Владимир Бартол

Аламут

Vladimir Barto

ALAMUT

© Vladimir Bartol, Sanje (2024) + www.sanje.si

© Франта А., перевод на русский, 2026

© Издание на русском языке. Оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Первая глава

В середине весны 1092 года по старой военной дороге, ведущей из Самарканда и Бухары через Северный Хорасан и далее извивающейся у подножья Эльбрусского хребта, неспешно тянулся большой караван. Когда снег начал таять, караван покинул Бухару и теперь был уже несколько недель в пути. Погонщики размахивали кнутами и хриплыми голосами кричали на животных, уже сильно изнуренных. Длинной вереницей шли друг за другом лошаки^[1], одногорбые и туркестанские двугорбые верблюды и преданно везли свой груз. На невысоких, косматых лошадях ехал вооруженный конвой, глядя на длинную горную цепь, постепенно появлявшуюся на горизонте, со смешанными чувствами скуки и ожидания. Конвоиры устали от медленной езды и не могли дождаться конца путешествия. Они подходили все ближе и ближе к заснеженной вершине Демавенда, пока предгорье, вдоль которого лежал их путь, не скрыло ее из глаз. Повеяло свежим горным воздухом, который днем вселял новые силы в людей и животных. Но ночью холод был пронизывающим, и путешественники с погонщиками, ворча, теснились вокруг костров.

Между горбами одного из верблюдов был закреплен маленький паланкин, напоминавший клетку. Время от времени тоненькая рука приоткрывала завесу на окошке, и из него выглядывало робкое девичье личико. Большие, от слез покрасневшие глаза скользили по людям, словно в попытке найти ответы на тяжелые вопросы, мучившие ее всю дорогу: куда ее везут и что с ней хотят сделать. Но никто о ней не говорил. Только караван-вожатый, мрачный муж пятидесяти лет в потертом арабском халате и с объемным белым тюрбаном на голове, бросал на нее сердитый взгляд, когда замечал ее у открытого окошка. Если это случалось, девушка быстро задергивала завесу и скрывалась в глубине клетки. С тех пор как в Бухаре ее купили у хозяина, она пребывала наполовину в смертельном страхе, наполовину в ужасном любопытстве, какая же судьба ей уготована.

Однажды, когда они уже преодолели большую часть пути, с откоса, находящегося по правую руку, спустилась группа всадников и преградила им путь. Животные, идущие во главе каравана, сами остановились. Караван-вожатый и конвоиры обнажили тяжелые кривые сабли и приготовились к нападению. От чужаков отделился человек на низком гнедом коне и приблизился к каравану так, чтобы его голос мог быть услышан. Он выкрикнул пароль и получил ответ от караван-вожатого. Мужчины быстро приблизились друг к другу, вежливо поздоровались, и новый отряд перенял руководство. Караван свернул с пути и ехал среди кустарников без остановок до глубокой ночи. Наконец остановились в небольшой низине, куда доносился отдаленный шум горного потока. Развели костры, наскоро перекусили и заснули мертвым сном.

С рассветом все были вновь на ногах. Караван-вожатый подошел к паланкину, который погонщики на ночь сняли с верблюда и поставили наземь, открыл завесу и позвал грубым голосом:

– Халима!

Робкое личико показалось у окна, и отворилась низкая тесная дверца. Твердая рука схватила девушку за запястье и вытащила ее из паланкина.

Халима дрожала всем телом. «Пробил мой час», – подумала она. Главарь чужаков, которые вчера присоединились к каравану, держал в руках черную повязку. Караван-вожатый дал ему знак, и тот без единого слова завязал девушке глаза, туго затянув узел на затылке. Затем он сел на коня, посадил девушку к себе в седло и закрыл ее полами своего широкого халата. Они с караван-вожатым обменялись парой слов. И всадник погнал коня. Халима сжалась в комочек и в страхе прильнула к всаднику.

Все ближе слышался шум потока. Они где-то остановились, и всадник с кем-то обмолвился парой слов. А потом снова пришпорил коня. Но теперь он ехал медленнее и осторожнее, и Халиме казалось, что путь, скорее всего, очень узкий и ведет прямо вдоль горного потока. Холодом повеяло из глубины, и страх снова сжал ее сердце.

Снова остановились. Халима слышала крики и лязг железа, и, когда они вновь поскакали, из-под копыт доносился глухой ропот. Они проехали мост через поток.

Случившееся потом казалось ей кошмарным сновидением. Она слышала крики и вопли, как если бы спорила целая армия. Всадник поехал быстрее, не выпуская ее из полы своего халата. Теперь он летел по ровной поверхности, потом по неким ступеням, пока ей не начало казаться, что вокруг наступил непроглядный мрак. Внезапно всадник раскрыл полы халата, и Халима почувствовала, как ее схватили другие руки. Она затряслась, умирая от страха. Человек, которому передал ее всадник, еле слышно засмеялся. Он поспешил с ней по какому-то коридору. Внезапно ее объял странный холод, словно в подземелье. Она старалась ни о чем не думать. Но ей это не удавалось. Ей казалось, что близится ее последняя, самая страшная, минута.

Человек, державший ее на руках, начал одной рукой ощупывать стену. Нащупал какой-то предмет и сильно ударил им. Удар шумным эхом отозвался от двери.

Халима взвизгнула и попыталась вырваться из рук человека. А тот усмехнулся и сказал ей почти по-доброму:

– Не скули, павианчик!^[2] Никто с тебя шкуры драть не станет.

Заскрипело железо, и Халима увидела сквозь повязку на глазах, что вновь стало светлеть. «В тюрьму меня бросят», – решила она. Внизу зашумела вода. У нее перехватило дыхание.

Ей слышался топот босых ног. Кто-то подошел, и человек, державший ее, отдал ее подошедшему.

– Вот она, Ади, – сказал он.

Руки, в которых она сейчас оказалась, были сильные, как львиные лапы, и полностью обнаженные. Грудь его тоже была, вероятнее всего, обнажена. Она почувствовала это, когда он поднял ее на руки. Должно быть, он был настоящим великаном.

Халима отдала себя на волю судьбы. Она безвольно следила за тем, что с ней происходило. Человек пробежал с ней по какому-то подвесному мостику, неприятно качавшемуся под их тяжестью. Затем земля заскрипела под ногами так, словно была посыпана мелкими камешками. Она чувствовала приятное тепло солнечных лучей, которые светили сквозь повязку на ее глазах. Вдруг откуда-то потянуло запахом свежих овощей и цветов.

Человек запрыгнул с девушкой в лодку, и та сильно закачалась. Халима вскрикнула и судорожно обхватила великана. Он рассмеялся высоким, почти детским голосом и приветливо сказал:

– Не бойся, милая газель. Я перевезу тебя на ту сторону, и мы на месте... Вот здесь, сядь!

Он положил ее на удобное сиденье и сел за весла.

Ей казалось, что она слышит издали доносящийся смех, веселый девичий смех. Она прислушалась. Нет, не показалось. Она уже могла различить отдельные голоса. Камень упал с ее души. Там, где люди так счастливы, ее вряд ли ждет что-либо плохое.

Лодка коснулась берега. Человек взял девушку на руки и ступил с ней на берег. Поднялся вверх, неся ее на руках, а потом поставил на ноги. Халиму окружили громкие вскрики, и она услышала топот многочисленных, приближающихся сандалий. Великан засмеялся и прокричал:

– Вот она!

Затем он вернулся в лодку и уплыл. Одна из девушек подошла к Халиме, чтобы развязать ей повязку. Остальные тем временем переговаривались между собой.

– Какая худенькая, – сказала первая.

Вторая добавила:

– И какая молодая. Совсем еще ребенок.

– Посмотрите, кожа да кости, – заметила третья, – наверняка это из-за долгой дороги.

– Высока и тонка, как кипарис.

Повязка упала с глаз Халимы. Она была поражена. Вокруг нее все утопало в садах в первом весеннем цвету. Девушки, окружившие ее, были прекрасны как гурии^[3]. А самой красивой была та, что сняла ей повязку с глаз.

– Где я? – спросила она робким голосом.

Девушки засмеялись, как будто бы их забавляла ее робость. Кровь прилила к лицу. Но красавица, которая сняла повязку, нежно обняла ее за талию и сказала:

– Не бойся, милое дитя. Ты у добрых людей.

Ее голос был заботливо теплым. Халима прижалась к ней, и глупые мысли стали роиться в голове. «Может, я попала к какому-то королю», – думала она про себя. Ее вели по дороге, посыпанной округлыми белыми камешками. Слева и справа были ровные клумбы, на которых цвели тюльпаны и гиацинты всевозможных цветов и размеров. Одни тюльпаны были ярко-желтыми, другие – кроваво-красными или фиолетовыми, третьи – разноцветными и пятнистыми. Гиацинты сияли белым или бледно-розовым, голубым и синим, сиреневым и светло-желтым цветом. Некоторые казались нежными и прозрачными, словно сделанными из стекла. Фиалки и примулы росли по краям. Рядом распускались ирисы и нарциссы. То тут, то там роскошные белые лилии раскрывали свои первые бутоны. Опьяняющий запах наполнял воздух.

Халима была поражена.

Они шли мимо розовых кустов. Кусты были обрезаны с заботой, и на ветках виднелись набухшие бутоны, из которых кое-где уже выглядывали красные, белые и желтые цветы.

Дальше их путь шел мимо густых кустов граната, усыпанных красными цветами. Дальше росли лимоны и персики. Дошли до сада, где цвели миндальные деревья и айва, яблони и груши.

Халима смотрела, широко открыв глаза.

– Как тебя зовут, малыш? – спросила ее одна из девушек.

– Халима, – едва слышным шепотом ответила она.

Девушки засмеялись. У Халимы чуть слезы не брызнули из глаз.

– Не смейтесь, глупые мартышки! – одернула их покровительница Халимы. – Оставьте девочку в покое, дайте ей отдышаться. Она устала и совсем растерялась.

А Халиме она сказала:

– Не злись на их игривость. Просто они молодые и веселые, когда ты узнаешь их поближе, увидишь, что они нисколько не злые. Они еще полюбят тебя, увидишь.

Они дошли до рощи, засаженной одними кипарисами. Халима слышала рокот воды со всех сторон. Откуда-то издалека доносился глухой шум, словно горный поток выливался в рокочущий водопад. Между деревьями показались просветы. Халима стала с любопытством всматриваться и вскоре начала различать замок, белевший в солнечных лучах на большом вырубленном участке рощи. Перед ним находился круглый пруд с фонтаном. Здесь они остановились, и Халима осмотрелась.

Со всех сторон местность окружали высокие горы. Солнце упиралось в крутые скалы и освещало заснеженные вершины. Она посмотрела в сторону, откуда они начинались. Большим утесом, подобным горе, был словно с неким умыслом завален проход в долину цветущих садов между двумя откосами, создававшими ущелье. На скале белела в сиянье утреннего солнца мощная крепость.

– Что это? – со страхом спросила Халима, показав рукой на крепостную стену, по краям которой поднимались ввысь две высокие башни.

Ее покровительница ответила:

– У нас будет еще время для вопросов. Ты устала, и сначала мы тебя умоем, накормим и дадим отдохнуть.

Постепенно страх прошел, и Халима начала с любопытством рассматривать своих спутниц. Одна была милее и красивее другой. Шелк их шаровар слегка шуршал при ходьбе. Почти у каждой был свой цвет одежды, который ей больше всего шел. Их тесные жилетки были роскошно вышиты и украшены золотыми застежками, инкрустированными драгоценными камнями. Под ними были рубашки, светлых или ярких цветов, из тончайшего шелка. Руки девушек украшали дорогие браслеты, а шеи – жемчужные или коралловые ожерелья. Одни ходили с непокрытой головой, другие носили на голове платок, повязанный наподобие небольшого тюрбана. Их сандалии были искусно изготовлены из цветной кожи. Халима посмотрела на скудость своего одеяния и застыдилась.

«Может, они поэтому так смеялись надо мной тогда?» – подумала она.

Они подошли к замку. Он имел округлую форму, и к нему кругами вели невысокие ступени из белого камня. Многочисленные колонны подпирали крышу, будто в старинном храме.

