

Эди ответила спокойным, чуть ли не торжественным тоном:

– Потому что он мой близнец. Как иначе он мог бы оказаться внутри меня? – И, как и курица того испанца-чревовещателя, она говорила уверенно, потому что тоже знала свое дело.

За годы, прошедшие после войны, доктор Стокстилл обследовал сотни необычных людей, видел множество странных и экзотических разновидностей человеческой формы жизни, которые процветали теперь под гораздо более терпимым, хотя и затянутым дымкой небом. Его вряд ли возможно было чем-то потрясти. Но вот это... ребенок, у которого брат живет внутри тела, в паховой области. Билл Келлер уже семь лет находился там, и доктор Стокстилл, слушая девочку, поверил ей; он знал, что это возможно. Это не первый случай подобного рода. Будь у него рентгеновский аппарат, он смог бы увидеть крошечную сморщенную фигурку, вероятно, не больше новорожденного крольчонка. Хотя нащупать его он мог бы и руками... Он осторожно нажал на бок девочки и ощутил внутри нечто твердое, похожее на кисту. Голова в нормальном положении, тело полностью в брюшной полости, конечности и все остальное. Когда-нибудь девочка умрет, ее тело разрежут на вскрытии и найдут маленькую сморщенную мужскую фигурку, возможно, с белоснежной бородой и слепыми глазами... ее брата, который так и останется размером с крольчонка.

Между тем Билл по большей части спит, но время от времени разговаривает с сестрой. Что же Билл может говорить? Что он может знать?

У Эди нашелся ответ и на этот вопрос.

– Он знает не так уж много. Он ведь ничего не видит, зато думает. А я рассказываю ему обо всем.

– Чем же он интересуется? – спросил Стокстилл. Осмотр он закончил; с его скудными возможностями, без приборов, он больше ничего не мог сделать. Он подтвердил показания ребенка, и это было уже кое-что, но он не мог ни увидеть эмбрион, ни рассмотреть возможность его удаления. Впрочем, о последнем не могло быть и речи, как бы это ни было желательно.

Эди подумала и сказала:

– Ну... он... э-э... любит слушать о еде.

– О еде? – удивленно повторил Стокстилл.

– Ну да. Он же не ест, вы сами знаете. Но любит, чтобы я по несколько раз рассказывала ему, что ела за обедом, потому что до него все это доходит уже потом. Я думаю, он все-таки ест. Ему ведь это нужно, чтобы жить, да?

– Да, – подтвердил Стокстилл.

– Он получает еду от меня, – сказала Эди, надев блузку и медленно застегивая пуговицы. – И хочет знать, что же там такое. Ему больше всего нравится, когда я ем яблоки или апельсины. И еще... он любит слушать всякие истории. И очень любит рассказы о разных местах. Особенно далеких, таких как Нью-Йорк. Мама рассказывала мне о Нью-Йорке, а я пересказывала ему. Он хочет когда-нибудь поехать туда и посмотреть, как же он выглядит.

– Но он не может видеть.

– Зато я могу, – напомнила Эди. – Это почти то же самое.

– Ты хорошо заботишься о нем, правда? – сказал глубоко тронутый Стокстилл. Для девочки это было нормально: так шла вся ее жизнь, и о возможности иной жизни она просто не знала. Он еще раз осознал, что нет ничего, что было бы «вне» природы; это логически невозможно. В некотором смысле, нет никаких уродств, никаких аномалий, кроме как в статистическом смысле. Это необычная ситуация, но она не должна нас ужасать – на самом деле она должна нас радовать. Жизнь сама по себе хороша, и это одна из форм, которую принимает жизнь. Здесь нет особой боли, жестокости или страданий. На самом деле это забота и нежность.

– Боюсь, – вдруг сказала девочка, – что он может когда-нибудь умереть.

– Сомневаюсь, что такое может случиться, – сказал Стокстилл. – Более вероятно, что он станет расти. И вот это может стать проблемой, потому что твоему телу трудно будет приспособиться.

– И что же тогда будет? – Эди уставилась на него большими темными глазами. – Он родится?

– Нет, – сказал Стокстилл, – он не там находится. Его придется извлекать хирургическим путем. Но... но после этого он не будет жить. Он может жить только так, как сейчас, когда находится в тебе. – «Паразитически», – подумал он, не произнося этого вслух. – Ну, об этом нужно будет беспокоиться, когда это случится, – сказал он и погладил девочку по голове. – Если это вообще случится.

– Мама и папа не знают, – сказала Эди.

– Я понимаю, – ответил Стокстилл.

– Я рассказывала им о нем, – сказала Эди. – Но... – она рассмеялась.

– Не переживай. Живи как живешь и делай все так, как и прежде. Он сам о себе позаботится.

Эди сказала:

– Я рада, что у меня есть брат. Мне с ним не одиноко. Даже когда он спит, я его чувствую и знаю, что он тут. Это все равно что ребеночка носить в себе. Я не могу катать его в колясочке, или одевать, или что-то еще делать, но разговаривать с ним мне очень нравится. Например, рассказываю ему о Милдред.

– Милдред? – озадаченно повторил доктор.

– Да вы знаете. – Девочку позабавило его удивление. – Та девушка, которая вернулась к Филипу. И испортила ему жизнь. Мы слушаем каждый вечер. Со спутника.

– Ах да, конечно. – Она имеет в виду книгу Моэма, которую передает Дэнджерфилд. Жутковато, подумал доктор Стокстилл, этот паразит, обитающий в ее теле, в неизменной влажности и темноте, питающийся ее кровью, каким-то непостижимым образом слышит от нее, из вторых рук пересказ знаменитого романа... И таким образом Билл Келлер приобщается к нашей культуре. Он тоже ведет свое гротескное социальное существование. Одному Богу известно, что он думает об этой истории. Есть ли у него фантазии на этот счет, насчет нашей жизни? Снимся ли мы ему?

Доктор Стокстилл наклонился и поцеловал девочку в лоб.

– Что ж, – сказал он, провожая ее к двери. – Ты иди, а я еще несколько минут поговорю с твоими мамой и папой. В приемной лежат настоящие старые, довоенные журналы, и ты можешь их почитать. Только очень аккуратно.

– А потом мы пойдем домой и пообедаем, – радостно продолжила Эди, открыв дверь в приемную. Джордж и Бонни с напряженными от волнения лицами разом поднялись на ноги.

– Зайдите, пожалуйста, – сказал Стокстилл и закрыл за ними дверь. – Рака нет, – сообщил он, обращаясь в основном к Бонни, которую очень хорошо знал. – Растет, конечно, в этом нет сомнений. Насколько вырастет, я сказать не могу. Но считаю, что тревожиться из-за этого не стоит. Возможно, к тому времени, когда оно вырастет до опасного размера, наша хирургия продвинется вперед и сможет безбоязненно решить эту задачу.

Келлеры, которых ощутимо трясло, вздохнули с облегчением.

– Вы, конечно, можете отвезти ее в больницу Университетского колледжа в Сан-Франциско, – продолжил Стокстилл. – Они занимаются малой хирургией... но, честно говоря, на вашем месте я оставил бы все как есть. «Куда лучше им не знать правду, – решил он. – Особенно тебе, Бонни. Потому что, если учесть обстоятельства, которые учитывает моя гипотеза, ты непременно будешь терзаться виной». – Она здоровый ребенок и нормально радуется жизни, – сказал он. – Оставьте все как есть. Это у нее с рождения.

– Неужели? – воскликнула Бонни. – Я не замечала. Наверное, я плохая мать. Я слишком углубилась в общественную жизнь...

– Доктор Стокстилл, – перебил ее Джордж Келлер, – позвольте мне спросить. Эди... особенный ребенок?

– Особенный? – повторил Стокстилл, вопросительно взглянув на него.

– Думаю, вы поняли, что я имею в виду.

– Вы имеете в виду, что она может быть необычной?

Джордж побледнел, но лицо его оставалось напряженным и мрачным; он ждал ответа. Стокстилл понимал, что от него не отделаться несколькими общими фразами.

Стокстилл сказал:

– Думаю, что понимаю, о чем вы. Но почему вы спросили? Она кажется вам необычной в каком-то отношении? Она выглядит необычной?

– Нет в ней ничего необычного, – сказала Бонни, вновь встревожившись. Она крепче взяла мужа под руку и прижалась к нему. – Христос, тут же не может быть сомнений – она совершенно нормально выглядит. Иди к черту, Джордж! Что с тобой случилось? Как ты можешь говорить такое о собственном ребенке? Тебе что, заняться нечем?

– Бывают необычные люди, по которым это не сразу видно, – сказал Джордж Келлер. – В конце концов, я видел множество детей, я вижу всех местных детей. У меня выработано умение распознавать их. И крайне редко ошибаюсь. Как вы знаете, мы, школьные работники, обязаны передавать всех детей, у которых проявляются необычные свойства, в штат Калифорния для прохождения специальной подготовки. Теперь...

– Я иду домой, – сказала Бонни. Она повернулась и пошла к двери, выходящей в приемную. – До свидания, доктор.

– Погодите, Бонни, – остановил ее Стокстилл.

– Мне не нравится этот разговор, – сказала Бонни. – Он совершенно нездоровый. Вы оба явно нездоровы. Доктор, если вы каким-то образом намекаете, что она ненормальная, я не стану больше с вами разговаривать. И с тобой тоже, Джордж. Я не шучу.

Немного помолчав, Стокстилл сказал:

– Бонни, это совершенно лишние слова. Я ни на что не намекаю, потому что намекать не на что. У нее доброкачественная опухоль в брюшной полости, и больше ничего. – Он разозлился. Если честно, его подмывало выложить ей правду. Она заслужила.

Но, подумал он, почувствовав вину, обвинив себя в том, что завела роман с каким-то мужчиной и родила ребенка с отклонениями от нормы, она переключится на Эди, она возненавидит ее. Злость на себя она выместит на ребенке. Так всегда бывает. Ребенок в какой-то смутной форме упрекает родителей за то, что они натворили в прежние времена или в первые минуты войны, когда каждый, осознавая, что происходит, по-своему сходил с ума, по-своему грешил. Кто-то из нас убивал, чтобы остаться в живых, кто-то просто бежал, кто-то выставил себя дураком... Бонни, без сомнения, обезумела; она дала себе волю. Она и сейчас осталась такой же, она сделала бы то же самое, возможно, уже сделала. И она прекрасно это осознает.

Он снова задумался о том, кто мог быть отцом Эди.

«Когда-нибудь я спрошу ее об этом прямо, – решил он. – Может быть, она даже не знает этого, и тот период жизни для нее покрыт густым туманом. Те кошмарные дни. Но были ли они кошмарными для нее? Не исключено, что для нее они, наоборот, оказались прекрасными: она смогла отбросить все рамки и, ничего не боясь, делать все, что придет в голову, потому что была уверена, что мы все погибнем. Бонни извлекла из тех событий максимум пользы, – решил он, – как с ней всегда бывает; она извлекает максимум пользы из жизни при любых обстоятельствах. Вот бы мне быть таким же...» Он с завистью смотрел, как она выходила из комнаты и направлялась к своему ребенку. Хорошенькая, подтянутая женщина; сейчас она была так же привлекательна, как и десять лет назад, – беды, безликие перемены, обрушившиеся на людей и их жизни, казалось, не коснулись ее.

Стрекоза, которая все поет и поет. Вот кто такая Бонни. Во мраке войны, среди порожденных ею разрушений и бесконечной схватки форм жизни Бонни продолжала петь свою мелодию радости, энтузиазма и беззаботности; даже реальность не могла убедить ее стать благоразумной. Счастливчики, вот кто такие Бонни и ей подобные: они сильнее сил перемен и распада. Вот от чего ей удалось ускользнуть – от утвердившихся сил разложения. Крыша обрушилась на нас, но не на Бонни.

Ему вспомнился комикс из «Панча»...

– Доктор, – сказала Бонни, прервав его размышления, – вы уже знакомы с новым учителем, Хэлом Барнсом?

– Нет, – ответил он. – Еще не успел. Только видел его издали.

– Он вам понравится. Он хотел бы играть на виолончели, вот только виолончели у нас нет. – Она весело рассмеялась, в ее глазах плясала вся полнота жизни. – Жалко, правда?

– Очень, – согласился он.

– Точно так же, как и у всех нас, – продолжила она. – Наши виолончели пропали. И что же тогда остается? Вы можете мне сказать?

– Христос! – удивленно воскликнул Стокстилл. – Не знаю. Не имею ни малейшего понятия.

– Вы такой искренний, – смеясь, ответила Бонни.

– Мне она говорит то же самое, – сказал со слабой улыбкой Джордж Келлер. – Моя жена рассматривает человечество как расу трудолюбивых навозных жуков. Естественно, она не включает в этот круг себя.

– И не должна включать, – сказал Стокстилл. – Надеюсь, никогда не включит. – Джордж бросил на него мрачный взгляд и пожал плечами.

«Узнав о том, что на самом деле с ее дочерью, она наверняка изменилась бы, – подумал Стокстилл. – Вот это на нее повлияло бы. Чтобы прошибить ее, нужно что-то в таком роде, какой-нибудь неожиданный удар, что-то беспрецедентное. От такого она может даже покончить с собой – радость, жизненная энергия тогда сменятся на полную противоположность».

– Послушайте, Келлеры, – сказал он. – Как-нибудь на днях представьте меня новому учителю. Хотелось бы познакомиться с бывшим виолончелистом. Вдруг нам удастся соорудить для него инструмент из корыта и проволоки. А играть он на нем будет...

– Конским волосом, – деловито сказала Бонни. – Смычок мы сможем сделать, это нетрудно. Сложно будет с резонирующим корпусом, который давал бы низкие ноты. Вот бы найти старый кедровый ящик. Он должен подойти. Ведь виолончель должна быть деревянной, верно?

– Взять бочку и разрезать пополам, – вставил Джордж.

Все рассмеялись, и Эди Келлер тоже присоединилась к взрослым, хотя и не слышала, что сказал отец – вернее, подумал Стокстилл, муж ее матери.

– Возможно, удастся найти что-нибудь на берегу, – сказал Джордж. – На пляж выносит множество всяких деревянных обломков, особенно после шторма. Останки старых наверняка китайских кораблей, утонувших много лет назад.

Они весело вышли от доктора Стокстилла, он проводил их взглядом. Девочка шла посередине. «Трое, – подумал он. – Хотя, вернее, четверо; нужно считать незримую, но реальную персону, скрытую в теле девочки».

Погрузившись в раздумья, он закрыл дверь.

«Ребенок мог бы быть моим, – думал он. – Но он не мой, потому что семь лет назад Бонни находилась здесь, в Вест-Марине, а я у себя в офисе в Беркли. Но если бы в тот день я оказался рядом с нею... Кто находился тогда здесь? – спросил он себя. – Когда упали бомбы... кто из нас мог быть с нею в тот день? – К этому человеку, кем бы тот ни был, он испытывал странное чувство. – Интересно – подумал Стокстилл, – что он почувствовал бы, если бы узнал о своем ребенке... о своих детях. Может быть, когда-нибудь я с ним встречусь. Я не могу заставить себя рассказать Бонни, но, возможно, я расскажу ему».

Глава 10

В Форрестерс-холле жители Вест-Марин обсуждали болезнь человека со спутника. Они взволнованно перебивали друг друга в стремлении высказаться. Чтение «Бремени страстей человеческих» уже началось, но никто в зале не хотел слушать; все с мрачными лицами перешептывались, все были встревожены, как и Джун Рауб, осознанием того, что произойдет с ними, если диск-жокей умрет.

– Не может быть, чтобы он так сильно заболел, – уверял Кэс Стоун, крупнейший землевладелец Вест-Марина. – Я никогда об этом не говорил, но ладно, что уж там... Я знаю в Сан-Рафаэле по-настоящему хорошего доктора, специалиста по сердечным заболеваниям. Его надо доставить куда-нибудь к передатчику, и он скажет Дэнджерфилду, что с ним случилось. И вылечит его.

– Но у него же нет лекарств, – заметила миссис Лалли, самая старая из местных жителей. – Я однажды слышала, как он сказал, что их все израсходовала его покойная жена.

– У меня есть хинидин, – сказал аптекарь. – Наверное, именно он ему и нужен. Только как передать лекарство...

Эрл Колвиг, начальник вест-маринской полиции, сказал:

– Насколько я понимаю, армейские из Шайенна собираются ближе к концу года еще раз попытаться добраться до него.

– Так отвезите свой хинидин в Шайенн, – посоветовал ему Кэс Стоун.

– В Шайенн? – повторил аптекарь. – Так ведь дорог через Сьерры не осталось. Туда никак не попасть.

Джун Рауб сказала нарочито спокойным голосом:

– Может быть, он не болен на самом деле. Не исключено, что это всего лишь ипохондрия от многолетнего одиночества. Я заподозрила это, послушав, как он описывал все свои симптомы. – Но ее никто не услышал. Она заметила, что трое визитеров из Болинаса тихонько пробрались сквозь толпу поближе к приемнику и устроились слушать книгу. – Может быть, он не умрет, – добавила она, обращаясь скорее к себе.

И тут торговец очками взглянул на нее. Она увидела на его лице шок и оцепенение, как будто новость о том, что человек на орбите болеет и может умереть, оказалась невыносимой для него. «Болезнь собственной дочери, – подумала она, – не так сильно подействовала на него».

Тут все, находившиеся около выхода, внезапно стихли, и Джун Рауб повернулась туда, чтобы взглянуть, что случилось.

От двери медленно катилась блестящая массивная коляска. В Форестерс-холл прибыл Хоппи Харрингтон.

– Хоппи, вы слышали? – заговорил Кэс Стоун. – Дэнджерфилд говорит, что у него со здоровьем не в порядке, возможно, сердце.

Теперь уже умолкли все, ожидая, что же скажет фокомелус.

Хоппи проехал через зал к приемнику, остановил свой мобиль и, подняв один манипулятор, осторожно повернул рукоять настройки. Представители Болинаса почтительно отступили на шаг. Помехи усилились было, потом совсем исчезли, и голос Дэнджерфилда зазвучал громко и ясно. Чтение все еще продолжалось, и Хоппи внимательно слушал, сидя в своей машине. И он, и все остальные не проронили ни слова, пока голос не затих, потому что спутник ушел из зоны приема. И остались одни помехи.

И тогда фокомелус сказал, идеально подражая голосу Дэнджерфилда:

– Что ж, дорогие друзья, чем будем развлекаться дальше?

Имитация оказалась настолько точной, что кто-то из присутствующих ахнул. Кто-то захлопал в ладоши, а Хоппи улыбнулся.

– Как насчет того, чтобы немного пожонглировать? – предложил аптекарь. – Мне нравится.

– Пожонглировать, – повторил фокомелус, на сей раз совершенно точно передав дрожащий, манерный выговор аптекаря. – Мне нравится.

– Нет, – сказал Кэс Стоун, – я хотел бы послушать, как он изображает Дэнджерфилда. Давайте, Хоппи, еще немножечко.

Фокомелус развернул свой мобиль так, чтобы сидеть лицом к собравшимся.

– Худи-худи-ху, – непринужденно пропел он низким голосом, который все так хорошо знали. У Джун Рауб перехватило дыхание: способность фока к подражанию была жутковатой. Она всегда терялась, когда слышала его. Закрыв глаза, легко было представить, что Дэнджерфилд все еще разговаривает, все еще находится на связи. Она так и поступила, сделав вид, будто обманывает себя. «Он не болен, он не умирает, – сказала она себе, – сама послушай». Словно в ответ на ее собственные мысли, дружелюбный голос пробормотал:

– У меня немного болит вот здесь, в груди, но это ничего не значит; не беспокойтесь об этом, друзья. Скорее всего, расстройство желудка. Переедание. И что мы принимаем в таком случае? Кто-нибудь из присутствующих помнит?

Один из мужчин выкрикнул:

– От повышенной кислотности помогал «алка-зельцер».

– Худи-худи-ху, – опять пропел теплый голос. – Совершенно верно. Молодец! А теперь позвольте дать вам совет насчет того, как хранить луковицы гладиолусов всю зиму, не опасаясь вредителей. Просто заверните их в алюминиевую фольгу.

Присутствовавшие зааплодировали, и Джун Рауб услышала, как кто-то поблизости произнес:

– Дэнджерфилд сказал бы именно так! – Это говорил торговец очками из Болинаса. Открыв глаза, она увидела выражение его лица. «Наверное, так же выглядела и я, – подумала она, – когда впервые услышала, как Хоппи имитирует его».

– А теперь, – продолжал Хоппи все так же, голосом Дэнджерфилда, – я продемонстрирую вам несколько фокусов, над которыми работал в последнее время. Думаю, что они понравятся вам, дорогие друзья. Смотрите.

Элдон Блейн, торговец очками из Болинаса, увидел, как фокомелус бросил монету на пол в нескольких футах от своего мобиля. Потом убрал манипуляторы и, продолжая бормотать голосом Дэнджерфилда, уставился на монету, и она вдруг со звоном покатилась по полу к нему. Люди в зале захлопали. Покраснев от удовольствия, фокомелус кивнул им и снова бросил монету на пол, на этот раз подальше.

«Магия, – подумал Элдон. – Как говорила Пат: фокам даны какие-то свойства, компенсирующие им врожденное отсутствие рук и ног, так природа помогает им выживать».

Монета опять подползла по полу к фокомобилю, и собравшиеся в Форрестерс-холле опять зааплодировали.

– Он каждый вечер делает это? – спросил Элдон у миссис Рауб.

– Нет, – ответила она. – Он делает разные фокусы. Этого я прежде не видела, но, конечно, я не каждый раз бываю здесь – у меня очень много дел в нашей общине. Замечательно, правда?

«Действия на расстоянии, – понял Элдон. – Да, это замечательно. И мы обязаны заполучить его, – сказал он себе. – Теперь это совершенно очевидно. Потому что, когда Дэнджерфилд умрет – совершенно очевидно, что это случится скоро, – у нас останется память о нем, его подобие, воплощенное в фоке. Как звукозапись, которую можно вновь и вновь воспроизводить».

– Он не пугает вас? – спросила Джун Рауб.

– Нет, – ответил Элдон. – А вас?

– Не знаю, – задумчиво сказала она.

– Он передавал что-нибудь на спутник? – спросил Элдон. – Многие мастера передают. Странно, если он этого не сделал – при его-то способностях.

Джун Рауб сказала:

– Он хотел. В прошлом году он начал собирать передатчик, долго возился, но, в конце концов, ничего не получилось. Он все время выдумывает что-то новое, постоянно занят. Вы могли видеть антенну. Давайте выйдем на минутку, я покажу ее вам.

Он проследовал с нею за дверь Форрестерс-холла. Некоторое время они стояли на крыльце, пока глаза не привыкли к темноте. И он действительно увидел вздымающуюся в ночное небо необычную кривую, явно недостроенную мачту.

– Это его дом, – сказала Джун Рауб. – Мачта стоит на крыше. Он строил ее без чьей-либо помощи, он умеет усиливать мозговые импульсы с помощью, как он называет, сервоусилителей и становится очень сильным, гораздо сильнее, чем любой нормальный мужчина. – Она немного помолчала. – Мы восхищаемся им. Он очень много делает для нас.

– Да, – сказал Элдон.

– Вы ведь приехали, чтобы украсть его у нас, – тихо сказала Джун Рауб. – Верно?

Растерявшись, он запротестовал:

– Нет, миссис Рауб, как вы могли подумать?! Мы хотели послушать спутник, вы же знаете.

– Уже пытались, – сказала миссис Рауб. – Вам не удастся похитить его, потому что он не позволит. Ему не нравится ваша община, он знает о вашем законе. У нас нет такой дискриминации, и он благодарен нам за это. Он очень хорошо чувствует отношение к себе.

Элдон Блейн в замешательстве шагнул назад, ближе к двери зала.

– Погодите, – сказала миссис Рауб. – Не переживайте – я никому не скажу. Я не ставлю вам в вину, что, увидев его, вы захотели заполучить его для своей общины. Знаете, он ведь родом не отсюда, не из Вест-Марина. Однажды, около трех лет назад, он приехал к нам на своем мобиле, не этом, а еще старом, том, который получил от правительства до Тревоги. Он сказал, что ехал из самого Сан-Франциско. Искал место, где можно было бы поселиться, и никто ему не позволил, кроме нас.

– Что же, – пробормотал Элдон, – понятно.

– В наши дни крадут все что угодно, – сказала миссис Рауб. – Все, что может представлять ка-кую-то ценность. Я видела вашу полицейскую повозку на дороге и знаю, что вместе с вами приехали двое ваших полицейских. Но Хоппи поступает так, как хочет. Думаю, что, если вы попытаетесь похитить его, он убьет вас. Для него это не составит большого труда, и он сделает это не задумываясь.

Наступила продолжительная пауза. Потом Элдон сказал:

– Я... ценю вашу откровенность.

Они молча вместе вернулись в Форрестерс-холл.

Все не сводили глаз с Хоппи Харрингтона, который продолжал имитировать Дэнджерфилда.

– ... мне кажется, что боль уходит, когда я ем, – говорил фокомелус. – Поэтому я подозреваю, что это не сердце, а язва. Так что, если среди слушающих меня есть врачи, имеющие доступ к передатчику...

Один из мужчин перебил его.

– Я непременно свяжусь со своим врачом в Сан-Рафаэле. Я не шучу. Нельзя допустить, чтобы вокруг Земли вращался еще один мертвец. – Этот мужчина уже говорил сегодня, и сейчас его слова звучали еще искреннее. – А если дело обстоит так, как предполагает миссис Рауб, и все это лишь у него в голове, то не стоит ли попросить доктора Стокстилла помочь ему?

Элдон Блейн подумал: но ведь Хоппи не было здесь, в зале, когда Дэнджерфилд произнес эти слова. Как же ему удалось настолько точно их запомнить и воспроизвести?

И тут до него дошло. Это же очевидно. У фокомелуса дома имеется радиоприемник. Перед тем как прийти в Форрестерс-холл, он сидел один дома и слушал передачу со спутника. Это значило, что в Вест-Марине имеется два действующих приемника, тогда как в Болинасе ни одного. Элдон почувствовал, что в нем нарастают гнев и отчаяние. «У нас нет ничего, – решил он. – А у этих есть все и даже с избытком – частное радио для всего лишь одного человека.

Прямо как до войны, – мелькали невнятные мысли. – Они живут не хуже, чем тогда. Это несправедливо».

Развернувшись, он вышел из холла в ночную тьму. Никто этого не заметил, да никому и дела не было. Они слишком увлеченно обсуждали Дэнджерфилда и его здоровье, чтобы обращать внимание на кого-то еще.

Навстречу ему по дороге шли с керосиновым фонарем трое – высокий худощавый мужчина, молодая темно-рыжая женщина и маленькая девочка между ними.

– Чтение уже кончилось? – спросила женщина. – Мы опоздали?

– Не знаю, – буркнул Элдон и прошел мимо.

– Ой, мы не успели, – расстроилась девочка. – Я же говорила вам, что нужно поспешить.

– Но мы все равно зайдем, – сказал мужчина, и потом их голоса утихли за спиной Элдона Блейна, который, совершенно упав духом, устремился в темноту, прочь от людей, от богатых вест-маринцев, которым так много дано.

* * *

Хоппи Харрингтон, изображавший Дэнджерфилда, поднял глаза и увидел, как Келлеры с дочкой вошли в зал и сели в заднем ряду. «Как раз вовремя», – сказал он себе, радуясь, что зрителей прибыло. Но потом занервничал, потому что девочка пристально смотрела на него. Что-то в том, как она смотрела на него, расстроило его; так было всегда с Эди. Ему это не понравилось, и он внезапно замолчал.

– Хоппи, продолжайте, – призвал Кэс Стоун.

– Продолжайте, – подхватили другие голоса.

– Спойте песенку про «Кул эйд», – попросила одна из женщин. – Вы знаете...

– «Кул эйд» все мы пьем, «Кул эйд» мы не ждем»... – пропел Хоппи, но сразу остановился. – Пожалуй, достаточно на сегодня, – сказал он.

В зале воцарилась тишина.

– Мой брат, – сказала девочка Келлеров, – говорит, что где-то в этой комнате находится мистер Дэнджерфилд.

Хоппи рассмеялся.

– Совершенно верно, – возбужденно откликнулся он.

– Он уже закончил чтение? – спросила Эди Келлер.

– О да, чтение закончилось, – сказал Эрл Колвиг, – но мы не слушали его, мы слушали Хоппи и смотрели, что он делал. А он сегодня делал много забавных штучек, верно, Хоппи?

– Покажите девочке фокус с монетой, – сказала Джун Рауб. – Я думаю, ей понравится.

– Да, повторите его, – подхватил аптекарь. – Это было здорово, я и сам хотел бы еще раз посмотреть. – От волнения он даже встал, совершенно забыв о тех, кто сидел у него за спиной.

– Мой брат, – тихо сказала Эди, – хочет послушать чтение. Он для этого и пришел. И его совершенно не интересуют всякие монеты.

– Уймись, – одернула ее Бонни.

«Брат, – подумал Хоппи. – У нее нет никакого брата». Он громко рассмеялся этой мысли, и несколько человек в зале автоматически улыбнулись.

– Твой брат? – спросил он, подъехав на коляске к ребенку. – Твой брат? – Он остановил мобиль прямо перед ней, все еще смеясь. – Я могу читать, – сказал он. – Я могу быть Филипом, Милдред и всеми остальными в книге; я могу быть Дэнджерфилдом – иногда я им действительно становлюсь. Я был им сегодня вечером, и именно поэтому твой брат думает, что Дэнджерфилд в комнате. А на самом деле он во мне. – Он обвел взглядом собравшихся. – Разве не так, ребята? Разве это был не Хоппи?

– Точно, Хоппи, – подтвердил Кэс Стоун, кивнув. Остальные тоже закивали, по крайней мере большинство.

– Хоппи, ради Христа, – строго сказала Бонни Келлер, – успокойтесь, а то выскочите со своего кресла. – Она посмотрела на него строгим, властным взглядом, и он почувствовал, что отступает, и невольно подался назад. – Что здесь происходит? – спросила Бонни.

Фред Куинн, аптекарь, пояснил:

– Да просто Хоппи так хорошо имитировал Уолта Дэнджерфилда, что казалось, будто тот сам говорит.

Остальные согласно закивали.