Из замка вышла старая женщина. Сухая и высокая, как жердь, она держалась прямо и как-то высокомерно. Она была темнокожа, с сильно впалыми щеками. В ее больших темных глазах сверкало что-то лихорадочное, ее тонкие губы были сжаты, производя впечатление строгости и твердости. Из-за нее выскочила какая-то желтоватая кошка, удивительно крупная и с необычно длинными лапами. Она посмотрела на Халиму и злобно зафыркала.

Халима вскрикнула от страха и прижалась к своей покровительнице. Та пыталась ее успокоить. Она сказала Халиме:

– Не бойся нашего Ахримана. Да, он, конечно, настоящий гепард, но кроток, как овечка, и никому не причинит вреда. Вот привыкнет к тебе, и вы с ним еще подружитесь.

Она подозвала зверя и крепко взяла его за загривок. Увещевала его, пока он не перестал рычать и не спрятал зубы. Потом сказала Халиме:

– Видишь, в целом он кроток. Когда ты переоденешься, он с тобой уже окончательно свыкнется. А теперь погладь его, чтобы он к тебе привыкал. Главное, ничего не бойся. Я ведь его крепко держу.

Халима преодолела первый страх. Держась как можно дальше, она наклонилась вперед, обхватила левой рукой колено, а правой погладила гепарда по спине, едва касаясь его. Зверь выгнул спину, как настоящая кошка, и приветливо замурлыкал. Халима быстро отскочила, а потом рассмеялась вместе с девушками.

– Что это за легкомысленная мартышка, Мириам? – спросила старуха ее покровительницу, пронзая Халиму взглядом.

– Ади мне передал ее, Апама. Она еще всего боится, а зовут ее Халима.

Старуха подошла к Халиме, смерила ее взглядом с головы до ног и пощупала, словно коня на продажу.

– Может, не так она и плоха. Только придется ее откормить, а то слишком тощая.

А потом добавила с какой-то особой злостью:

– Так тебе ее передало это оскопленное черное животное, говоришь? То есть оно держало ее в своих руках?! Ох уж этот уродливый поганец! Как только Сайидна^[4] может испытывать к нему такое доверие!

– Ади просто исполнил свою обязанность, Апама, – возразила ей Мириам. – А теперь идем, позаботимся об этом ребенке.

Она взяла Халиму под руку, по-прежнему держа другой рукой гепарда за загривок, и повела обоих за собой вверх по лестнице в замок. Девушки следовали за ними.

Они вошли в высокий коридор, который вел вокруг сооружения. Стены его были сделаны из отполированного мрамора, и предметы отражались в них как в зеркале. Звуки шагов тонули в роскошном ковре. У одного из многочисленных выходов Мириам отпустила гепарда. Тот ускакал на своих высоких лапах, как собака, с любопытством повернув свою милую кошачью головку к Халиме, которая теперь наконец-то вздохнула спокойно. Они свернули в новый поперечный коридор и вошли в круглый зал с высокими сводами. Халима вскрикнула в изумлении. Такая красота ей и во сне не снилась. Свет лился через витражную крышу, составленную из кусочков стекла ярких радужных цветов. Фиолетовые, голубые, зеленые, желтые, красные и белые лучи тонули в круглом бассейне, в котором вода слегка колыхалась от невидимого течения, приводящего ее в волнение. Пестрые краски играли на ее поверхности, разливались дальше по полу и неподвижно замирали на лежанках у стены, перед которыми и на которых были разбросаны искусно сшитые подушки.

Халима остановилась на пороге с широко раскрытыми глазами и ртом. Мириам смотрела на нее с тихой усмешкой. Она склонилась к бассейну и опустила руку в воду.

– Приятно теплая, в самый раз, – сказала она.

Она приказала девушкам, пришедшим с ними, подготовить ванные принадлежности. Потом начала раздевать Халиму.

Халима застыдилась девушек. Она скрылась за Мириам и опустила глаза. Девушки с интересом ее рассматривали и смеялись вполголоса.

– Пошли вон, курицы! – прогнала их Мириам.

Они сразу же послушно вышли.

Мириам завязала Халиме волосы в пучок на затылке, чтобы не замочить их, и посадила Халиму в бассейн. Хорошенько ее потерла и смыла грязь. Затем вытащила из воды и вытерла мягким полотенцем. Дала Халиме шелковую рубашку и велела надеть широкие шаровары, которые принесли девушки. Вручила красивую жилетку, которая ей была слишком широка, а потом надела на Халиму пестрый кафтан, висевший до колен.

– Сегодня тебе придется довольствоваться моей одеждой, – сказала Мириам. – Но скоро мы тебе выкроим новую, по твоей мерке, и увидишь, как тебе самой понравится.

Она посадила Халиму на лежанку и подложила груду подушек.

– Отдохни здесь немного, а я пойду посмотрю, что тебе девушки приготовили поесть, – сказала она.

Мириам погладила Халиму по щеке своей мягкой розовой рукой. В тот момент они обе поняли, что друг другу нравятся. Халима стремительно, повинуясь инстинкту, поцеловала нежные пальцы своей покровительницы. Мириам посмотрела на нее с притворным неодобрением, но Халима почувствовала, что Мириам не рассердилась. Это вызвало у Халимы радостную улыбку.

Стоило только Мириам выйти, усталость навалилась на Халиму. Она закрыла глаза. Попыталась побороть сон. А потом она сказала себе: «Закрою глаза ненадолго и снова открою». И сразу же крепко уснула.

Проснувшись, она сначала не поняла, где оказалась и что происходит. Откинула одеяло, которым ее укрыли девушки, пока она спала, чтобы ей не было холодно, и села на край лежанки. Она потерла глаза, и перед ними возникли приветливые лица девушек, освещенные разноцветными лучами. Было далеко за полдень. Подогнув колени, Мириам опустилась на подушки и протянула Халиме миску холодного молока. Халима взяла ее и жадно выпила. Мириам снова налила молока из пестрого кувшина, и Халима снова выпила все залпом. Подошла темнокожая девушка и поставила перед ней позолоченный поднос с самыми разными сладости из злаков, меда и фруктов. Халима съела все, что ей дали.

– Бедняжка, какая голодная, – сказала одна из девушек.

А другая добавила:

– И как же она бледна.

– Давайте нарумяним ей щеки и накрасим губы, – предложила прекрасная блондинка.

– Дайте же ребенку сначала наесться, – возразила Мириам.

Затем повернулась к негритянке, державшей золотой поднос, и сказала:

– Почисти ей банан или апельсин, Сара.

Следом спросила Халиму:

– Какой из этих фруктов ты любишь больше, дорогая малютка?

– Я ни одного не знаю. Я бы лучше оба попробовала.

Девушки засмеялись. Халима тоже засмеялась, и Сара дала ей банан и апельсин.

Наконец она почувствовала насыщение от всех чудесных яств. Облизала пальцы и сказала:

– Так хорошо мне еще никогда не было.

Девушки взорвались веселым смехом. Даже Мириам усмехалась, слегка поглаживая Халиму по щеке. Халима вновь почувствовала, как кровь закипает в жилах. Глаза ее засияли, настроение улучшилось, и она доверительно разговорилась.

Девушки расселись вокруг, кто-то с вышивкой, кто-то с шитьем, и начали ее расспрашивать. Между тем Мириам дала Халиме в руки зеркальце в железной рамке и стала румянить ей щеки, красить губы, наносить черную тушь на ресницы и подводить брови.

– Значит, тебя зовут Халима, – сказала блондинка, которая и предложила накрасить Халиму, – а меня зовут Зайнаб.

– Зайнаб – красивое имя, – призналась Халима.

Девушки вновь рассмеялись.

– А откуда ты? – спросила ее негритянка, которую называли Сара.

– Из Бухары.

– Я тоже оттуда, – заметила луноликая красавица с роскошной фигурой. У нее был очаровательный округлый подбородок и теплые бархатные глаза. – Меня зовут Фатима. Кто был твоим прошлым хозяином?

Халима хотела ответить, но Мириам, которая как раз красила ей губы, остановила ее:

– Подожди немного, а вы ее не отвлекайте.

Халима быстро поцеловала кончики пальцев Мириам.

– Успокойся, дурочка! – ругала Мириам. Но ей не совсем удалось изобразить недовольство, и Халима ясно почувствовала, что получила полную благосклонность. Она была на седьмом небе от счастья.

– Кто был моим прошлым хозяином, спрашиваете? – вернулась Халима к вопросу, когда Мириам закончила с ее губами. Она с удовольствием смотрела на себя в зеркало и продолжала: – Торговец Али, старый и хороший человек.

– Если он такой хороший, почему продал тебя? – спросила Зайнаб.

– Беден был. Совсем обнищал. У нас даже есть стало нечего. У него было две дочери, но сваты его обманули. Ничего не заплатили ему за дочерей. Был еще сын. Но он исчез. Наверняка его убили разбойники или воины.

Глаза Халимы наполнились слезами.

– Меня должны были отдать ему в жены.

– Кто были твои родители? – спросила Фатима.

– Я их не знала, да и не знаю ничего о них. Насколько себя помню, я всегда была у торговца Али. Пока его сын был с нами, мы еще сводили концы с концами. Но потом дела пошли совсем плохо. Хозяин убивался от горя, рвал на себе волосы и молился. Жена сказала ему отвезти меня в Бухару и продать. Он посадил меня на осла, и мы поехали в Бухару. Он у всех покупателей спрашивал, куда и к кому они собирались меня увезти. Пока ему не встретился торговец, покупавший для вашего господина. Этот торговец сказал, поклявшись бородой Пророка, что жить я буду как королева. Али поторговался, а когда меня увозили, во весь голос заплакал. Я тоже плакала. А теперь я вижу, что мой покупатель был прав. Здесь я и правда живу как королева.

Девушки переглянулись и заулыбались с влажными от слез глазами.

– Мой хозяин тоже горевал, когда продал меня, – сказала Зайнаб. – Я не от рождения рабыня. Меня еще совсем маленькую украли турки и увели меня с собой на свои пастбища. Я научилась ездить верхом и стрелять из лука, как парень. Все удивлялись моим голубым глазам и белым волосам. Даже издалека приезжали посмотреть на меня. Говорили, что меня точно купит какой-нибудь могущественный господин, если обо мне узнает. А потом пришла армия султана, и мой господин был убит. Мне тогда было лет десять. Мы отступали перед людьми султана и потеряли много людей и животных. Сын моего господина стал новым главой рода. Он влюбился в меня и взял себе в гарем настоящей женой. Но султан отобрал у нас все, и мой господин пришел в ярость. Он бил нас каждый день, но султану не желал покориться. Тогда воеводы заключили мир. Торговцы пришли к нам и стали все скупать. Какой-то армянин заметил меня и не отступал от моего господина. Предлагал ему животных и деньги. Как-то раз они вошли в шатер. Увидев меня, мой господин выхватил кинжал и хотел было меня зарезать, чтобы не поддаться искушению и не продать меня. Но торговец удержал его, и они сторговались. Я думала, что умру. Армянин увез меня в Самарканд. Он был отвратителен. Там он продал меня Сайидна. И все прошло...

– Как же ты натерпелась, бедняжка, – сказала Халима и с сочувствием погладила ее по щеке.

– А ты была своему господину женой? – спросила Фатима у Халимы.

Халима густо покраснела:

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Никогда не задавай ей подобных вопросов, Фатима, – сказала Мириам. – Не видишь разве, что она еще ребенок?

– О, мне очень не повезло, – сказала Фатима со вздохом. – Родственники продали меня вместе с матерью какому-то крестьянину. Мне едва исполнилось десять лет, как я была вынуждена стать ему женой. У него был долг, который он не мог выплатить, и он отдал меня своему кредитору в счет долга. Но он не сказал, что я ему уже была женой. Из-за этого мой новый хозяин обзывал меня самыми гадкими словами, бил и мучил меня, кричал, что мы с крестьянином облапошили его, и клялся во имя всех мучеников, что уничтожит нас. Я ничего не понимала. Господин мой был старый и уродливый, и я перед ним тряслась от страха, как перед шайтаном. Он и двум своим другим женам позволил меня бить. А потом еще и четвертую жену привел и с ней был слаще меда, а нас за это еще сильнее мучил. В конце концов нас спас караван-вожатый Сайидна, который купил меня в свои сады.

Халима смотрела на нее глазами, полными слез. Потом улыбнулась и сказала:

– Вот видишь, в итоге ты теперь здесь, и тебе хорошо.

– Хватит на сегодня рассказов, – взяла слово Мириам. – Скоро стемнеет, да ты и так устала. А завтра нас ждет работа. Вот щеточка, почисти зубы.

Это была тонкая палочка, один конец которой расщеплялся на тонкие нити волокна. Халима быстро сообразила, что нужно делать. Ей дали чашу с водой, и, когда она все сделала, ее повели в спальню.

– Твоими соседками будут Сара и Зайнаб, – сказала Мириам.

– Хорошо, – ответила Халима.

Пол спальни был устлан мягкими пестрыми коврами. Ковры висели также на стенах и спускались над низкими лежанками, на которых были положены изысканно расшитые подушки. Возле каждой постели стоял искусно вырезанный туалетный столик с прикрепленным на нем большим зеркалом в серебряной оправе. С потолка свисал позолоченный канделябр с пятью свечами, необычно изогнутой формы.

Девушки одели Халиму в длинную белую сорочку из тонкого шелка. Опоясали красным пояском и посадили перед зеркалом. Она слышала, как они шептались, что она милая и красивая. «Да, я и правда хороша, – подумала она, – совсем как королева». Она легла в постель, и девушки подложили ей подушки, укрыли периной и на цыпочках вышли. Халима зарылась головой в подушки и с ощущением сказочного счастья сладко уснула.

* * *

Первые лучи солнца, засиявшие в окне, разбудили Халиму. Она открыла глаза и увидела рисунки на ярко расшитых настенных коврах. Сначала ей показалось, что она все еще в пути. На стене она увидела охотника на коне, с копьем в руке гонящего антилопу. Под ним тигр и буйвол сошлись в поединке, негр из-за щита целился копьем в разъяренного льва. А там гепард следил за газелью. Тогда она вспомнила вчерашний день и осознала, где, должно быть, находится.

– Доброе утро, соня! – поприветствовала ее Зайнаб, приподнявшись в тот миг на своей лежанке.

Халима взглянула на нее и поразилась. Волосы Зайнаб перепутанными прядями ниспадали на плечи и блестели в солнечных лучах, словно чистое золото. «Она красива, как гурия», – подумала Халима. В полном очаровании она поприветствовала Зайнаб в ответ.

Халима посмотрела на другую лежанку. Там спала Сара. Она была наполовину раскрыта, и ее полное темное тело светилось, словно эбеновое дерево^[5]. Голоса разбудили Сару, и она не спеша открыла глаза. Они засверкали, словно темные звезды в белом сиянии. Сара остановила взгляд на Халиме и странно ей улыбнулась. Затем быстро опустила глаза, словно хищная кошка, смущенная человеческим вниманием. Она встала, подошла к постели Халимы и присела на нее.

– Вчера вечером, когда мы с Зайнаб пошли спать, ты нас не заметила, – сказала она. – Мы поцеловали тебя, а ты что-то недовольно пробурчала и повернулась к нам спиной.

Халима улыбнулась, хотя ее почти что пугал взгляд Сары. Она еще заметила, что над верхней губой Сары был легкий пушок.

– Я вас совсем не слышала, – ответила Халима.

Сара поедала ее взглядом. Хотела обнять ее, но не решалась. Незаметно посмотрела в сторону Зайнаб.

Зайнаб уже сидела перед зеркалом и расчесывала волосы.

– Тебе их придется сегодня вымыть, – сказала Сара Халиме. – Ты позволишь мне вымыть тебе голову?

– Хорошо.

Она встала, и соседки отвели ее в отдельную ванную.

– Вы здесь каждый день моетесь? – удивилась она.

– Конечно! – засмеялись обе.

Они усадили Халиму в деревянную кадь и шутливо облили водой. Халима визжала, а потом вытерлась полотенцем и, приятно освеженная, скользнула в одежду.

Завтракали в овальной столовой. У каждой было свое место, Халима насчитала двадцать четыре. Ее посадили почти во главу стола, рядом с Мириам. Та спросила ее:

– А чему ты вообще училась?

– Я умею вышивать и шить, ну и готовить.

– А как у тебя с чтением и письмом?

– Немного умею читать.

– Над этим нужно поработать. А как у тебя со стихосложением?

– Этому я не училась.

– Вот видишь. Всему этому и кое-чему еще тебе предстоит здесь научиться.

– Отлично, – с радостью отозвалась Халима. – Мне всегда хотелось чему-нибудь научиться.

– Предупреждаю, у нас в школе строгий распорядок, которого тебе придется строго придерживаться. И еще кое на что хочу обратить твое внимание: не спрашивай о вещах, которые непосредственно не относятся к теме занятий.

Сегодня Мириам казалась Халиме намного серьезнее и строже, чем вчера. Но Халима ощущала ее благосклонность и приязнь.

– Я во всем буду тебя слушаться и сделаю все точно так, как прикажешь, – сказала она.

У нее было предчувствие, что Мириам находится на особом положении в отличие от ее подруг. Халиму мучило любопытство, но задавать вопросы было нельзя!

На завтрак пили молоко и ели сладкие лепешки из сухофруктов и меда. Потом каждая взяла по апельсину.

После завтрака началась учеба. Девушки отправились в стеклянный зал с бассейном, которым Халима вчера так восхищалась. Они расселись на подушках, и каждая положила перед собой на колени черную табличку. Мириам показала Халиме ее место и выдала письменные принадлежности.

– Хоть ты пока и не умеешь писать, держи эти вещи так, как остальные. Пока просто привыкай к табличке и стилосу, а я тебя потом научу.

Затем она подошла к входу и постучала молоточком по гонгу, который висел на стене.

В зал вошел черный великан с толстой книгой в руках. На нем были короткие полосатые штаны и долгополая рубаха, свисавшая до пят и расстегнутая спереди. Обут он был в простые сандалии, а на голове носил тонкий красный тюрбан. Он сел по-турецки на подготовленную для него подушку лицом к девушкам и сказал:

– Сегодня, мои девушки-голубушки, продолжим знакомиться с отрывками из Корана, – произнеся это слово, он богобоязненно прикоснулся к книге челом, – в которых Пророк говорит нам о посмертных радостях и райских сладостях. Вижу среди вас новую девицу-ученицу, умницу-красавицу, что знаний желает и дух привлекает. Чтобы не лишить ее ни капли мудрости, ни святой учености, пусть нам Фатима, умница-разумница, повторит и объяснит все, что до сих пор заботливому садовнику Ади удалось в ваших сердечках посадить и в них взрастить.

Да, это был Ади. Тот, кто принес ее вчера в эти сады! Халима сразу узнала его по голосу. Ей так хотелось рассмеяться, но она стоически сдерживалась.

Фатима повернулась к учителю, подняв свой красивый округлый подбородок, и начала декламировать нараспев приятным голосом:

– В суре^[6] пятнадцатой, с сорок пятого по сорок восьмой аят, читаем: «Воистину, богобоязненные пребудут в Райских садах и среди источников. Входите сюда с миром, будучи в безопасности. Мы исторгнем из их сердец злобу, и они, как братья, будут лежать на ложах, обратившись лицом друг к другу. Там их не коснется усталость, и их не изгонят оттуда».

Ади похвалил ее. Затем она прочла наизусть несколько других отрывков, а когда закончила, Ади обратился к Халиме:

– Ты глянь, моя лань, среброногая, быстроокая, на жемчуга мудрости своей сестрицы-голубицы, и увидишь, что мое знание и духа понимание в сердца наших гурий прекраснооких посеяло и ростки дало. И ты все детское из сердца прочь гони и внимательно гляди, что тебе моя священная наука откроет, чем тебя на том и этом свете успокоит.

Потом он начал неторопливо, слово за словом, диктовать новую суру Корана. Стилосы скрипуче скользили по табличкам. Губы девушек, слегка шевелясь, тихо повторяли записанное.

Урок закончился, и Халима с облегчением выдохнула. Все казалось ей таким смешным и таким чудным, будто это все не взаправду. Негр встал, трижды с учтивостью коснулся челом книги и сказал:

– Красавицы-девицы, умницы-ученицы, ловкие и бойкие, хватит мне излагать и бисер метать. Все, чему вы внимали и что записали, на носу зарубите и наизусть заучите. И прекрасную голубицу, вашу новую сестрицу, священной науке обучите и знанием просветите.

Он улыбнулся, обнажив ряд блестящих белых зубов, повел мудрыми глазами и с достоинством покинул класс.

Едва за ним успела опуститься завеса, Халима громко рассмеялась, заразив и других своей веселостью. Лишь Мириам сказала серьезно:

– Никогда больше не смей смеяться над Ади, Халима. Он может сперва показаться странным, но у него золотое сердце, и ради нас он готов на все. Он многое знает, и Коран, и священную философию, он прекрасный поэт и оратор, знает грамматику арабского и пехлеви^[7]. И Сайидна очень доверяет ему.

Халима опустила глаза. Ей было стыдно. Но Мириам погладила ее по щеке и сказала:

– Ничего страшного, что ты смеялась. Но теперь ты все знаешь и больше не будешь так себя вести.

Халима кивнула и пошла с девушками в сады ровнять грядки и полоть.

* * *

Сара отвела Халиму в ванную вымыть голову. Сперва она расчесала Халиму, а потом раздела по пояс. При этом Сарины руки слегка подрагивали, что казалось Халиме мучительным и неприятным. Но думать об этом она не хотела.

– Кто же все-таки наш хозяин? – спросила она, невольно поддавшись своему любопытству. Она осознавала, что имеет над Сарой какую-то, ей самой непонятную, власть.

Сарин ответ не заставил себя ждать.

– Я все тебе расскажу, что знаю, – сказала она, и голос ее странно дрожал. – Но берегись, если выдашь меня. И ты должна будешь меня любить. Обещаешь?

– Обещаю.

– Всеми нами владеет Сайидна, что значит «наш Господин». Это очень могущественный хозяин. Да что тут говорить!..

– Говори! Говори!

– Может, ты его вообще никогда не увидишь. Я и еще несколько девушек здесь уже год, но его не видели.

– А кто он, «наш Господин»?

– Не спеши, я тебе все расскажу. Знаешь, кто из смертных первый после Аллаха?

– Халиф.

– А вот и нет! И даже не султан. Первый после Аллаха – Сайидна.

Халима широко раскрыла глаза от страшного удивления. Она почувствовала себя словно в сказке из «Тысячи и одной ночи». Только теперь она не просто слушала сказку, а была ее частью.

– Значит, еще никто из вас не видел Сайидна?

Сара прижалась щекой к уху Халимы.

– Одна из нас его хорошо знает. Но горе нам, если кто узнает, что мы об этом говорили!

– Я могила. Так кто же знает его?

– Мириам, – прошептала Сара. – Они в добрых отношениях. Но горе тебе, если предашь меня.

– Я ни с кем не буду об этом говорить.

– Правильно. Теперь ты должна любить меня, ведь я с тобой стольким поделилась.

Халиму все сильнее мучило любопытство. Она спросила:

– А кто та старая женщина, которую мы вчера встретили перед домом?

– Апама. Но говорить о ней еще опаснее, чем о Мириам. Мириам добрая и любит нас. А Апама злая и ненавидит нас. Она тоже хорошо знает Сайидна. Только ты смотри, никому не проболтайся о том, что знаешь!

– Не проболтаюсь, Сара.

Сара второпях мыла ей голову.

– Ты вся такая сладкая, – шептала она. Халима чувствовала стыд, но сдержалась и притворилась, что ничего не слышала. Ей еще столько всего нужно было узнать.

– Кто такой Ади? – спросила она.

– Евнух.

– Что значит «евнух»?

– Не настоящий мужчина.

– Не понимаю.

Сара принялась объяснять ей подробнее, но Халима брезгливо остановила ее:

– Не хочу такое слушать.

– Тебе придется и не такое слушать.

Сара казалась обиженной.