– Эди, у тебя нет брата, – сказал Хоппи девочке. – Почему ты говоришь, что твой брат хочет послушать чтение, хотя никакого брата нет? – говорил он сквозь смех. – Можно его увидеть? – спросил он. – Можно с ним поговорить? Дай мне послушать его, и... и я воспроизведу его голос. – Теперь он уже закатывался хохотом, из глаз текли слезы, так что он вряд ли что-то видел, и ему пришлось вытирать их манипулятором.

– Это будет всем подражаниям подражание, – сказал Кэс Стоун.

– Хотелось бы услышать, – сказал Эрл Колвиг. – Давайте, Хоппи.

– Услышите, – ответил Хоппи, – как только он что-нибудь скажет. – Он поерзал в коляске, устраиваясь поудобнее. – Я жду.

– Хватит! – воскликнула покрасневшая от гнева Бонни Келлер. – Отстаньте от моего ребенка!

Не обращая внимания на мать, Хоппи продолжал наседать на Эди:

– Где он? Скажи, где он? Где-то поблизости?

– Наклонитесь, – сказала Эди. – Поближе ко мне. И он поговорит с вами. – Ее лицо было мрачным, как и у матери.

Хоппи нагнулся к ней, склонив голову набок, всем своим видом пародируя напряженное внимание.

Голос изнутри него самого, будто бы являющийся частью его внутреннего мира, произнес: «Как ты починил этот чейнджер? Как ты на самом деле это сделал?»

Хоппи вскрикнул.

Все теперь уставились на него, вскочили на ноги, даже побледнели.

– Я услышал Джима Фергессона, – сказал Хоппи.

Девочка спокойно смотрела на него.

– Хотите услышать, что еще скажет мой брат, мистер Харрингтон? Скажи ему еще несколько слов, Билл, он хочет, чтобы ты еще поговорил.

И во внутреннем мире Хоппи тот же голос сказал: «У меня сложилось впечатление, будто ты... вылечил его. Будто вместо того, чтобы заменить сломанную пружину, ты сделал ее снова целой».

Хоппи бешено рванул с места свою коляску, развернулся, проехал по проходу в конец зала и остановился, тяжело дыша, в самом дальнем от Эди Келлер углу. Он смотрел на нее и чувствовал, как все его тело сотрясается от сердцебиения. Она молча встретила его взгляд, но на ее губах появилось слабое подобие улыбки.

– Вы слышали моего брата, правда?

– Да, – подтвердил Хоппи, – слышал.

– И вы знаете, где он находится.

– Да. – Он кивнул. – Не делай так больше. Пожалуйста. Если ты не хочешь, я не буду никого пародировать, договорились? – Он умоляюще смотрел на нее, но не дождался ни ответа, ни обещания. – Прости, – сказал он. – Теперь я тебе верю.

– Боже мой, – чуть слышно сказала Бонни и повернулась к мужу, будто ожидая от него объяснений. Джордж покачал головой и ничего не сказал.

Девочка медленно и спокойно сказала:

– Если хотите, мистер Харрингтон, вы можете и увидеть его. Хотите посмотреть, как он выглядит?

– Нет, – сказал он, – не хочу.

– Вы боитесь его? – Теперь девочка открыто улыбалась ему, но ее улыбка была холодной и пустой. – Вы ко мне приставали, и он отомстил вам. Потому что рассердился.

– Хоп, что случилось? – спросил Джордж Келлер, подойдя к Хоппи.

– Ничего, – коротко сказал тот.

«Напугал меня, – подумал он. – Одурачил меня, подражая Джиму Фергессону; он полностью завладел мной, и я действительно подумал, что это Джим. Эди была зачата в тот день, когда умер Джим Фергессон; я знаю это, потому что Бонни как-то рассказала мне, и я думаю, что ее брат был зачат одновременно. Но это неправда, это был не Джим. Это была имитация».

– Видите, – сказала девочка, – Билл тоже умеет имитировать.

– Да, – кивнул он, чувствуя, что его трясет. – Да, умеет.

– Хорошо умеет. – Темные глаза Эди сверкнули.

– Да, очень хорошо, – сказал Хоппи. «Не хуже меня, – подумал он. – Может быть, даже лучше меня. Мне надо быть поосторожнее с ним, – думал он, – с ее братом Биллом. Лучше держаться от него подальше. Я усвоил этот урок.

Это мог быть Фергессон, – понял он. Перерождение, то, что еще называют реинкарнацией; бомба могла устроить это каким-то непонятным мне образом. Тогда это не имитация, и в первый раз я был прав, но откуда мне знать? Он не скажет мне; он ненавидит меня, наверное, за то, что я высмеял его сестру Эди. Я сглупил, не следовало этого делать».

– Худи-худи-ху, – сказал он, и несколько человек повернулись к нему; он снова завладел вниманием части аудитории. – Что ж, с вами снова ваш старый друг, – сказал он. Но его голос дрожал, и сердце не участвовало в том, что он делал. Он ухмыльнулся окружающим, но никто не улыбнулся ему в ответ. – Что, если нам еще немного продолжить чтение? – предложил он и, вытянув манипулятор, повернул регулятор громкости приемника и стал настраивать шкалу.

«Ты можешь получить все, что захочешь, – подумал он про себя. – Хоть чтение, хоть что-нибудь еще. Сколько времени ты там находишься? Всего семь лет? Больше похоже, что вечность. Как будто ты существовал всегда». С ним говорило что-то ужасно старое, сморщенное, белое. Что-то твердое и маленькое, плавающее в чем-то. Губы обросли пушком, свисающим длинными тонкими и сухими прядями. Бьюсь об заклад, это был Фергессон, сказал он себе; это ощущалось очень похожим на него. Он там, внутри этого ребенка.

Интересно, может ли он выбраться наружу?

Эди Келлер разговаривала со своим братом.

– Что ты такого сделал, что он так испугался? Он ведь испугался по-настоящему.

Знакомый голос изнутри ответил:

– Я стал одним человеком, которого он знал много лет назад. Мертвым.

– О, – сказала она, – вот как. Я так и думала, что будет что-то в этом роде. – Она была довольна. – Ты устроишь ему еще что-нибудь?

– Если он будет плохо себя вести, – ответил Билл, – я смогу сделать для него еще много чего всякого разного.

– Как ты узнал про того мертвого человека?

– О, – сказал Билл, – знаешь как? Потому что я тоже мертвый. – Он захихикал; она ощутила, что он трепещет глубоко у нее в животе.

– Ничего подобного, – сказала она. – Ты такой же живой, как и я, и не говори так больше. Это неправда. – Его слова напугали ее.

Билл сказал:

– Прости, я просто пошутил. Жаль, что я не мог увидеть его лицо. Как оно выглядело?

– Ужасно, – сказала Эди. – Когда ты говорил, оно все сжалось и стало как у лягушки. Но ведь как выглядит лягушка, ты тоже не знаешь, ты вообще не знаешь, как все выглядит, так что нет смысла пытаться тебе объяснять.

– Вот бы выбраться наружу, – жалобно сказал Билл. – Вот бы мне родиться, как рождаются все остальные. Можно мне будет когда-нибудь родиться?

– Доктор Стокстилл сказал, что нельзя.

– Тогда разве он не может сделать так, чтобы я мог быть? Ты вроде бы говорила...

– Я ошиблась, – сказала Эди. – Я думала, что он сможет вырезать маленькую круглую дырочку и этого хватит, но он сказал «нет».

Брат глубоко внутри нее ничего не ответил.

– Не расстраивайся, – сказала Эди, утешая его. – Я буду и дальше рассказывать тебе о том, что происходит. И больше не буду делать так, как в тот раз, когда рассердилась на тебя и перестала рассказывать. Обещаю.

– Может быть, я смогу заставить доктора Стокстилла выпустить меня, – сказал Билл.

– Как же ты это сделаешь? Ты не сможешь.

– Смогу, если захочу.

– Нет, – сказала она. – Ты врешь. Ты не можешь делать ничего, кроме как спать, и разговаривать с мертвыми, и, может быть, передразнивать, как ты сейчас сделал. Это совсем немного, я сама могу все это и гораздо больше. – Ответа изнутри не последовало.

– Билл, – сказала она, – знаешь что? Теперь о тебе знают два человека – Хоппи Харрингтон и доктор Стокстилл. А ты говорил, что никто никогда о тебе не узнает, значит, ты не такой уж умный. Я не думаю, что ты очень умный.

Билл внутри нее уснул.

– Если ты сделаешь что-нибудь плохое, – сказала она, – я тогда проглочу что-нибудь, что будет для тебя отравой. Понял? Так что веди себя хорошо.

Она все больше и больше боялась его; она разговаривала сама с собой, пытаясь укрепить свою уверенность. «Может быть, было бы хорошо, если бы ты действительно умер, – подумала она. – Только тогда мне все равно пришлось бы таскать тебя в себе, а это было бы неприятно, мне бы это не понравилось». Она вздрогнула.

– Не беспокойся обо мне, – внезапно сказал Билл. Он снова проснулся, а может, он вообще не спал, а просто притворился. – Я много знаю, я могу о себе позаботиться. И тебя я тоже защищу. Тебе лучше порадоваться за меня, потому что я могу... Ну, ты не поймешь. Знаешь, я могу смотреть на всех, кто умер, как на того человека, которого только что изображал. Их очень много, триллионы и триллионы триллионов, и все они разные. Когда я сплю, я слышу, как они бормочут. Они повсюду вокруг.

– Где вокруг? – спросила она.

– Под нами, – уточнил Билл. – В земле.

– Бр-р-р, – поежилась она.

Билл рассмеялся.

– Я правду говорю. И мы тоже будем там. И мама, и папа, и все остальные. Все и вся уже там, включая животных. Та собака, которая разговаривает, почти там. Может быть, еще нет, но все равно. Вот увидишь.

– Я не хочу видеть, – сказала она. – Я хочу послушать чтение, так что помолчи, чтобы я могла слушать. А ты сам разве не хочешь? Ты всегда говорил, что тебе нравится.

– Он тоже скоро будет там, – сказал Билл. – Тот человек со спутника, который устраивает чтения.

– Нет, – сказала она. – Не может быть. Ты уверен?

– Да, – сказал ее брат. – Почти уверен. А еще раньше... Ты знаешь человека, которого смешно называют Окулистом? Не знаешь, но он очень скоро будет здесь, через несколько минут. А потом, немного позже... – он умолк. – Нет, не скажу.

– Нет, – согласилась она. – Не говори, пожалуйста. Я не хочу слышать.

Ориентируясь на высокую кривую мачту передатчика Хоппи, Элдон Блейн направился к дому фокомелуса. «Сейчас или никогда, – понял он. – У меня совсем немного времени. – Никто его не остановил; все были в зале, включая самого фокомелуса. – Я возьму радио и унесу, – сказал себе Элдон. – Раз уж не удастся выкрасть его самого, то по крайней мере смогу вернуться в Болинас с чем-нибудь полезным». Передатчик был уже совсем близко; он почувствовал присутствие конструкции Хоппи – и вдруг обо что-то споткнулся.

Он споткнулся и упал, успев выставить руки вперед. Остатки изгороди над самой землей...

Теперь он увидел сам дом, вернее, то, что от него осталось. Фундамент и одна стена, а посередине – сколоченный из обломков куб, помещение, защищенное от дождя рубероидом. Мачта, укрепленная толстыми тросами, возвышалась прямо за маленькой металлической трубой.

Передатчик был включен.

Он услышал жужжание еще до того, как увидел газовый голубой свет радиоламп. И из щели под дверью куба, обитого толем, тоже пробивался свет. Он нащупал ручку, помедлил, а затем быстро повернул ее; дверь распахнулась без всякого сопротивления, как будто внутри его кто-то ждал.

В домике бормотал дружелюбный задушевный голос, и Элдон Блейн, похолодев, огляделся, ожидая увидеть – хоть это и невероятно! – фокомелуса. Но голос исходил из радиоприемника, установленного на рабочем столе, на котором в полном беспорядке валялись инструменты, измерительные приборы и детали. Дэнджерфилд продолжал говорить, хотя спутник, несомненно, уже ушел. Он понял, что такого контакта со спутником еще никто не достигал. У них здесь, в Вест-Марине, есть даже такое. Но почему включен большой передатчик? Что он делает? Он начал торопливо оглядываться по сторонам...

Низкий задушевный голос, доносившийся из рации, внезапно изменился, стал более резким.

– Окулист, – услышал Элдон, – что вы делаете в моем доме?

Это был голос Хоппи Харрингтона, и Элдон стоял в замешательстве, тупо потирая голову, пытаясь понять и сознавая на глубоком, инстинктивном уровне, что не понимает и никогда не поймет.

– Хоппи, – кое-как выговорил он. – Где вы?

– Я здесь, – сказал голос из радиоприемника. – Совсем близко. Оставайтесь на месте, Окулист. – Дверь комнаты открылась, и перед Элдоном предстал Хоппи Харрингтон с острым, сверкающим взглядом, сидевший в своем фокомобиле. – Добро пожаловать в мой дом, – язвительно произнес Хоппи, и его голос одновременно прозвучал и от него самого, и из динамика радиоприемника. – Вы думали, что там, из приемника, говорил спутник? – Один из его манипуляторов метнулся вперед, и радио отключилось. – Может, и думали или будете думать. Ну, Окулист, говорите. Что вам здесь нужно?

Элдон сказал:

– Отпустите меня. Ничего мне не нужно. Я просто так зашел, посмотреть.

– Вы ведь хотели украсть радио, да? – без всякого выражения сказал Хоппи. Он казался бесстрастным, по крайней мере совсем не удивленным.

– Почему включен ваш передатчик? – спросил Элдон.

– Потому что я веду передачу на спутник.

– Если вы меня отпустите, – сказал Элдон, – я отдам вам все очки и стекла, которые у меня есть. Я добывал их много месяцев, обшарил всю Северную Калифорнию.

– У вас сегодня нет с собой очков, – ответил фокомелус. – Я не вижу вашего портфеля. Но вы все равно можете идти. Насколько я вижу, вы не сделали тут ничего плохого. Я не дал вам такой возможности. – Он рассмеялся своим резким, отрывистым смехом.

Элдон спросил:

– Вы пытаетесь приземлить спутник?

Фокомелус уставился на него.

– Пытаетесь, – сказал Элдон. – С помощью этого передатчика вы хотите включить последнюю ступень, которая так и не сработала. Вы заставите ее действовать как тормозной двигатель, и тогда спутник снова войдет в атмосферу и в конце концов приземлится.

– Я не могу такого сделать, – сказал Хоппи после паузы, – даже если захочу.

– Вы можете дистанционно воздействовать на предметы.

– Я скажу вам, Окулист, что я делаю. – Проехав на своем мобиле мимо Элдона, фокомелус взял манипулятором с верстака какой-то предмет. – Узнаете? Это катушка с магнитофонной лентой. Ее содержимое будет передаваться на спутник с невероятно высокой скоростью, так что многие часы информации транслируются за несколько мгновений. И в то же время все сообщения, которые спутник получал во время своего прохождения, будут передаваться мне таким же образом, на сверхвысокой скорости. Именно так было задумано изначально, Окулист. До Тревоги, до того, как здесь, внизу, погибло управление.

Элдон Блейн посмотрел на радио, стоявшее на верстаке, а потом украдкой взглянул на дверь. Фокомобиль, отъехав, больше не загораживал ее. Он попытался прикинуть, стоит ли пробовать, есть ли у него шанс...

– Я могу передавать на расстояние в триста миль, – говорил между тем Хоппи. – Мой сигнал прямой передачей покрывает всю Северную Калифорнию, но не более того. А вот если передавать сообщения на спутник, там записывать, а потом раз за разом повторять по ходу движения по орбите...

– Вы охватите весь мир, – сказал Элдон.

– Совершенно верно, – сказал Хоппи. – Там, наверху, есть необходимая техника, которая выполняет все приказы с Земли.

– И тогда вы станете Дэнджерфилдом, – сказал Элдон.

Фокомелус улыбнулся и сказал, чуть заикаясь:

– И никто не заметит разницы. Мне это под силу, у меня все продумано. А какая альтернатива? Тишина. Спутник может замолчать со дня на день. И тогда единый голос, объединяющий мир, исчезнет, и мир придет в упадок. Я готов заменить Дэнджерфилда в любой момент. Как только буду уверен, что он действительно собирается прекратить вещание.

– Он знает о вас?

– Нет, – сказал Хоппи.

– Я скажу вам, что лично я думаю на этот счет, – сказал Элдон. – Я думаю, что Дэнджерфилд давно мертв, и на самом деле мы слушаем вас. – Говоря эту фразу он подошел поближе к стоящему на верстаке радио.

– Это не так, – сказал фокомелус ровным голосом и продолжил: – Но долго он не протянет. Удивительно, что он выжил в таких условиях; надо отдать должное военным – они удачно выбрали его.

Элдон Блейн схватил радио со стола и побежал к двери.

Фокомелус от неожиданности открыл рот. Элдон увидел выражение лица Хоппи, а в следующий миг выбежал на улицу и побежал в темноте туда, где оставил полицейскую коляску. «Я заболтал его, – говорил себе Элдон. – Чертов бедняга не мог и подумать о том, что я собираюсь делать. Все эти разговоры – что в них? Да ничего. Мания величия: он хочет сидеть здесь и обращаться ко всему миру, принимать отклики от всего мира, сделать его своей аудиторией... Но этого не может никто, кроме Дэнджерфилда, никто не может отсюда управлять механизмами на спутнике. Для этого фоку нужно находиться там, наверху, а это невозможно...»

Что-то схватило его сзади за шею.

«Каким образом? – спросил себя Элдон Блейн, падая лицом вперед и все еще сжимая радио. – Он там, в доме, а я здесь. Действие на расстоянии... Он схватил меня. Я ошибся? Неужели он действительно может дотянуться так далеко?»

Нечто, державшее его за шею, сжалось туже.

Глава 11

Пол Дитц взял в руки отпечатанную на мимеографе первую страницу «Новостей и мнений Вест-Марина», выходящей два раза в месяц небольшой газеты, которую издавал, и критически просмотрел им же написанную передовицу.

Такова была статья целиком, и Дитц, прочитав ее, почувствовал глубокое удовлетворение: для этого выпуска газеты у него нашелся хороший «гвоздь» – происшествие заинтересует многих и, возможно, в следующем выпуске удастся разместить еще несколько объявлений. Его основным источником дохода являлись Энди Гилл, который всегда рекламировал свои табачные изделия и спиртные напитки, и Фред Куинн, аптекарь, и, конечно, постоянно находились какие-то мелочи. Но это было не так, как в прежние времена.

Конечно, он не стал упоминать тот факт, что Окулист из Болинаса приехал в Вест-Марин вовсе не с благой целью, о чем все знали. Ходили даже слухи, что он намеревался что-то украсть. Но поскольку это было всего лишь предположение, сообщать об этом не следовало.

Он перешел к следующему по важности пункту.

Кроме этого, на первой полосе присутствовали местные новости, не представлявшие такого интереса: кто с кем обедал, кто посетил какой из ближних городов... Он бегло просмотрел все это, убедился, что рекламные объявления отпечатались наилучшим образом, и перешел к следующим страницам.

И конечно же, существовали темы и материалы, которые никоим образом не могли быть напечатаны в газете. Например, о том, как Хоппи Харрингтона напугал семилетний ребенок. Дитц усмехнулся, вспомнив о полученных сообщениях об испуге фока, о его публичной истерике. У миссис Бонни Келлер очередной роман, на этот раз с новым школьным учителем, Хэлом Барнсом... из этого получился бы отличный материал. Джек Три, местный овцевод, в миллионный раз обвиняет неизвестных лиц в краже его овец. Что еще? Посмотрим, подумал он. «Известного табачного эксперта Эндрю Гилла посетил некий горожанин, вероятно, это имело отношение к слиянию табачного и ликеро-водочного бизнеса Гилла и какого-то крупного городского синдиката, о котором пока ничего не известно». При этих словах он нахмурился: «Если Гилл переедет из этого района, «Новости и мнения» лишатся самого устойчивого источника рекламы; это было бы совсем нехорошо».

«Может, мне стоит это напечатать, – подумал он. – Настроить местных жителей против Гилла, чем бы он там ни занимался. Можно сформулировать примерно так: в местном табачном бизнесе ощущается внешнее влияние... В округе замечены посторонние люди сомнительного происхождения. И тому подобное. Это могло бы разубедить Гилла; в конце концов, он новичок и потому уязвим. Он поселился здесь только после Тревоги. Нет, он вовсе не наш.

Но что ж за зловещая персона вела переговоры с Гиллом? Это интересно всем обитателям города. Само событие никому не понравилось. Кто-то говорил, что он негр, кто-то упоминал радиационные ожоги, или, как их называют, военный загар.

«Не исключено, что с ним случится то же самое, что и с Окулистом из Болинаса, – подумал Дитц. – Потому что очень многие из местных не любят воздействий извне; приходить сюда и лезть в местные дела просто опасно».

Убийство Элдона Блейна, естественно, навело его на воспоминания об убийстве Астуриаса... Хотя последнее именовалось казнью, было совершено законно, открыто, гражданским Советом и судом присяжных. Тем не менее, по сути, разница невелика; и то, и другое было законным выражением настроений города. Как и возможное исчезновение из этого мира негра, или военного, или кем бы он там ни был, который теперь крутится вокруг Гилла... и оставалась большая вероятность того, что Гилл тоже подвергнется каким-нибудь репрессалиям.

Но у Гилла имелись влиятельные друзья, например Келлеры. И очень многие пользуются его сигаретами и спиртным; Орион Страуд и Кэс Стоун закупают его продукцию чуть ли не оптом. Так что, пожалуй, Гиллу ничего не грозит.

«А вот черномазому грозит, – продолжал рассуждать он. – Не хотел бы я оказаться на его месте. Он городской и не понимает, какие глубокие чувства бушуют в малолюдных общинах. У нас тут единство, и мы не позволим его разрушить. Может быть, ему нужен суровый урок. Не исключено, что мы увидим еще одно убийство. Убийство черномазого. И, в некотором смысле, это наилучший вариант».

Проезжая по центральной улице Пойнт-Рейеса, Хоппи Харрингтон выпрямился в своем мобиле, когда увидел знакомого темнокожего мужчину. Этого человека он знал много лет назад, работал вместе с ним в «Современных телевизорах»: он был похож на Стюарта Маккончи.

Но почти сразу же фок понял, что это очередная имитация, сотворенная Биллом.

Он испытывал ужас при мысли о могуществе существа, находящегося внутри Эди Келлер: оно способно сотворить такое средь бела дня, и что же он сам может противопоставить ему? Как и в случае с голосом Джима Фергессона той ночью, когда он был обманут; голос одурачил его, несмотря на его собственные невероятные способности. «Я не знаю, что делать», – в отчаянии сказал он себе, продолжая двигаться вперед к темной фигуре. Она не исчезала.

«Может быть, – подумал он, – Билл знает о том, что я сделал с Окулистом. Может быть, он наказывает меня за это. Дети способны на такое».

Он повернул в боковую улицу и прибавил скорости, удаляясь от подобия Стюарта Маккончи.

– Эй! – кто-то окликнул его, явно предупреждая.

Подняв голову, Хоппи обнаружил, что чуть не наехал на доктора Стокстилла. Раздосадованный, он притормозил свой мобиль.

– Извините. – Он всмотрелся в доктора, подумав, что это был человек, которого он знал в прежние времена, до Тревоги. Стокстилл был психиатром с кабинетом в Беркли, и Хоппи время от времени видел его на Шаттак-авеню. Почему он здесь? Как получилось, что он, как и Хоппи, остановил свой выбор на Вест-Марине? Было ли это простым совпадением?

А потом фокомелус подумал, что Стокстилл может быть закрепленной имитацией, пробужденной к жизни в тот день, когда на окрестности Залива упала первая бомба; ведь в этот самый день был зачат Билл, верно?

«Бонни Келлер, – думал он, – все исходит от нее. Все треволнения общины... случай с Астуриасом, который чуть не расколол нас, разделил нас на два враждебных лагеря. Она добилась смерти Астуриаса, а на самом деле убить следовало того дегенерата с овцами, Джека Три, а вовсе не старого учителя.

Он был хорошим человеком, добрым человеком, – думал фок, вспоминая о мистере Астуриасе. – И почти никто, кроме меня, не поддерживал его открыто на так называемом суде».

– Поосторожнее ездите на своем мобиле, Хоппи, – язвительно сказал доктор Стокстилл. – Хотя бы в качестве личного одолжения мне.

– Я же попросил извинения, – ответил Хоппи.

– Чего вы испугались? – спросил доктор.

– Ничего, – сказал Хоппи, – я не боюсь ничего на свете. – И тут же он вспомнил случай в Форрестерс-холле и свое поведение. И это стало известно всему городу. Доктор Стокстилл тоже знал, хоть его и не было там. – У меня есть фобия, – признался он, поддавшись внезапному импульсу. – Как раз по вашей части, если вы еще занимаетесь этим делом. Я боюсь тесных закрытых помещений. Однажды меня завалило в подвале, в тот день, когда упала первая бомба. Это спасло мне жизнь, но... – Он пожал плечами.

– Понимаю, – сказал Стокстилл.

– Вам приходилось обследовать девочку Келлеров? – спросил Хоппи.

– Да, – сказал Стокстилл.

– В таком случае вы знаете. Она не один ребенок, а два. Они каким-то образом объединились. Вы, наверное, знаете, как и что, я не знаю, да мне и дела нет. Этот ребенок – необычный, вернее, она и ее брат, так ведь? – Он не сдержал злости: – Они не выглядят необычными. Так что им все сходит с рук. Люди ведь смотрят только на внешность. Вы встречались с таким в вашей практике?

– Сплошь и рядом, – сказал Стокстилл.

– Я слышал, – сказал Хоппи, – что по закону штата всех необычных, всех детей с теми или иными отклонениями, не важно, ярко выраженными или малозаметными, следует передавать в Сакраменто властям.

Доктор ничего не ответил, лишь молча смотрел на него.

– Вы помогаете Келлерам нарушать закон, – продолжил Хоппи.

– Чего вы хотите, Хоппи? – немного помолчав, спросил негромким, но ровным голосом Стокстилл.

– Н-ничего, – заикаясь, ответил Хоппи. – Только справедливости. Я хочу, чтобы законы соблюдались. Что в этом дурного? Я соблюдаю закон. Я зарегистрирован в Евгенической службе США, как... – Он осекся было, но выплюнул окончание фразы: – как биологическое отклонение. Это отвратительно, но я это сделал, как положено.

– Хоппи, – еще тише сказал доктор, – что вы сделали с Окулистом из Болинаса?

Резко развернув свой мобиль, Хоппи быстро покатил прочь, оставив доктора стоять на месте.

«Что я с ним сделал? – думал Хоппи. – Я убил его, и вы это знаете. Тогда зачем спрашиваете? Вам какое дело? Этот человек пришел из других мест, он не считается, и нам всем это известно. А Джун Рауб сказала, что он хотел похитить меня, и этого достаточно для большинства – достаточно для Эрла Колвига, и Ориона Страуда, и Кэса Стоуна, а ведь они управляют этой общиной вместе с миссис Толлмэн, и Келлерами, и Джун Рауб. Он знает, что я убил Блейна, – понял он. – Он много знает обо мне, хоть я никогда не давал ему возможности изучать меня, он знает, что я могу воздействовать на предметы на расстоянии... но это все знают. И все же, наверное, он один понимает, что это значит. Он образованный.

Если я увижу эту имитацию Стюарта Маккончи, – вдруг подумал он, – то дотянусь до него, задавлю насмерть. Так и надо сделать.

Но, надеюсь, больше я его не увижу, – думал он. – Я не терплю смерти, моя фобия как раз с ней и связана, с могилой. Я был погребен в могиле с уцелевшей частью тела Фергессона, и это было ужасно. Две недели с половиной тела человека, который заботился обо мне больше, чем кто-либо другой из всех, кого я знал. Что бы вы сказали, Стокстилл, если бы я оказался на вашей психоаналитической кушетке? Заинтересовал бы вас подобный травматический инцидент или за последние семь лет их было слишком много?

Эта штука по имени Билл, сидящая в Эди Келлер, как-то уживается с мертвыми, – сказал себе Хоппи. – Наполовину в нашем мире, наполовину в другом. – Он горько рассмеялся, вспомнив о том времени, когда он воображал, что сам может связываться с другим миром... – Вот это шуточка надо мной получилась, – подумал он. – Себя я обманывал больше, чем кого-либо другого. А никто так и не узнал. Стюарт Маккончи и крыса, которую Стюарт жевал с таким наслаждением...»

И тут он понял. Это значило, что Стюарт выжил, что он не погиб во время Тревоги, по крайней мере в ее начале, как Фергессон. В таком случае то, что он только что увидел, не было имитацией.

Дрожа от волнения, он остановил свой мобиль и принялся думать.

«Знает ли он что-нибудь обо мне, – спросил он себя. – Может ли он втянуть меня в неприятности? Нет, – решил он, – потому что в то время... что я собой представлял? Всего лишь беспомощное существо в коляске казенного производства, радующееся любой работе, какую удастся получить, любому куску, который удастся урвать. С тех пор многое изменилось. Теперь я важное звено в жизни Сент-Марина и окрестностей. Я наилучший мастер».

Проехав в обратном направлении, он снова выкатился на главную улицу и поискал взглядом Стюарта Маккончи. Конечно же, он оказался здесь и шел в сторону фабрики, где Эндрю Гилл производил табачные изделия и спиртное. Фок покатился за ним, и вдруг ему пришла идея.

Он заставил Маккончи споткнуться.

Сидя в своей коляске, он, ухмыляясь, смотрел, как негр запнулся и чуть не упал, но все же восстановил равновесие. Посмотрел на тротуар, скорчил гримасу. И пошел дальше, теперь медленнее, внимательно переступая через обломки бетона и обходя травяные кочки.

Фок покатился за ним и, когда их разделял примерно шаг, громко сказал:

– Стюарт Маккончи, продавец телевизоров, поедающий сырых крыс.

Негр пошатнулся словно от удара. Он не повернулся; он просто стоял, вытянув руки с растопыренными пальцами.

– Как тебе загробная жизнь? – спросил Хоппи.

Через пару секунд негр хрипло отозвался:

– Отлично. – И повернулся. – Значит, и ты выкрутился.

– Да, – сказал фок. – Выкрутился. И даже крыс не ел.

– Наверное, ты здешний мастер, – сказал Стюарт.

– Да, – ответил Хоппи. – Безрукий мастер Хоппи – это я. А ты чем занимаешься?

– Я... я работаю в бизнесе гомеостатических ловушек для вредителей.

Фок хихикнул.