Голова была вымыта, и Сара стала мазать Халиме волосы ароматными маслами. Потом расчесала их. Она хотела обнять и поцеловать Халиму, но та посмотрела на нее исподлобья с такой неприязнью, что она испугалась. Она вывела Халиму из ванной на солнце, чтобы волосы скорее высохли. Несколько девушек, ровнявших поблизости грядки, заметили Сару и Халиму и подошли к ним.

– Где вы так долго были? – спросили они их.

Халима опустила глаза, а разговорчивая Сара нашлась, что ответить:

– Видели бы вы, сколько грязи было у бедняжки в волосах! Будто ей от рождения никто не мыл голову! С трудом я привела ее в порядок, но нужно будет еще хотя бы раз тщательно промыть, чтобы привести волосы в подобающий вид.

«Только бы Мириам не было среди девушек», – подумала Халима. Она бы наверняка заметила, что Халиму мучает совесть, и если бы спросила ее почему, то она бы не решилась скрывать. И Мириам сразу бы увидела, что она ни дня не может сдержать обещания не расспрашивать ни о чем.

Когда девушки ушли, Сара стала ее упрекать.

– Если будешь так себя вести, любой сможет догадаться, что ты что-то скрываешь. Веди себя так, будто ничего не знаешь. Тогда тебя и расспрашивать никто не будет. Я пойду к остальным, а ты погуляй на солнце, пусть волосы высохнут.

* * *

С той поры как Халима оказалась в этом странном мире, она была впервые по-настоящему одна. Она ничего не знала наверняка, ни где она, ни что должна делать. Ее окружали одни тайны. Но ничего неприятного в этом не было. Наоборот! Она неплохо устроилась в этом сказочном мире. Ведь в нем было столько пищи для ее любопытства! «Лучше всего притвориться дурочкой, – думала она. – Тогда меня просто не будут замечать, и я смогу везде влезть. Да и другие будут обо мне заботиться в таком случае».

Сара загадала ей много загадок, над которыми приходилось размышлять. У Мириам, которую она узнала с такой любезной и доброй стороны, оказалась и другая, таинственная, сторона. Что же могло означать «они в добрых отношениях» с Сайидна? Чем занималась злая Апама, которая тоже знала Сайидна? А смешной Ади, о котором Мириам твердила, что Сайидна ему очень доверяет? И, наконец, кто такой Сайидна, тот могущественный «наш Господин», о котором Сара не решалась говорить иначе, чем шепотом?

Она не могла стоять на месте и отправилась по тропинке в поисках всего нового. Наклонялась к цветам, и рассматривала их, и пугала разноцветных бабочек, опускавшихся на них. Вокруг нее раздавалось жужжание диких пчел и ярких шмелей, окутанных пыльцой. Летали вокруг нее и мушки, и другие насекомые, и все радовалось вместе с ней теплому весеннему солнцу. Позабылась прежняя, тягостная, жизнь, позабылось трудное путешествие, полное страха и сомнений. Теперь ее сердце пело от веселья и радости жизни. Ей казалось, что она попала в настоящий рай.

В кустах граната что-то зашевелилось. Халима прислушалась. Из кустов выскочило стройное, тонконогое животное. «Газель», – подумала она. Животное остановилось и посмотрело на нее своими красивыми карими глазами.

Халима поборола возникшую сперва боязнь. Присела на корточки и начала подзывать газель, ненароком передразнивая чудного учителя Корана:

«Газелюшка-подружка, покричи и ко мне скачи, стройноногая и тонконогая... Видишь, дальше не знаю, я же не ученый Ади. Иди к Халиме, она красива и молода, и газелюшка ей мила...»

Она сама рассмеялась своей красноречивости. Газель вытянула мордочку, подошла к ней и начала обнюхивать и лизать щеку, приятно щекоча. Халима засмеялась и начала в шутку отпираться, а газель была все настойчивее. И вдруг ей показалось, что нечто другое, тоже живое, коснулось сзади ее уха и дышало в него. Она обернулась и застыла от страха. Рядом с ней стоял желтый Ахриман и усердно соревновался в нежности с газелью. Халима упала навзничь и еле успела подставить локти. Не могла ни закричать, ни подняться. Широко раскрытыми глазами смотрела она в отчаянии на длинноногую кошку и ждала, когда же та нападет. Но Ахриман, очевидно, нападать и не собирался. Вскоре он вообще забыл о ней и принялся играть с газелью, ловя ее за уши и шутливо пытаясь ухватить ее шею. Должно быть, они были хорошо знакомы, они явно дружили. Халима набралась смелости и обняла обоих животных. Гепард ворчливо замурлыкал. как настоящая кошка, а газель опять начала лизать ей щеку. Халима ласкалась к ним, говоря самые сладкие слова. Она не могла взять в толк, как гепард и газель могли дружить уже на этом свете, если Пророк сказал, что Аллах приберег это чудо для обитателей рая.

Халима услышала, что ее зовут. Встала и пошла на голос. За ней побежал Ахриман, сопровождаемый газелью, наскакивавшей на него, как козленок. Но тот не обращал на газель внимания. Лишь время от времени хватал ее за ухо.

Подруги ждали Халиму и сообщили, что та должна идти с ними на урок танцев. Они завязали ей волосы в пучок и повели в стеклянный зал.

Учителем танцев был евнух Асад. Молодой, среднего роста мужчина с гладким лицом и гибкими, почти женскими руками и ногами. Африканец, темнокожий, однако не настолько, как Ади. Халиме он казался милым и смешным одновременно. Войдя, он снял долгополую рубаху и остался в одних коротких желтых штанах. Он поклонился, приветливо улыбаясь, и довольно потер ладони. Попросил Фатиму поиграть на арфе, под звуки которой начал умело двигаться.

Искусство его заключалось в основном в гибкости живота и координации мышц. Вращения рук и перестановка ног лишь сопровождали ритм движения живота. Сначала он сам показывал, как надо, а потом и девушки должны были повторить за ним. Он велел им снять жилетки и раздеться по пояс. Халима застеснялась, но, когда увидела, с каким равнодушием раздеваются остальные, разделась и сама. Асад назначил Зулейху первой танцовщицей и поставил ее перед остальными. Затем отправил Фатиму на место, а сам взял длинную тонкую флейту и заиграл.

Лишь теперь Халима присмотрелась к Зулейхе. Фигурой своей она явно затмевала других. В танцах она была первой и помогала Асаду на уроках. Она точно исполняла все, что он хотел, а остальные повторяли за ней. С флейтой в руках Асад переходил от одной девушки к другой, давал научную оценку гибкости и работе их мышц, исправлял и сам показывал, как правильно.

После урока Халиме хотелось есть и пить. Девушки пошли в сады, но далеко уходить было нельзя, ведь их ждал еще один предмет – стихосложение. Халима пожаловалась Саре, что голодна. Сара показала ей, где нужно подождать, пока она сама сбегает в дом. Вскоре она вернулась, сунула Халиме в руку уже очищенный банан и сказала:

– Помимо обедов, мы ничего не должны есть. В этом отношении Мириам очень строга, она боится, что мы растолстеем. Узнай она, что я дала тебе поесть, непременно бы меня наказала.

Халима в жизни не слышала, чтобы кому-то нельзя было есть только затем, чтобы не потолстеть. Наоборот! Чем полнее была девушка, тем больше ее хвалили. Поэтому Сарины слова не вызвали в ней никаких приятных чувств. Ведь в этом дивном месте их так вкусно кормили!

И снова пора было возвращаться в класс. Стихосложение тоже преподавал Ади. Предмет этот казался Халиме забавным. Он ей сразу понравился. Ади объяснял им бейт в газели^[8], а девушки должны были проявить всю свою находчивость. Первый бейт произнесла Мириам и далее была свободна, а остальные должны были в рифму продолжить газель, соревнуясь меж собой. После десяти строф девушки исчерпали свою находчивость, лишь Фатима и Зайнаб увлеченно соревновались, пока тоже не устали. В первый и во второй раз Ади пропустил Халиму, когда была ее очередь, чтобы она успела освоиться. Слушая девушек, Халима очень веселилась, поэтому, когда пришла ее очередь в третий раз, Ади попросил ее подготовиться. Она немного испугалась, но ей льстило такое доверие, да и самой втайне хотелось помериться силами с подругами.

Мириам произнесла первую строфу:

– Если б я крылья птичьи имела...

Ади немного подождал и начал вызывать всех по очереди.

Девушки отвечали.

Зулейха: «Солнцу навстречу бы полетела».

Сара: «Радость бы душу мне грела».

Айша: «Я б каждой сироте помочь хотела».

Сит: «Я б в одиночестве пела».

Джада: «Не ошибиться бы глядела».

И в этот момент Ади любезно кивнул Халиме и попросил ее продолжить.

Та покраснела и начала:

– С тобой бы...

Слова застряли в горле, и она не смогла продолжить.

– На языке вертится, – сказала она.

Все засмеялись, а Ади рукой подозвал Фатиму:

– Ну, Фатима, закончи дело.

Фатима дополнила строфу Халимы:

– С тобой бы вместе улетела.

Халима сразу вспылила.

– Нет, я не это имела в виду, – сказала она рассерженно. – Подождите, я сама продолжу.

И, откашлявшись, действительно продолжила:

– С тобой бы полетела в рай.

Громкий смех встретил ее слова. Она встала, раскрасневшаяся от стыда и гнева, и побежала к дверям. Мириам ее остановила.

Все спешили утешить ее и подбодрить. Она понемногу успокоилась и вытерла слезы. Ади объяснил ей, что нужно много труда, чтобы раскрылся цветок этого искусства, и не нужно отчаиваться при первой неудаче. Затем сказал девушкам продолжать. Но рифмы их уже оскудели. Поэтому Фатима и Зайнаб одни пустились в словесную схватку:

Фатима: «Надеюсь, Халима, теперь ты поумнела».

Зайнаб: «Советы раздавать ты б, Фатима, не смела».

Фатима: «Что я тебя умней, тебя задело!»

Зайнаб: «Быть дерзкой на язык – это не дело».

Фатима: «На дерзость ты мне не ответишь смело».

Зайнаб: «Я не боюсь, фантазию ты разогрела».

Фатима: «Кто фантазер, красив. А кротость – знак плохого тела».

Зайнаб: «Ты обо мне? Смотри, сама жиры наела».

Фатима: «Неплохо. Мне хвалить твое худое тело?»

Зайнаб: «Нет, в слепоте смешной ты вряд ли бы хотела».

Фатима: «Ах так? А если мне твоя наивность надоела?»

Зайнаб: «Бранясь, ты духа пустоту не одолела».

– Достаточно, голубушки, – сказал Ади. – В красивых рифмах и ученых максимах вы состязались и соревновались, препирались и пререкались, спорили и вздорили, друг друга ругали и глазами пронзали. Теперь же споры прекратите и друг другу руку протяните. Хватит учености и словесной мудрености. В столовую торопитесь, где вкусно наедитесь.

Ади любезно поклонился и вышел из класса. Девушки устремились за ним в столовую и заняли свои места.

* * *

Если утром завтрак ждал их уже на столе, то обед подавали трое евнухов – Хамза, Телха и Сохал. Так Халима узнала, что, в общем, к их услугам было семеро евнухов. Кроме обоих учителей, с которыми она уже познакомилась, и троих накрывавших на стол, было еще два стражника садов – Моад и Мустафа. В кухне распоряжалась Апама, а Хамза, Телха и Сохал были ее помощниками.

Они вели все домашнее хозяйство, мыли, убирали, стирали, заботились о чистоте и порядке во всем доме. Все евнухи жили с Апамой в особом саду, окруженном рвами. У евнухов было там свое помещение. А у Апамы был отдельный домик.

Все это будоражило любопытство Халимы, но она не решалась вести расспросы в присутствии Мириам. Она едва могла дождаться, чтобы снова оказаться наедине с Сарой.

Обед показался Халиме настоящим пиром. Мягкая птичья печень, ароматное рагу, разные овощи, омлет, сыр, лепешка, медовые сладости с фруктовым компотом. И в придачу чаша с напитком, от которого мысли Халимы странно закружились.

– Это вино, – шепнула ей Сара. – Сайидна нам его разрешил.

После обеда они с Сарой пошли в свою спальню. Они были одни, и Халима спросила:

– А Сайидна может разрешить вино, если Пророк его запретил?