– Неужели так смешно? – осведомился Стюарт.

– Нет, – сказал фок. – Извини. Я рад, что ты выжил. А кто еще? Я знаю, что тот психиатр, который принимал напротив нашего магазина. Он здесь. Стокстилл. Фергессон погиб.

Оба некоторое время молчали.

– Лайтхейзер погиб, – сказал Стюарт. – И Боб Рубенстейн. И Конни, официантка, и Тони. Помнишь их?

– Да, – сказал фок и кивнул.

– Ты знал мистера Кроди, ювелира?

– Нет, – сказал фок, – не знал.

– Он покалечился. Лишился обеих рук и зрения. Но жив, находится в Правительственном госпитале в Хейварде.

– Зачем ты сюда пришел? – спросил фок.

– По делам.

– Хочешь украсть формулу состава, которым Эндрю Гилл набивает свою «Золотую марку делюкс»? – Фок снова хихикнул, а про себя подумал: это правда. Сюда приходят извне только для того, чтобы украсть или убить. Взять хотя бы Элдона Блейка, торговца очками, а он прибыл всего лишь из Болинаса, это гораздо ближе.

Стюарт скованно проговорил:

– Моя работа предполагает путешествия. Я объездил всю Северную Калифорнию. – Он немного помолчал и добавил: – Хорошо было путешествовать, пока у меня был Эдвард принц Уэльский. Сейчас я запрягаю в автомобиль плохонькую лошаденку и поэтому езжу гораздо медленнее.

– Послушай, – сказал Хоппи, – не говори никому, что ты был знаком со мною раньше. Если скажешь, я очень сильно расстроюсь, ты меня понял? Я уже много лет занимаю видное место в этой общине и не желаю ничего, что изменило бы это положение. Может быть, я смогу помочь тебе в твоих делах, и потом ты уедешь отсюда. Что скажешь?

– Ладно, – сказал Стюарт. – Уеду так скоро, как смогу. – Он рассматривал фока так пристально, что Хоппи даже смутился. – Значит, ты нашел для себя место, – сказал Стюарт. – Повезло тебе.

Хоппи сказал:

– Я представлю тебя Гиллу, вот что я для тебя сделаю. Вообще-то мы с ним хорошие друзья.

Стюарт кивнул.

– Отлично. Я буду благодарен.

– Только не вздумай устроить что-нибудь, слышишь? – Фок услышал, как его голос взлетел почти до визга; он не мог управлять им. – Не вздумай воровать или совершить еще какое-нибудь преступление, а не то с тобой случится что-нибудь ужасное. Понятно?

Негр мрачно кивнул. Но он не казался испуганным, не съежился, и фок чувствовал в себе все меньше и меньше уверенности. «Было бы хорошо, если бы ты убрался отсюда, – подумал фок. – Уходи, не доставляй мне хлопот. Хорошо бы мне вовсе не знать тебя, хорошо бы мне не знать никого извне, из времен до Тревоги. Не хочу даже думать об этом».

– Я спрятался в погрузочном люке, – вдруг сказал Стюарт. – Когда упала первая большая бомба. Я смог попасть под железную крышку на тротуаре. Это оказалось действительно хорошее убежище.

– Зачем ты об этом вспомнил? – взвизгнул фок.

– Не знаю. Подумал, что тебе может быть интересно.

– Мне неинтересно! – еще визгливее воскликнул фок и зажал уши манипуляторами. – Я не хочу ни слышать, ни думать о том времени.

– Ладно, – сказал Стюарт, задумчиво теребя нижнюю губу. – В таком случае давай зайдем к этому самому Эндрю Гиллу.

– Если бы ты знал, что я могу сделать с тобой, – сказал фок, – то боялся бы меня. Я могу... – Он не договорил; еще немного, и он упомянул бы Элдона Блейна, торговца очками. – Я могу двигать предметы, – продолжил он, – с большого расстояния. Это разновидность магии. Я волшебник!

Стюарт сказал без всякого выражения:

– Тут нет никакой магии. Мы называем это фриковерчением. – Он улыбнулся.

– Н-нет... – заикаясь, проговорил Хоппи. – Что это значит? Фриковерчение. Никогда не слышал этого слова. Похоже на столоверчение...

– Да, только тут фрики что-то вертят. Необычные люди.

«Он не боится меня, – понял Хоппи. – Это потому, что он знал меня в давние времена, когда я был никем. Безнадежно, этот негр слишком туп, чтобы понять, что все изменилось. Он остался почти таким же, каким был тогда, семь лет назад, когда я в последний раз видел его. Инертен, как скала».

Тогда Хоппи подумал о спутнике.

– Погоди, – чуть слышно сказал он Стюарту, – очень скоро вы, городские, узнаете обо мне, весь мир будет меня знать, как знают здесь. Уже скоро – я почти готов.

Изобразив вежливую улыбку, Стюарт сказал:

– Для начала произведи на меня впечатление, представив меня вашему табачнику.

– Знаешь, что я могу? – спросил Хоппи. – Я могу вытащить формулу Эндрю Гилла из сейфа, или где там он ее хранит, и дать тебе прямо в руки. Что скажешь? – Он засмеялся.

– Просто устрой мне встречу с ним, – повторил Стюарт. – Мне нужно только это, меня не интересует формула его табака. – У него был усталый вид.

Фок, которого трясло от волнения и гнева, повернул свой мобиль в сторону маленькой фабрики Эндрю Гилла и поехал вперед, показывая дорогу.

* * *

Эндрю Гилл, скручивавший сигареты, поднял взгляд от работы и увидел, что на фабрику зашел Хоппи Харрингтон – которого он не любил – в сопровождении какого-то незнакомого негра. Гиллу сразу стало неспокойно. Он отложил сигаретную бумагу и встал. Сидевшие рядом с ним другие скрутчики, его наемные работники, продолжили свое занятие.

В табачном цехе у него работали восемь человек. На перегонном заводе, где изготавливают бренди, еще двенадцать, но он находится севернее, в округе Сонома. Они не местные. Он владел крупнейшим из коммерческих объектов Вест-Марина, если не считать сельскохозяйственных предприятий, таких как у Ориона Страуда или Джека Три с его овцами, и продавал свою продукцию по всей Северной Калифорнии; его сигареты путешествовали на медлительных повозках из города в город, а небольшая часть, как он считал, попадала даже на Восточное побережье и получила там известность.

– Да? – вопросительно обратился он к Хоппи, остановившись перед коляской фока поодаль от рабочей зоны. Когда-то здесь помещалась городская пекарня, ее бетонные постройки пережили взрывы бомб и оказались идеальным помещением для него.

И, конечно, своим работникам он платил всего ничего, а они были рады и тому, что у них есть работа и это жалкое жалованье.

Хоппи, заикаясь, сказал:

– Этот ч-человек пришел из Б-беркли специально для встречи с вами, мистер Гилл. Он, по его словам, видный бизнесмен. Так ведь? – Фок повернулся к негру. – Вы ведь так говорили, да?

Негр протянул руку Гиллу и сказал:

– Я представляю корпорацию «Гомеостатические ловушки для вредителей Харди» из Беркли. Я пришел, чтобы сделать вам потрясающее предложение, которое вполне может утроить вашу прибыль в течение шести месяцев.

Наступила тишина.

Гиллу хотелось открыто рассмеяться, но он сдержал порыв.

– Понятно, – сказал он, кивнув, и засунул руки в карманы, принимая важную позу. – Очень интересно, мистер... – Он вопросительно взглянул на негра.

– Стюарт Маккончи, – представился негр.

Они пожали друг другу руки.

– Мой наниматель мистер Харди, – сказал Стюарт, – уполномочил меня описать вам в подробностях проект полностью автоматической сигаретоделательной машины. Мы в «Ловушках Харди» знаем, что ваши сигареты изготавливаются старинным способом, вручную. – Он указал на работников в глубине территории фабрики. – Этот метод уже сто лет как устарел, мистер Гилл. Вы добились поразительного качества своих сигарет «Золотая марка делюкс»...

– Которое я намерен еще повысить, – негромко вставил Гилл.

Мистер Маккончи сказал:

– Наше автоматизированное электронное оборудование ни в коем случае не приведет к снижению качества при повышении количества. Мы...

– Погодите, – сказал Гилл, – я не хочу обсуждать это прямо здесь. – Он взглянул на фока, который сидел в коляске рядом с ними и слушал разговор. Фок покраснел и развернул свой мобиль.

– Поеду, – сказал Хоппи, – это мне совершенно не интересно. – Он выехал через открытую дверь фабрики на улицу. Двое оставшихся провожали его взглядами, пока он не скрылся из вида.

– Наш мастер, – сказал Гилл.

Маккончи собрался было что-то сказать, но передумал, откашлялся и сделал несколько шагов в сторону, разглядывая фабрику и работавших людей.

– Хорошее место у вас тут, Гилл. Хочу сразу признаться, что я обожаю вашу продукцию. Вне всякого сомнения, она лучшая в своем роде.

Таких разговоров я не слышал, понял Гилл, уже семь лет. Трудно даже поверить, что такое еще может быть. Так много изменилось с тех пор, и все же в этом человеке, в Маккончи, оно осталось неизменным. Гиллу стало приятно. Типичное для коммивояжеров развитие разговора напомнило ему о прежних, счастливых временах. Он почувствовал дружеское расположение к этому человеку.

– Спасибо, – искренне сказал он. Вдруг мир наконец-то стал понемногу возвращаться к каким-то прежним формам существования, цивилизованности, обычаям и заботам, к тому, что делало его таким, каким он был. Ведь, подумал он, реплика Маккончи естественная. Это не симуляция, этот человек, несмотря на все, что произошло, каким-то образом сумел сохранить свою точку зрения, свой энтузиазм – он все еще планирует, обдумывает, несет чушь... Ничего его не сможет остановить, да и, пожалуй, не будет.

«Он, – подумал Гилл, – просто хороший торговец. Он не бросил свое занятие, даже несмотря на войну и водородные бомбы, и распад общества не сломал его».

– Как насчет чашечки кофе? – спросил Гилл. – Я сделаю перерыв минут на десять – пятнадцать, а вы расскажете мне об этой автоматической машине или что там у вас.

– Настоящий кофе? – сказал Маккончи. С его лица на мгновение сползла маска оптимизма и довольства жизнью; во взгляде, который он бросил на Гилла, мелькнули откровенный голод и нетерпение.

– Простите, – сказал Гилл, – это заменитель, но очень неплохой. Думаю, вам понравится. Куда лучше, чем то, что продают в городе в так называемых кофейнях. – Он отошел за чайником.

– Отличное здесь у вас место, – сказал Маккончи, пока они ждали, чтобы кофе закипел. – Очень впечатляюще.

– Спасибо, – опять поблагодарил Гилл.

– Добравшись сюда, я осуществил давнюю мечту, – сказал Маккончи. – Я добирался сюда неделю, а думал я об этом путешествии с тех пор, как выкурил первую «Золотую марку». Это... – Он умолк, подыскивая слова, чтобы выразить свою мысль. – Это остров цивилизации в наши варварские времена.

Гилл сказал:

– Что вы думаете о наших местах в целом? Жизнь в таких маленьких поселках и в большом городе... она сильно отличается.

– Я только что приехал сюда, – сказал Маккончи, – и сразу отправился к вам. У меня не было времени осмотреться. У моей лошади отвалилась правая передняя подкова, и я оставил ее в первой конюшне, сразу за железным мостиком.

– Ах вот как, – сказал Гилл. – Понимаю, о чем вы. Это конюшня Страуда. Его кузнец знает свое дело.

Маккончи сказал:

– Жизнь здесь кажется более мирной. Если в городе оставить лошадь... да что там, я сам не так давно оставил лошадь на причале, чтобы переправиться через Залив, и когда я вернулся, оказалось, что ее съели. Из-за таких вот вещей начинаешь ненавидеть город и хочется куда-нибудь уехать.

– Понимаю, – сказал Гилл, кивнув. – В городе жестокая жизнь, потому что там все еще очень много бездомных и деклассированных людей.

– Я был очень привязан к той лошади, – с печальным видом сказал Маккончи.

– Знаете ли, – сказал Гилл, – в сельской местности смерть животных – обычное дело, именно это всегда было одной из самых неприятных особенностей сельской жизни. Во время бомбардировки тысячи животных здесь получили тяжелые ранения – овцы, коровы... это, конечно, не идет ни в какое сравнение со страданиями людей там, откуда вы прибыли. Вы, наверное, видели немало человеческих страданий после Дня «Т».

Негр кивнул.

– И это, и уродства. Множество фриков и среди людей, и среди животных. Вот Хоппи...

– Хоппи вообще-то не местный, – сказал Гилл. – Он появился здесь уже после войны, увидев объявление о том, что нам нужен мастер. И я тоже не местный. В день бомбардировки я был в поездке и решил остаться здесь.

Кофе сварился, они принялись пить его. Некоторое время оба молчали.

– Что за ловушки делает ваша компания? – спросил Гилл.

– Это не обычные пассивные ловушки, – сказал Маккончи. – Они гомеостатические, то есть самообучающиеся. Ловушка следует, например, за крысой – или кошкой, или собакой – в сеть нор вроде той, что сейчас находится под Беркли, преследует одну крысу за другой, убивает одну и переходит к следующей, пока у нее не закончится топливо или крысе не удается случайно ее уничтожить. Попадаются гениальные крысы – ну, вы, конечно, знаете о таких, которые из-за мутаций далеко поднялись по эволюционной шкале, – знающие, как обезвредить гомеостатическую ловушку Харди для вредителей. Но таких мало.

– Впечатляет, – пробормотал Гилл.

– Ну а теперь о машине для скручивания сигарет...

– Друг мой, – перебил его Гилл. – Вы мне симпатичны, но тут есть проблема. У меня нет денег, чтобы купить вашу машину, и для обмена тоже ничего не могу предложить. А уж допускать в свой бизнес каких-либо партнеров я не намерен ни в коем случае. Так что какой имеется выход? – Он улыбнулся. – Продолжить все как есть.

– Постойте, – в ту же секунду отозвался Маккончи, – должно же быть решение. Допустим, мы могли бы дать сигаретоделательную машину Харди вам в лизинг в обмен на некое количество сигарет, вашей «Золотой марки», естественно, с еженедельной доставкой некоего количества на протяжении какого-то количества недель. – Его лицо потемнело от возбуждения. – Например, «Корпорация Харди» могла бы стать единственным официальным дистрибьютором ваших сигарет; мы могли бы представлять их повсеместно, сформировать планомерную сеть розничной торговли по всей Северной Калифорнии вместо системы случайных продаж, которой вы, по-видимому, пользуетесь. Что вы на это скажете?

– Хм-м-м-м... – протянул Гилл. – Должен сознаться, что звучит это интересно. Откровенно говоря, сбыт никогда не был моей сильной стороной. Несколько лет я то и дело возвращаюсь к мысли о необходимости создания организации, особенно учитывая, что моя фабрика и так расположена в сельской местности. Я даже подумывал о том, чтобы переехать в город, но там слишком много хулиганов и вандализма. Да и не хочу я возвращаться в город. Мой дом здесь.

Он, естественно, не упомянул Бонни Келлер. Ведь он остался в Вест-Марине прежде всего из-за нее. Их роман закончился несколько лет назад, но он был влюблен в нее даже сильнее, чем прежде. Он видел, как она переходила от мужчины к мужчине и каждый раз находила все меньше и меньше удовлетворения. В глубине души Гилл верил, что когда-нибудь она вернется к нему. К тому же Бонни была матерью его дочки; он отлично знал, что Эди Келлер его ребенок.

– Вы уверены, – неожиданно сказал он, – что приехали не для того, чтобы украсть формулу состава моих сигарет?

Маккончи рассмеялся.

– Вы смеетесь, – сказал Гилл, – но не отвечаете.

– Нет, я приехал не за этим, – сказал негр. – Мы занимаемся изготовлением электронных механизмов, а не сигарет.

Но Гиллу показалось, что выражение его лица было неискренним, а голос звучал слишком уверенно, слишком беспечно. Внезапно Гилл почувствовал тревогу.

«Или это проявление деревенского менталитета? – спросил он себя. – Годы изоляции привили мне подозрительность ко всем приезжим... ко всему странному.

В любом случае, нужно быть осторожным, – решил он. – Не следует терять головы только потому, что этот человек напоминает мне старые добрые довоенные времена. Необходимо очень внимательно изучить эту машину. В конце концов, я мог бы поручить Хоппи спроектировать и построить такую машину; он, кажется, вполне на это способен. Все эти штуки, которые мне предлагают, я мог бы сделать сам. Возможно, дело в одиночестве, – подумал он. – Очень даже может быть; я скучаю по городским жителям и их образу мыслей. Сельская жизнь тяготит меня, выводит меня из себя – Пойнт-Рейес с его «Новостями и мнениями», собранием заурядных сплетен, размноженным на мимеографе!»

Вслух же он сказал:

– Раз уж вы приехали прямо из города, то позвольте вас спросить: есть ли в последнее время какие-нибудь интересные национальные или международные новости, о которых я, возможно, не слышал? Мы слушаем спутник, но я, честно говоря, устал от диск-жокейской болтовни и музыки. И этих бесконечных чтений.

Они оба рассмеялись.

– Я понимаю, о чем вы, – сказал Маккончи, отхлебнул кофе и кивнул. – Что ж, соберусь с мыслями... Насколько я понял, где-то на развалинах Детройта предпринимается попытка вновь создать автомобиль. Сделан в основном из фанеры, но работает на керосине.

– Не знаю, где они рассчитывают брать керосин, – сказал Гилл. – Прежде чем строить автомобиль, стоило бы запустить хотя бы парочку нефтеперегонных заводов. И починить несколько главных дорог.

– О, это еще не все. Правительство планирует восстановить в этом году один из проездов через Скалистые горы. Впервые после войны.

– Отличная новость, – похвалил Гилл. – Я не знал об этом.

– А телефонные компании...

– Подождите, – перебил его Гилл, вставая с места. – Как вы насчет того, чтобы добавить в кофе немного бренди? Наверное, давно не пили такого?

– Много лет, – сказал Стюарт Маккончи.

– Это «Гилл – пять звездочек». Мое собственное. Из долины Сономы. – Он плеснул из пузатой бутылки в чашку Маккончи.

– Вас может заинтересовать и кое-что еще. – Маккончи сунул руку во внутренний карман и вынул что-то плоское, сложенное в несколько раз. Он развернул предмет на столе, и Гилл увидел конверт.

– Что это? – Гилл взял конверт, повертел перед глазами, но не видел ничего необычного. Обычный конверт с адресом и почтовым штемпелем... и тут он понял и с трудом поверил своим глазам. Почтовая служба. Письмо из Нью-Йорка.

– Совершенно верно, – подтвердил Маккончи. – Доставлено моему боссу мистеру Харди. Дорога с Восточного побережья заняла всего четыре недели. Правительство в Шайенне – военные люди, они знают, что такое ответственность. Часть пути на аэростате, часть на грузовике и на лошади. Последний этап – пешком.

– Боже всемогущий... – сказал Гилл. И плеснул «Гилл – пять звездочек» себе в кофе.

Глава 12

– Это Хоппи убил Окулиста из Болинаса, – сказал Билл сестре. – И собирается убить кого-нибудь еще, а что будет потом, я не могу сказать, но произойдет еще что-нибудь в этом роде.

Его сестра играла в «камень, ножницы, бумага» с тремя другими детьми. Услышав брата, она тут же вскочила и отбежала на самый край школьной площадки, где в одиночестве ей никто не помешал бы поговорить с Биллом.

– Откуда ты знаешь? – возбужденно спросила она.

– Потому что я говорил с мистером Блейном, – сказал Билл. – Он сейчас здесь, и скоро должны прибавиться другие. Я хотел бы выйти наружу и сделать Хоппи гадость. Мистер Блейн говорит, что я должен это сделать. Спроси еще раз доктора Стокстилла, нельзя ли мне родиться. – Брат говорил очень жалобно. – Мне бы родиться хотя бы ненадолго...

– Может быть, навредить ему смогу и я, – задумчиво сказала Эди. – Спроси мистера Блейна, что мне нужно сделать. Я Хоппи вроде как боюсь.

– Я мог бы убить его имитацией голосов, – сказал Билл, – если бы только смог выбраться наружу. У меня есть несколько отличных работ. Вот послушай отца Хоппи; у меня он очень хорошо получается. Хочешь? – Тихим голосом взрослого мужчины он сказал: «Я понимаю, зачем Кеннеди предлагает очередное снижение налогов. Но если он считает, что таким образом сможет поправить экономику, то он еще безумнее, чем я думаю. Это совершенное сумасшествие».

– Сделай меня, – сказала Эди. – Поговори как я.

– Нет, – ответил Билл. – Я не смогу. Ты ведь еще не умерла.

– А как это – быть мертвым? – спросила Эди. – Я ведь умру когда-нибудь, и мне интересно, как это.

– Это забавно. Лежишь в яме и смотришь вверх. И ты такой плоский, как будто... ну, как будто пустой. И знаешь что? Потом, через какое-то время, ты возвращаешься. Тебя уносит ветром, и ты возвращаешься туда, куда тебя унесло! Ты знала об этом? Я имею в виду вернуться туда, где ты сейчас находишься. Совершенно живой и толстый.

– Нет, – ответила Эди. – Я этого не знала. – Ей стало скучно; ей хотелось узнать о том, как Хоппи убил мистера Блейна. В какой-то момент мертвые люди, лежащие где-то под ногами, стали ей неинтересны, потому что ничего не делали, а просто ждали. Некоторые из них, как мистер Блейн, все время думали об убийстве, а другие просто бездельничали, как овощи... Билл много раз говорил ей об этом, потому что было интересно ему. Он думал, что и ей тоже.

Билл сказал:

– Послушай, Эди, давай повторим эксперимент с животными, ладно? Ты поймаешь какую-нибудь маленькую зверушку и прижмешь ее к животу, а я попробую еще раз, не удастся ли мне выбраться наружу и войти в нее. Договорились?

– Мы уже пробовали, – ответила она.

– Попробуем еще раз! Возьми что-нибудь действительно маленькое. Как они называются?.. Ты знаешь. Живут в раковинах и оставляют липкий след.

– Слизняки?

– Нет.

– Улитки?

– Да, они самые. Возьми улитку и приложи ее как можно ближе ко мне. Держи ее прямо возле моей головы, чтобы она могла слышать меня, а я – ее. Сделаешь? – спросил Билл и угрожающе добавил: – Если не сделаешь, я усну и буду спать целый год. – Он умолк.

– Ну и спи тогда, – сказала Эди. – Мне все равно. У меня много кого найдется с кем поговорить, если ты будешь молчать.

– Тогда я умру, и ты не сможешь этого выдержать, потому что тогда тебе придется вечно носить в себе что-то мертвое или... Я знаю, что я сделаю, и сейчас тебе скажу. Если ты не добудешь животное и не станешь держать его рядом со мной, я вырасту большим и очень скоро стану таким большим, что ты лопнешь, как... ну, ты понимаешь.

– Мешок, – сказала Эди.

– Да. И вот так я выйду наружу.

– Ты выйдешь наружу, – согласилась она, – и просто укатишься куда-нибудь и умрешь сам по себе. Ты все равно жить не сможешь.

– Я тебя ненавижу, – сказал Билл.

– Я тебя больше ненавижу, – сказала Эди. – Я тебя первая стала ненавидеть, уже давно, когда в первый раз о тебе узнала.

– Тебе-то хорошо говорить... – мрачно буркнул Билл. – А мне все равно. Я резина, а ты клей.

Эди промолчала. Она вернулась к девочкам и вновь включилась в «камень, ножницы, бумага». Это было куда интереснее, чем все, что мог сказать ее брат: сидя в ней, он очень мало знал, ничего не делал и ничего не видел.

Но все же ей было интересно, каким образом Хоппи свернул шею мистеру Блейну. Было интересно, кому следующему Хоппи собирается свернуть шею, и стоит ли ей рассказывать об этом матери или полицейскому, мистеру Колвигу.

Билл неожиданно сказал:

– Можно я тоже поиграю?

Быстро оглянувшись, Эди убедилась, что никто из девочек не слышал его.

– Можно моему брату поиграть с нами? – спросила она.

– У тебя нет никакого брата, – презрительно бросила Вилма Стоун.

– Он выдуманный, – напомнила ей Роуз Куинн. – Ладно, не помешает. Пусть играет, – сказала она Эди.

– Раз, два, три! – выкрикнули девочки, и каждая вытянула руку, сжатую в кулак, или со всеми растопыренными пальцами, или с двумя выставленными пальцами.

– У Билла ножницы, – сказала Эди. – Так что, Вилма, тебя он победил, потому что ножницы режут бумагу, а ты, Роуз, можешь его стукнуть, потому что камень ломает ножницы, а он связан со мной.

– Как же я его стукну? – спросила Роуз.

Эди задумчиво сказала:

– Стукни меня, только очень легонечко, вот сюда. – Она ткнула пальцем в собственный бок чуть выше пояса юбки. – Просто ребром ладони и осторожно, потому что он очень хрупкий.

Роуз чуть заметно стукнула по указанному месту. Билл изнутри сказал:

– Ладно, в следующий раз я тоже ее стукну.

На площадку вышли, направляясь куда-то, отец Эди, директор школы, и новый учитель мистер Барнс. Они приостановились около трех девочек и улыбнулись им.

– Билл тоже играет с нами, – сообщила Эди отцу. – Его только что стукнули.

Джордж Келлер рассмеялся.

– Вот как плохо быть воображаемым, – сказал он мистеру Барнсу. – Тебя всегда бьют.

– И как же Билл меня ударит? – нерешительно спросила Вилма. Она отступила на пару шагов и взглянула на директора и учителя. – Он хочет стукнуть меня, – объяснила она. – Только не сильно, – добавила она куда-то в сторону Эди. – Ладно?

– Он не сможет сильно ударить, – сказала Эди, – даже если захочет.

Вилма, стоявшая поодаль от нее, подпрыгнула на месте.

– Видишь, – сказала Эди. – Это все, что он может, даже если постарается изо всех сил.

– Он не стукнул меня, – сказала Вилма. – Он меня только напугал. Он плохо прицелился.

– Это потому, что он не может видеть, – объяснила Эди. – Давай лучше я стукну тебя за него, так будет правильно. – Она наклонилась и быстро ударила Вилму по запястью. – Давайте снова. Раз, два, три.

– Эди, а почему он не может видеть? – спросил мистер Барнс.

– Потому что, – ответила она, – у него нет глаз.

– Что ж, – обратился Барнс к ее отцу, – практически исчерпывающее объяснение. – Они оба рассмеялись и зашагали дальше.

Внутри Эди ее брат сказал:

– Если ты добудешь улитку, я смогу побыть ею некоторое время и, может быть, поползать и посмотреть вокруг. Улитки ведь могут видеть, правда? Ты как-то сказала, что у них глаза на палках.

– На рожках, – поправила Эди.

– Пожалуйста, – сказал Билл.

Она подумала: я знаю, что сделаю. Я прижму к себе червяка, и когда он в него перелезет, то червяк станет таким же, как он сам. Червяк не может видеть, он может только рыть и больше ничего, и он не удивится.

– Ладно, – сказала она и опять вскочила с места. – Я добуду зверушку и сделаю то, что ты просишь. Подожди минутку, ее еще найти надо. Я ее поищу, а ты потерпи.

– Ой, вот спасибо! – отозвался Билл, в голосе которого смешались нервозность и тоска. – Я для тебя тоже что-нибудь сделаю, вот честное слово.

– Что же ты можешь для меня сделать? – спросила Эди, разгребая траву около игровой площадки в поисках червя; она много видела их здесь после дождя, прошедшего прошлой ночью. – Что такой, как ты, может сделать для кого-нибудь? – Она упорно искала, тщательно перебирая траву быстрыми ловкими пальцами.

Ее брат ничего не ответил; она почувствовала его немую печаль и про себя хихикнула.

– Что-то потеряла? – услышала она над собой мужской голос. Подняв голову, она увидела улыбающегося мистера Барнса.

– Я червяка ищу, – застенчиво ответила она.

– Какая небрезгливая девочка, – восхитился он.

– С кем ты говоришь? – спросил, растерявшись, Билл. – Кто это?

– Мистер Барнс, – ответила она.

– Что? – отозвался мистер Барнс.

– Я говорила не с вами, а с моим братом, – сказала Эди. – Он спросил, кто здесь. Это новый учитель, – объяснила она Биллу.

– Ясно, – сказал Билл. – Я понимаю его. Он так близко, что я могу до него дотянуться. Он знаком с мамой.

– Нашей мамой? – удивленно спросила Эди.

– Да, – сказал Билл растерянным тоном. – Я не очень понимаю, но он знаком с ней и встречается с нею, когда никто другой не видит. Он и она... – Он не договорил. – Это плохо и ужасно. – Он словно задохнулся. – Этого нельзя говорить.

Эди, приоткрыв рот, уставилась на учителя.

– Вот, – радостно сказал Билл. – Разве я не сделал что-то для тебя? Я рассказал тебе тайну, какой ты никогда не узнала бы. Разве это не что-то?

– Да, – сказала Эди и кивнула, не осознав собственного движения. – Наверное.

Хэл Барс сказал Бонни:

– Я сегодня видел твою дочь. И у меня сложилось впечатление, что она знает о нас с тобой.

– О Христос, да откуда же? – ответила Бонни. – Это невозможно. – Она протянула руку и зажгла масляную лампу. Когда стали видны стулья, стол и картины, гостиная приобрела гораздо более солидный вид. – Да и что с того? Ей дела нет до этого.

«Но она может сказать что-нибудь Джорджу», – подумал Барнс. Мысль о муже Бонни заставила его выглянуть из-за оконной шторы на залитую лунным светом дорогу. Там не было никакого движения; дорога была пустынна, и видны были только листва, пологие склоны холмов и плоская пашня внизу. Мирное, пасторальное зрелище, подумал он. Джордж, директор школы, находился на родительском собрании и должен вернуться домой только через несколько часов. Эди, естественно, в постели – уже восемь часов.

«Билл, – подумал он. – Где же этот Билл, как его называет Эди? Лазает где-нибудь по дому, шпионит за нами?» Ему сделалось неуютно, и он отодвинулся от женщины.

– В чем дело? – вскинулась она. – Что-то услышал?

– Нет. Но... – Он сделал неопределенный жест.

Бонни обняла его и притянула к себе.

– Мой Бог, ты, оказывается, трусишка. Неужели война не научила тебя ничему, что касается жизни?