– Может. Я же тебе говорила, что он первый после Аллаха. Он новый пророк.

– Ты говорила, что никто из вас, кроме Мириам и Апамы, еще не видел Сайидна, да?

– Никто, кроме еще Ади, он его наперсник. Но Ади и Апама смертельно ненавидят друг друга. Апама вообще никого не любит. В молодости она была очень красива, а сейчас ее терзает то, что все в прошлом.

– А кто она такая, Апама?

– Тсс. Это ужасная женщина. Она знает все тайны любви, и Сайидна привел ее сюда, чтобы мы у нее учились. Вечером все услышишь. Говорят, она в молодости познала много наслаждения.

– А для чего нам столько учиться?

– Точно не знаю. Но думаю, что нас готовят для Сайидна.

– Мы попадем в его гарем?

– Возможно. А теперь ты мне скажи, ты уже меня любишь?

Халима раздраженно нахмурилась. Ее злило, что Сара задавала такие глупые вопросы, притом что ей нужно было выяснить столько важных вопросов. Она откинулась на постель, положила руки под голову и стала глядеть в потолок.

Сара села рядом и неподвижно смотрела на Халиму. Потом внезапно наклонилась к ней и начала целовать в щеки. Халима оттолкнула Сару.

– Мне интересно, что Сайидна будет делать с нами, – сказала Халима.

Сара поправила волосы.

– Мне тоже интересно, – ответила Сара. – Но никто не говорит об этом, а задавать вопросы нельзя.

– Как думаешь, отсюда можно сбежать?

– С ума сошла? Только приехала и уже спрашиваешь о таких вещах? Слышала бы тебя Апама! Ты что, не видела ту крепость на скале? Это единственный выход отсюда. Беги, если хочешь!

– А чья это крепость?

– Как, чья? Все, что видишь вокруг, включая нас, принадлежит Сайидна.

– А Сайидна живет в той крепости?

– Не знаю. Возможно.

– И ты не знаешь, как называется этот край?

– Не знаю. Много вопросов задаешь. Этого, может, не знают даже Апама и Ади. Только Мириам.

– Почему только Мириам?

– Я же тебе сказала, что они в добрых отношениях.

– Что значит «в добрых отношениях»?

– Что они как муж и жена.

– А кто тебе это сказал?

– Тс-с. Мы с девочками сами догадались.

– Не понимаю как.

– Конечно, тебе не понять, ты же не была в гареме.

– А ты была в гареме?

– Была, моя сладкая. Видела бы ты! Моим господином был шейх Муавия. Сначала я была его рабыней. Он купил меня, когда мне было двенадцать. Потом я стала его любовницей. Он сел ко мне, как я к тебе сейчас, и смотрел на меня так же, как я на тебя. Он сказал: «Моя сладкая черная кошечка». И поцеловал. Словами не передать, что я почувствовала! Он был красавец. Все его жены ревновали ко мне. Но они мне ничего не могли сделать, ведь он любил меня больше всех. От злости и зависти они старели и становились уродливыми. Он брал меня с собой в походы. Однажды на нас напало племя неприятеля. Не успели наши воины принять оборону, как разбойники схватили меня и забрали с собой. На базаре в Басре они продали меня нашему Господину. Я была так несчастна.

Она громко расплакалась. Крупные, тяжелые слезы падали Халиме на щеки и грудь.

– Не плачь, Сара. Тебе же хорошо с нами.

– Если бы я знала, что ты меня хоть немного любишь, мне было бы легче. Мой Муавия был так красив и так сильно меня любил.

– Ну, я же тебя люблю, – сказала Халима.

А потом снова начала расспросы.

– А Мириам тоже была в гареме?

– Да. Но с ней было все по-другому. Она была как королева. Из-за нее погибло двое мужчин.

– А почему тогда она пришла сюда?

– Родственники ее мужа продали ее из мести, потому что она была неверна ему. Она опозорила всю семью.

– А почему она была неверна ему?

– Этого ты еще не понимаешь, Халима. Он не был для нее тем самым.

– Наверняка он любил ее.

– О, любил, он погиб от любви к ней.

– Откуда ты все так хорошо знаешь?

– Она сама рассказала, когда пришла к нам.

– То есть она не была здесь до вас?

– Нет. Первыми пришли я, Фатима, Джада и Сафия. И только потом – Мириам. Тогда мы еще были равны. И только Апама нам приказывала.

– А как тогда Мириам познакомилась с Сайидна?

– Точно не могу сказать. Он пророк и все знает и видит, наверное. Однажды он послал за ней. Она нам не сказала, но мы догадывались. С тех пор мы уже не были равны между собой. Она начала приказывать нам и перечить Апаме. Она становилась все могущественнее, и теперь ее должна слушаться даже Апама. И поэтому Апама ее ужасно ненавидит.

– Это все очень странно.

Вошла Зайнаб и села за свой столик перед зеркалом поправить волосы и накраситься.

– Пора идти, Халима, – сказала она. – Сейчас будет урок Апамы, а ее лучше не злить. Смотри, чтобы не прийти в класс в последний момент... Вот румяна и тушь, накрась щеки и брови. И розовая вода, подушись ей. Мириам послала меня за тобой. Поторопись!

Зайнаб с Сарой помогли Халиме привести себя в порядок. Потом все втроем отправились в класс.

Апама вошла, и Халима едва сдержала смех. Но взгляд старухи и зловещая тишина, воцарившаяся с ее приходом, как бы говорили Халиме быть осторожной. Девушки встали и низко поклонились.

Старуха была чудно разодета. На костлявых ногах болтались широкие шаровары черного шелка. Ее красная жилетка была расшита золотом и серебром. Голову покрывал небольшой желтый тюрбан с длинным пером цапли. В ушах висели огромные золотые серьги-кольца, украшенные драгоценными камнями. Шею ее в несколько рядов обвивала нить крупных жемчужин. Запястья и щиколотки были украшены драгоценными браслетами искусной работы. Вся эта роскошь лишь подчеркивала ее старость и уродливость. Вдобавок ко всему она накрасила губы и щеки кричащим кармином, а глаза оттенила черным и выглядела как ожившее пугало. Жестом она приказала девушкам сесть и начала искать глазами Халиму. Затем, беззвучно рассмеявшись, начала говорить визгливым голосом:

– Хорошо вы накрасили девчонку. Сейчас она глупо таращится, как гожая телка, которая не видала быка и не знает, что ею движет... Слушай внимательно, чтобы чему-то умному научиться! Не думай, что твои подруги такими умными с неба свалились. Хоть они и развратничали по гаремам до прихода в мою школу, лишь здесь они осознали, насколько сложно искусство любви. На моей родине, в Индии, ему начинают обучать с нежного возраста, ведь, как мудро сказано, жизнь коротка, учеба длится долго... Знаешь ли ты вообще, сиротинушка, что значит – мужчина? Знаешь, почему то черное убожество, которое принесло тебя вчера в наши сады, не настоящий мужчина? Говори!

Халима дрожала всем телом. В отчаянии искала она помощи подруг, но те опустили глаза.

– Ты, похоже, язык проглотила, растяпа! – закричала старуха. – Погоди, я тебе объясню.

С каким-то злорадством принялась она объяснять отличия мужчин и женщин.

Халима не знала, куда себя деть от стыда.

– Теперь ты поняла, девчонка? – спросила Апама наконец.

Халима боязливо кивнула, хотя половину прослушала, а другую половину не поняла.

– Сам великий Аллах поручил мне в наказание вбить столь высокую мудрость в головы этим гусыням! – воскликнула она. – Осознают ли эти цикады, сколько знания и сколько врожденного чутья нужно, чтобы всесторонне удовлетворить своего господина и возлюбленного? Упражняться, упражняться и еще раз упражняться! Лишь это приведет ученицу к цели. К счастью, справедливая судьба отняла у вас возможность посрамить высокое искусство любви своей кобыльей похотью. О, мужчина – это чувствительная арфа, на которой женщина должна уметь играть сотни различных мелодий! А если она глупа и неумела, ах, какие же дрянные звуки будет издавать арфа! Если же она даровита и кое-чему научилась, то в ее умелых руках арфа заиграет небывалой красоты созвучиями. Глупые обезьяны! Вы должны стремиться извлечь из врученного вам инструмента больше звуков, чем вам кажется, что он может издать. Да не накажут меня добрые духи тем, что мне придется слушать неумелое треньканье, скрежет и завывания!

Она начала подробно разъяснять то, что называла своей высокой наукой и искусством, и от стыда кровь прилила Халиме к шее, ушам и щекам. Однако она нехотя прислушалась. Ее охватило страшное любопытство. Будь они с Сарой наедине или хотя бы не будь рядом Мириам, при которой она больше всего стеснялась, наверное, объяснения Апамы увлекли бы ее. А так она опустила глаза, чувствуя себя почему-то виновницей и соучастницей.

Наконец Апама договорила. Она с достоинством покинула класс без прощания и поклона. Девушки выбежали на улицу и пошли гулять в сады, разбившись на группы. Сара держалась Халимы, которая не решалась подойти к Мириам.

Но Мириам сама позвала ее. Обняла за талию и повела за собой. Сара тенью следовала за ними.

– Ты уже привыкла к нашему образу жизни? – спросила Мириам.

– Мне все кажется необычным и новым, – ответила Халима.

– Надеюсь, ничего неприятного?

– Нет, конечно! Мне все очень нравится. Но только я так многого не понимаю.

– Потерпи, дорогая. Всему свое время.

Халима положила Мириам голову на плечо и незаметно посмотрела на Сару. Халиме было смешно. Она поймала Сарин взгляд, полный мук ревности.

«Меня любят», – подумала она, и сердце наполнилось радостью.

Тропинка привела их сквозь развесистые насаждения к шумящему потоку, который несся глубоко внизу среди скал. Халима заметила, что сады, должно быть, были разбиты на скалистой поверхности.

На одной из прибрежных скал загорали ящерицы. Их спины блестели, как изумруды.

– Смотри, какие красивые, – сказала Мириам.

Халиму передернуло:

– Бр-р-р. Я их не люблю. Они злобные.

– Почему?

– Нападают на девочек.

Мириам и Сара усмехнулись.

– Кто тебе такого наговорил, милое дитя?

Халима испугалась, что, похоже, опять сказала глупость, и осторожно ответила:

– Мой предыдущий господин говорил: «Бойся мальчишек! Если они перепрыгнут стену и ворвутся в сад, беги от них. Под одеждой они наверняка прячут ящерицу или змею, которых натравили бы на тебя, чтобы они тебя укусили».

Мириам и Сара громко рассмеялись. Сара пожирала Халиму глазами, а Мириам, кусая губы, сказала:

– Ну, здесь нет злых мальчишек, а наши ящерицы совсем кроткие и домашние. Они еще никому не сделали ничего плохого.

Затем она засвистела. Ящерицы стали крутить головами, словно пытаясь найти зовущего их.

Халима втиснулась между Мириам и Сарой, так она чувствовала себя в безопасности, и сказала:

– И правда, красивые.

Из расщелины показалась узкая голова, сверкнув раздвоенным языком. Халима окаменела от страха. Голова поднималась все выше, а шея становилась все длиннее. Сомнений не осталось – из расщелины лезла большая желтая змея, очевидно призванная Мириам.

Ящерицы разбежались во все стороны. Халима вскрикнула и хотела утащить оттуда Мириам и Сару, но те ее остановили.

– Не бойся, Халима, – успокаивала ее Мириам. – Это наша хорошая знакомая. Мы зовем ее Пери, она вылезает из своей норки, если посвистеть. Она просто умница, на нее никто не может пожаловаться. Да и вообще, мы здесь, в садах, все дружны, и люди, и животные. Мы отрезаны от мира и радуемся друг другу.

Халима успокоилась, но оставаться на том месте не хотела.

– Пожалуйста, давайте пойдем, – увещевала она девушек, а те, смеясь, послушно шли за ней.

– Не бойся ты так, – пожурила ее Мириам. – Ты же видишь, мы все тебя любим.

– У вас есть и другие животные?

– У нас их много. В одном из садов целый зверинец, но туда можно добраться только на лодке. Когда у тебя будет время, попроси Ади или Мустафу отвезти тебя туда.