– Она научила меня, – сказал он, – ценить мое существование и не разбрасываться им. И не рисковать без крайней необходимости.

Бонни застонала и села, привела в порядок одежду, застегнула блузку. Как же сильно этот мужчина отличается от Эндрю Гилла, который всегда занимался с ней любовью прямо на открытом месте, средь бела дня, на обсаженных дубами дорогах Вест-Марина, где в любую минуту мог пройти любой. Каждый раз он овладевал ею так же, как и в первый раз – втаскивал ее в машину и не мямлил, не бормотал, не дрожал... «Может, мне стоит вернуться к нему, – подумала она. – Может быть, – подумала она, – мне стоит оставить их всех – Барнса, и Джорджа, и эту ненормальную девчонку, мою дочь. Жить с Гиллом открыто, не считаясь с мнением общины, и стать, наконец, счастливой».

– Что ж, если мы не будем заниматься любовью, – сказала она, – то давай сходим в Форрестерс-холл и послушаем спутник.

– Ты серьезно? – спросил Барнс.

– Конечно. – Она направилась к гардеробу, чтобы достать пальто.

– Значит, все, что ты хочешь, – медленно сказал он, – это заниматься любовью, и только это тебе и нужно в отношениях.

– А что тебе нужно? Разговоры?

Он бросил на нее меланхолический взгляд и промолчал.

– Ты никто, – сказала она, тряхнув головой. – Несчастное ничтожество. Зачем вообще ты пришел в Вест-Марин? Неужели для того, чтобы учить детишек и собирать грибы по лесам? – Ее переполняло отвращение.

– То, что я узнал сегодня на школьной площадке... – начал было Барнс.

– Ты ничего не узнал, – перебила она. – Просто у тебя вдруг вылезло твое дурацкое чувство вины. Пойдем, я хочу послушать Дэнджерфилда. Его забавную болтовню хотя бы приятно слушать. – Она надела пальто, быстро подошла ко входной двери и открыла ее.

– Ничего, что Эди останется одна? – спросил Барнс, когда они вышли на дорогу.

– Ничего, – ответила она.

В эти минуты ей все было безразлично. «Да пусть хоть сгорит», – сказала она себе, мрачно шагая по дороге, глубоко засунув руки в карманы. Барнс шел следом, стараясь не отста-вать.

Впереди появились две фигуры – вывернули из-за угла и оказались в поле зрения; она приостановилась, пораженная, решив, что один из них Джордж. И тут она разглядела, что мужчина пониже ростом и плотнее – Джек Три, а другой... Она пошла дальше как ни в чем не бывало, напрягая зрение, чтобы понять, кто это. Это был доктор Стокстилл.

– Пойдем, – спокойно бросила она через плечо Барнсу. И он подошел – нерешительно, желая повернуться и убежать. – Привет, – сказала она Стокстиллу и Блутгельду, или, вернее, Джеку Три – она постоянно напоминала себе, что называть его следует именно так. – Что это у вас – психоанализ на природе, темной ночью? Неужели это эффективнее? Не удивлюсь, если так.

Три глотнул воздуха и произнес своим хриплым, скрипучим голосом:

– Бонни, я снова увидел его. Того самого негра, который узнал меня в тот день, когда началась война, когда я пришел к Стокстиллу. Помнишь, это ведь ты меня к нему послала.

– Они все на одно лицо, как говорится, – шутливо вставил Стокстилл. – И вообще...

– Нет, это тот самый человек, – сказал Три. – Он пришел за мною сюда. Знаете, что это значит? – Он переводил взгляд с Бонни на Стокстилла и Барнса и обратно, его бегающие глаза лезли из орбит от ужаса. – Это значит, что все начинается заново.

– Что начнется заново? – спросила Бонни.

– Война, – сказал ей Три. – Прошлая война ведь началась потому, что этот негр увидел меня и понял, что я сделал, он знал, кто я такой, и сейчас знает. Как только он увидит меня... – Он поперхнулся и мучительно закашлялся. – Извините...

Бонни сказала Стокстиллу:

– Это верно, тут появился негр. Я видела его. Очевидно, он прибыл поговорить с Гиллом насчет продажи его сигарет.

– Это не может быть тот же самый человек, – сказал Стокстилл. Они с Бонни отошли на несколько шагов и сейчас разговаривали между собой.

– Очень даже может, – возразила Бонни. – Но это ничего не значит, потому что это одна из его навязчивых идей. Он невесть сколько раз об этом говорил. Когда он шел к вам на прием, какой-то негр подметал тротуар и посмотрел на него. В тот же день началась война, и у него в голове два этих события связались. И теперь он, вероятно, станет совсем плох, вам не кажется? – Она поняла, что смирилась; она ожидала, что это произойдет рано или поздно. – Итак, – сказала она, – период стабильного неустройства подходит к концу. «Возможно, – подумала она, – для всех нас. Просто для всех нас. Так не могло продолжаться вечно, Блутгельд со своими овцами, я с Джорджем...» – Она вздохнула. – А вы как думаете?

Стокстилл сказал:

– Был бы у меня стелазин, но стелазина нет со дня «Т». Он помог бы. А я не могу. Я умыл руки, и вы, Бонни, это знаете. – Он тоже смирился.

– Он всем расскажет, – сказала она, глядя на Блутгельда, который как раз пересказывал Барнсу то, что говорил ей и Стокстиллу. – Они узнают, кто он такой, и убьют его. Он этого боится, и он прав.

– Я не могу остановить его, – мягким тоном произнес Стокстилл.

– Да вы в общем-то и не пытаетесь, – сказала она.

Он пожал плечами.

Вновь подойдя к Блутгельду, Бонни сказала:

– Джек, послушайте, давайте все пойдем к Гиллу и посмотрим на этого негра. Держу пари, что он вовсе не узнал вас в тот день. Хотите пари? Ставлю двадцать пять серебряных центов.

– Почему вы считаете, что стали причиной войны? – обратился Барнс к Блутгельду, а потом озадаченно взглянул на Бонни. – Что это с ним, военный психоз? И он говорит, что война возобновится. – И снова повернулся к Блутгельду: – Этого не может быть, потому что не может быть никогда, и я готов привести вам пятьдесят причин. Во-первых, водородного оружия больше не осталось. Во-вторых...

Бонни положила руку на плечо Барнсу и приказала:

– Замолчите, – и предложила Бруно Блутгельду: – Давайте все вместе пойдем и послушаем спутник. Согласны?

Блутгельд пробормотал:

– Какой еще спутник?

– Боже всемогущий, – сказал Барнс. – Он даже не знает, о чем идет речь. Он же душевнобольной. – Он повернулся к Стокстиллу: – Послушайте, доктор, ведь состояние, при котором человек теряет представление о своей культуре и ее ценностях, – это шизофрения? Так вот, он эти представления утратил, послушайте сами.

– Я слышу его, – глухо сказал Стокстилл.

Бонни вновь повернулась к нему.

– Доктор, Джек Три очень дорог мне. Было время, когда он буквально заменил мне отца. Ради всего святого, сделайте с ним что-нибудь. Я видеть не могу его в таком состоянии.

Беспомощно разведя руками, Стокстилл сказал:

– Бонни, вы рассуждаете как ребенок. Вы думаете, что всего можно добиться, стоит только очень сильно захотеть. Это магическое мышление. Я ничем не могу помочь... Джеку Три. – Он повернулся и сделал несколько шагов в сторону городка. – Пошли, – бросил он им через плечо. – Поступим так, как предлагает миссис Келлер: посидим в холле и послушаем минут двадцать передачу со спутника, и тогда всем нам станет намного лучше.

Барнс опять принялся убеждать Джека Три.

– Позвольте указать на ошибку в вашей логике, – с искренней горячностью говорил он, – В день Тревоги вы увидели некоего человека, негра. Теперь, через семь лет...

– Заткнись! – рявкнула на него Бонни и крепко впилась пальцами в его локоть. – Ради бога... – Она прибавила шагу и догнала доктора Стокстилла. – Я не могу этого видеть. Я знаю, что это его прикончит, он не переживет, если снова увидит этого негра. – Ее глаза наполнились слезами, она чувствовала, как они текут по щекам. – Черт возьми, – с горечью произнесла она и еще ускорила шаги в направлении города и Форрестерс-холла. «Он не знает даже о спутнике. Оказаться в такой изоляции, что все ухудшилось... Я не сознавала этого. Как мне это вынести? Как такое может быть? А ведь когда-то он был великолепен. Выступал по телевидению и писал статьи, преподавал и вел дебаты...»

За ее спиной Блутгельд бубнил:

– Стокстилл, я знаю, что это тот же самый человек, потому что наткнулся на него на улице – я покупал продукты в лавке, – он бросил на меня все тот же странный взгляд, как будто собирался поиздеваться надо мной, но потом понял, что, если он станет издеваться надо мной, я заставлю все повториться, и на этот раз он испугался. Он уже видел это однажды и знает. Разве это не факт, Стокстилл? Теперь он знает. Верно?

– Сомневаюсь, что он знает, что вы живы, – сказал Стокстилл.

– Но я должен быть жив, – ответил Блутгельд. – Иначе мир... – Его слова сделались почти нечленораздельными, и Бонни не уловила завершение фразы, она слышала только стук собственных каблуков по полуразрушенным травой остаткам мостовой под ногами.

«И мы, все остальные, точно так же безумны, – сказала она себе. – Мой ребенок с ее воображаемым братом, Хоппи, двигающий монеты на расстоянии и воспроизводящий Дэнджерфилда, Эндрю Гилл, многие годы подряд скатывающий вручную сигарету за сигаретой... только смерть способна освободить нас от этого, а может быть, и у смерти не получится. Может быть, уже слишком поздно, и мы перенесем этот распад с собой и в следующую жизнь.

Нам всем было бы лучше, – думала она, – умереть в день «Т», мы не дожили бы до того, чтобы видеть уродов, «странных» людей, радиационного загара и гениальных животных – люди, начавшие войну, плохо все продумали. Я устала и хочу отдохнуть; я хочу покончить с этим и пойти прилечь где-нибудь подальше, где темно и никто не разговаривает. Навсегда».

А потом ей пришла в голову более практичная мысль. «Может быть, для меня дело лишь в том, что я все еще не нашла нужного мужчину. Но ведь и это не поздно, я еще молода, не растолстела, и все говорят, что у меня прекрасные зубы. Такая возможность есть, и я должна продолжать поиск».

Впереди виднелся Форрестерс-холл, старомодное белое деревянное здание с заколоченными окнами – стекла так и не вставили и никогда не вставят. «Возможно, Дэнджерфилд, если он еще не умер от кровоточащей язвы, мог бы разместить для меня объявление, – предположила она. – Интересно, как бы это восприняла наша община? Или можно было бы разместить рекламу в «Новостях и мнениях», поручив спивающемуся Полу Дитцу публиковать от моего имени небольшое объявление на следующие полгода».

Открывая дверь Форрестерс-холла, она услышала знакомый дружелюбный голос Уолта Дэнджерфилда, читавшего книгу (вернее, записи его голоса), она увидела ряды лиц, людей, слушавших его, кто с тревогой, кто расслабленно, с удовольствием... она увидела, что в полутемном углу сидят двое мужчин, Эндрю Гилл и с ним стройный симпатичный молодой негр. Тот самый человек, который обрушил крышу хрупкой конструкции относительной адаптации Бруно Блутгельда, и Бонни застыла в дверях, не зная, что делать.

За ней шли Барнс и Стокстилл, а с ними Бруно; все трое протиснулись мимо нее. Стокстилл и Барнс автоматически искали свободные места в переполненном зале. Бруно, который никогда раньше не приходил слушать спутник, стоял в замешательстве, как будто не понимал, что делают все эти люди, как будто не мог разобрать слов, доносившихся из маленького радиоприемника на батарейках.

Растерянный, он стоял рядом с Бонни, потирая лоб и оглядывая людей в зале, потом вопросительно взглянул на нее остановившимся взглядом и направился вслед за Барнсом и Стокстиллом. И тут он увидел негра. Он остановился. Он снова повернулся к ней, и теперь выражение его лица изменилось; она увидела в нем разъедающее, ужасное подозрение – уверенность в том, что он понимает значение всего, что видит.

– Бонни, – пробормотал он, – вы должны убрать его отсюда.

– Я не могу, – просто ответила она.

– Если вы не уберете его отсюда, – сказал Бруно, – я сделаю так, что снова начнут падать бомбы.

Она уставилась на него, а потом услышала свой собственный резкий сухой голос:

– Сделаете? Вы действительно этого хотите, Бруно?

– Я вынужден, – пробормотал он, по своему обыкновению, без всякого выражения глядя на нее невидящим взглядом; он был полностью поглощен своими мыслями, различными изменениями, происходящими внутри него. – Извините, но сначала я снова приведу в действие высотные испытательные бомбы; именно так я начинал раньше, и если это не поможет, то перейду к наземным, и они упадут на всех. Пожалуйста, простите меня, Бонни, но, видит Бог мой, я должен защитить себя. – Он попытался улыбнуться, но его беззубый рот лишь слегка дрогнул.

– Бруно, вы действительно сможете сделать это? – спросила Бонни. – Вы уверены?

– Да, – сказал он, кивнув. И он был уверен, он всегда был уверен в своем могуществе. Один раз он уже заставил войну случиться и сможет сделать это еще раз, если его к этому вынудят; в его глазах она не увидела ни тени сомнения, ни намека на колебание.

– Это ужасающе большая сила для одного человека, – сказала она ему. – Разве не странно, что одному человеку дано так много?

– Да, – согласился он, – это вся сила мира, собранная воедино. Я ее центр. Богу было угодно сделать так.

– Бог допустил большую ошибку, – сказала она.

Бруно холодно посмотрел на нее.

– И вы тоже, – сказал он. – Я думал, что вы, Бонни, никогда не обратитесь против меня.

Она ничего не ответила; она подошла к свободному креслу и села. Она не обращала внимания на Бруно. Она не могла, она измучилась за эти годы, и у нее не осталось ничего для него.

Стокстилл, сидевший почти рядом, наклонился к ней и сказал:

– Знаете, негр ведь здесь, в этом зале.

– Да, – кивнула она, – я знаю. – Сидя с напряженно выпрямленной спиной, она сосредоточилась на словах, доносившихся из радиоприемника, она слушала Дэнджерфилда и пыталась забыть обо всех и обо всем, что ее окружало.

«Это больше не в моей власти, – сказала она себе. – Что бы он ни сделал, что бы с ним ни случилось, моей вины в этом нет. Что бы ни случилось со всеми нами – я больше не могу брать на себя ответственность; это и так тянулось слишком долго, и я рада, наконец, избавиться от этого бремени.

Какое облегчение, – думала она. – Слава богу».

«Все начнется заново, – думал Бруно Блутгельд. – Война. Потому что выхода нет; меня вынудили. Мне жаль людей. Всем им придется страдать, но, возможно, когда все закончится, они обретут искупление. Возможно, в конечном счете это и к лучшему».

Он сел, сложил руки, закрыл глаза и сосредоточился на сборе своих сил. «Растите, – велел он силам, находящимся в его распоряжении по всему миру, – объединяйтесь и становитесь неодолимыми, какими вы были в прежние времена. Вы снова нужны, все ваши возможности».

Однако голос, доносившийся из динамика радио, беспокоил его и мешал сосредоточиться. Прервавшись, он подумал: «Нельзя отвлекаться, это противоречит Плану. Кто это говорит? Его все слушают... Они получают от него инструкции, вот что это такое!»

Он обратился к сидевшему рядом мужчине:

– Кого мы все слушаем?

Пожилой сосед с раздражением взглянул на него.

– Да вы что? Это же Уолт Дэнджерфилд, – сказал он таким тоном, будто отвечал на неуместную шутку.

– Никогда не слышал о нем, – сказал Бруно. Потому что он не хотел о нем слышать. – Откуда он говорит?

– Со спутника, – злобно бросил сосед и вновь сосредоточился на слушании.

«Теперь я вспомнил, – сказал себе Бруно. – Мы же как раз для этого сюда и пришли – чтобы послушать спутник. Человека, вещающего сверху. Погибни, – подумал он, обращаясь к небу над головой. – Исчезни, потому что ты нарочно раздражаешь меня и мешаешь моей работе». Бруно подождал немного, но голос не умолкал.

– Почему он не останавливается? – спросил он у соседа с другой стороны. – Разве он может продолжать?

Тот, растерявшись, ответил:

– Вы имеете в виду его болезнь? Так ведь он записал это уже давно, до того, как заболел.

– Заболел, – повторил Бруно. – Понятно. – Он заставил человека на спутнике заболеть; это уже кое-что, но мало. Это лишь начало. «Умри», – подумал он, обращаясь к спутнику высоко в небесах. Однако голос продолжал вещать.

«Неужели ты поставил какой-то защитный экран против меня? – гадал Бруно. – Тебе его дали? Я сокрушу его; очевидно, ты давно готовился отразить атаку, но это не принесет тебе никакой реальной пользы.

Пусть появится водородный заряд, – сказал он себе. – Пусть он взорвется неподалеку от спутника, где сидит этот человек, чтобы он лишился возможности сопротивляться. А потом пусть он умрет, полностью осознавая, с кем имеет дело». Бруно Блутгельд сосредоточился, стиснув ладони, выжимая силу из глубин своего разума.

И все же чтение продолжалось.

«Да, ты очень силен, – признал Бруно. Этот человек вызвал у него восхищение. Более того, он даже чуть заметно улыбнулся, думая об этом. – Пусть там взорвется целая серия водородных зарядов, – повелел он. – Пусть этот спутник швыряет из стороны в сторону, чтобы этот человек уяснил правду».

Голос из радиоприемника умолк.

«Что ж, вовремя», – сказал себе Бруно. И отпустил концентрацию силы, вздохнул, скрестил ноги, пригладил волосы, взглянул на соседа слева.

– Кончилось.

– Да, – сказал сосед. – Ну, теперь он будет рассказывать новости – если здоровье позволит.

Бруно изумился.

– Но ведь он уже мертв.

Мужчина вытаращил на него глаза и запротестовал:

– Быть того не может! Не верю! Вы... вы с ума сошли.

– Это правда, – сказал Бруно. – Его спутник полностью уничтожен, и от него ничего не осталось. – Неужели он может не знать этого? Разве эта новость не облетела уже весь мир?

– Черт возьми, – сказал мужчина, – я не знаю, кто вы такой и как вам такое пришло в голову, но вам определенно нравится каркать. Подождите несколько секунд, и вы его услышите; я даже готов поспорить с вами на пять металлических правительственных центов.

Радио молчало. В комнате люди зашевелились, стали переговариваться, их начали охватывать беспокойство и дурные предчувствия.

«Да, это началось, – сказал себе Бруно. – Сначала, как и тогда, взрывы на большой высоте. А потом, очень скоро – для всех вас, собравшихся здесь. Мир, как и прежде, будет уничтожен, чтобы остановить неуклонное наступление жестокости и мести; их нужно остановить, пока не стало слишком поздно». Он взглянул в сторону негра и улыбнулся. Негр притворялся, что не замечает его, притворялся, что увлечен разговором с человеком, сидящим рядом с ним.

«Ты-то знаешь, – подумал Бруно, – я вижу, тебе меня не одурачить. Ты, как никто другой, знаешь, что сейчас началось».

«Что-то не так, – подумал доктор Стокстилл. – Почему Уолт Дэнджерфилд молчит? Не случилось ли с ним эмболии или чего-то еще в этом роде?»

Тут он заметил кривую, но явно триумфальную улыбку на беззубом лице Бруно Блутгельда. И сразу подумал: он считает себя причиной этого молчания. Параноидальная иллюзия всемогущества – все в мире происходит только по его воле. Почувствовав отвращение, он отвернулся и даже стул передвинул так, чтобы не видеть Блутгельда.

Свое внимание он переключил на молодого негра. «Да, – подумал он, – это вполне может быть тот самый продавец, который обычно открывал двери магазина телевизоров, находившегося напротив моего офиса в Беркли. Пожалуй, надо подойти и спросить».

Он сразу встал и направился к Эндрю Гиллу и негру.

– Прошу прощения, – сказал он, наклонившись к ним. – Не случалось ли вам жить в Беркли и торговать телевизорами на Шаттак-авеню?

Негр воскликнул:

– Доктор Стокстилл! – и протянул руку; доктор пожал ее. – Как же тесен мир, – сказал негр.

– Что случилось с Дэнджерфилдом? – встревоженно спросил Эндрю Гилл. Около приемника уже стояла Джун Рауб и крутила ручки, остальные начали понемногу собираться вокруг нее, давали советы и вполголоса переговаривались. – Я думаю, что это конец. Что вы скажете, доктор?

– Я скажу, – ответил Стокстилл, – что если вы правы, то это трагедия.

В конце зала Бруно Блутгельд поднялся на ноги и громко произнес скрипучим голосом:

– Уничтожение всего сущего началось. Каждому из находящихся здесь в виде особой милости будет предоставлено время покаяться в грехах, но покаяние должно быть чистосердечным.

Все умолкли и стали один за другим поворачиваться на голос.

– У вас тут есть священник? – спросил негр у Стокстилла.

Тот поспешно сказал Гиллу:

– Энди, он болен. Нужно убрать его отсюда. Помогите мне.

– Конечно, – сказал Гилл и направился вслед за врачом к Блутгельду, который все еще стоял.

– Высотные бомбы, которые я взорвал в 1972 году, – заявил Блутгельд, – получили развитие в настоящем акте, обращенном ко всему миру и подсказанном Самим Богом в Его мудрости. Подробности смотрите в Книге Откровений. – Посмотрел на приближавшихся Стокстилла и Гилла: – Вы очистились? – спросил он их. – Готовы ли вы к грядущему суду?

И тут из динамика радио раздался знакомый голос – дрожащий, приглушенный, но его узнали все.

– Извините за паузу, друзья, – сказал Дэнджерфилд. – У меня голова закружилась, пришлось прилечь, и я не заметил, что запись закончилась. Как бы там ни было, – он рассмеялся своим привычным, знакомым смехом, – я вернулся. По крайней мере, на какое-то время. Итак, что я собирался делать? Кто-нибудь помнит? Стойте, у меня горит красная лампочка, кто-то зовет меня снизу. Подождите.

В зале сразу радостно загомонили, вновь повернулись к приемнику, и о Блутгельде забыли. И Стокстилл пошел обратно, и Гилл, и негр, бывший продавец телевизоров, – все они присоединились к кружку улыбавшихся людей и замерли в ожидании.

– Мне прислали заявку на «Bei Mir Bist Du Schön»^[17], – сказал Дэнджерфилд. – Нет, вы только представьте! Кто-нибудь помнит сестер Эндрюс? Что ж, хотите верьте, хотите нет, но доброе старое правительство Штатов в своей любезности снабдило меня записями сестер Эндрюс, в том числе и этой, низкопробной, по мнению некоторых, но все равно любимой песней. Думаю, оно считало, что я стану чем-то вроде капсулы времени на Марсе. – Он коротко хохотнул. – Итак, «Bei Mir Bist Du Schön» для какого-то старичка из района Великих озер.

Заиграла архаичная, с жестяным звучанием, музыка, и люди в зале благодарно и радостно один за другим возвращались на свои места.

* * *

Бруно Блутгельд, неподвижно стоя у своего кресла, слушал музыку и думал: «Не могу в это поверить. Человека там, наверху, больше нет; я лично сделал так, чтобы он погиб. Это, должно быть, какая-то подделка. Обман. Я знаю, что это нереально.

В любом случае, – понял он, – я должен напрячь все свои силы; я должен начать снова и на этот раз вложить все силы до предела». Никто не обращал на него внимания – все снова сосредоточились на радио, – поэтому он встал со стула и тихо вышел из зала на улицу, в темноту.

Дальше по дороге, у дома Хоппи Харрингтона, светилась, пульсировала и гудела высокая антенна; Бруно Блутгельд заметил это, направляясь туда, где оставил привязанную лошадь, и был озадачен. Что делал фокомелус? За окнами клееного домика горел свет; Хоппи был занят работой.

«Его тоже необходимо включить, – сказал себе Блутгельд. – Его нужно стереть из бытия наравне со всеми остальными, потому что он такое же зло, как и они. Может быть, даже большее».

Проходя мимо дома Хоппи, он послал в ту сторону мимолетную мысль о разрушении. Огни, однако, не погасли, а антенная мачта продолжала гудеть. «Для этого потребуется больше мозговых усилий, – понял Блутгельд, – а у меня сейчас нет на это времени. Чуть позже».

Погрузившись в медитацию, он пошел дальше.

Глава 13

Билл Келлер услышал маленькое животное, улитку или слизняка, и сразу же перескочил в него. Но сестра обманула его – животное не имело зрения. Он выбрался наружу, но не мог ни видеть, ни слышать, он мог только двигаться.

– Пусти меня обратно! – в панике крикнул он сестре. – Посмотри, что ты наделала: ты посадила меня не в того.

«Ты сделала это нарочно», – сказал он себе, сдвинувшись с места. Он двигался вперед и вперед, пытаясь найти ее.

«Если бы я мог дотянуться, – думал он. Дотянуться – вверх. Но ему нечем было дотягиваться, у него не было никаких конечностей. – Что же я такое теперь, когда я наконец выбрался? – спросил он себя, пытаясь подняться. Как называются те штуки наверху, которые светятся? Эти огни в небе... Могу ли я увидеть их, не имея глаз? Нет, – подумал он, – не могу».

Он двинулся дальше, время от времени приподнимаясь как можно выше, а затем опускаясь обратно, чтобы снова ползти, чтобы делать единственное, что было возможно для него в его новой жизни, в его рожденном, внешнем состоянии.

Уолт Дэнджерфилд двигался в небе на своем спутнике, хотя он и лежал, обхватив голову руками. Боль внутри него росла, изменялась, поглощала его до тех пор, пока, как и прежде, не завладела его телом и сознанием почти полностью.

И тут ему показалось, что он что-то увидел. За окном спутника – далекую вспышку на темном краю Земли. «Что это было? – спросил он себя. – Взрыв, похожий на те, что я видел и от которых содрогался несколько лет назад... Вспышки над поверхностью Земли. Неужели снова началось?»

Он поднялся на ноги и стоял, вглядываясь в темноту, едва дыша. Прошло несколько секунд, а взрывов больше не было. И тот, который он видел, был каким-то очень уж расплывчатым и призрачным, настолько размытым, что казался чем-то нереальным, как будто существовал только в его воображении.

«Как будто, – подумал он, – это было скорее воспоминание о факте, а не сам факт. Должно быть, это какое-то сидерическое эхо, – заключил он. – Оставшееся со дня «Т», все еще каким-то образом отражающееся в пространстве... но теперь безвредное. Чем дальше, тем безвреднее».

И все же видение пугало его. Как и боль внутри, оно было слишком странным чтобы от него можно было отмахнуться; оно казалось опасным, и он не мог забыть о нем.

«Мне плохо, – повторял он про себя, возобновляя свои сетования, порожденные сильным недомоганием. – Неужели меня не могут спустить на Землю? Неужели я должен оставаться здесь и снова и снова – вечно – ползать по небу?»

Для себя он поставил запись си-минорной мессы Баха; могучие звуки хорала заполнили спутник и заставили его забыть. Боль в теле, мутный старый взрыв, на мгновение проявившийся за окном, – и то, и другое начало отступать из его сознания.

– Kyrie eleison^[18], – пробормотал он себе под нос. Греческие слова, вставленные в латинский текст; странно. Остатки былого... все еще живы, по крайней мере для него. – Мессу си минор я поставлю для жителей Нью-Йорка, – решил он. – Думаю, им это понравится, там много интеллектуалов. Почему я все время должен проигрывать только то, что они просят? Я должен учить их, а не потакать. «И особенно, – подумал он, – если я долго здесь не задержусь... Лучше мне поторопиться и сейчас, под конец, выполнить особенно важное дело».

Внезапно его корабль вздрогнул. Пошатнувшись, он схватился за ближайшую стенку и ощутил сотрясение и серию ударных волн, прокатившихся по ней. Предметы падали, сталкивались и разбивались; он изумленно огляделся.

«Метеор?» – подумал он.

Больше было похоже на то, что его кто-то обстрелял.

Он выключил си-минорную мессу и стоял, прислушиваясь и выжидая. Через окно он увидел вдали еще один тусклый взрыв и подумал: они могут достать меня. Но зачем? Ведь все равно мне осталось совсем немного... почему бы не подождать? А потом к нему пришла другая мысль: но, черт возьми, я ведь живой, и лучше вести себя, как подобает живому; я еще не окончательно умер.

Он включил передатчик и сказал в микрофон:

– Извините за паузу, друзья. У меня голова закружилась, пришлось прилечь, и я не заметил, что запись закончилась. Как бы там ни было...

Со своим фирменным смешком он смотрел через окно спутника на новые странные взрывы. Один, слабый, и подальше еще один... он почувствовал некоторое облегчение. Может быть, они все-таки не достанут до него, такое впечатление, что они не могут рассчитать дальность, как будто его местонахождение загадка для них.

«В знак протеста я поставлю самую низкопробную мелодию, какую только помню, – решил он. – «Bei Mir Bist Du Schön» будет в самый раз. Хорошая мина при плохой игре, как говорится. – И он снова засмеялся, подумав об этом, сказал тоже: протест, помилуй Бог. Это определенно окажется сюрпризом для тех, кто пытается истребить его – если, конечно, они действительно к этому стремятся.

«Может быть, они просто устали от моей банальной болтовни и скучных чтений, – предположил Дэнджерфилд. – Что ж, если так, это исправит их впечатление».

– Я вернулся, – сказал он в микрофон. – По крайней мере на какое-то время. Итак, что я собирался делать? Кто-нибудь помнит?

Сотрясений больше не было. У него возникло ощущение, что некоторое время они не повторятся.

– Стойте, у меня горит красная лампочка, кто-то зовет меня снизу. Подождите.

Он выбрал в фонотеке нужную ленту, принес ее к магнитофону и заправил в механизм.

– Мне прислали заявку на «Bei Mir Bist Du Schön», – сказал он с мрачным удовольствием, думая о замешательстве, которое вызвал у тех, внизу. – Нет, вы только представьте! – «Нет, вы не сможете этого представить», – сказал он себе. И... Дэнджерфилд наносит ответный удар посредством сестер Эндрюс. Он ухмыльнулся и запустил воспроизведение.

Эди Келлер, испытывая восхитительный трепет ликования, наблюдала за медленно ползущим по земле червяком и определенно знала, что в нем находится ее брат.

Потому что внутри нее, в нижней части живота, теперь помещалось сознание червя, она слышала его монотонный голос: «Бум, бум, бум», разносилось эхо каких-то его неописуемых биологических процессов.

– Уходи из меня, червяк, – сказала она и захихикала. «Что червяк думает о своем новом существовании? Был ли он так же ошарашен, как, вероятно, Билл? Я должна следить за ним, – поняла она, имея в виду существо, извивающееся на земле. – А то он может потеряться».

– Билл, – сказала она, склонившись над ним, – ты странно выглядишь. Ты такой красный и длинный, ты знал об этом? – А потом она подумала: мне следовало бы поместить его в тело другого человека. Почему я этого не сделала? Тогда все было бы так, как должно быть; у меня был бы настоящий брат, снаружи, с которым можно было бы играть.

Но, с другой стороны, внутри нее появился бы странный, новый человек. И это, пожалуй, было бы не так забавно.

«Кто мог бы подойти? – спросила она себя. – Кто-нибудь из школьников? Взрослый? Поспорить могу, что Биллу понравилось бы находиться во взрослом. В мистере Барнсе, например. Или в Хоппи Харрингтоне, который и без того боится Билла. Или, – она даже взвизгнула от восторга, – маме. Это было бы очень просто. Я могу прижаться к ней, лечь рядом... и Билл сможет перейти, а у меня внутри будет моя собственная мама. Это же будет прекрасно! Я смогу делать все, что захочу. А она не сможет говорить мне, что де-лать.

И еще, – подумала Эди, – она больше не сможет заниматься нехорошими вещами с мистером Барнсом или с кем-нибудь еще. Я об этом позабочусь. Я знаю, что Билл не станет так себя вести: он был так же недоволен, как и я».

– Билл, – сказала она, присела на корточки, осторожно взяла червяка и положила его на ладонь. – Подожди, сначала выслушай мой план. Знаешь что? Мы сделаем так, чтобы мама больше не делала те плохие вещи. – Она приложила червя к боку, туда, где внутри находилась твердая опухоль. – Залезай обратно в меня. Тебе же все равно не хочется быть червяком – это совсем неинтересно.

В ней снова зазвучал голос брата.

– Ты какашка, вот ты кто! Я тебя ненавижу. Я никогда тебя не прощу. Ты посадила меня в слепую тварь без ног или чего-то подобного, и я мог только ползти, не видя куда!

– Я знаю, – сказала она, раскачиваясь и все еще бережно держа на ладони ненужного уже червяка. – Послушай. Ты меня слышишь? Хочешь сделать так, как я сказала? Чтобы мама позволила мне лечь рядом с нею и ты сделал бы сам знаешь что? У тебя будут глаза и уши, и ты станешь совсем взрослым.

Билл, откровенно волнуясь, сказал:

– Не знаю. Что-то не очень мне хочется ходить тут и изображать маму, боязно как-то.

– Глупости, – сказала Эди. – Или ты сделаешь так, или не просись больше наружу. Хотя... кем ты хотел бы стать, если не мамой? Скажи, и я это устрою, вот тебе крест на сердце, и чтоб мне с места не сойти.

– Посмотрим, – сказал Билл. – Я поговорю с мертвыми, что они скажут. И вообще, я не знаю, получится ли это, даже в эту мелочь, в червяка, мне было непросто перейти.

– Боишься попробовать. – Она засмеялась и бросила червяка в кусты возле площадки. – Слабак! Мой братик – малышка-слабак!

Билл ничего не ответил, его мысли обратились от нее и ее мира в те места, куда не было доступа никому, кроме него. «Болтает с этими старыми, мерзкими, липкими мертвецами, – сказала себе Эди. – С этими пустыми вонючими мертвецами, которые ничему не радуются».

И тут ей в голову пришла действительно потрясающая идея. «Я все улажу, и он перейдет в того сумасшедшего мистера Три, о котором все сейчас говорят, – решила она. – Вчера вечером в Форрестерс-холле мистер Три встал и говорил дурацкие религиозные слова о покаянии, и поэтому, если Билл будет вести себя странно и не будет знать, что делать или говорить, никто не обратит на это никакого внимания».

Однако это влекло за собой ужасную проблему: в ней окажется сумасшедший взрослый. Может быть, я смогу принять яд, как я всегда говорю, решила она. Если проглотить много листьев олеандра, или клещевины, или еще чего-нибудь, то можно будет избавиться от него; он будет беспомощный и не сможет меня остановить.

Но проблему-то это не решало – ей совсем не нравилась идея о том, чтобы держать мистера Три в себе. Она видела его довольно часто, и он ей не нравился. Вот собака у него хорошая...

Терри, собака! Вот оно! Ничего не помешает ей лечь рядом с Терри, и Билл сможет перейти в собаку, и все будет хорошо.

Но собаки мало живут. А мама и папа говорят, что Терри уже семь лет. Он родился тогда же, когда она и Билл.

Вот же ерунда, подумала она. Настоящая проблема, очень трудно решить, что делать с Биллом, который так сильно хочет выбраться наружу и все видеть и слышать. А потом она подумала: кого из всех на свете я выбрала бы жить в моем животе? И ответ был ясен: отца.

– Хочешь ходить тут под видом папы? – спросила она Билла. Но Билл не ответил, он все еще отсутствовал, погрузившись в беседу с несчетным количеством обитателей подземного мира.

«Пожалуй, – решила она, – мистер Три будет лучше, потому что он живет далеко от всех, со своими овцами, мало кого видит, и Биллу будет проще, потому что он мало что знает и ему трудно будет разговаривать с другими. Там будут только Терри и овцы, а то, что мистер Три сумасшедший, просто замечательно. С кем угодно спорить могу, что Билл куда лучше справится с телом мистера Три, чем это делает сам мистер Три, и мне нужно будет побеспокоиться только о том, чтобы сжевать листьев олеандра ровно столько, сколько нужно, чтобы умер только он, а не я. Может быть, и двух хватит. Три – самое большее.

Вовремя мистер Три сошел с ума, – решила она. – Сам-то он этого не знает. Но что будет, когда узнает? Удивится? Я могла бы позволить ему пожить какое-то время во мне, просто чтобы он осознал, что произошло. Думаю, это было бы забавно. Мне он никогда не нравился, хотя мама его любила или говорит, что любила. Он жуткий. – Эди вздрогнула.

Бедный, бедный мистер Три, – с восторгом подумала она. – Вы больше не сможете портить собрания в Форрестерс-холле, потому что там, где вы будете, нельзя будет проповедовать никому, кроме, может быть, меня, а я не стану вас слушать. Где я смогу это сделать? – спросила она себя. – Сегодня попрошу маму отвести нас туда после школы. А если она не захочет, пойду туда сама. Никакого терпения не хватает», – сказала себе Эди и поежилась в предвкушении.

Прозвенел колокольчик, извещая о начале урока, и дети побрели в школу. Мистер Барнс ждал в двери единственной классной комнаты, в которой занимались все дети с первого по шестой класс. Когда Эди, погруженная в раздумья, проходила мимо него, он спросил:

– Какая ты сосредоточенная, Эди. О чем ты думаешь сегодня?

– Ну, – сказала она, остановившись, – сначала я думала о вас. А теперь думаю о мистере Три.

– Ах да, – сказал, кивнув, мистер Барнс. – Значит, ты слышала об этом.

Остальные дети уже вошли, и они остались вдвоем. Эди сказала:

– Мистер Барнс, вам не кажется, что нужно прекратить то, что вы делаете с моей мамой? Это плохо, так говорит Билл, а он разбирается.

Учитель переменился в лице, но ничего не сказал. Он быстро отступил от девочки, вошел в класс и остановился у доски, все так же пылая темно-красным лицом. «Я что-то не так сказала? – задумалась Эди. – Он теперь на меня рассердился? Что же, он оставит меня после уроков, в наказание, или пожалуется маме и та меня отругает?»

Обескураженная, она села на место и открыла драгоценную замусоленную, обтрепанную, лишенную обложки книгу на сказке о Белоснежке – таким было задание на сегодня.

Лежа в тени на сырых прелых листьях под старым, но еще вполне живым дубом, Бонни Келлер притянула к себе мистера Барнса, подумав мимоходом, что это, наверное, последний раз: она устала от этого, а Хэл боялся, и это сочетание, как она знала из длительного опыта, было фатальным.

– Ладно, – негромко проговорила она, – пусть она знает. Но она знает на своем уровне, уровне маленького ребенка, а на самом деле ничего не понимает.

– Она знает, что это плохо, – ответил Барнс.

Бонни вздохнула.

– Где она сейчас? – спросил Барнс.

– Под большим деревом слева. Наблюдает.

Хэл Барнс вскочил как ужаленный, огляделся широко раскрытыми глазами по сторонам и тут же расслабился, поняв, что это неправда.

– Ну и шуточки у тебя, – пробормотал он. Но не вернулся к ней, а так и остался стоять с мрачным и встревоженным видом в паре шагов от нее. – И все же где она?

– Пошла на ранчо Джека Три.

– Но... – он взмахнул рукой, – он же сумасшедший. Это... это не опасно для нее?

– Она просто пошла поиграть с Терри, говорящей собакой. – Бонни села и принялась выбирать из волос лесной мусор. – Сомневаюсь, что он вообще там. В прошлый раз Бруно никто не видел, он...

– Бруно, – повторил Барнс. И поднял на ее испытующий взгляд.

– Я имела в виду Джека. – Ее сердце отчаянно забилось.

– Той ночью он что-то говорил насчет того, что несет ответственность за высотные взрывы 1972 года. – Барнс продолжал разглядывать ее; она выжидала, чувствуя, как пульсирует артерия на шее. Что ж, рано или поздно это должно было произойти.

– Он сумасшедший, – напомнила она. – Верно? Он считает...

– Он считает, – сказал Хэл Барнс, – что он – Бруно Блутгельд, так?

Бонни пожала плечами.

– Помимо всего прочего.

– И это на самом деле он, верно? Это знает Стокстилл, знаешь ты... этот негр знает.

– Нет, – сказала она, – этот негр не знает, и перестань называть его «этот негр». Его зовут Стюарт Маккончи. Я говорила о нем с Эндрю, и он сказал, что очень приятный, интеллигентный, энергичный и живой человек.

Барнс сказал:

– Значит, доктор Блутгельд не погиб при Тревоге. Он пришел сюда. Он здесь и живет среди нас. Человек, который больше всех виновен в случившемся.

– Иди и убей его, – сказала Бонни.

Барнс хмыкнул.

– Я серьезно, – сказала Бонни. – Мне больше нет дела до него. Может быть, даже хорошо было бы, если бы ты это сделал. – И добавила про себя: «Это был бы приличный мужской поступок. Он принес бы определенную перемену».

– Почему ты старалась защищать такую одиозную персону?

– Не знаю. – У нее не было ни малейшего желания обсуждать эту тему. – Давай вернемся в город, – сказала она. Его общество утомило ее, и она опять начала подумывать о Стюарте Маккончи. – У меня сигареты кончились. Так что высади меня около сигаретной фабрики.

Она направилась к привязанной к дереву лошади Барнса, которая с самодовольным видом ела высокую траву.

– Черномазый, – с горечью сказал Барнс. – Теперь ты будешь трахаться с ним. От этого мне точно не по себе становится.

– Сноб, – укорила она. – К тому же ты сам боишься продолжать и хочешь уйти. Так что, когда в следующий раз увидишь Эди, можешь честно сказать, что ты с ее мамой не делаешь ничего плохого и неподобающего, честное скаутское. Согласен? – Она забралась на лошадь и подобрала повод. – Пойдем, Хэл.

Небо озарилось вспышкой взрыва.

Лошадь рванулась, и Бонни свалилась с нее, упала на бок и покатилась в кусты. «Бруно, – подумала она, – неужели это действительно он устроил?» Она лежала, обхватив голову руками, и всхлипывала от боли; ветка рассекла ей кожу на голове, и кровь просачивалась сквозь пальцы и стекала по запястью. Барнс склонился над ней, приподнял и помог перевернуться.

– Бруно, – сказала она. – Будь он проклят. Кому-то придется его убить; это следовало сделать давным-давно – в 1970 году, потому что уже тогда он был сумасшедшим. – Она достала носовой платок и вытерла лоб. – О боже, – сказала она. – Больно-то как! Вот это я упала.

– Еще и лошадь убежала, – сказал Барнс.

– Эту силу, что бы она собой ни представляла, – сказала она, – дал ему злой бог. Хэл, я знаю, что это он. За эти годы мы видели множество странных вещей, так почему бы и этому не случиться? Возможность воссоздать войну, вернуть ее из прошлого, как он сказал минувшей ночью. Может быть, он затащил нас в ловушку времени. Может такое быть? Мы крепко влипли; он... – Она не договорила; над головами полыхнула еще белая вспышка, летевшая с огромной скоростью. Деревья вокруг них ломались, и она слышала, как трещат старые дубы.

– Интересно, куда лошадь-то убежала, – пробормотал Барнс, выпрямившись и оглядываясь по сторонам.

– Забудь о лошади, – сказала она. – Домой нам придется идти пешком, это уже ясно. Послушай, Хэл, что, если Хоппи сможет что-то сделать? У него тоже есть необычные способности. Думаю, нужно пойти к нему и все рассказать. Он не пожелает сгореть по воле безумца. Согласен? Я просто не представляю, что еще мы можем сделать.

– Хорошая мысль, – сказал Барнс, непрерывно оглядывавшийся в поисках лошади; похоже, он и не слышал, что она говорила ему.

– Наша кара, – сказала Бонни.

– Что? – буркнул он.

– Сам знаешь. За то, что Эди назвала «плохим и неподобающим». Прошлой ночью я подумала... может быть, нам следовало погибнуть вместе с остальными; может быть, это и к лучшему, что так происходит.

– А вот и лошадь, – сказал Барнс и быстро пошел в сторону. Лошадь зацепилась поводьями за ветку лавра и стояла на месте.

Небо теперь стало черным как сажа. Она помнила этот цвет; он никогда полностью не исчезал. Он просто стал менее насыщенным.

«Наш маленький хрупкий мир, – думала Бонни, – который мы с таким трудом строим после Тревоги... это жалкое общество с потрепанными школьными учебниками, сигаретами «Золотая марка», грузовиками, работающими на дровах, – оно не выдержит суровых наказаний; оно не вынесет того, что делает Бруно или как будто делает. Еще один удар по нам, и мы исчезнем, необыкновенные животные погибнут, все новые, необычные виды исчезнут так же внезапно, как и появились. Очень жаль, – с грустью подумала она. – Это несправедливо; Терри, говорящий пес, – и он тоже. Может быть, мы были слишком амбициозны; может быть, нам не следовало осмеливаться пытаться восстановиться и идти дальше.

Я думаю, у нас более-менее получилось, – сказала она себе. – Мы выжили, мы занимались любовью и пили «Пять звездочек» Гилла, учили детей в школе с кое-как заделанными окнами, выпускали «Новости и мнения», включали автомобильный радиоприемник и ежедневно слушали У. Сомерсета Моэма. Чего еще от нас можно требовать? Господи, – подумала она, – то, что происходит сейчас, несправедливо. Это вообще неправильно. Мы должны защищать наших лошадей, наш урожай, наши жизни...»

Сверкнул еще один взрыв, на сей раз дальше. Южнее, поняла она. Ближе к тем местам, где бомбы рвались семь лет назад. К Сан-Франциско.

Она устало закрыла глаза. «И как раз в тот момент, когда тут появился этот Маккончи, – подумала она. – Какая гнусная, вонючая удача».

Пес разлегся поперек дороги, преградил ей путь и простонал своим невнятным голосом:

– Трррии зззааняаат. Стопппп. – И предупреждающе гавкнул. Это значило, что ей нельзя было подойти к деревянной хижине.

«Да, – подумала Эди, – я знаю, что он занят». Она отлично видела взрывы в небе.

– Эй, знаешь что? – сказала она псу.

– Шшштооо? – спросил пес. Он сразу заинтересовался; девочка хорошо знала, что у него простой разум и его нетрудно обмануть.

– Я научилась кидать палку так далеко, что ее никто найти не сможет, – сказала она и, наклонившись, подняла лежавшую рядом палку. – Хочешь, докажу?

Билл внутри нее спросил:

– С кем ты разговариваешь? – Чем больше проходило времени, тем сильнее он волновался. – Это мистер Три?

– Нет, – ответила она, – это собака. – Она помахала палкой. – Ставлю бумажку в десять долларов, что я брошу палку так, что ты ее не найдешь.

– Ообяассателллно наайду, – сказал пес и взвизгнул от нетерпения – он больше всего на свете любил бегать за палкой. – Но яааа поссставииить нее моогууу. Дееенееег нееет.

В этот момент из хижины вышел мистер Три; застигнутые врасплох девочка и собака замерли на месте. Мистер Три не обратил на них никакого внимания. Он поднялся на невысокий холмик и скрылся из глаз на его другой стороне.

– Мистер Три! – крикнула Эди. – Наверное, сейчас он уже не занят, – сказала она псу. – Пойди спроси его, ладно? Скажи, что я хочу поговорить с ним минуточку.

Билл внутри нее возбужденно сказал:

– Он ведь недалеко, да? Я знаю, что он здесь. Я готов, я буду стараться изо всех сил. Он ведь может почти все, да? Смотреть, и ходить, и слышать, и обонять, так ведь? Он не такой, как червяк.

– У него нет зубов, – сказала Эди, – но есть все остальное, то же, что у большинства людей. – Пес зарысил за мистером Три, а девочка пошла следом. – Уже скоро, – пообещала она. – Я скажу ему... – А вот это нужно было продумать. – Я скажу: «Мистер Три, знаете что? Я проглотила утиный манок, и если вы наклонитесь поближе, то сможете его услышать». Как тебе такое?

– Не знаю, – угрюмо ответил Билл. – Эди, что такое «утиный манок»? Оно живое? – С каждым словом в его голосе прибавлялось растерянности, будто он совершенно запутался в ситуации.

– Слабак, – прошептала она. – Замолчи. – Пес догнал мистера Три, и тот повернул назад, хмуро глядя на девочку.

– Эди, я очень занят, – повысив голос, сказал издали мистер Три. – Я поговорю с тобой позже, сейчас мне нельзя отвлекаться. – Он поднял обе руки и странно замахал в ее сторону, как будто дирижировал. Он раскачивался и корчил рожи, и ей очень хотелось смеяться – такой у него был глупый вид.

– Я просто хотела кое-что показать вам, – крикнула она в ответ.

– Позже! – Он пошел прочь, на ходу говоря что-то собаке.

– Да, сэээрррр, – прорычал пес и побежал обратно к девочке. – Нееет, – сказал он ей. – Ссстоооппп.

«Вот же ерунда какая, – подумала Эди. – Сегодня не получится. Придется прийти еще раз, может быть, завтра».

– Уууххходиии, – сказал ей пес и оскалил клыки. Это было самое серьезное из доступных ему требований.

Эди сказала:

– Послушайте, мистер Три... – и умолкла, потому что мистера Три здесь больше не было. Пес обернулся и заскулил, а Билл внутри девочки застонал.

– Эди! – закричал Билл. – Он исчез. Я это чувствую. Куда теперь мне переходить? Что мне делать?

Высоко в воздухе взмыло и закружилось крошечное черное пятнышко; девочка смотрела, как оно плывет, словно подхваченное сильным порывом ветра. Это был мистер Три, он раскинул руки и перекатывался, опускаясь и поднимаясь, как воздушный змей. «Что с ним случилось?» – уныло подумала она, понимая, что Билл прав: их шанс, их план теперь упущены навсегда.

Что-то держало мистера Три и убивало его. Оно поднимало его выше и выше, а потом Эди завизжала. Мистер Три вдруг полетел вниз. Он упал на землю как камень; она зажмурилась, а Терри горестно завыл.

– Что случилось? – отчаянным голосом спрашивал Билл. – Кто сделал это с ним? Его отсюда забрали, да?

– Да, – сказала она и открыла глаза.

Мистер Три лежал на земле, изломанный, неестественно согнутый, разбросав ноги и руки. Он был мертв, это знали и девочка, и собака. Пес подбежал к нему, остановился и повернулся к Эди с растерянным видом. Она ничего не сказала; она тоже остановилась на некотором расстоянии. То, что они – кем бы они ни были – сделали с мистером Три, было ужасно. «Это так же, как было с тем человеком из Болинаса, – подумала она. – Это убийство».

– Это сделал Хоппи, – простонал Билл. – Хоппи убил мистера Три издалека, потому что боялся его. Теперь мистер Три внизу, с мертвыми, я теперь слышу, что он говорит. Он говорит, что Хоппи дотянулся до него прямо из дома, и схватил его, и поднял, и швырял по-всякому!

– Ух ты, – сказала Эди. «Интересно, как Хоппи это сделал? – думала она. – И почему? Из-за взрывов, которые мистер Три устраивал в небе, да? Они раздражали Хоппи? Пугали его?»

Ей стало страшно. «Этот Хоппи, – думала она, – может убивать очень-очень издалека; никто больше так не может. Нам надо быть поосторожнее. Потому что он может убить всех нас, он может побросать нас с неба или свернуть нам шеи».

– Наверное, в «Новостях и мнениях» об этом будет написано на первой странице, – сказала она то ли Биллу, то ли самой себе.

– Что за «Новости и мнения»? – с болью в голосе спросил Билл. – Я не понимаю, что происходит; ты можешь мне это объяснить? Ну, пожалуйста.

Эди сказала:

– Лучше всего нам сейчас вернуться в город. – Она медленно пошла обратно, оставив собаку около изуродованного тела мистера Три. «Наверное, – думала она, – хорошо, что ты не успел перейти в него, потому что, если бы ты был в мистере Три, то убился бы. И, – думала она, – он жил бы внутри меня. По крайней мере до тех пор, пока я не набрала бы олеандровых листьев, не разжевала их и не проглотила бы. А может быть, придумал бы какой-то способ помешать этому. У него ведь были необычные способности – он устроил взрывы. Вдруг он мог бы устраивать их из меня?»

– Мы можем попробовать с кем-нибудь другим, – с надеждой сказал Билл. – Ведь можем? Хочешь попробовать с этим... как ты его называешь? С этим псом. Я думаю, мне понравится быть этим псом – он может быстро бегать, ловить всякие вещи и далеко видит. Так ведь?

– Не сейчас, – ответила она, все еще пребывая во власти сильного страха. Больше всего ей хотелось уйти отсюда подальше. – В другой раз. Так что подожди. – И она бегом припустила по тропинке в сторону города.

Глава 14

Орион Страуд, сидевший посреди Форрестерс-холла, где его все хорошо слышали, постучал по столу, призывая всех к порядку, и сказал:

– Миссис Келлер и доктор Стокстилл попросили собрать официальное жюри присяжных, а также управляющий совет граждан Вест-Марина и заслушать важные новости, касающиеся убийства, которое произошло не далее как сегодня.

Вокруг него собрались миссис Толлман, и Кас Стоун, и Фред Куинн, и миссис Лалли, и Эндрю Гилл, и Эрл Колвиг, и мисс Костиган – он переводил взгляд с одного на другого, удовлетворенный тем, что пришли все. И все наблюдали за происходящим с пристальным вниманием, понимая, что это действительно важно. В их общине никогда раньше не случалось ничего подобного. Это не было убийством приезжего Окулиста или мистера Астуриаса.

– Насколько я понимаю, – сказал Страуд, – выяснилось, что мистер Три, живший среди нас...

Голос из зала подхватил:

– Он был Блутгельдом.

– Совершенно верно, – сказал, кивнув, Страуд. – Но теперь он мертв, и нам можно не беспокоиться из-за него, и это следует запомнить. И это дело рук Хоппи. Вернее, это сделал Хоппи. – Он с некоторой неловкостью взглянул на Пола Дитца. – Нужно говорить точно, потому что все это будет напечатано в «Новостях и мнениях» – так ведь, Пол?

– В экстренном выпуске, – сказал Пол и кивнул.

– Теперь вы, конечно, понимаете, что мы собрались вовсе не для того, чтобы выбрать наказание для Хоппи за его действия. Об этом и речи быть не может, поскольку Блутгельд был признанным военным преступником, и, более того, он начал использовать свои магические силы для того, чтобы возобновить недавнюю войну. Думаю, все собравшиеся в зале знают об этом, так как видели взрывы. Теперь о другом. – Он посмотрел на Гилла. – Здесь присутствует посетитель, негр по имени Стюарт Маккончи. Должен признаться, что обычно мы не приветствуем чернокожих в Вест-Марине, но, насколько мне известно, Маккончи выследил Блутгельда, так что, думаю, следует позволить ему поселиться в Вест-Марине, если у него будет такое желание.

Аудитория одобрительно загудела.

– Главный вопрос нашего собрания – решить, какого рода награду выдать Хоппи в знак нашего одобрения его действий. Вероятно, Блутгельд своими магическими силами убил бы всех нас. Так что мы в неоплатном долгу перед Хоппи. Я вижу, что его здесь нет, потому что он занят у себя дома, что-то чинит; в конце концов, он наш мастер, ведь это большая ответственность. В любом случае у кого-нибудь есть идея, как присутствующие здесь люди могут выразить свою признательность Хоппи за своевременное убийство доктора Блутгельда? – Страуд огляделся по сторонам.

Поднявшись на ноги, Эндрю Гилл кашлянул, прочищая горло, и начал:

– Думаю, мне следует сказать несколько слов. Во-первых, я хочу поблагодарить мистера Страуда и это собрание за благожелательное отношение к моему новому деловому партнеру мистеру Маккончи. И еще я хочу предложить награду, которая, возможно, будет уместна в связи с большим вкладом Хоппи в жизнь нашей общины и мира в целом. Я хотел бы подарить сто сигарет «Золотая марка делюкс». – Он помолчал, начал было усаживаться и вдруг добавил: – И ящик «Пять звездочек Гилла».

Присутствующие аплодировали, свистели, топали ногами в знак одобрения.

– Что ж, – сказал Страуд, улыбаясь, – достойное решение. Думаю, мистер Гилл понимает, от чего избавил всех нас поступок Хоппи. Взрывы, которые устроил Блутгельд, повалили множество дубов. Кроме того, вы, возможно, знаете, он, насколько я понимаю, обратил свое внимание и на юг, в сторону Сан-Франциско...

– Вы правы, – вставила Бонни Келлер.

– Итак, – продолжал Страуд, – возможно, жители тех мест захотят подключиться к выражению признательности Хоппи. Я думаю, лучшее, что мы можем сделать, это передать подарок мистера Гилла – сотню его наилучших сигарет «Золотая марка» и ящик бренди... Хоппи это оценит, и я считаю, что это хорошо, но я вообще-то думал о чем-то большем, вроде мемориала – о статуе, или парке, или по крайней мере какой-нибудь мемориальной доске. И... я готов безвозмездно предоставить для этого землю, и знаю, что Кэс Стоун меня поддержит.

– Поддержу, – громко сказал Кэс Стоун.

– У кого-нибудь есть предложения? – спросил Страуд. – Вы, миссис Толлман, хотелось бы услышать ваше мнение.

Миссис Толлман сказала:

– Стоило бы выбрать мистера Харрингтона на почетную общественную должность, например, президентом совета граждан Вест-Марина или ввести в состав совета попечителей школы. Это, естественно, в дополнение к парку или статуе, а также бренди и сигаретам.

– Отличная идея, – похвалил Страуд. – Ну? Кто-нибудь еще? Потому что давайте говорить прямо: Хоппи спас нам жизни. Этот Блутгельд выжил из ума, в чем убедились все, кто был на вчерашних чтениях... он отбросил бы нас туда, где мы были семь лет назад, и все наши тяжкие труды по восстановлению быта и хозяйства пошли бы прахом. Окончательно и бесповоротно.

Собравшиеся откликнулись одобрительным гулом.

– Когда физик, такой как Блутгельд, со всеми его знаниями, – продолжал Страуд, – получает магическую силу наподобие той, которой обладал он... Мир никогда еще не был в такой опасности. Согласны? Просто счастье, что Хоппи способен двигать предметы на расстоянии, счастье для нас, что Хоппи практиковался в этом все прошедшие годы, потому что никак иным образом нельзя было бы разделаться с Блутгельдом.

Фред Куинн сказал с места:

– Я говорил с Эди Келлер, которая видела это своими глазами, и она рассказала, что Блутгельд сначала взлетел высоко в небо, там его крутило и вертело, а потом Хоппи сбросил его оттуда.

– Я знаю, – сказал Страуд. – Я расспрашивал Эди об этом. – Он обвел зал взглядом, не пропуская ни одного человека. – Если кого-нибудь интересуют подробности, уверен, Эди расскажет еще раз. Так ведь, миссис Келлер?

Сидевшая в напряженной позе бледная Бонни кивнула.

– Вы еще не отошли от испуга, Бонни? – спросил Страуд.

– Это было ужасно, – тихо откликнулась Бонни.

– Не сомневаюсь, – сказал Страуд, – но Хоппи справился с ним. – И тут он подумал: так ведь Хоппи немыслимо опасен. Может быть, Бонни именно это имела в виду? Может быть, именно поэтому она молчит.

– Я думаю, лучше всего будет, – сказал Кэс Стоун, – если мы пойдем к Хоппи и скажем: «Хоппи, что бы вы хотели получить от нас в знак признательности?» Прямо так и спросим. Вдруг ему позарез нужно что-то такое, о чем мы понятия не имеем.

«Да, – сказал себе Страуд. – Тут ты, Кэс, попал в точку. Возможно, он хочет много чего-то такого, о чем мы не знаем, и когда-нибудь – может быть, довольно скоро – захочет это получить. Независимо от того, отправим мы к нему делегацию выяснять его желания или нет».

– Бонни, – обратился он к миссис Келлер. – Хотелось бы услышать что-нибудь от вас, а вы сегодня такая молчаливая.

Бонни Келлер негромко ответила:

– Я просто устала.

– Вы знали, что Джек Три – Блутгельд?

Она молча кивнула.

– Так это вы, – спросил Страуд, – рассказали Хоппи?

– Нет, – сказала она. – Я хотела и направлялась к нему. Но это уже произошло. Он сам узнал.

«Интересно, откуда он мог узнать?» – спросил себя Страуд.

– Этот Хоппи, – сказала дрожащим голосом миссис Лалли, – кажется, способен почти на все... Да что там, он, очевидно, даже могущественнее, чем этот мистер Блутгельд.

– Вы правы, – согласился Страуд.

Собравшиеся снова зашушукались, на сей раз нервно.