– С удовольствием. А край, в котором мы живем, очень большой?

– Настолько большой, что умрешь от голоду, если тут потеряешься.

– Ой! Тогда я одна никуда больше не пойду.

– Не все так плохо. Сад, в котором живем мы, – это, по сути, остров, который с одной стороны отделен потоком, а со всех остальных сторон – искусственными рвами. Этот сад не так уж велик, ты не потеряешься, если покинешь его, но при этом не перейдешь водные преграды... Но там, под теми скалистыми стенами, там леса, а в них дикие гепарды...

– А откуда у вас Ахриман, такой милый и послушный?

– Как раз из тех лесов. Еще недавно он был совсем как котенок. Мы кормили его козьим молоком, да и сейчас не даем ему мяса, чтобы не одичал. Его принес нам Мустафа.

– Мустафу я не знаю.

– Он хороший человек, как и все наши евнухи. Когда-то служил факелоносцем у знатного господина. Служба была тяжкой, вот он и убежал. Теперь он вместе с Моадом охраняет сады... Но нам пора возвращаться в класс. Фатима и Зулейха будут нас учить музыке и пению. Фатима так красиво поет!

– О, это мне нравится!

* * *

Урок музыки и пения был для девушек приятным развлечением. Мириам дала им полную свободу. Они могли переходить из комнаты в комнату, дудеть в татарский курай^[9], бренчать на арфе и лютне, ударять по струнам египетской гитары, сочинять и распевать шутливые песенки, критиковать друг друга и спорить, а Фатима и Зулейха напрасно старались воззвать к своему авторитету. Девушки смеялись, рассказывали истории и наслаждались баловством.

Сара снова привязалась к Халиме:

– Ты хочешь дружить с Мириам. Я видела.

Халима пожала плечами:

– От меня ничего не скроешь. Я тебя насквозь вижу.

– Ну, и что с того?

В Сариных глазах стояли слезы.

– Ты сказала, что будешь дружить со мной.

– Я ничего не обещала.

– Врешь! Я тебе поэтому столько всего рассказала.

– Я больше не хочу говорить об этом.

Все стихло, Сара и Халима тоже замолчали и прислушались. Фатима взяла гитару и, подыгрывая себе, запела. Пела старые, красивые любовные песни.

Халима была заворожена.

– Ты должна записать мне слова, – сказала она Саре.

– Запишу, если ты будешь меня любить.

Сара хотела прижаться к ней, но Халима ее оттолкнула:

– Не сейчас. Я должна послушать.

После урока девушки остались в классе. У каждой была своя работа. Они шили и вышивали, а некоторые отправились к большому, наполовину готовому ковру и продолжили вплетать нити. Другие принесли красивые резные прялки, сели к ним и стали вращать колесо. Они разговаривали о домашних делах, о своей прежней жизни, о мужчинах и о любви. Мириам наблюдала за девушками, прохаживаясь среди них, заложив руки за спину.

Халима думала о ней. У нее еще не было своей работы. Она слушала разговоры то тут, то там, пока ее мысли не остановились на Мириам. Если они с Сайидна были в добрых отношениях, что происходило между ними? Неужели она тоже, будучи в гареме, делала вещи, о которых говорила Апама? В это Халима не могла поверить, она отмахивалась от таких мыслей, убеждая себя, что это не может быть правдой.

Ужинали прямо перед заходом солнца. Потом шли гулять. Тьма опустилась в сады внезапно, и над ними засияли первые звезды.

Халима шла по тропинке, держа за руки Сару и Зайнаб. Они разговаривали вполголоса. Шум потока усилился, и этот край, чужой и неизвестный, распростерся перед ними в бесконечность. Сердце Халимы защемило. Ей было горько и сладко одновременно, словно она, такая маленькая, потерялась в чужом волшебном мире. Все казалось ей таинственным, слишком таинственным для понимания.

В гуще заполыхал огонь. Пламя начало двигаться, и Халима в страхе прильнула к своим спутницам. Пламя все приближалось, и наконец перед ними появился мужчина с горящим факелом в руке.

– Это Мустафа, – сказала Сара, – который охраняет сады.

Мустафа был крупным, круглолицым негром, одетым в пеструю рубаху до пят, повязанную на поясе толстой веревкой. Увидев девушек, он добродушно засмеялся.

– Так это наша новая пташка, принесенная к нам ветром? – сказал он приветливо, глядя на Халиму. – Какое маленькое и хрупкое создание.

Вокруг горящего факела заплясала темная тень. Это закружилась у огня большая ночная бабочка. Все взгляды следили за ней. Вот она почти коснулась огня, а вот она снова полетела вверх, сделав большую петлю, и пропала во тьме. А потом снова вернулась, все одичалее мечась в танце вокруг пламени, сужая круги, пока огонь наконец не охватил ее крылья. Послышался треск, и бабочка, словно горящий метеорит, упала на землю.

– Бедняжка! – вскрикнула Халима. – Но почему она была так глупа?

– Аллах послал ей это наваждение, нападать на огонь, – ответил Мустафа. – Спокойной ночи.

– Как странно, – сказала Халима вполголоса.

Девушки вернулись домой и разошлись по спальням. Разделись и легли спать. От событий минувшего дня у Халимы голова шла кругом. Смешной Ади, говорящий в рифму, умелый танцор Асад, разодетая Апама со своей бесстыдной наукой, таинственная Мириам, девушки и евнухи. И посреди этого всего она, Халима, которая всегда мечтала о неизведанных краях и жаждала волшебных приключений!

– Это хорошо, – сказала она сама себе и попыталась уснуть. И в эту минуту кто-то осторожно коснулся ее. Не успев закричать, она услышала прямо у своего уха Сарин голос:

– Тихо, Халима, не разбуди Зайнаб.

Она забралась к Халиме под покрывало.

– Уйди, – сказала Халима так же тихо. Но Сара прижалась к ней.

Халима отстранилась, а Сара начала увещевать ее, шептать на ухо. Халима повернулась к ней спиной, заткнула пальцами уши и мгновенно уснула.

Сара вернулась к себе в постель.

Вторая глава

Приблизительно в то же время, как Халима по странному стечению обстоятельств попала в неизвестные ей сады, по широкой военной дороге ехал в том же направлении, но с другой стороны, с запада, молодой человек на черноватом ослике. Не так давно, должно быть, забросил он детские амулеты^[10] и обвил свою голову мужским тюрбаном. На его подбородке едва пробивался первый пушок, а у его живых, умных глаз еще было детское выражение. Он ехал из города Саве, находящегося где-то на полпути между Хамаданом и старой столицей – городом Рей. В Саве его дед Тахир много лет назад основал братство исмаилитов^[11], которое на первый взгляд занималось глубоким почитанием мученика Али, а на самом деле готовило план переворота по свержению сельджукских^[12] правителей. В это братство приняли и некоего бывшего исфаханского муэдзина^[13]. Вскоре после этого власти неожиданно напали на членов братства во время тайного собрания и некоторых бросили в тюрьмы. Подозрение в предательстве пало на муэдзина. За ним стали наблюдать и вскоре убедились, что подозрение обоснованно. Его тайно приговорили к смерти и исполнили приговор. За это власти задержали главу братства, Тахира, и повелели казнить его по приказу великого визиря Низама аль-Мулька. Братство в страхе распалось, и стало казаться, что исмаилизм в Саве исчез навсегда.

Когда внуку Тахира исполнилось двадцать лет, отец рассказал ему обо всем. Велел оседлать осла и собираться в путь. Он отвел сына на башню и, указав на островерхий заснеженный Демавенд, светящийся в бесконечной дали над облаками, сказал:

– Авани, мой сын, внук Тахира! Езжай прямо по дороге, что ведет на гору Демавенд. Когда прибудешь в город Рей, попроси указать путь на Шахруд, Королевскую реку. Иди вдоль реки до самых верховий, которые будут прямо под крутыми склонами. Там ты увидишь крепость Аламут, Орлиное гнездо. В ней старый друг твоего деда и моего отца, Тахира – да покоится он с миром, – собирает всех, кто исповедует учение исмаилитов. Скажи ему, кто ты, и попросись к нему на службу. Так ты сможешь отомстить за убийство деда. Благословляю тебя!

Внук Тахира надел на пояс кривую саблю, почтительно поклонился отцу и оседлал ослика. Беспрепятственно добрался он до города Рей. В караван-сарае спросил он, как легче всего доехать до Королевской реки.

Содержатель караван-сарая сказал:

– Что ведет тебя к реке Шахруд? Не будь твое лицо так невинно, я заподозрил бы, что ты хочешь присоединиться к главарю с гор, собирающему вокруг себя еретических псов.

– Не знаю, о чем ты, – отпирался внук Тахира. – Я еду из Саве, чтобы встретить караван, который отец послал в Бухару, но он что-то долго едет обратно.

– Выйдя из города, оставь Демавенд по правую руку. Ты окажешься на проторенной дороге, по которой идут караваны с востока. Не сходи с нее, и она сама приведет тебя к реке.

Внук Тахира поблагодарил его и вновь оседлал ослика. Через два дня в пути он услышал вдали шум воды. Свернул с дороги и погнал ослика прямо к реке. Тропа вдоль нее вела то через пустынные поля, то через густые кустарники. Уклон реки становился все круче, а шум воды все громче.

Когда он наполовину проехал, наполовину прошел полдня, его неожиданно окружил отряд всадников. Они напали так внезапно, что внук Тахира и не вспомнил о сабле. Придя в себя, он потянулся к рукояти, но было уже поздно. На него было направлено семь острых копий. «Бояться позорно», – решил он. Но как быть с таким превосходством противника?

Предводитель всадников обратился к нему:

– Что ты тут рыщешь, желторотик? Форелей хочешь наловить? Смотри, не проглоти сам свой крючок!

Внук Тахира был в замешательстве. Если это всадники султана, а он скажет им правду, ему конец. А если это исмаилиты, а он будет молчать, они решат, что он лазутчик. Он отпустил рукоять сабли и в отчаянии искал ответ в немых лицах воинов.

Предводитель весело подмигнул своим спутникам и сказал:

– Мне так и кажется, мой юный пехлеван^[14], что ты ищешь то, чего не терял.

При этих словах его рука быстро скользнула меж стременем и седлом, и в ней оказалось белое знамя на коротком древке, знак приверженцев Али.

«А вдруг это ловушка? – подумал Авани. – Все равно! Рискну!» – воскликнул он про себя. Он соскочил с осла и протянул руку к знамени, которое предводитель протянул ему навстречу. Почтительно приложил он знамя к своему лбу.

– Все верно! – воскликнул предводитель. – Ты ищешь крепость Аламут. Следуй за нами.

И он погнал коня по тропе вдоль Шахруда. Внук Тахира, вскочив на осла, пустился за ним. Воины поскакали следом.

Они были все ближе к горам, и шум Шахруда все усиливался. И вот они добрались до скалистой вершины, на которой возвышалась сторожевая башня. На ней развевалось белое знамя. У той вершины русло реки сворачивало в крутое ущелье.

Предводитель отряда придержал коня и велел остальным тоже подождать. Он помахал в сторону башни знаменем и получил в ответ знак, что проход свободен. Они въехали в темное, холодное ущелье. Путь был тесен, но сделан добротно, местами высечен прямо в скале. Глубоко внизу шумел поток.

На одном из поворотов предводитель остановился и указал вытянутой рукой вперед.

Внук Тахира увидел недалеко перед ним две высокие башни, белевшиеся посреди темных скал, словно призраки. Солнце освещало их, и они все сияли в его лучах.

– Это Аламут, – сказал предводитель и поехал дальше. Извилистый путь вел их далее вдоль потока, пока ущелье внезапно не разомкнулось. Внук Тахира широко раскрыл глаза. Перед ним была несокрушимая скала, а в ней крепость, часть которой была высечена в скале. Рядом с ней Шахруд разделился на два рукава и объял крепость, словно держа ее в тисках. Крепость была целым поселением, постепенно поднимавшимся от передней части к задней. По четырем углам стояли четыре башни, причем две задние заметно возвышались над передними. Крепость вместе с рекой была скованна двумя крутыми, неприступными склонами, и, словно мощные врата, закрывала путь из ущелья.

Это был Аламут, самая мощная из пятидесяти крепостей в округе Рудбара. Ее построили дейлемские короли, и ходили слухи, что она неприступна.

Предводитель отряда подал знак, и с другой стороны, со стены, на железных цепях опустили тяжелый мост через поток. Всадники прошумели по нему через могучую круглую башню в крепость.

* * *

Они пришли на большой двор, разделенный на три широкие террасы, поднимавшиеся одна за другой, будто ступени. Посередине террасы были соединены каменными лестницами. Вдоль стен слева и справа росли высокие тополя и платаны, под которыми были самые настоящие пашни. На них паслись табуны лошадей, ослов и лошаков. В отдельном загоне лежало несколько десятков верблюдов и спокойно жевало. По сторонам располагались хлева, казармы, гаремы и другие здания.

Трескотню и шум, как на пасеке, услышал внук Тахира и удивленно осмотрелся. На средней террасе упражнялось несколько отрядов воинов. Он слышал резкие приказы, треск щитов и копий, бряцание сабель. Раздавалось ржание коней и крики ослов.

Другие мужчины укрепляли стены. Лошаки тащили тяжелые камни, которые работники потом поднимали на шкивах на нужные места. Возгласы и крики гремели со всех сторон, полностью перекрывая шум потока.

Они спешились, и предводитель спросил проходящего мимо воина:

– Сотник Минучехер на вахте?

Воин мгновенно остановился и ответил:

– Да, десятник Абуна.

Предводитель махнул юноше рукой, предлагая следовать за ним. Они повернули к одной из нижних башен. Откуда-то слышались резкие удары, сопровождаемые криками боли. Внук Тахира оглянулся на крики. К каменной колонне был привязан человек, раздетый по пояс. Огромный негр в коротких полосатых штанах и красной феске бил его по голой спине кнутом из переплетенных ремней. С каждым ударом кожа лопалась на новом месте. Кровь струилась из ран. Рядом стоял воин с ведром воды и время от времени поливал несчастного.

Видя ужас в глазах внука Тахира, десятник Абуна насмешливо улыбнулся.

– Мы тут не спим на перинах и не мажемся амброй, – сказал он. – Если ты на это рассчитывал, ты здорово просчитался.

Внук Тахира молча шел рядом. Ему было так любопытно, чем провинился несчастный, что заслужил такое жестокое наказание, но странная тревога подавила его смелость, и он не спросил.

Они вошли в башню. Под ее сводами внук Тахира ясно осознал, как могучи крепостные стены. Целые каменные пласты были положены друг на друга. Темная влажная лестница вела наверх. По длинному коридору прошли они в просторную комнату, где на полу лежал простой ковер. В углу лежало несколько подушек, а на них полусидел-полулежал мужчина лет пятидесяти. Он был в теле, носил короткую кудрявую бородку, уже слегка тронутую сединой. На голове его возвышался большой белый тюрбан, а его длинная рубаха была расшита золотом и серебром. Десятник Абуна поклонился и ждал, пока мужчина не заговорит с ним.

– Что нового ты принес, Абуна?

– Этого юношу мы поймали в разведке, сотник Минучехер. Говорит, что собрался в Аламут.

При этих словах сотник неспешно поднялся. Перед внуком Тахира стоял мужчина, огромный, как гора. Он упер кулаки в бока, устремил взгляд на юношу и громко закричал:

– Ты кто, несчастный?

Внук Тахира вздрогнул, но быстро вспомнил слова отца и осознал, что пришел в крепость добровольно попроситься на службу. Он пришел в себя и вполне спокойно ответил:

– Меня зовут Авани, я внук того самого Тахира из Саве, которого великий визирь когда-то велел обезглавить.

Сотник смотрел на него с удивлением и недоверием:

– Говоришь правду?

– Зачем мне лгать, господин?

– Если так, то знай, что имя твоего деда золотыми буквами записано в сердцах всех исмаилитов. И наш Господин будет рад принять тебя в ряды своих воинов. Ты же ради этого пришел?

– Да, я пришел служить верховному повелителю исмаилитов и отомстить за смерть деда.

– Хорошо. Чему ты обучен?

– Чтению и письму, господин. Еще грамматике и стихосложению. Знаю наизусть почти половину Корана.

Сотник усмехнулся:

– Неплохо. А что с военным искусством?

Внук Тахира был смущен:

– Езжу верхом, стреляю из лука, немного владею мечом и копьем.

– Женат?

Юноша покраснел до ушей:

– Нет, господин.

– Ты предавался разврату?

– Нет, господин.

– Хорошо.

Сотник Минучехер обратился к десятнику:

– Абуна! Отведи ибн Тахира к да’и Абу Сораке. Скажи ему, что от меня. Уверен, он будет рад.

Они поклонились и покинули покои сотника. Вернулись во двор. Колонна, к которой был привязан человек, битый кнутом, уже освободилась. Лишь несколько капель крови выдавало то, что там случилось. Ибн Тахир до сих пор ощущал легкий страх. Однако его уже обнадеживало осознание личной безопасности, ведь, очевидно, быть внуком мученика Тахира что-то да значило!

По ступеням прошли они на среднюю террасу. Справа было низкое здание, вроде казармы. Перед ним десятник остановился и осмотрелся, словно кого-то ища.

Темнокожий юноша в белых штанах, белой рубашке и белой феске бежал мимо, и десятник остановил его, вежливо сказав:

– Сотник посылает меня с этим юношей к да’и Абу Сораке.

– Тогда за мной! – Темнокожий молодой человек громко рассмеялся. – Почтенный да’и как раз учит нас стихосложению. Мы на крыше.

И, повернувшись к ибн Тахиру, добавил:

– Ты пришел, чтобы стать фидаином?^[15] Тебя ждут удивительные открытия. Я Обейда, ученик.

Ибн Тахир не вполне понимал его, но шел за ним вместе с десятником.

Они поднялись на крышу. Пол ее был покрыт жесткими коврами. На них сидело, скрестив ноги, около двадцати юношей, так же одетых во все белое, как и ученик Обейда. На коленях они держали таблички и писали на них слова старца в широкой белой тунике, сидевшего перед ними с книгой в руках.

Учитель поднялся, увидев пришедших. Недовольно нахмурившись, он спросил десятника:

– Что ты ищешь у нас в этот час? Не видишь, что сейчас время учебы?

Десятник в смущении закашлял, а ученик Обейда незаметно смешался со своими товарищами, с любопытством рассматривавшими чужака.

Абуна сказал:

– Прости, что я помешал твоему уроку, почтенный да’и. Сотник послал меня передать тебе этого юношу.

Старый проповедник и учитель смерил ибн Тахира взглядом с головы до пят.

– Кто ты и чего хочешь, мальчик?

Ибн Тахир почтительно поклонился:

– Меня зовут Авани, я внук того самого Тахира, которого приказал казнить в Саве великий визирь. Отец послал меня в Аламут служить делу исмаилитов и отомстить за смерть своего деда.

Лицо старца просияло. Вытянув руки, он поспешил к ибн Тахиру и тепло обнял.

– Как счастливы мои глаза, что видят тебя в этой крепости, внук Тахира! Твой дед был нашим с Господином хорошим другом... Иди, Абуна, и поблагодари сотника от моего имени!.. А вы, юноши, хорошенько посмотрите на своего нового товарища! Когда я буду объяснять вам историю и борьбу исмаилизма, я не смогу не упомянуть славного деда этого юноши, исмаилита Тахира, ставшего первым в Иране мучеником за наше дело!

Десятник подмигнул ибн Тахиру, словно говоря: «Видишь, неплохо мы все провернули», и исчез в проходе, ведущем вниз. Да’и Абу Сорака держал юношу за руку, расспрашивал об отце и о делах в родном краю и пообещал, что сообщит о его прибытии главному предводителю. Наконец он сказал одному из учеников, сидящему на полу:

– Сулейман! Отведи ибн Тахира в спальню и покажи ему место того недостойного, что был разжалован в рядовые! Позаботься, чтобы он смыл с себя дорожную пыль и переоделся. И чтобы был готов к вечерней молитве!

Сулейман вскочил, поклонился старцу и сказал:

– Позабочусь, почтенный да’и!

Он позвал ибн Тахира следовать за собой. Они пришли в низкие помещения. Посреди узкого коридора Сулейман приподнял завесу над входом и пустил ибн Тахира вперед.

Они вошли в просторную спальню.

У стены напротив было около двадцати низких лежанок – больших холстяных мешков, набитых сухой травой, – с покрывалами из конского волоса. Подушками служили седла. На стене над ними были одна над другой прибиты деревянные полки, на которых в строгом порядке были расставлены разные предметы необходимости: глиняные миски, молитвенные коврики, гигиенические принадлежности. У изножья каждой кровати стояла деревянная подставка, где размещался лук с колчаном стрел и копья – короткое и длинное. На противоположной стене висело три бронзовых светильника с множеством восковых свечей. В углу стояла колонна с емкостью для масла. Под свечами висело двадцать тяжелых кривых сабель, а рядом – столько же круглых плетеных щитов с выпуклым бронзовым центром. В комнате было десять зарешеченных окон. Всюду царила чистота и строжайший порядок.

– Эта постель свободна, – сказал Сулейман и указал на одну из лежанок. – Ее бывшему владельцу пришлось отправиться к рядовым пару дней назад. Здесь, около тебя, сплю я, а с той стороны Юсуф из Дамгана. Это самый крупный и самый сильный ученик в отряде.

– Говоришь, мой предшественник был разжалован в рядовые? – удивился ибн Тахир.

– Да, он был недостоин стать фидаином.

Сулейман взял с полки аккуратно сложенную белую рубаху, белые штаны и белую феску.

– Идем в купальню, – позвал Сулейман ибн Тахира.

Они вошли в соседнее помещение с каменной купелью и текущей водой. Ибн Тахир быстро вымылся и надел выданный Сулейманом убор.

Они вернулись в спальню, и ибн Тахир сказал:

– Отец передал мне приветствие для верховного повелителя. Как думаешь, когда я смогу предстать перед ним?

Сулейман рассмеялся:

– Забудь об этом, дорогой мой. Я здесь уже год, а до сих пор не знаю, как он выглядит. Из нас, учеников, его еще никто не видел.

– Значит, его нет в замке?

– Есть. Но он не покидает своей башни. Ты еще услышишь. Такое услышишь, что у тебя челюсть отвиснет... Говоришь, ты из Саве. А я родом из Казвина.

Ибн Тахир внимательно рассматривал Сулеймана за разговором. Более красивого юношу было трудно себе представить. Высокий, как кипарис, с острыми, но приятными чертами лица, с щеками, потемневшими от солнца и ветра. На темной коже проступал здоровый румянец. Его бархатные карие глаза с орлиной гордостью смотрели на мир. Под носом и на подбородке проглядывал легкий пушок. Весь его вид говорил о храбрости и дерзости. Когда он улыбался, показывал ряд крепких белых зубов. Его смех был искренним и немного колким, но это не отталкивало.

«Будто какой-то герой из «Шахнаме»^[16], – подумал ибн Тахир и сказал:

– Я заметил, что у вас у всех лица острые и твердые, как у тридцатилетних. Но, судя по росту бородки, я бы вам не дал и двадцати.

Сулейман засмеялся и ответил:

– Подожди две недели и тоже будешь таким. Мы здесь не цветы собираем и не бабочек ловим.

– Я хотел спросить, – начал ибн Тахир. – Ранее внизу я видел, как били кнутом привязанного к колонне человека. Мне интересно, чем он провинился, что заслужил такое наказание.

– Ужасное преступление, мой дорогой. Он должен был сопровождать караван, направлявшийся в Туркестан. Погонщики не были исмаилитами и по дороге пили вино. Ему тоже предложили, и он не отказался, хотя Сайидна это строжайше запретил.

– Сайидна запретил? – удивился ибн Тахир. – Но ведь запрет был наложен Пророком, он действует для всех правоверных!

– Ты этого пока не можешь понять, птенчик. Сайидна может разрешить и запретить все, что хочет. Мы, исмаилиты, должны подчиняться лишь ему.

Ибн Тахир был удивлен. На душе его стало тревожно. Он начал расспрашивать дальше:

– Ты сказал, моего предшественника разжаловали в рядовые. А за что?