– Но он использует все свои способности на благо нашей общины, – сказал Эндрю Гилл. – Не забывайте об этом. Не забывайте, что он наш мастер, и он помогает ловить передачи Дэнджерфилда, когда сигнал слабый, и показывает нам трюки и имитации, когда мы вообще не можем поймать Дэнджерфилда, – он делает много чего, в том числе спасает наши жизни от очередного ядерного холокоста. Поэтому я говорю, да благословит Господь Хоппи и его способности. Я думаю, мы должны благодарить Бога за то, что у нас есть такой необычный человек, как он.

– Согласен, – сказал Кэс Стоун.

– И я согласен, – осторожно сказал Страуд. – Но думаю, мы должны как-то намекнуть Хоппи, что, возможно, с этого момента... – Он заколебался. – Наши убийства должны быть такими же, как в случае с Астуриасом – совершаться законно, по приговору присяжных. Нет, Хоппи поступил правильно, необходимо было действовать быстро, и тут не может быть иного мнения. Но присяжные – это юридический орган, который должен принимать решение. А исполнять их решение должен Эрл. В будущем, я имею в виду. Это не относится к Блутгельду, потому что он обладал мощной магией, и его случай был иным. – «Нельзя убить обычными методами человека с такими способностями, – понял он. – Например, Хоппи... предположим, кто-то попытается убить его; это же почти невозможно».

Он поежился.

– Орион, что-то случилось? – спросил наблюдательный Кэс Стоун.

– Ничего, – ответил Орион Страуд. – Все ломаю голову, что же мы можем сделать, как наградить Хоппи, чтобы ясно выразить наше одобрение. Проблема непростая, потому что мы очень многим ему обязаны.

В зале опять зашумели – все принялись обсуждать с соседями возможные варианты вознаграждения для Хоппи.

Джордж Келлер сразу заметил необычно бледное, усталое лицо жены.

– Ты в порядке? – спросил он и положил было руку ей на плечо, но она отстранилась.

– Просто устала, – сказала она. – Когда начались взрывы, я пробежала, наверное, больше мили. Хотела добраться до Хоппи.

– Почему ты решила, что Хоппи способен это сделать?

– О, это же всем известно. Все знают, что только он способен применять такого рода силу на расстоянии. Мы поду... Я подумала, – быстро поправилась она, – об этом сразу же, как только увидела взрывы. – Она бросила быстрый взгляд на мужа.

– С кем ты была? – спросил он.

– С Барнсом. Мы собирали лисички в дубраве у дороги на Медвежью долину.

Джордж Келлер сказал:

– Лично я боюсь Хоппи. Посуди сама – его даже нет здесь. Он как будто презирает нас всех. На собрания в холле он всегда опаздывает; ты же понимаешь, что я имею в виду? Чувствуешь? И с каждым разом это все очевиднее, возможно, по мере того, как он оттачивает свои способности.

– Возможно, – чуть слышно ответила Бонни.

– Как ты думаешь, что теперь с нами будет? – спросил ее Джордж. – После того как мы убили Блутгельда? Нам стало лучше, намного безопаснее. У всех гора с плеч свалилась. Кто-то должен известить Дэнджерфилда, чтобы он мог передать эту новость со спутника.

– Хоппи сможет, – отчужденно сказала Бонни. – Он может все. Почти все.

Орион Страуд, сидевший в председательском кресле, постучал по столу, призывая к порядку.

– Кто хочет войти в делегацию и нанести визит Хоппи для обсуждения награды и мероприятий по увековечению его деяния? – Он опять обвел взглядом зал. – Есть желающие?

– Я пойду, – объявил Эндрю Гилл.

– И я, – сказал Фред Куинн.

Бонни сказала:

– Я пойду.

Джордж поспешно спросил:

– Тебе не будет трудно? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Вполне, – уверенно кивнула она. – Я в полном порядке. Если не считать разбитой головы. – Она машинально прикоснулась к повязке.

– А вы, миссис Толлман? – продолжал Страуд.

– Да, я пойду, – ответила миссис Толлман, но ее голос заметно дрожал.

– Боитесь? – спросил Страуд.

– Да, – призналась она.

– Чего же?

Миссис Толлман замялась.

– Я... не знаю, Орион.

– Ну, и я тоже пойду, – сообщил Орион Страуд. – Нас пятеро, трое мужчин и две женщины, больше и не надо. Мы возьмем бренди и курево и обсудим с ним все остальное – насчет мемориальной таблички, президентства в совете и прочего.

– Может быть, – тихонько сказала Бонни, – нам стоит послать делегацию, которая побила бы его камнями...

Джордж Келлер шумно втянул воздух и сказал:

– Бонни, ради бога...

– Да-да, вот именно, – ответила она.

– Ты ведешь себя недопустимо, – сказал он в изумлении и гневе, совершенно не понимая ее. – В чем дело?

– Но из этого, конечно, ничего не получится, – сказала она. – Он разделается с нами прежде, чем мы подойдем к его дому. Может быть, меня он прикончит прямо сейчас. – Она улыбнулась. – За эти слова.

– Ну и заткнись! – Он уставился на нее, не скрывая страха.

– Ладно, – сказала она. – Буду молчать. Я совершенно не хочу болтаться в воздухе, а потом падать оттуда, как это случилось с Джеком.

– Мне так не кажется, – сказал он дрожащим голосом.

– Ты трус, – мягко сказала она. – Разве нет? Интересно, почему я за все это время не поняла этого раньше. Может быть, именно поэтому я так к тебе отношусь.

– И как же?

Бонни улыбнулась. И ничего не ответила. Это была жесткая, исполненная ненависти и непреклонного холода улыбка, и он не понял ее значения; он отвел взгляд, в очередной раз задумался, могли ли слухи о его жене, которые много лет доходили до него, быть правдой. Она была такой холодной, такой независимой. Джордж Келлер почувствовал себя несчастным.

– Христос... – сказал он. – Ты называешь меня трусом, потому что я не хочу видеть, как мою жену расплющит по земле.

– Это мое тело и моя жизнь, – сказала Бонни. – Я буду делать с ними, что пожелаю. Я не боюсь Хоппи. Нет, я его боюсь, но не собираюсь подчиняться этому страху, если ты способен понять разницу. Я войду в его картонный домик и открыто посмотрю ему в лицо. Поблагодарю его, но, пожалуй, скажу, что впредь ему нужно быть поосторожнее. Что мы его настоятельно просим.

Он не мог не восхищаться ею.

– Так и сделай, – сказал он. – Это будет очень хорошо, дорогая. До него необходимо донести наши чувства.

– Спасибо, – отчужденно сказала она. – Большое спасибо, Джордж, за поддержку. – Она отвернулась и стала слушать, что говорил Орион Страуд.

Джордж Келлер почувствовал себя еще несчастнее.

* * *

Сначала нужно было посетить фабрику Эндрю Гилла и забрать оттуда фирменные сигареты «Золотая марка» и пятизвездочный бренди. Из Форрестерс-холла Бонни, Орион Страуд и Гилл вместе пошли по дороге. Все они осознавали серьезность своей задачи.

– И какие же деловые отношения намечаются у тебя с Маккончи? – спросила Бонни у Эндрю Гилла.

– Стюарт намерен автоматизировать мое производство.

Она не поверила своим ушам.

– И ты, полагаю, собираешься давать рекламу через спутник? Петь рекламные песенки? Как ты на это смотришь? Можно я сочиню для тебя что-нибудь такое?

– Конечно, – сказал он, – если это пойдет на пользу бизнесу.

– Ты серьезно насчет этой автоматизации? – Только сейчас ей пришло в голову, что, возможно, он не шутил.

Гилл сказал:

– Точно я определюсь после того, как побываю у босса Стюарта в Беркли. Мы с ним собираемся отправиться туда в очень скором времени. Я не был в Беркли уже много лет. Стюарт говорит, что там опять начали строить дома. Не такие, конечно, как в былое время. Но и это рано или поздно случится.

– Я в этом сомневаюсь, – сказала Бонни. – Но мне все равно: там и было-то не так уж и хорошо. Что-то восстановят – и то благо.

Оглянувшись, чтобы удостовериться, что Орион не услышит, Гилл сказал ей:

– Бонни, почему бы тебе не поехать со мной и Стюартом?

– Зачем? – изумленно спросила она.

– Тебе полезно будет побыть вдали от Джорджа. И, может быть, тебе удастся наконец порвать с ним. Так было бы лучше и для него, и для тебя.

Кивнув, она сказала:

– Но... – Ей казалось, что об этом не может быть и речи; это было бы уже слишком. Рухнули бы последние приличия. – Тогда все узнают, – сказала она. – Или ты сомневаешься?

Гилл сказал:

– Бон, все и так знают.

– Ох. – Пристыженная, она кротко кивнула. – Ну, это сюрприз. Похоже. Очевидно, я обманывалась.

– Поезжай с нами в Беркли, – сказал Гилл, – и начни все сначала. В некотором смысле именно это планирую для себя я – покончить с изготовлением сигарет вручную, по одной на игрушечной крутильной машинке. Это значит, что у меня будет настоящая фабрика в старом, довоенном смысле этого слова.

– В довоенном смысле... – повторила она. – Это хорошо?

– Да, – сказал Гилл. – Мне осточертело крутить их руками. Я годами думал, как освободиться от этой каторги; Стюарт показал мне путь. По крайней мере я на это надеюсь. – Он скрестил пальцы.

Они добрались до его фабрики, и там, в глубине здания, сидели люди, безостановочно скручивавшие сигареты. Бонни подумала: эта часть нашей жизни скоро закончится навсегда. Должно быть, я сентиментальна, раз цепляюсь за нее. Но Эндрю прав. Так производить товары не годится, это слишком утомительно, слишком медленно. И, если разобраться, сигарет получается слишком мало. С помощью настоящего оборудования Эндрю сможет обеспечить всю страну – при условии, что у него будут средства дос-тавки.

Стюарт Маккончи, стоявший среди рабочих, наклонился над бочкой с превосходным эрзац-табаком Гилла. Что ж, подумала Бонни, либо он уже получил от Эндрю формулу состава, либо она его не интересует.

– Здравствуйте, – сказала она ему. – Сможете ли вы продавать его сигареты, когда они начнут сходить с конвейера в большом количестве? Вы проработали этот вопрос?

– Да, – ответил Маккончи. – У нас имеется план массовой торговли. Мой работодатель мистер Харди...

– Не надо устраивать для меня грандиозную рекламную кампанию, – перебила она. – Раз вы так говорите, я вам верю. Просто поинтересовалась. – Она окинула его критическим взглядом. – Энди предлагает мне поехать в Беркли вместе с вами. Что вы скажете?

– Конечно, – уклончиво ответил он.

– Я могла бы работать у вас секретаршей, – сказала Бонни. – В вашем главном офисе. В самом центре города. Верно? – Она рассмеялась, но ни Стюарт Маккончи, ни Гилл не поддержали ее. – Я коснулась святого? – спросила она. – Неужели моя шутка оказалась кощунственной? В таком случае прошу прощения.

– Все в порядке, – сказал Маккончи. – Мы просто не можем сейчас ничего сказать точно – еще не все детали проработаны.

– Может быть, я соглашусь, – сказала Бонни. – Может быть, это решит мои проблемы в финансовом плане.

Теперь уже Маккончи застыл, пристально разглядывая ее.

– Какие же у вас могут быть проблемы? Замечательная природа – для ребенка лучше не придумаешь. Ваш супруг – директор...

– Прошу вас, – сказала она. – Мне совершенно не интересно слушать о том, какими благами меня наделила судьба. – Она отошла к Гиллу, который укладывал в металлическую коробку сигареты для подарка фокомелусу.

«Мир настолько невинен... – подумала она. – Даже сейчас, даже после всего, что с нами случилось. Гилл хочет вылечить меня от моего... моей неумиротворенности. Стюарт Маккончи не может представить, чего можно бы пожелать такого, чего у меня нет. Но, может быть, они правы, а я ошибаюсь. Может быть, я чрезмерно усложнила свою жизнь... может быть, в Беркли есть машина, которая спасет и меня тоже. Возможно, мои проблемы можно автоматизировать».

Орион Страуд, сидя в углу, писал речь, с которой намеревался обратиться к Хоппи. Бонни улыбнулась, подумав о торжественности всего этого. Произведет ли это впечатление на Хоппи? Понравится ли ему или, наоборот, преисполнит его горьким презрением? «Нет, – подумала она, – ему это понравится, у меня такое предчувствие. Ведь он жаждет как раз этого. Его признают, это доставит ему огромное удовольствие. Готовится ли Хоппи к нашему визиту? – думала она. – Умылся ли он, побрился, надел ли парадный чистый костюм? Ждет ли он с нетерпением нашего появления? Стало ли это достижением его жизни, ее вершиной?»

Она попыталась представить себе фокомелуса в этот момент. Несколько часов назад Хоппи убил человека. И из слов Эди она поняла, что все считают, что это он убил и приезжего Окулиста. «Городской крысолов, – подумала она и вздрогнула. – Кто станет следующим? И получит ли он награду в следующий раз – за каждого убитого, ныне и присно? Может быть, мы будем снова и снова приходить туда и снова и снова совершать такие подношения, – думала она. И решила: – Я поеду в Беркли; я хочу оказаться как можно дальше отсюда.

И, – подумала она, – как можно скорее. Если получится, то сегодня. Прямо сейчас». Засунув руки в карманы пальто, она быстро пошла обратно, чтобы присоединиться к Стюарту Маккончи и Гиллу; они о чем-то совещались, и она стояла почти вплотную к ним, с восхищением вслушиваясь в их слова.

– Вы уверены, что он меня слышит? – с сомнением в голосе спросил доктор Стокстилл у фокомелуса. – То, что будет сказано, действительно передастся на спутник? – Он еще раз ткнул пальцем в кнопку микрофона.

– Я не могу дать вам гарантию, что он вас слышит, – хихикнул Хоппи. – Я могу только заверить, что это передатчик мощностью в пятьсот ватт; по старым меркам, это не так уж много, но вполне достаточно, чтобы связаться с ним. Я уже несколько раз связывался с ним. – Он улыбнулся своей острой, настороженной улыбкой, в его умных серых глазах заплясали искорки. – Продолжайте. У него там есть кушетка или без нее можно обойтись? – И фокомелус рассмеялся.

Доктор Стокстилл сказал:

– Без кушетки можно обойтись. – Он нажал кнопку микрофона и заговорил: – Мистер Дэнджерфилд, это врач из Вест-Марина. Я обеспокоен вашим состоянием. Естественно. Как и все здесь, внизу. Я, э-э, подумал, что, может быть, смогу вам помочь.

– Скажите ему правду, – подсказал Хоппи. – Скажите, что вы психоаналитик.

Стокстилл, тщательно подбирая слова, сказал в микрофон:

– В прошлом я был психоаналитиком, психиатром. Сейчас я, конечно, врач общей практики. – Он прислушался к громкоговорителю, стоявшему в углу, но из него слышалось только потрескивание статических помех. – Он не слышит меня, – обескураженно сообщил он Хоппи.

– Контакт далеко не всегда устанавливается сразу, – сказал Хоппи, – попробуйте еще раз. – Он хихикнул. – Так вы считаете, что вся его болезнь – у него в голове. Ипохондрия. Вы уверены? Что ж, вы в полном праве сделать такое предположение, потому что если это не так, то вы все равно ничего не сможете сделать.

Доктор Стокстилл нажал кнопку микрофона и сказал:

– Мистер Дэнджерфилд, с вами говорит Стокстилл из округа Марин, Калифорния. Я врач... – Все это казалось ему абсолютно бесполезным. Зачем тратить время впустую? Но, с другой стороны...

– Расскажите ему про Блутгельда, – вдруг сказал Хоппи.

– Хорошо, – ответил Стокстилл. – Расскажу.

– Можете назвать ему мое имя, – сказал Хоппи. – Скажите ему, что это сделал я... послушайте, доктор, вот как он будет пересказывать эту новость. – Фокомелус странно изменился в лице, и из его уст, как и недавно в Форрестерс-холле, зазвучал голос Уолта Дэнджерфилда: – Что ж, друзья, у меня для вас хорошие новости. Я думаю, вам всем это понравится. Кажется... – Фокомелус умолк, потому что из динамика донесся слабый звук.

– Приветствую, доктор. Это Уолт Дэнджерфилд.

Доктор Стокстилл тут же сказал в микрофон:

– Отлично! Дэнджерфилд, я хочу поговорить с вами о болях, которые вы испытываете в последнее время. У вас на спутнике найдется бумажный пакет? Мы с вами сейчас попробуем небольшую терапию углекислым газом. Я предлагаю вам взять бумажный пакет и подуть в него. Дуйте в него и вдыхайте оттуда же, пока, наконец, не начнете вдыхать чистый углекислый газ. Понимаете? Предложение может показаться вам странным, но за ним стоит солидная теория. Видите ли, избыток кислорода запускает определенные диэнцефальные реакции, которые создают порочный круг в вегетативной нервной системе. Одним из симптомов повышенной активности вегетативной нервной системы является гиперперистальтика, и, возможно, вы страдаете от нее. По сути, это симптом тревожности.

Фокомелус покачал головой, повернулся и покатился прочь.

– Извините... – послышался слабый голос из динамика. – Доктор, я не понимаю. Вы сказали: дышите в бумажный пакет? А как насчет полиэтиленового контейнера? Это не приведет к удушью? – Ворчливый и не очень внятный голос неуверенно продолжил: – Могу ли я каким-нибудь образом синтезировать фенобарбитал из имеющихся у меня здесь компонентов? Я перечислю их для вас, и, возможно... – Помехи прервали Дэнджерфилда; когда голос опять зазвучал, речь шла уже о чем-то другом. «Возможно, – подумал доктор Стокстилл, – у этого человека помутился рассудок».

– Изоляция в космосе, – вмешался Стокстилл, – порождает свои собственные разрушительные явления, подобные тому, что когда-то называли «синдромом четырех стен». Его специфической особенностью является обратная связь в виде неконтролируемой тревоги, которая вызывает соматические последствия. – Говоря это, он чувствовал, что все делает неправильно, что он уже потерпел неудачу. Фокомелус удалился, ему было противно это слушать. – Мистер Дэнджерфилд, – сказал Стокстилл, – я хочу прервать эту обратную связь, и процедура с углекислым газом может помочь это сделать. Затем, когда симптомы напряжения ослабнут, мы сможем приступить к определенной форме психотерапии, включая восстановление забытого травмирующего материала.

Диск-жокей сухо ответил:

– Мой травмирующий материал не забыт. Доктор, я воспринимаю его в этот самый момент. Он окружает меня. Это нечто вроде клаустрофобии, и она очень и очень сильна.

– Клаустрофобия, – сказал доктор Стокстилл, – это фобия, которая напрямую связана с промежуточным мозгом, поскольку это нарушение ощущения пространственности. Это связано с панической реакцией на действительную или воображаемую опасность, это подавляемое желание убежать.

Дэнджерфилд сказал:

– Ну, куда же мне бежать, доктор? Давайте будем реалистами. Чем, во имя всего святого, может мне помочь психоанализ? Я больной человек, мне нужна операция, а не то дерьмо, которым вы меня пичкаете.

– Вы уверены? – спросил Стокстилл, чувствуя себя глупым и бесполезным. – Конечно, это потребует времени, но у нас с вами, по крайней мере, установился базовый контакт; вы знаете, что я здесь, пытаюсь помочь вам, и я знаю, что вы слушаете. Вы ведь слушаете, да? – тихо спросил он. – Итак, я думаю, мы уже кое-чего достигли.

Он подождал, но услышал только тишину.

– Эй, Дэнджерфилд! – сказал он в микрофон.

Тишина.

Фокомелус сказал из-за его спины:

– Он или отключил прием, или спутник ушел слишком далеко. Как, по-вашему, вы чем-то помогли ему?

– Не знаю, – сказал Стокстилл. – Но знаю, что попытаться следовало.

– Если бы вы начали год назад...

– Но кто же знал.

«Мы воспринимали Дэнджерфилда как данность, как солнце в небе, – понял Стокстилл. – А теперь, как верно заметил Хоппи, уже поздновато».

– Надеюсь, завтра вам повезет больше, – сказал Хоппи со слабой, почти насмешливой улыбкой. И все же Стокстилл почувствовал в этой улыбке глубокую печаль. Было ли Хоппи жаль его, его тщетных усилий? Или человека на спутнике, пролетевшем над ними? Трудно было понять.

– Я постараюсь, – сказал Стокстилл.

В дверь постучали.

Хоппи сказал:

– Идет официальная делегация. – На его заостренном лице появилась довольная улыбка. Лицо как будто даже стало шире, взгляд потеплел. – Извините. – Он подъехал на мобиле к двери, протянул манипулятор и открыл ее.

За дверью стояли Орион Страуд, Эндрю Гилл, Кэс Стоун, Бонни Келлер и миссис Толлман. Все заметно нервничали.

– Харрингтон, – сказал Страуд. – Мы кое-что принесли вам. Небольшой подарок.

– Прекрасно, – сказал Хоппи и улыбнулся Стокстиллу. – Видите? – сказал он доктору. – Я же вам говорил! Они пришли высказать благодарность. – И, повернувшись к делегации, объявил: – Проходите, я вас ждал. – Он широко распахнул дверь, и они вошли в дом.

– Чем вы занимались? – спросила Бонни у доктора Стокстилла, увидев, что он стоит перед столом с передатчиком и микрофоном.

– Пытался связаться с Дэнджерфилдом.

– Психотерапия?

– Да. – Он кивнул.

– Безуспешно?

– Завтра попробуем еще раз, – сказал Стокстилл.

Орион Страуд, на миг забыв о подготовленной речи, сказал доктору Стокстиллу:

– Ну конечно, вы же были психиатром.

– Ну, и что вы мне принесли? – нетерпеливо спросил Хоппи. Он посмотрел мимо Страуда на Гилла и увидел коробку с сигаретами и ящик бренди. – Это мне?

– Да, – сказал Гилл. – В знак признательности.

Ящик и коробка вылетели у него из рук. Он проводил их удивленным взглядом; они же, пролетев по воздуху, плавно опустились на пол перед мобилем. Хоппи быстро подхватил их манипуляторами.

– Э-э-э... – растерянно произнес Страуд, – мы должны сделать заявление. Можно сделать это сейчас, Хоппи? – Он с опаской посмотрел на фокомелуса.

– Есть что-нибудь еще? – требовательно спросил Хоппи, раскрыв подношения. – Что еще вы принесли мне в награду?

Наблюдая за этой сценой, Бонни подумала: «Я и понятия не имела, что он такой инфантильный. Совсем как маленький ребенок. Нам следовало бы принести гораздо больше, и чтобы все это было красиво, как можно ярче, с ленточками и открытками. Нельзя допустить, чтобы он разочаровался, – поняла она. – От того, будет он умиротворен или нет, зависят наши жизни».

– Это что, все? – капризно спросил Хоппи.

– Нет, – ответил Страуд. – Будет еще. – Он коротко, исподтишка взглянул на своих спутников. – Хоппи, настоящие подарки для вас нужно будет подготовить тщательно и не спеша. Это лишь начало.

– Понятно, – сказал фокомелус. Но, кажется, не до конца поверил.

– Истинная правда, Хоппи, – сказал Страуд. – Обязательно.

– Я не курю, – сказал Хоппи, разглядывая сигареты. Он взял несколько сигарет в горсть манипулятора, сломал и бросил на пол. – От этого бывает рак.

– Ну, – начал Гилл, – у этого вопроса есть две стороны. Во-пер...

Фокомелус захихикал.

– А вот я думаю, это все, что вы решили мне дать.

– Нет-нет, обязательно будет еще много чего, – сказал Страуд.

В комнате наступила тишина, которую нарушало только потрескивание статических разрядов в громкоговорителе.

Вдруг в углу большая электронная лампа из передатчика взлетела вверх, проплыла по воздуху и с силой врезалась в стену, осыпав всех осколками.

– Будет, – передразнил Хоппи глубокий вальяжный голос Страуда. – Обязательно будет много чего.

Глава 15

Уже тридцать шесть часов Уолт Дэнджерфилд лежал на своей койке в полубессознательном состоянии, понимая теперь, что у него не язва, а острая сердечная недостаточность, которая, вероятно, вскоре убьет его. Несмотря на то что сказал психоаналитик Стокстилл.

Передатчик спутника продолжал снова и снова передавать запись легкой концертной музыки; успокаивающие звуки струнных инструментов наполняли его уши, создавая пародию на бесполезное утешение. У него даже не было сил встать и добраться до пульта управления, чтобы выключить магнитофон.

«Этот психоаналитик, – с горечью думал он, – говорил о дыхании в бумажный пакет. Это было похоже на сон. Слабый, но в то же время полный уверенности в себе голос. И столько фальши в словах...»

По мере движения спутника по орбите приходили сообщения со всего мира, с каждым витком все новые и новые. Магнитофон старательно записывал их, но этим все и ограничивалось. Дэнджерфилд больше не мог отвечать.

«Наверное, я должен признаться им, – сказал он себе. – Наверное, время – время, которого мы ждали, все мы, – наконец-то пришло».

Он долго полз на четвереньках и в конце концов забрался в кресло у микрофона, с которого в течение семи лет вещал на весь мир. Некоторое время он просто сидел и отдыхал, а потом включил один из многочисленных магнитофонов, взял микрофон и начал диктовать сообщение, которому предстояло в скором будущем воспроизводиться бесконечно, заменив собой концертную музыку.

– Друзья мои, с вами говорит Уолт Дэнджерфилд. Я хочу поблагодарить вас всех за то время, что мы провели вместе, за то, что мы общались, за то, что мы все поддерживали связь. Однако боюсь, что нездоровье больше не позволит мне продолжать общение с вами. Так что с огромным сожалением я вынужден в последний раз прекратить нашу беседу, – продолжал он, с трудом подбирая слова, стараясь говорить так, чтобы как можно меньше расстроить слушателей внизу. Но тем не менее он сказал им правду: он сказал им, что для него это конец и что им придется найти какой-нибудь способ общаться без него, а затем выключил микрофон и машинально прокрутил запись назад.

Пленка оказалась пустой. Он говорил почти пятнадцать минут, но не записалось ни одного слова.

Очевидно, оборудование по какой-то причине вышло из строя, но он был слишком болен, чтобы переживать из-за этого; он снова включил микрофон, переключил кнопки на панели управления и на этот раз приготовился передать свое сообщение в прямом эфире в район, расположенный внизу. Люди, живущие там, просто должны были сообщить об этом остальным, другого выхода не было.

– Друзья мои, – начал он еще раз, – это Уолт Дэнджерфилд. У меня для вас плохие новости, но... – И тут он понял, что говорит в отключенный микрофон. Громкоговоритель над его головой замолчал; ничего не передавалось. В противном случае он услышал бы свой собственный голос из системы мониторинга.

Он сидел и пытался понять, в чем дело, и вдруг заметил кое-что еще, нечто гораздо более странное и зловещее.

Системы со всех сторон от него пришли в движение. Судя по всему, они были в движении уже некоторое время. Высокоскоростные устройства записи и воспроизведения, которыми он никогда не пользовался... впервые за семь лет барабаны вдруг начали вращаться. Глядя на них, он увидел, как включаются и выключаются реле; один барабан остановился, другой начал вращаться на этот раз с небольшой скоростью.

«Ничего не понимаю, – сказал он себе. – Что происходит?»

Очевидно, системы принимали сигналы на высокой скорости, записывали, и теперь одна из них начала воспроизводить, но что привело все это в движение? Не он. Циферблаты показывали, что передатчик спутника работает в эфире, и, как только он осознал это, понял, что сообщения, которые были приняты и записаны, теперь воспроизводятся в эфире, он услышал, как динамик над его головой ожил.

– Худи-худи-ху, – пробормотал, хохотнув, голос – его собственный голос. – Это опять ваш старый друг Уолт Дэнджерфилд. Прошу простить мне затянувшийся концерт. Такого больше не повторится.

«Когда я это сказал? – спрашивал он себя, обалдело слушая передачу. Он был потрясен и озадачен. Его голос звучал так живо, так жизнерадостно... Разве мог я так говорить сейчас? – задумался он. – Так я разговаривал много лет назад, когда был здоров и когда она была еще жива».

– Ну, – продолжал вещать его голос, – это небольшое недомогание, от которого я страдаю... Не иначе как мыши забрались в шкафы с припасами, и вы не удержитесь от смеха, представив, как Уолт Дэнджерфилд отбивается от мышей здесь, в небе, но это правда. Как бы то ни было, часть моих запасов испортилась, а я этого не заметил... но это, как вы понимаете, оказало нежелательное действие на мой ливер. Однако... – И он услышал свой знакомый смешок. – Сейчас я в порядке. Я знаю, вы будете рады это услышать, все вы, люди там, внизу, которые были так добры, что передавали свои пожелания выздоровления, и за это я очень благодарен вам.

Выбравшись из кресла перед микрофоном, Уолт Дэнджерфилд кое-как добрался до своей койки, лег, закрыл глаза и в очередной раз задумался о боли в груди и о том, что она значит. «Стенокардия, – думал он, – вроде бы должна проявляться, будто громадный кулак давит на грудь, а у меня жгучая боль. Если бы я мог еще раз посмотреть микрофильмы на эту тему... может быть, я что-то пропустил. Ну, например: боль локализуется точно под грудиной, а не с левой стороны. Это о чем-то говорит?

Или, может быть, я в полном порядке, – думал он, с усилием вставая с койки. – Может быть, Стокстилл, психиатр, уговаривавший меня дышать углекислым газом, был прав, может быть, болезнь только у меня в сознании – от многолетнего одиночества».

Но в это он не верил. Болезнь казалась слишком уж реальной.

Был еще один факт, связанный с его болезнью, который приводил его в замешательство. Он не смог, как он ни старался, понять его значение и поэтому даже не потрудился сообщить об этом наблюдении нескольким врачам и больницам с Земли. Теперь было уже слишком поздно, потому что у него уже не хватало сил управлять передатчиком.

Боль вроде бы всегда усиливалась, когда он пролетал над Северной Калифорнией.

Посреди ночи Эди разбудило взволнованное бормотание Билла Келлера.

– Что случилось? – сонно спросила она, пытаясь понять, что брат хочет ей сказать. Когда она села на кровати, протирая глаза, бормотание перешло в крик.

– Хоппи Харрингтон! – кричал он из ее живота. – Он перехватил спутник! Хоппи теперь управляет спутником Дэнджерфилда! – Он вновь и вновь повторял эти фразы.

– Откуда ты знаешь?

– Мне сказал мистер Блутгельд, он теперь внизу, но все равно видит, что происходит наверху. Сделать он ничего не может, к тому же он сумасшедший. Но знает все, что у нас происходит. Он ненавидит Хоппи, потому что Хоппи убил его.

– А Дэнджерфилд? – спросила она. – Он тоже мертвый?

– Нет, внизу его нету, – сказал брат после продолжительной паузы. – Так что, думаю, он жив.

– Кому мне сказать? – спросила Эди. – О том, что сделал Хоппи.

– Скажи маме, – потребовал ее брат. – Прямо сейчас иди и скажи.

Эди соскочила с кровати, подбежала к двери, пересекла холл и, распахнув дверь родительской спальни, позвала:

– Мама, я должна кое-что тебе сказать... – И тут ее голос сорвался, потому что мамы не было. В кровати лежал лишь один спящий человек, ее отец. Ее мать – она поняла это сразу – ушла и больше не вернется.

– Где она? – заголосил внутри нее Билл. – Я знаю, что ее тут нет, я не чувствую ее.

Эди медленно прикрыла дверь родительской спальни.

«Что же делать?» – спросила она себя, расхаживая по холлу и дрожа от ночного холода.

– Помолчи! – велела она Биллу, и его крики опять сменились тихим бормотанием.

– Ты должна найти ее, – повторял Билл.

– Не могу, – сказала она. Она знала, что это безнадежно. – Дай мне подумать, что еще можно сделать. – Она вернулась в свою спальню за халатом и тапочками.

Бонни сказала Элле Харди:

– У вас здесь очень хороший дом. Странно, однако, возвращаться в Беркли после стольких лет. – Она ощущала невероятную усталость. – Надо ложиться спать, а не то я рухну. – Было два часа ночи. Взглянув на Эндрю Гилла и Стюарта, она добавила: – Мы очень быстро добрались. Еще год назад на это потребовалось бы три дня.

– Да, – сказал Гилл и зевнул. Он тоже выглядел усталым, поскольку правил большую часть дороги – они поехали на его конном автомобиле.

Мистер Харди сказал:

– В это время, миссис Келлер, мы обычно принимаем передачу с позднего пролета спутника.

– О, – сказала она. Передача нисколько не интересовала ее, но она знала, что им неизбежно придется послушать хотя бы немного из вежливости. – Значит, вы ежедневно слушаете две передачи?

– Да, – сказал мистер Харди, – и мы искренне считаем, что ради этого можно и недоспать. Хотя несколько последних недель... – Он махнул рукой. – Вы, конечно же, знаете это не хуже меня. Дэнджерфилд очень болен.

Все ненадолго умолкли. Потом Харди продолжил:

– Если откровенно, то последние пару дней от него не было ничего, кроме программы легкой музыки, которую он автоматически повторял... Так что... – Он оглядел всех четверых. – Вот почему мы возлагали столько надежд на сегодняшнюю ночную передачу.

Бонни подумала: завтра предстоит столько дел, но он прав, мы должны быть готовы к неизбежному. Мы должны знать, что происходит на спутнике, это слишком важно для всех нас. Ей стало грустно. «Уолт Дэнджерфилд, – подумала она, – ты умираешь там в одиночестве? Или ты уже мертв, а мы еще этого не знаем?»

Предстоит ли нам вечно слушать легкую классическую музыку и арии из опер? По крайней мере, до тех пор, пока спутник не упадет на Землю или, наоборот, уплывет от нее и, в конце концов, притянется к Солнцу.

– Я включу, – сказал Харди, взглянув на часы. Он пересек комнату и осторожно включил радио. – Приемник очень долго греется, – извинился он. – Я думаю, что там села лампа; мы попросили Ассоциацию мастеров Западного Беркли проверить ее, но они сказали, что они сильно заняты, что у них слишком много работы. Я бы сам посмотрел, но... – Он печально пожал плечами. – Когда я в прошлый раз пытался починить его, то сделал только хуже.

Стюарт сказал:

– Вы так напугаете мистера Гилла.

– Нет, – сказал Гилл. – Я понимаю. Радиоаппаратурой всегда занимались узкие специалисты. В Вест-Марине то же самое.

Миссис Харди сказала Бонни:

– Стюарт говорил, что вы раньше жили здесь.

– Я некоторое время работала в радиационной лаборатории, – ответила Бонни. – А потом еще в Ливерморе, тоже от университета. Конечно... – Она замялась. – Все так изменилось. Я совершенно не узнаю Беркли. Пока мы ехали, я не увидела ничего знакомого, за исключением разве что самой Сан-Пабло-авеню. Все магазинчики – они кажутся новыми.

– Они действительно новые, – сказал Дин Харди. Из репродуктора приемника слышалось потрескивание статических разрядов, и он склонился поближе к нему. – Обычно мы принимаем ночную передачу на 640 килогерцах. Извините. – Он отвернулся от остальных и сосредоточился на приемнике.

– Зажги масляную лампу, – сказал Гилл. – Так ему легче будет настраивать.

Бонни так и сделала, подумав про себя, что даже здесь, в большом городе, люди пользуются примитивными масляными светильниками. Она-то полагала, что здесь давно восстановили электроснабжение, по крайней мере частично. В каком-то отношении, поняла она, они даже отстают от Вест-Марина. А в Болинасе...

– Ах! – воскликнул мистер Харди, прервав ее размышления. – Кажется, поймал. И это не музыка. – Его лицо просветлело, словно осветилось изнутри.

– О боже, – сказала Элла Харди. – Я молилась, чтобы ему стало лучше. – Она всплеснула руками.

Из динамика громко прогремел дружелюбный непринужденный знакомый голос:

– Привет всем вам, ночным пташкам внизу. Как вы думаете, кто говорит: «Привет, привет и еще раз привет»? – Дэнджерфилд рассмеялся. – Да, ребята, я снова на ногах. И просто кручу все эти старые ручки и регуляторы как сумасшедший... Так точно, сэр. – Его голос звучал тепло, и собравшиеся в комнате тоже расслабились и заулыбались от удовольствия, звучавшего в его голосе. И одобрительно закивали.

– Вы слышите? – спросила Элла Харди. – Да, ему лучше. Определенно, вы же слышите? Он не просто так болтает: ощущаете разницу?

– Худи-худи-ху, – пропел Дэнджерфилд. – Ну а теперь давайте посмотрим, какие у нас есть новости? Вы слышали о враге общества номер один, бывшем физике, которого мы все так хорошо помним? Наш хороший приятель доктор Блутгельд, или, лучше сказать, доктор Смерть. Как бы там ни было, я думаю, вы все уже знаете, что дорогого доктора Смерти с нами больше нет. Да-да.

– До меня дошел слух об этом, – возбужденно отозвался мистер Харди. – От торговца, который прилетел на воздушном шаре откуда-то из Марина.

– Т-с-с-с! – шикнула Элла Харди.

– Именно так, – говорил Дэнджерфилд. – Некая особа из Северной Калифорнии позаботилась о докторе Б. Хорошо позаботилась. И мы в неоплатном долгу перед этой особой, потому что – ну, просто подумайте об этом, ребята, – эта особа немного неполноценна. И все же этот человек смог сделать то, что не смог бы никто другой. – Теперь голос Дэнджерфилда звучал твердо, непреклонно; это была новая интонация, которой никогда раньше от него не слышали. Слушатели растерянно переглянулись. – Я говорю о Хоппи Харрингтоне, друзья мои. Вам не знакомо это имя? А надо бы его знать, потому что без Хоппи никого из вас не было бы в живых. – Харди, хмурясь и потирая подбородок, вопросительно взглянул на Эллу.

– Этот Хоппи Харрингтон, – продолжал Дэнджерфилд, – пришиб доктора Б. с расстояния добрых четырех миль и сделал это без всякого труда. Очень даже просто. Вы считаете, что протянуть руку и дотронуться до человека, находящегося за четыре мили от вас, невозможно? Ух, какие длинные руки, не правда ли, ребята? И очень сильные. Что ж, я расскажу вам кое-что еще более интересное. – Голос стал доверительным, понизился почти до шепота. – У Хоппи вообще нет рук. – И Дэнджерфилд замолчал.

Бонни тихонько сказала:

– Эндрю, это же он, да?

– Да, дорогая. Я тоже так думаю, – ответил Гилл, повернувшись к ней всем корпусом.

– Кто? – спросил Стюарт Маккончи.

Голос по радио зазвучал снова, на этот раз спокойнее, но и более мрачно. А если точнее – стал холодным и суровым.

– Была предпринята попытка вознаградить мистера Харрингтона. Не слишком впечатляющая. Несколько сигарет и немного плохого виски – если это можно назвать наградой. И несколько пустых фраз, произнесенных дешевым местным политиком. Вот и все, вот и все, что нашлось для человека, который спас нас всех. Я думаю, они решили...

Элла Харди сказала:

– Это не Дэнджерфилд.

Мистер Харди повернулся к Гиллу и Бонни.

– Кто это? Вы знаете?

Бонни сказала:

– Это Хоппи.

Гилл кивнул.

– Он что, там? – удивился Стюарт. – На спутнике?

– Не знаю, – сказала Бонни. – И какая разница. Он теперь управляет спутником, вот что важно.

«И мы думали, что, уехав в Беркли, вырвемся оттуда, – сказала она себе. – Что мы избавимся от Хоппи».

– Я не удивлена, – сказала она вслух. – Он давно готовился. Все остальное было тренировкой именно для этого.

– Но хватит об этом, – провозгласил голос по радио уже совсем иным, непринужденным тоном. – О человеке, который спас нас всех, вы еще услышите; я буду время от времени вводить вас в курс событий. Старина Уолт этого не забудет. А теперь немного музыки. Как насчет настоящего, классического пятиструнного банджо, друзья? Настоящая, аутентичная американская народная музыка старых времен... «На ферме Пенни» в исполнении Пита Сигера, величайшего из мастеров фолк-музыки.

Последовала пауза, а потом из репродуктора грянул симфонический оркестр.

Бонни задумчиво сказала:

– Хоппи ошибся. Еще не до конца разобрался в управлении.

Симфонический оркестр внезапно умолк. Снова воцарилась тишина, а затем что-то заверещало на повышенной скорости, отчаянно пискнуло и оборвалось. Бонни невольно улыбнулась. Наконец с запозданием послышались звуки пятиструнного банджо.

Простонародный тенорок звучал под треньканье банджо. Люди в комнате сидели и слушали, повинуясь давней привычке; из радиоприемника лилась музыка. На протяжении семи лет они зависели от этой процедуры, они приросли к ней, она стала частью их физического тела, их инстинктом. И все же Бонни чувствовала стыд и отчаяние, воцарившиеся вокруг нее. Никто в комнате до конца не понимал, что произошло; сама она испытывала лишь оцепенение и растерянность. К ним вернулся Дэнджерфилд, и в то же время у них его не было; у них была внешняя форма, видимость, но случилось ли это на самом деле, по сути? Это было какое-то вымученное видение, похожее на призрака; оно было неживым, даже нежизнеспособным. Все шло своим чередом, но было пустым и мертвым. В происходившем было что-то особенное, как будто холод и одиночество каким-то образом объединились, чтобы образовать вокруг человека на спутнике новую оболочку. Оболочку, которая закрывала живое существо и уничтожала его.

«Убийство, постепенное разрушение Дэнджерфилда, – думала Бонни, – было преднамеренным, и исходило оно не из космоса, не откуда-то извне, а снизу, из знакомых мест. Дэнджерфилд умер не от многолетней изоляции; он был поражен тщательными манипуляциями, исходящими из того самого мира, с которым он изо всех сил пытался установить контакт. Если бы он мог отрезать себя от нас, – подумала она, – он был бы сейчас жив. В тот самый момент, когда он слушал нас, принимал наши сигналы, его убивали – и он ни о чем не догадывался. Он даже сейчас не догадывается, – решила она. – Вероятно, это ставит его в тупик, если он в данный момент способен к восприятию, к осознанию происходящего в какой-либо форме».

– Это ужасно, – без выражения произнес Гилл.

– Ужасно, – согласилась Бонни, – но неизбежно. Он был слишком уязвим там, в космосе. Если бы не было Хоппи, это рано или поздно сделал бы кто-нибудь другой.

– Что же делать? – сказал мистер Харди. – Если вы уверены в этом, то, наверное...

– О, – перебила Бонни. – Мы уверены. Вне всякого сомнения. Вы считаете, что нам следует собрать делегацию и опять обратиться к Хоппи? Попросить его прекратить. Я представляю, что он скажет. «Я представляю, – продолжила она про себя, – на какое расстояние мы сможем подойти к его лачуге перед тем, как он уничтожит нас. Может быть, мы и сейчас в этой комнате находимся слишком близко к нему. Ни за что на свете, – говорила она себе, – я не подойду ни на шаг ближе к нему. Нет, я, пожалуй, отправлюсь дальше, я уговорю Эндрю Гилла отправиться со мной, и если не его, то Стюарта, если не Стюарта, то кого-нибудь еще. Я буду постоянно перемещаться, не стану нигде задерживаться и, возможно, смогу укрыться от Хоппи. Другие меня сейчас не волнуют, потому что я слишком испугана, я думаю только о себе».

– Энди, – сказала она Гиллу, – послушай. Я хочу уехать.

– Ты имеешь в виду: из Беркли?

– Да. – Она кивнула. – Дальше по побережью, до Лос-Анджелеса. Я уверена, у нас получится. Мы доберемся туда, и все будет хорошо. Я точно знаю.

Гилл сказал:

– Я не могу, дорогая. Я должен вернуться в Вест-Марин. У меня там бизнес, и я не могу его бросить.

Она в ужасе спросила:

– Ты собираешься вернуться в Вест-Марин?

– Да. Почему бы и нет? Мы не можем все бросить только потому, что Хоппи так поступил. С нас-то за что спрашивать. Даже Хоппи не станет.

– Станет, – возразила она. – Он спросит за все. В свое время. Я это предвижу.

– Значит, подождем, – ответил Гилл. – До тех пор. А пока нужно делать дело. – Он обернулся к Харди и Стюарту Маккончи: – Я бы лег спать, потому что, видит Бог, завтра нам нужно будет очень много чего обсудить. – Он поднялся. – Может быть, все еще уладится. Нельзя отчаиваться. – Он хлопнул Стюарта по спине. – Согласны?

Стюарт сказал:

– Однажды мне пришлось прятаться в разгрузочном люке под тротуаром. Придется ли мне снова лезть туда? – Он обвел взглядом собеседников, ожидая ответа.

– Да, – сказала Бонни.

– Значит, полезу, – сказал он. – Но я не остался там, а вылез наружу. И снова вылезу. – Он тоже встал. – Гилл, вы можете переночевать у меня. А вы, Бонни, можете остаться у Харди.

– Да, – бодро сказала Элла Харди. – У нас много комнат, и мы можем предложить вам, миссис Келлер, любую. Пока вы не найдете себе постоянное жилье.

– Прекрасно, – автоматически ответила Бонни. – Замечательно. – Она потерла глаза. «Я могу выспаться, – подумала она. – Это уже хорошо. А что дальше? Дальше и посмотрим. Если, – мысленно добавила она, – мы доживем до завтра».

– Бонни, – внезапно обратился к ней Гилл, – тебе трудно было поверить в то, что все это устроил Хоппи? Или, наоборот, легко? Ты настолько хорошо его знаешь? И можешь понять?

– Я думаю, – сказала она, – что у него неограниченные амбиции. Но этого следовало ожидать. Теперь он способен дотянуться куда дальше, чем любой из нас; он же сам сказал, что у него длинные, очень длинные руки. Он великолепно компенсировал свою инвалидность. Им надо восхищаться.

– Да, – сказал Гилл. – Я им восхищаюсь. Сильно.

– Если бы я могла допустить, что он удовлетворится этим, – сказала она, – то не боялась бы так сильно.

– Вот кого мне жаль, – сказал Гилл, – так это Дэнджерфилда. Он вынужден лежать там, больной, беспомощный и слушать все это.

Она кивнула, но не стала представлять себе эту картину, потому что не вынесла бы ее.

Эди Келлер в халате и тапочках пробиралась в темноте к дому Хоппи Харрингтона.

– Быстрее, – сказал Билл из ее живота. – Они говорят, что он знает о нас и что мы в опасности. Если мы подойдем к нему достаточно близко, я смогу сымитировать голос кого-нибудь из мертвых, потому что он их боится. Мистер Блейн говорит, что это потому, что мертвые для него как отцы, много отцов, и...

– Помолчи, – перебила его Эди. – Дай мне подумать. – В темноте она заблудилась и сейчас не могла найти дорогу через дубраву. Она остановилась, с трудом переводя дыхание, и попыталась сориентироваться в тусклом свете полуме-сяца.

«Мне нужно направо, – решила она. – Спуститься с холма. Главное – не упасть. Он услышит шум, он слышит очень далеко, почти все». Она осторожно, шаг за шагом, стараясь дышать как можно тише, сошла вниз.

– Я подготовил отличную имитацию, – пробубнил Билл, которому никак не хотелось молчать. – Это будет так: когда я окажусь рядом с ним, то заговорю кем-нибудь из мертвых, а тебе это не понравится, потому что... будет плаксиво, что ли, но это только на несколько минут, а потом они смогут говорить с ним напрямую – из тебя. Это сгодится, потому что, когда он услышит...

– Сгодится, – согласилась она, – только ненадолго.

– Послушай, что они говорят. Они говорят: «Нам за нашу глупость преподали ужасный урок. Так Бог открывает глаза тому, кто не желает видеть». Знаешь, что это такое? Так говорил священник, который читал проповедь, когда Хоппи был маленьким и отец принес его в церковь на спине. Он помнит это, хотя прошло много лет. Это был самый ужасный момент в его жизни; знаешь почему? Потому что тот священник заставил всех в церкви смотреть на Хоппи, а это было неправильно, и отец Хоппи больше туда не приходил. Но во многом именно из-за этого священника Хоппи стал таким, какой он есть. Так что он по-настоящему боится того священника, и когда снова услышит его голос...

– Замолчи! – потребовала Эди. Они находились над домом Хоппи, она видела свет внизу. – Билл, пожалуйста, пожалуйста...

– Но я ведь должен объяснить тебе, – не унимался Билл, – когда...

Он умолк. В ней ничего не было. Она сделалась пустой.

– Билл, – сказала она.

Он исчез.

Перед ее глазами в тусклом лунном свете висело нечто, чего она никогда раньше не видела. Оно поднималось, покачиваясь, длинные светлые волосы развевались сзади, как хвост; оно поднималось, пока не оказалось прямо перед ее лицом. У него были крошечные мертвые глазки и разинутый рот, весь этот предмет был не чем иным, как маленькой твердой круглой головкой, похожей на бейсбольный мяч. Изо рта существа донесся писк, а затем оно снова взмыло вверх, освобожденное. Она смотрела, как оно – он, ее брат Билл, поднимался все выше и выше, поднимался над деревьями, плавно поднимался в незнакомой атмосфере, которой он никогда раньше не знал.

– Билл, – сказала она, – он вынул тебя из меня. Он выставил тебя наружу. И ты уходишь, – поняла она. – Хоппи заставил тебя уйти.

Вернись, – сказала она, но это было пустое слово, потому что он не может жить вне ее. Она это знала. Так сказал доктор Стокстилл. Он не может родиться, а Хоппи услышал его и заставил родиться, потому что знал, что он умрет.

«Ты не сможешь изобразить тот голос, какой собирался, – поняла она. – Я просила тебя помолчать, а ты не захотел». Встав на цыпочки, она видела – или думала, что видела, – над собой маленький предмет со шлейфом волос... а потом он беззвучно исчез.

Она осталась одна.

Зачем идти дальше? Все кончено. Она повернулась и, повесив голову, зажмурившись, нащупывая путь ногами, побрела вверх по склону. Внутри у нее было пусто, по лицу текли слезы. «Если бы ты помолчал, – думала она, – он не услышал бы тебя. Я ведь говорила тебе. Много раз говорила».

Она уныло тащилась домой.

Паря в атмосфере, Билл Келлер мало что видел и мало что слышал. Он чувствовал жизнь деревьев и животных и двигался между ними. Он чувствовал на себе постоянный нажим, поднимавший его, но не забыл текст, предназначенный для имитации, и произнес его. Его голос прозвучал в холодном воздухе жалко и слабо, но потом собственные уши уловили его, и он воскликнул:

– Нам за нашу глупость преподали ужасный урок, – пропищал он, и его голос, отдавшийся эхом, восхитил его самого.

Нажим, поднимавший его, исчез, его мотнуло в сторону, он радостно поплыл, а потом нырнул. Он опускался все ниже и ниже и, прежде чем коснуться земли, начал отклоняться в сторону, ведомый присутствием живого существа, пока не повис над антенной и домом Хоппи Харринг-тона.

– Так Бог открывает глаза тому, кто не желает видеть! – прокричал он своим слабым, писклявым голоском. – Мы ясно видим, что пора призвать к прекращению высотных испытаний атомных бомб. Я призываю вас всех писать письма президенту Джонсону! – Он понятия не имел, кто такой президент Джонсон. Возможно, живой человек. Он огляделся, пытаясь отыскать его, но не увидел; он увидел дубравы, полные животных, он увидел бесшумно летящую птицу с широкими крыльями, огромным клювом и вытаращенными глазами. Билл испуганно пискнул, когда бесшумная птица с коричневыми перьями скользнула в его сторону.

Птица издала ужасный звук, полный алчного желания растерзать добычу.

– Все, – кричал Билл, пролетая в темноте сквозь холодный воздух, – должны отправить письма протеста!

Он и птица скользили над деревьями в тусклом лунном свете, сверкающие глаза птицы неотрывно следили за ним.

Сова настигла его. И проглотила в одно мгновение.

Глава 16

Он снова оказался внутри. Он не мог ни видеть, ни слышать; он обрел эти способности лишь на несколько минут, и они истекли.

Сова, ухая, полетела дальше.

Билл Келлер сказал сове:

– Ты слышишь меня?

Может быть, она слышала, а может, и нет; это была всего лишь сова, у нее не было никакого разума, в отличие от Эди. Это совсем другое.

– Могу ли я жить внутри тебя? – спросил он птицу. – Прятаться здесь, где никто не догадается... ты летаешь своими путями, по своим делам. – Вместе с ним в сове находились тела мышей и какое-то существо, достаточно большое, чтобы продолжать пытаться жить, которое шевелилось и царапалось.

– Ниже, – сказал он сове. Глазами совы он увидел дубы, увидел ясно, как будто все вокруг было залито светом. Миллионы отдельных предметов лежали неподвижно, а затем он заметил один, который двигался – он был живым, и сова повернулась в ту сторону. Существо, ничего не подозревая, не слыша ни звука, неспешно вышло на открытое место.

И через мгновение оказалось проглочено. Сова полетела дальше.

«Хорошо, – подумал он. – А есть ли у нее что-нибудь еще? Вот так всю ночь, снова и снова, а потом купание под дождем и долгий крепкий сон. И вот эти мыши – лучшая часть ее жизни? Да».

Он произнес вслух:

– Фергессон не позволяет своим работникам выпивать; это против его религии, да? – И продолжил: – Хоппи, откуда этот свет? От Бога? Ну, знаешь, вроде как в Библии. Это правда?

Сова громко ухнула.

– Хоппи, – сказал он из зоба совы, – в прошлый раз ты говорил, что стало совсем темно. Это так? Совсем нет света?

Тысячи мертвецов в нем громко сетовали, требуя внимания. Он слушал, выбирал, повторял.

– Ты маленький грязный негодяй. Теперь слушайте, – сказал он. – Мы находимся ниже уровня мостовой. Ты, козел безмозглый, оставайся где есть. Я поднимусь и впущу сюда людей, находящихся на улице. Вы расчистите им как можно больше места.

Испуганная сова чаще замахала крыльями, поднялась выше, пытаясь избавиться от непонятного голоса. Но он продолжал, прислушиваясь, выбирая и повторяя.

– Оставайся где есть, – повторил он. В поле зрения снова появились светящиеся окна дома Хоппи; сова сделала круг и вернулась к нему. Она не могла улететь прочь. Он заставлял ее держаться там, где ему нужно. И даже постепенно приближаться к Хоппи.

– Ты, козел безмозглый, – сказал он, – оставайся где есть.

Сова опустилась ниже и опять заухала в попытке освободиться. Она попалась и знала это. Сова ненавидела своего пленителя.

– Президент должен прислушаться к нашим мольбам, – сказал он, – пока еще не поздно.

Отчаянным усилием сова исполнила свое инстинктивное действие, она отрыгнула его, и он упал, пытаясь на лету уловить какой-нибудь воздушный поток. Он рухнул на прелые листья среди травы, прокатился, чуть слышно попискивая, и в конце концов оказался в ямке.

Освобожденная сова взмыла вверх и исчезла.

– Да будет человеческое сострадание свидетелем этому, – сказал он, лежа в ямке, голосом священника из давних времен. – Это сделали мы сами, и здесь мы видим результаты собственной глупости человечества.

Лишившись совиных глаз, он видел лишь смутно, освещения как не бывало, и остались лишь несколько ближних контуров. Деревья.

Еще он видел на фоне ночного неба силуэт дома Хоппи. Совсем недалеко.

– Впустите меня, – сказал Билл, шевеля губами. Он катался по ямке, бился, пока листья не зашевелились. – Я хочу внутрь.

Зверек, услышав его, насторожился и отбежал подальше.

– Внутрь, внутрь, внутрь, – повторял Билл. – Я не могу долго находиться снаружи. Я умру. Эди, где ты? – Он не чувствовал ее присутствия, он чувствовал лишь присутствие фокомелуса в его доме.

И, прилагая невероятные усилия, покатился туда.

Рано утром доктор Стокстилл пришел к дощатой, покрытой рубероидом хижине Хоппи, чтобы предпринять четвертую попытку лечения Уолта Дэнджерфилда. Передатчик, как он заметил, был включен, и лампы в комнате горели. Немного растерявшись, он постучал в дверь.

Дверь открылась. Хоппи Харрингтон сидел в своем мобиле. Он посмотрел на доктора каким-то странным, настороженным взглядом, словно защищаясь.

– Хочу попробовать еще раз, – сказал Стокстилл, заранее зная о тщете своих усилий, но все равно не желая сдаваться. – Можно?

– Да, сэр, – сказал Хоппи. – Можно.

– Дэнджерфилд еще жив?

– Да, сэр. Если бы он умер, я знал бы об этом. – Хоппи отъехал в сторону, чтобы пропустить доктора. – Он должен быть там, у себя.

– Что случилось? – спросил Стокстилл. – Вы не спали всю ночь?

– Да, – сказал Хоппи. – Учился совершать действия. – Он еще немного проехал на мобиле и нахмурился. – Это трудно, – сказал он, явно полностью сосредоточившись на управлении коляской.

– По зрелом размышлении, я понял, что идея о терапии углекислым газом была ошибочной, – сказал Стокстилл, усевшись перед микрофоном. – На этот раз я попробую кое-какие свободные ассоциации, если, конечно, смогу связаться с ним.

Фокомелус продолжал кататься по комнате. Вот коляска зацепила угол стола.

– Это нечаянно, – сказал Хоппи. – Извините. Я больше не буду.

– Вы ведете себя необычно, – сказал Стокстилл.

– Нет, как раз обычно, – сказал фокомелус. – Я Билл Келлер. А не Хоппи Харрингтон. – Он указал правым манипулятором. – Вот Хоппи. Теперь он вот такой.

В углу лежал сморщенный тестообразный предмет длиной в несколько дюймов; его рот зиял застывшей пустотой. В нем было что-то человеческое, и Стокстилл подошел и взял его в руки.

– Это был я, – сказал фокомелус. – Но этой ночью я подобрался к нему так близко, что смог перейти. Он сопротивлялся, но ему было очень страшно, и я победил. Я непрерывно произносил имитации. Его добил священник.

Стокстилл, все так же державший в руках маленького иссохшего гомункулуса, ничего не ответил.

– Вы умеете пользоваться передатчиком? – спросил фокомелус. – Потому что я не умею. Я пытался, но не смог. Я научился зажигать и гасить лампы. Тренировался всю ночь. – В подтверждение своих слов он подкатился к стене, поднял манипулятор и несколько раз щелкнул выключателем.

Еще немного помолчав, Стокстилл сказал, глядя на крошечное мертвое существо, которое продолжал держать в руке:

– Я знал, что оно не выживет.

– Оно некоторое время жило, – ответил фокомелус. – Около часа, это ведь очень хорошо, правда? Часть этого времени оно провело в сове. Не знаю, это считается?

– Я... лучше попробуем связаться с Дэнджерфилдом, – сказал Стокстилл. – Он ведь может умереть в любой момент.

– Да, – сказал фокомелус и кивнул. – Забрать это у вас? – Он протянул манипулятор, и Стокстилл отдал ему гомункулуса. – Сова съела меня, – сказал фок. – Мне это не понравилось, но вот глаза у нее замечательные. Мне понравилось ими пользоваться.

– Да, – задумчиво сказал Стокстилл. – У сов действительно великолепное зрение. Вы, наверное, получили потрясающее впечатление. – То, что он только что держал в руках, казалось ему совершенно невозможным. А вот таким уж странным не было: фок оказался на расстоянии нескольких дюймов от Билла, и этого было достаточно. И что это по сравнению с тем, что он сделал с доктором Блутгельдом? Очевидно, после этого фок утратил бдительность, потому что Билл, освободившись от тела своей сестры, смешался сначала с одним веществом, а затем с другим. И в конце концов нашел фока и тоже смешался с ним, а в конце концов вытеснил его из собственного тела.

Это была неравноценная сделка. Хоппи Харрингтон, безусловно, проиграл: тело, которое он получил в обмен на свое собственное, просуществовало самое большее несколько минут.

– Вы знаете, – сказал Билл Келлер, запинаясь, как будто ему все еще было трудно управлять телом фокомелуса, – что Хоппи на некоторое время завладел спутником? Все переполошились, разбудили меня ночью, сообщили об этом, а я разбудил Эди. Вот так я и попал сюда, – добавил он с напряженным, серьезным выражением лица.

– И что ты собираешься делать дальше? – спросил Стокстилл.

Фок сказал:

– Мне нужно привыкнуть к этому телу. Оно тяжелое. Я чувствую притяжение. Я привык просто плавать. Знаете что? Мне кажется, что эти механические руки очень клевые. Я уже научился много чего делать ими. – Манипуляторы дернулись и прикоснулись к картинке на стене, потом указали на передатчик. – Я должен найти Эди, – сказал фок. – Надо сказать ей, что у меня все в порядке. Она наверняка думает, что я умер.

Повернувшись к микрофону, Стокстилл сказал:

– Мистер Дэнджерфилд, это доктор Стокстилл из Вест-Марина. Вы меня слышите? Если слышите, то ответьте, пожалуйста. Я хотел бы продолжить терапию, которую мы с вами вчера начали. – Он немного подождал, а потом повторил сказанное.

– Повторяйте много раз, – сказал фок, глядя на него. – Наверное, ему будет трудно, потому что он очень слаб. Вероятно, он не может встать на ноги и не понимает, что происходило, пока Хоппи управлял спутником.

Стокстилл кивнул, нажал кнопку микрофона и еще раз повторил те же слова.

– Можно я уйду? – спросил Билл Келлер. – Теперь мне можно поискать Эди?

– Да, – сказал Стокстилл, потирая лоб. Собравшись с мыслями, он добавил: – Будь осторожнее... у тебя может не получиться перейти еще раз.

– Я не хочу переходить, – сказал Билл. – Мне отлично, потому что первый раз получилось так, что здесь нет никого, кроме меня. – Он немного подумал и пояснил: – Я имею в виду, что здесь я один. Я больше не часть кого-то другого. Конечно, я уже переходил, но только в слепую зверушку. Эди обманула меня, и мне это совсем не понравилось. А тут совсем по-другому. – Худое лицо фока прорезала улыбка.

– Все равно будь осторожен, – повторил Стокстилл.

– Да, сэр, – с готовностью ответил фок. – Я постараюсь. Мне не повезло с совой, но тут я не виноват. Я не хотел, чтобы меня глотали. Это сова сама придумала.

Стокстилл подумал: «А вот это придумал ты. Разница есть, я вижу. И это очень важно». Он повторил в микрофон:

– Уолт, это доктор Стокстилл, я все еще пытаюсь с вами связаться. Я думаю, мы сможем много чего сделать и все же помочь вам справиться с вашим состоянием, если вы будете делать то, что я вам говорю. Я предлагаю сегодня попробовать свободные ассоциации, чтобы разобраться в первопричинах вашего напряжения. В любом случае это не принесет никакого вреда; думаю, вы сами это увидите.

Из громкоговорителя доносились только статические разряды.

«Неужели безнадежно? – думал Стокстилл. – Или все же продолжать попытки?»

Он еще раз нажал кнопку микрофона и сказал:

– Уолтер, человек, перехвативший у вас управление спутником... он мертв, и вам можно не опасаться его. Когда вы немного окрепнете, я расскажу вам подробности. Хорошо? Вы согласны? – Он умолк, прислушиваясь. Только шорох статики.

Фок, продолжавший раскатывать по комнате на своем мобиле, как громадный жук в коробке, спросил:

– Можно я буду ходить в школу, когда уйду отсюда?

– Да, – буркнул Стокстилл.

– Но я уже много чего знаю, – сказал Билл, – я же слушал вместе с Эди, когда она ходила в школу. Я не хочу начинать сначала и повторять все, что знаю. Я могу идти дальше вместе с ней. Вы согласны?

Стокстилл кивнул.

– Интересно, что моя мама скажет, – сказал фок.

– Что? – спросил, вздрогнув, Стокстилл. А потом до него дошло, кто имелся в виду. – Она уехала, – сказал он. – Бонни уехала вместе с Гиллом и Маккончи.

– Я знаю, что она уехала, – грустно сказал Билл. – Но она ведь вернется когда-нибудь, да?

– Может быть, и нет, – сказал Стокстилл. – Бонни необычная женщина, очень беспокойная. На нее нельзя полагаться. «Наверное, будет лучше, если она ничего не узнает, – сказал он себе. – Ей было бы немыслимо трудно это перенести. Ведь, – напомнил он себе, – она ничего не знала о тебе. Знали только Эди и я. И Хоппи. И, – подумал он, – сова». – Я, пожалуй, оставлю попытки связаться с Дэнджерфилдом, – неожиданно сказал он. – Может быть, в другой раз...

– Наверное, я мешаю вам, – сказал Билл.

Стокстилл кивнул.

– Извините, – сказал Билл. – Я пытался практиковаться и не знал, что вы придете. Я не хотел вас расстраивать, это случилось внезапно, ночью – я подкатился сюда и пролез под дверь, прежде чем Хоппи понял, а потом было уже слишком поздно, потому что я был рядом с ним. – Увидев выражение лица доктора, он замолчал.

– Это... ни с чем подобным я прежде не сталкивался, – сказал Стокстилл. – Я знал, что ты существуешь. И больше ничего.

Билл горделиво сказал:

– Вы не знали, что я учился переходить.

– Нет, – согласился Стокстилл.

– Попытайтесь еще раз поговорить с Дэнджерфилдом, – сказал Билл. – Не сдавайтесь, потому что я знаю, что он там. Я не стану говорить вам, откуда я это знаю, потому что вы еще сильнее расстроитесь.

– Спасибо тебе, – сказал Стокстилл. – За то, что не говоришь.

Он в очередной раз нажал кнопку микрофона. Фок открыл дверь и выкатился наружу, на дорожку. Там мобиль остановился, и фок нерешительно посмотрел назад.

– Попробуй-ка ты отыскать свою сестру, – сказал Стокстилл. – Она очень обрадуется, можешь не сомневаться.

Когда он в следующий раз повернулся к открытой двери, ни фока, ни его мобиля не было видно.

– Уолт Дэнджерфилд, – сказал Стокстилл в микрофон, – я буду сидеть здесь и пытаться связаться с вами, пока вы не ответите мне или я не узнаю, что вы мертвы. Я не говорю, что у вас нет настоящего физического недуга, но утверждаю, что отчасти причина кроется в удручающе плохом, во многих отношениях, состоянии вашей психики. Или вы не согласны? И после того, через что вы прошли, видя, как у вас отнимают управление...

Из динамика далекий голос отрывисто произнес:

– Ладно, Стокстилл. Я попытаюсь попробовать ваши свободные ассоциации. Хотя бы для того, чтобы доказать вам, что я на самом деле безнадежно болен физически.

Доктор Стокстилл вздохнул и расслабился на стуле.

– Наконец-то. Вы все время меня слышали?

– Да, дружище, – сказал Дэнджерфилд. – И гадал, сколько же времени вы будете бубнить. Похоже, что вечно. В чем в чем, а в настойчивости вам, ребята, не откажешь.

Откинувшись на спинку стула, Стокстилл дрожащими руками закурил «Золотую марку делюкс» и сказал:

– Вы можете лечь и устроиться поудобнее?

– Я и так лежу, – сухо ответил Дэнджерфилд. – Уже пять дней, между прочим.

– И вам следует как можно больше расслабиться. Лягте на спину.

– Как кит, – сказал Дэнджерфилд. – Как селедка в рассоле. Правильно? Ну что, побеседуем о моей детской тяге к инцесту? Минуточку... Вот вроде бы я наблюдаю за своей матерью, которая причесывается за туалетным столиком. Она очень хорошенькая. Нет, извините, ошибка вышла. Это я смотрю кино с Нормой Ширер. Поздний-поздний сеанс по телевизору. – Он слабо рассмеялся.

– Ваша мать была похожа на Норму Ширер? – спросил Стокстилл. Он положил перед собой бумагу и карандаш и делал пометки на листе.

– Скорее на Бетти Грэбл, – ответил Дэнджерфилд. – Если помните такую. Но, вероятно, это было еще до вас. Я, знаете ли, стар. Чуть не тысяча лет... пребывание тут, в одиночестве, сильно старит.

– Просто продолжайте говорить, – сказал Стокстилл. – Все, что придет вам в голову. Не старайтесь управлять мыслями, говорите первое, что придет в голову.

Дэнджерфилд сказал:

– Может быть, мне, вместо того чтобы знакомить мир с великими классиками, лучше будет изрекать свободные ассоциации на тему травматических детских впечатлений при посещении туалета? Интересно, заинтересует ли это человечество так же сильно. Лично мне это кажется довольно увлекательным.

Стокстилл невольно рассмеялся.

– Вы человечны, – сказал Дэнджерфилд с удовлетворением в голосе. – По-моему, это хорошо. Очко в вашу пользу. – Он рассмеялся своим старым знакомым смехом. – У нас обоих есть кое-что общее; мы оба считаем, что то, что мы здесь делаем, действительно очень за-бавно.

Уязвленный Стокстилл сказал:

– Я хочу вам помочь.

– А, к черту, – ответил слабый далекий голос. – Ведь это я помогаю вам, док. В глубине души вы сами это знаете. Вам нужно снова почувствовать, что вы делаете что-то стоящее, не так ли? Когда, по-вашему, у вас впервые возникло это чувство? Просто лежите на спине, а я отсюда, сверху, сделаю все остальное. – Он хохотнул. – Вы, конечно, понимаете, что я записываю это на пленку; я собираюсь каждый вечер транслировать нашу дурацкую болтовню над Нью-Йорком – там любят такие интеллектуальные штучки.

– Прошу вас, – сказал Стокстилл, – давайте продолжим.

– Худи-худи-ху... – пропел Дэнджерфилд. – Ради бога. Можно я поговорю о девочке, в которую влюбился в пятом классе? Вот тут-то и зародились мои фантазии об инцесте. – Он немного помолчал, а затем задумчиво произнес: – Знаете, я ведь очень давно не вспоминал о Майре. Ни разу за двадцать лет.

– Вы приглашали ее на танцы или еще что-нибудь в этом роде?

– В пятом классе? – воскликнул Дэнджерфилд. – Вы с ума сошли? Конечно нет. Но я поцеловал ее. – Его голос стал спокойнее, больше похож на прежний. – Этого я никогда не забуду, – добавил он.

В репродукторе затрещали помехи.

Когда Стокстилл вновь сумел разобрать слова, Дэнджерфилд говорил:

– ...А потом Арнольд Кляйн стукнул меня по башке, и я ответил ему тем же, как он и заслуживал. Вы следите за мной? Интересно, сколько сотен моих заядлых слушателей слышат нашу беседу? Я вижу, как загораются огоньки, – со мной пытаются связаться на разных частотах. Подождите, док. Я должен ответить на некоторые из этих вызовов. Кто знает, может быть, среди них есть другие психоаналитики, еще лучше. – На прощание он добавил: – И по более низким ценам.

Тишина. И вновь заговорил Дэнджерфилд:

– Только что мне сказали, что я правильно сделал, надавав Арнольду Клейну по башке, – бодро объявил он. – Пока голоса распределяются четыре к одному. Мне продолжать?

– Да, пожалуйста, – сказал Стокстилл, делая очередную пометку.

– Ну, – продолжил Дэнджерфилд, – потом была Дженни Линхарт. Это уже в младшем шестом классе^[19].

Спутник на орбите приблизился, и прием стал увереннее и яснее. А может быть, Хоппи Харрингтон сделал очень хорошее оборудование. Доктор Стокстилл откинулся на спинку стула, покуривал сигарету и слушал, как голос становился все громче и в конце концов загремел, гулко раскатываясь по комнате.

«Сколько же раз, – думал он, – Хоппи сидел здесь, слушая передачи со спутника? Строил планы, готовился к решающему дню. А теперь все кончено. Интересно, фокомелус – Билл Келлер – забрал эту высохшую сморщенную штуку? Или она все еще где-то здесь?»

Стокстилл не стал смотреть по сторонам, он сосредоточился на голосе, который теперь звучал с такой силой. Он просто не позволял себе замечать что-либо еще в этой комнате.

Бонни Келлер проснулась в непривычной, но мягкой постели в незнакомой комнате и растерялась спросонок. Из окна лился рассеянный желтый свет – несомненно, утреннего солнца, а над ней склонился, протягивая к ней руки, мужчина, которого она хорошо знала. Это был Эндрю Гилл, и на мгновение она представила – намеренно позволила себе представить, – что это происходит семь лет назад, в день «Т».

– Привет, – пробормотала она, притянув его к себе. И тут же воскликнула: – Прекрати! Ты меня раздавишь, и ты еще не побрился. Что происходит? – Она резко села, оттолкнув его.

– Ты только не волнуйся, – сказал Гилл. И, отбросив одеяло, он подхватил ее на руки и понес через комнату к двери.

– Куда мы идем? – спросила она. – В Лос-Анджелес? Вот так, я на руках у тебя?

– Мы сейчас кое-что послушаем. – Он плечом открыл дверь и вынес ее в маленький, с низким потолком холл.

– Кого? – удивилась она. – Постой, я же не одета. – На ней было лишь нижнее белье, в котором она спала.

Впереди она увидела гостиную Харди, и там, около радиоприемника, стояли со светящимися искренней, прямо-таки детской радостью лицами Стюарт Маккончи, супруги Харди и еще несколько мужчин. Она решила, что это работники мистера Харди.

Из динамика донесся голос, который они слышали прошлой ночью, – но тот ли самый голос? Она слушала, не замечая, как Эндрю Гилл усаживался, держа ее на коленях: «... а потом Дженни Линхарт сказала мне, – говорил голос, – что, по ее мнению, я похож на большого пуделя. Я думаю, это было связано с тем, что волосы мне стригла моя старшая сестра. Я действительно был похож на большого пуделя. Это не было оскорблением. Это была просто констатация, извещавшая, что она замечает меня. Но это ведь лучше, чем оставаться незамеченным, не так ли?» – Дэнджерфилд помолчал, словно ожидая ответа.

– С кем он разговаривает? – спросила она, все еще одурманенная сном, еще не до конца проснувшись. И тут она поняла, что это значит. – Он жив, – сказала она. А Хоппи исчез. – Черт возьми! – воскликнула она. – Кто-нибудь объяснит мне, что случилось? – Она сползла с коленей Эндрю и стояла, дрожа от утреннего холода.

Элла Харди сказала:

– Мы не знаем, что случилось. Судя по всему, он снова вышел в эфир где-то ночью. Мы не выключали радио и услышали. В это время он обычно не передает для нас.

– Такое впечатление, что он говорит с врачом, – сказал мистер Харди. – Возможно, с психиатром, который лечит его.

– Господи помилуй! – сказала Бонни, согнувшись чуть не вдвое. – Это же невозможно: с ним проводят психоанализ. – При этом она подумала: «Куда же делся Хоппи? Неужели он отступился? Неужели усилие оказалось для него чрезмерным? В конце концов, у него же есть ограничения, как и у любого другого живого существа?» Прислушиваясь на ходу, она быстро вернулась в свою спальню, чтобы одеться. Никто этого не заметил, все были полностью поглощены радиопередачей.

«Подумать только, – сказала она себе, одеваясь, – похоже, что это старое колдовство помогло ему». Это было невероятно забавно; она дрожала от холода и веселья, застегивая рубашку. «Дэнджерфилд, лежа на кушетке в своем спутнике, рассказывает о своем детстве... о боже», – подумала она и поспешила обратно в гостиную, чтобы захватить продолжение передачи.

Эндрю остановил ее в холле.

– Кончилось, – сказал он. – Уже не слышно.

– Почему? – испугалась она, сразу утратив все веселье.

– Нам повезло, что мы вообще это услышали. Я думаю, что он в порядке.

– О, – сказала она. – Мне так страшно. Что, если нет?

Эндрю сказал:

– Не нет, а да. – Он положил широкие ладони ей на плечи. – Ты слышала его, слышала настроение и тон голоса.

– Этот психоаналитик, – сказала она, – заслуживает медали Героя первой степени.

– Да, – серьезно ответил он. – Психоаналитик – герой первой степени. Ты совершенно права. – Он немного помолчал, все еще держа руки на ее плечах, но немного отстранившись. – Прости, что я вынул тебя из постели и принес туда. Но я знал, что ты захочешь это услышать.

– Да, – подтвердила она.

– Тебе все так же важно, чтобы мы поехали дальше? В Лос-Анджелес?

– Ну, – сказала она, – у тебя ведь здесь важные дела. Мы могли бы остаться здесь хотя бы на некоторое время. И посмотреть, все ли с ним в порядке. – Она все еще была встревожена, все еще боялась Хоппи.

Эндрю сказал:

– Мало что можно знать наверняка, и поэтому жизнь полна проблем. Согласна? Рассудим трезво: он смертен, и рано или поздно его не станет. Как и всех нас. – Он смотрел на нее сверху вниз.

– Но не сейчас, – сказала она. – Если это случится позже, через несколько лет, я выдержу. – Она взяла его ладони в свои, а потом подалась вперед и поцеловала его. «Время – подумала она. – Любовь, которую мы испытывали друг к другу, в прошлом, любовь, которую мы испытываем к Дэнджерфилду, – сейчас и к нему же – в будущем. Жаль, что это бессильная любовь; жаль, что чувство, которое мы испытываем друг к другу – и к нему, – не может автоматически полностью вернуть ему здоровье и бодрость».

– Помнишь день «Т»? – спросил Эндрю.

– Еще бы. Конечно.

– Что-нибудь еще?

Бонни сказала:

– Я решила, что люблю тебя. – Она отшатнулась от него и вся вспыхнула, осознав, что сказала. – Хорошие новости, – пробормотала она. – Вот меня и понесло. Извини, пожалуйста, я очухаюсь.

– Но ты ведь действительно так думала, – проникновенно сказал он.

– Да. – Она кивнула.

Эндрю сказал:

– С тех пор я малость постарел.

– Как и все мы, – ответила она. – Я так встаю по утрам со скрипом... ты мог сам заметить сегодня.

– Нет, – сказал он. – Главное, чтобы твои зубы оставались такими, какие есть. – Он с беспокойством посмотрел на нее. – Я даже не знаю, Бонни, что тебе сказать. Я чувствую, что мы многого добьемся здесь; во всяком случае, я на это надеюсь. Скажи, поездка сюда ради нового оборудования для моей фабрики... низменна, вульгарна? – Он махнул рукой. – Глупа?

– Восхитительна, – ответила она.

В холл вышла миссис Харди.

– Мы еще раз поймали его, буквально на минуту, и он все еще говорил о своем детстве. Ну, теперь мы его не услышим до обычного сеанса в четыре дня. Как вы насчет того, чтобы позавтракать? У нас есть три яйца, которые мы можем разделить на всех. Муж купил их у разносчика на той неделе.

– Яйца... – произнес Эндрю Гилл. – Какие? Куриные?

– Большие, коричневые, – сказала миссис Харди. – Возможно, хотя точно не скажешь, пока не разобьешь.

Бонни сказала:

– Звучит многообещающе. – Она почувствовала, что очень проголодалась. – Мы вам заплатим. Вы и так очень много для нас сделали: предоставили ночлег, накормили ужином. – Подобное гостеприимство в последние годы трудно было себе представить, и определенно она не ожидала встретиться с ним в городе.

– Но ведь у нас совместный бизнес, – напомнила миссис Харди. – Так что все, что имеем, делим поровну.

– Но мне нечего предложить. – Она остро почувствовала это и повесила голову. «Я могу только брать, – подумала она, – а не давать».

Однако хозяйку она не убедила. Миссис Харди взяла ее за руку и повела на кухню.

– Вы можете помочь с готовкой, – объяснила она. – У нас есть еще и картошка. Можете ее почистить. Мы кормим наших работников завтраком; мы всегда едим вместе – это дешевле. К тому же у них нет кухонь, они живут в комнатах, Стюарт и другие. Мы должны о них заботиться.

«Вы очень хорошие люди, – подумала Бонни. – Вот он, значит, какой, этот город, то, от чего мы старательно прятались все эти годы. Мы слышали кошмарные истории о том, что здесь одни руины, в которых кишат хищники, изгои, жулики и бездельники, отбросы того, что было здесь когда-то... И от этого мы тоже бежали, еще до войны. Мы уже тогда слишком сильно боялись здесь жить».

Когда они вошли на кухню, она услышала, как Стюарт Маккончи говорил Дину Харди:

– ...и помимо игры на носовой флейте эта крыса... – Увидев Бонни, он умолк. – Анекдот из местной жизни, – пояснил он. – Боюсь, может вас шокировать. Он о гениальном животном; многие находят их неприятными.

– Расскажите, – попросила Бонни. – Расскажите мне о крысе, играющей на носовой флейте.

– Может быть, конечно, что речь шла о двух разных гениальных животных, – сказал Стюарт, начиная нагревать воду для эрзац-кофе. Некоторое время он возился с кофейником, а затем, довольный, прислонился к дровяной печи и засунул руки в карманы. – Хотя мне помнится, что тот ветеран говорил, будто она выдумала даже примитивную систему бухгалтерского учета. Но это уже ни в какие ворота не лезет. – Он нахмурился.

– А по-моему, очень даже лезет, – сказала Бонни.

– Нам такая крыса пригодилась бы, – сказал мистер Харди. – Когда наш бизнес расширится, а это обязательно случится, нам потребуется хороший бухгалтер.

Снаружи, на Сан-Пабло-авеню, появились автомобили, в которые были запряжены лошади; Бонни слышала резкий цокот подков. Она слышала нарастающий шум жизни и подошла к окну, чтобы выглянуть. Еще и велосипеды, и громадный старый дровяной грузовик. И пешеходы, много пешеходов.

Из-под дощатой лачуги выбралось какое-то животное, осторожно пересекло открытое пространство и скрылось под крыльцом здания на противоположной стороне улицы. Через мгновение оно появилось снова, на этот раз в сопровождении другого такого же животного. Оба коротконогие, приземистые; возможно, мутировавшие бульдоги. Второе животное тащило неуклюжую платформу, похожую на сани; платформа, нагруженная различными ценностями, в основном едой, подпрыгивая, скользила на полозьях по неровной мостовой за двумя животными, спешащими в укрытие.

Бонни продолжала внимательно смотреть из окна, но два коротконогих зверька больше не появлялись. Она уже собиралась отвернуться, когда заметила еще что-то, начавшее утреннюю деятельность. В поле зрения появился округлый металлический корпус, заляпанный грязными красками и обрывками листьев и веток; появился, остановился и поднял к раннему утреннему солнцу две тонкие трепещущие антенны.

«Что же это такое?» – удивилась Бонни. А потом сообразила, что видит гомеостатическую ловушку Харди в действии.

«Повезло», – подумала она.

Ловушка немного постояла, покрутила антеннами и в конце концов неуверенно двинулась по следу двух зверей, похожих на бульдогов. Торжественная, исполненная достоинства, но слишком уж медлительная в погоне за своей добычей, машина исчезла за углом соседнего дома, и Бонни не сдержала улыбки.

Дневные дела начались. Город вокруг нее проснулся и возвращался к своей устоявшейся жизни.

Послесловие

Что ж, я ошибся в своих предсказаниях, когда писал «Доктора Смерть» в 1964 году. События, которые я предвидел, так и не произошли, и, читая этот роман, вы сами это увидите. Но, по правде говоря, задача научной фантастики – вовсе не предсказывать. Она лишь создает видимость предсказания. Это как пришельцы в «Звездном пути», которые все говорят по-английски. Здесь действует литературная условность – и ничего более.

Мне, однако, забавно наблюдать, в чем именно я ошибся. Хуже всего я просчитался с будущим пилотируемой космической программы. Но это лишь показывает, с какой скоростью разворачивается история. В «Докторе Смерть» у меня один американец вечно вращается вокруг Земли. Очевидная нелепость: либо их было бы много – и американцев, и русских, – либо не было бы вовсе.

Конечно, главная моя ошибка – это Конец Света. В 1964 году я ждал его в любую минуту и постоянно поглядывал на часы. Гораций Голд, редактор журнала Galaxy, однажды упрекнул меня за то, что я предрекаю глобальное уничтожение уже на следующей неделе. Это было примерно в 1954-м; я «назначил» его на 1964-й. Таковы были страхи той эпохи. Теперь у нас другие тревоги: как расплатиться с долгами обесценившимися долларами, где достать бензин для машины – куда более приземленные заботы. Менее космические.

Как ни странно, именно такие заботы преследуют героев «Доктора Смерть» в их мире после Третьей мировой войны. Лошади тянут автомобили. Очки – редкость и ценность. Человека, который умеет делать сигареты, уважают повсюду. А наивысшую ценность имеет тот, кто способен чинить вещи. Общество откатилось назад, но не до той жестокости, какой можно было бы ожидать. Оно стало скорее сельским по характеру. Огромные города исчезли, и на их месте возникло нечто вроде сельской местности – вовсе не ужасной. Впрочем, должен добавить: ни в каком смысле этот мир не похож на тот, в котором мы действительно живем.

Но, разумеется, у нас ведь не было Третьей мировой.

На мой взгляд, это чрезвычайно обнадеживающий роман. В нем не предполагается гибель человеческой цивилизации в результате следующей войны. Люди остаются – и продолжают жить. Те, кто выжил, в каком-то смысле даже удачливы в своих новых жизнях. Интересно наблюдать, как незаметно меняется распределение власти среди выживших. Возьмем Хоппи Харрингтона, у которого нет ни рук, ни ног. До взрыва он – человек на обочине, почти лишенный влияния, едва способный найти хоть какую-то работу. Но после войны все меняется. Хоппи шаг за шагом, исподволь поднимается вверх, пока наконец не становится угрозой даже для человека, находящегося не на поверхности планеты; он превращается в полубога – и весьма сложного. Он не злодей в привычном смысле... но перед нами пример злоупотребления властью: зло, исходящее от самой власти. Дело не столько в том, что Хоппи злой, сколько в том, что его власть зла.

На спутнике Уолт Дэнджерфилд превращается из человека, который поддерживает разрозненное послевоенное общество, придает ему единство и силу, поднимает дух, – в человека, отчаянно нуждающегося в помощи этого общества, человека, который с каждым днем слабеет. Он символизирует изоляцию – главный ужас тех, кто остался внизу: изоляцию и утрату тех предметов и ценностей, из которых складывался их прежний мир. Со временем Уолт должен черпать силы у людей на поверхности, а не давать их им. И в образовавшуюся пустоту входит Хоппи Харрингтон – воплощение чудовища внутри нас: существа, которое жаждет. Не пищи – а власти над другими. Эта жажда рождается из физической неполноценности. Это компенсация за врожденную утрату. Хоппи неполон – и он стремится восполнить себя за счет всего мира; он хочет поглотить его психологически.

Вы заметите в «Докторе Смерть» описание испытания, проведенного в 1972 году и обернувшегося катастрофой. Разумеется, ни такого испытания, ни такой катастрофы не было. Но ведь и самого доктора Блутгельда не существовало. Это художественное произведение. И все же – на определенном уровне – нет. Район Вест-Марин, где происходит значительная часть действия, мне хорошо знаком. Когда я писал роман, я там жил. Многие описанные мной детали реальны. Таким образом, значительная доля достоверного переплетена с вымыслом. Как и некоторые персонажи, я собирал в Вест-Марине дикие грибы и находил именно те виды, которые находят они (и избегал тех, которых они избегают). Это одно из самых красивых мест в Соединенных Штатах; клуб «Сьерра» называет его «Островом во времени». В конце пятидесятых – начале шестидесятых этот район был отрезан от остальной Калифорнии и потому казался мне естественным местом для послевоенного микрокосма общества. По сути, Вест-Марин уже тогда был маленьким миром. Перечитывая «Доктора Смерть», я с удовольствием вижу, что сумел передать словами многое из этого мира, который так любил, – мира, от которого теперь отделен временем и расстоянием.

Мой любимый персонаж – продавец телевизоров Стюарт Маккончи, который, кстати, чернокожий. В 1964 году, когда я писал роман, было смело делать чернокожего главным героем. Боже, как много изменилось с тех пор! И какие это прекрасные перемены – те, которыми можно гордиться. В моем первом романе, «Солнечная лотерея», капитаном космического корабля был чернокожий – дерзость для книги 1955 года. Стюарт, на мой взгляд, – центральная фигура романа, и появляется он первым. Именно его глазами мы впервые видим доктора Блутгельда, то есть Доктора Смерть. Реакция Стюарта проста: перед ним безумец – и все. Бонни Келлер, знавшая Блутгельда ближе, видит его сложнее. Честно говоря, я сам склонен смотреть на него глазами Стюарта. В каком-то смысле я и есть Стюарт Маккончи: когда-то я работал продавцом телевизоров в магазине на Шаттак-авеню в Беркли. Как и он, по утрам подметал тротуар перед магазином, поглядывая на симпатичных девушек, спешащих на работу. Так что должен признаться: мой взгляд на доктора Блутгельда прост. Я ненавижу его и все, что он олицетворяет. Он для меня чужой и враг. Я не в силах понять его разум, его ненависть. Меня пугают не русские – меня пугают Блутгельды, Доктора Смерть в нашем собственном обществе. Уверен, что, узнай они меня, они бы ненавидели меня в ответ и поступили бы со мной точно так же, как я с ними.

Так мы впервые видим Доктора Смерть – глазами человека с метлой. Я на стороне этого человека – с начала романа и до конца. Стюарт Маккончи – человек проницательный, и его мгновенное прозрение в отношении Блутгельда – то, чего Бонни Келлер, несмотря на годы близкого знакомства, не достигает. Признаю, я пристрастен. Я доверяю первой реакции человека с метлой. Доктор Смерть болен – и болен опасно для всех нас. Значительная часть зла в нашем мире исходит от таких людей, потому что такие люди существуют.

Итак, когда я писал «Доктора Смерть» в 1964 году, я, возможно, ошибся во многих предсказаниях. Но, перечитывая роман недавно, я почувствовал в нем некую фундаментальную точность – точность в отношении людей и их способности выживать. Не выживать как звери, а как настоящие люди, делающие по-настоящему человеческие вещи. В этом романе нет сверхлюдей. Нет героических подвигов. Есть, признаю, неудачные прогнозы; но в том, что касается самих людей – их силы, упорства, жизненной энергии – здесь, думаю, я оказался прав. Потому что я не предсказывал – я просто описывал то, что видел вокруг: мужчин и женщин, детей и животных, жизнь этой планеты, которая была, есть и будет, что бы ни случилось.

Я горжусь людьми этого романа. И, как я уже сказал, хотел бы числить себя среди них. Когда-то я подметал тротуар на Шаттак-авеню в Беркли и чувствовал ту радость и деловую энергию, ту занятость и ожидание будущего, которые чувствует Стюарт.

И, как показывает роман, несмотря на войну – ту войну, которая на самом деле не произошла, – это хорошее будущее. Мне бы понравилось быть там, вместе с ними, в их микрокосме, в их послевоенном мире Вест-Марина.

Предисловие к немецкому переводу романа «Доктор Смерть». Написано в 1979 году, опубликовано в 1985 году.