– Он говорил о женщинах, и очень неприлично.

– Это запрещено?

– Строжайше! Мы избранный отряд, и, когда будем посвящены, будем служить самому Сайидна.

– Посвящены в кого?

– Я же говорил – в фидаины! Когда окончим учебу и пройдем испытания, станем фидаинами.

– Кто такие фидаины?

– Фидаин – это исмаилит, готовый без вопросов пожертвовать собой по приказу верховного повелителя. Если он погибнет, станет мучеником. А если выживет, исполнив тяжелый долг, будет повышен до да’и, а потом еще выше.

– Мне это все в новинку. Думаешь, будет трудно пройти испытания?

– Не сомневаюсь. Иначе бы не готовились к ним каждый день с утра до вечера. Шестеро учеников не вынесли тягот. Один умер на месте, пятеро сами попросились в рядовые.

– А не проще было уйти из Аламута, чем так унизиться?

– Эх, дорогой мой, с Аламутом шутки плохи. Тот, кто оказался в крепости, не может по своей воле покинуть ее живым. Здесь многое скрыто.

* * *

В комнату прибежали ученики. Они вымылись в купальне и были готовы к вечерней молитве. Великан, почти на голову выше ибн Тахира, повалился на соседнюю лежанку и сказал:

– Я Юсуф из Дамгана. Человек я неплохой, но лучше меня не задирать и не подшучивать надо мной. Ты меня еще узнаешь.

И потянулся могучими конечностями, словно подкрепляя свои слова.

Ибн Тахир усмехнулся:

– Я слышал, что ты самый крупный и сильный из учеников.

Великан резко вскочил:

– Кто сказал?

– Сулейман.

Разочарованный, Юсуф снова лег.

Юноши посмеивались. Обейда подошел к ибн Тахиру и, раскрыв негритянский рот, сказал:

– Тебе у нас нравится, ибн Тахир? Конечно, тебе пока трудно сказать, ты только что пришел. Но, проведя четыре месяца в крепости, как я, ты позабудешь обо всем, что принес из внешнего мира.

– Слышали черножопого? – засмеялся Сулейман. – Только намочил клювик в аламутской медовухе, а уже других поучает!

– Мне что, тебя поучать, ты же тупой как пень? – рассердился Обейда.

– Мир, братья! – заворчал Юсуф со своей постели. – Не подавайте плохой пример новичку!

К ибн Тахиру подошел широкоплечий юноша с кривыми ногами и серьезным лицом.

– Я Джафар из Рея, – представился он. – В крепости я год, и, если захочешь что-то узнать по учебе, обращайся.

Ибн Тахир поблагодарил. Ученики стали по очереди подходить к нему и представляться. Афан, Абдур Ахман, Омар, Абдалах, ибн Вакас, Хальфа, Сохаил, Озаид, Махмуд, Арслан... И наконец, подошел самый маленький.

– Я Наим из Демавенда, – сказал он.

Все засмеялись.

– Без сомнений, один из демонов, обитающих на горе, – пошутил над ним Сулейман.

Наим сердито посмотрел на него.

– Мы много учимся, – продолжил Наим, – многому должны научиться. Знаешь наших учителей? Тот, который соблаговолил принять тебя, – это почтенный да’и Абу Сорака. Он славный миссионер, проповедовал во всех исламских землях. Сайидна нам его назначил за старшего. Он преподает историю Пророка и святых мучеников, павших за дело исмаилитов. Ведет и грамматику, и стихосложение на местном языке пехлеви.

– Слышали пташку? Самый маленький, но самый шумный.

Сулейман смеялся, и остальные тоже. А потом сам взял слово:

– Ты скоро сам узнаешь своих учителей, ибн Тахир. Пока запомни, что да’и Ибрахим, который учит нас догматике, алгебре, арабской грамматике и философии, – хороший друг Сайидна и с ним лучше не ссориться. У него нужно знать все наизусть. А грек аль-Хаким снесет любую болтовню, главное – не молчать. Сотник Минучехер не терпит возражений, его приказы должны исполняться немедленно. И чем быстрее выполняешь его приказы, тем выше он тебя оценит, тем больше ты ему будешь нравиться. Да’и Абдул Малик молод, но Сайидна его очень ценит. Он силен и закален – выдержит тяготы и боль, поэтому презирает тех, кто не может стиснуть зубы. Он воспитывает в нас силу воли, и его предмет самый важный, помимо догматики...

– Не пугай так моего голубочка! – перебил его Юсуф. – А то еще убежит. Смотрите, он весь побелел!

Ибн Тахир покраснел:

– Это от голода. Я весь день не ел.

Сулейман весело засмеялся:

– У нас ты узнаешь все виды поста, дорогой мой. Стоит лишь познакомиться с да’и Абдул-Маликом.

Протяжно затрубил рог.

– К молитве! – позвал Юсуф.

Все взяли с полки завернутые коврики и поспешили с ними на крышу. Ибн Тахир тоже схватил сверток над своей лежанкой и проследовал за ними.

На крыше их ждал да’и Абу Сорака. Увидев, что все пришли и разложили коврики, он повернулся на запад, лицом к святым местам, и начал религиозный обряд. С громкой молитвой он пал ниц, раскинул руки и снова поднялся, как предписано законами верующих. Закончив молитву, он еще раз выпрямился, поднял руки к небу и снова пал ниц, моля:

– Прииди, аль-Махди, Сулимый и Чаемый! Освободи нас, самозванцев, и спаси нас, еретиков! Мученики Али и Исмаил, молитесь за нас!

Ученики повторяли его движения и слова. Внезапно стемнело. С соседних крыш долетали до них размеренные голоса других молящихся. Сердце ибн Тахира защемило странно и тревожно. Ему казалось, что все происходящее с ним нереально, что ему просто снится очень живой сон. И этот открытый призыв Али и Исмаила, на который верующие вне Аламута решались только за закрытыми дверями! Он был озадачен и растерян.

Все встали, вернулись в спальню и убрали коврики на свои места. Потом отправились ужинать.

* * *

Столовой служил просторный зал в противоположном спальне крыле. У каждого ученика было свое место у стены. На полу стояли небольшие, сплетенные из ивняка подставки, на которых сидели прямо или на корточках. Обслуживали трое из товарищей, по очереди назначавшихся дежурными. Каждому принесли по большому куску лепешки, выпеченной или из зерна, или из инжира, или из сухих яблок. В большую миску ибн Тахиру налили молока, которое хранили в больших глиняных кувшинах. Несколько раз в неделю ученикам давали рыбу, раз в неделю давали мясо – запеченного вола, барана или валуха. Абу Сорака ел вместе с юношами, присматривая за ними. Ужинали молча и сосредоточенно.

Юсуф и Сулейман позвали ибн Тахира показать крепость.

Шум и грохот улеглись. Над крепостью царила тишина, и теперь ибн Тахир отчетливо слышал журчание Шахруда, наполнявшее его странной тоской. Тьма окружала их, и на небе зажглись маленькие, пронзительно сиявшие звезды.

Муж с горящим факелом в руке шел через двор. Перед зданиями на верхней террасе показались стражники-факелоносцы и встали у входов. Они стояли неподвижно, целой шеренгой. Слабый ветерок подул с гор, принося ледяной холод. Огонь факелов заполыхал, и тени зданий, деревьев и мужей задвигались по земле в таинственном танце. Далеко вокруг тянулись освещенные крепостные стены. Но этот свет был диковинным. В нем здания, колонны и надстройки выглядели совсем иначе, чем днем. Все казалось сказочным видением, неизведанным и нездешним.

Юноши прошли большую часть стены вдоль нижней и средней террасы.

– А туда наверх не пойдем? – спросил ибн Тахир, указывая на здания, перед которыми стояли факелоносцы.

– Туда никому нельзя, кроме предводителей, – объяснил Сулейман. – Мужи, что охраняют Сайидна, – это темнокожие великаны, евнухи, которых верховный повелитель принял в дар от египетского халифа.

– Сайидна ему служит?

– Точно неизвестно, – ответил Сулейман. – Может, и наоборот.

– Но как? – удивился ибн Тахир. – Неужели Сайидна захватил Аламут его именем?

– Опять же, вопрос не простой, – сказал Юсуф. – Разное говорят. Мой тебе совет: лучше не задавай лишних вопросов.

– Я думал, что халиф в Каире – верховный повелитель всех шиитов^[17], к которым относимся и мы, исмаилиты.

– Наш повелитель – Сайидна, никому другому не служим, – сказали одновременно Юсуф и Сулейман.

Они уселись на вал.

– Почему верховный повелитель не показывается верующим? – спросил ибн Тахир.

– Он святой, – ответил Юсуф. – Весь день изучает Коран, молится и пишет для нас назидания и заповеди.

– Не нашего ума дело, почему он не приходит к нам, – сказал Сулейман. – Так заведено, и он знает почему.

– Я совсем иначе это себе представлял, – признался ибн Тахир. – Мы там, снаружи, думали, что повелитель исмаилитов собирает в Аламуте войско, чтобы напасть на султана и халифа-самозванца.

– Это не главное, – ответил Сулейман. – Главное, что требует от нас Сайидна, – это смирение и святое рвение в деле исмаилитов.

– Думаете, я смогу вас догнать, если вы уже так многому научились? – переживал ибн Тахир.

– Выполняй без раздумий все, что прикажут старшие, и достигнешь всего, что нужно, – сказал Сулейман. – Не думай, что смирение – это что-то простое. В тебе начнет пробуждаться злой дух противоречия, тело не захочет подчиняться заповедям духа, а твой ум будет нашептывать тебе тысячи возражений против приказов твоих командиров. Но ты знай, что все это сопротивление – лишь хитроумные происки демонов, которые хотят сбить тебя с верного пути. Храбро преодолей любой внутренний протест и станешь тяжелой саблей в руках нашего Господина.

Рог затрубил отрывисто.

– Пора спать, – сказал Юсуф и встал.

Они вернулись домой и пошли в спальню.

В комнате горела пара свечей. Кто-то раздевался, кто-то был уже в постели.

Затем в спальню вошел Абу Сорака. Проверил, все ли на месте и все ли в порядке. Затем приставил низкую лесенку к стене и погасил свечи.

В углу мерцала маленькая масляная лампа на подставке. Да’и подошел к ней и зажег от нее короткую, тонкую лучинку. Потом тихими шагами пошел на выход и аккуратно приподнял завесу, чтобы та не загорелась. Он выскользнул в проход, и его шаги стихли в коридоре.

* * *

Утренняя побудка ни свет ни заря подняла юношей. Они умылись, помолились и позавтракали. Затем взяли седла и оружие и поспешили на двор.

В мгновение ока вся крепость была на ногах. Ученики привели из конюшни коней и построились, не садясь на них, в две шеренги, во главе которых встали два десятника. Прискакал сотник Минучехер, осмотрел отряд и велел седлать коней. Затем приказал опустить мост, и все друг за другом с рокотом пронеслись в ущелье.

Проехали мимо сторожевой башни на широкое плоскогорье. Для новичка сотник еще раз вкратце объяснил команды. Потом разделил отряд на две части и приказал разбрестись. Затем пришла очередь поворотов в боевом строю, после них – атака по-турецки и по-арабски. Ибн Тахир впервые увидел, что такое групповая атака, и сердце его забилось сильнее от гордости. Потом они спешились и начали упражняться в крутке сабли, заброске аркана, метании копья и стрельбе из лука.

В крепость вернулись до второй молитвы. Ибн Тахир был так изнурен, что едва держался в седле. Когда все спешились и отвели коней в конюшню, он спросил Сулеймана:

– А боевые упражнения у нас каждый день?

Сулейман, свежий и бодрый, словно только что вернулся с приятной прогулки, посмеялся и ответил:

– Э, дорогой мой, это только начало. Подожди, вот возьмется за тебя Абдуль-Малик, мало не покажется.

– Я так хочу есть, что в глазах темнеет, – посетовал ибн Тахир. – Можно перекусить?

– Потерпи, есть разрешено только три раза в день. Если бы тебя поймали с едой в неположенное время, привязали бы к колонне, как вчера того бойца, что пил вино.

В спальне убрали оружие, умылись, взяли с полок таблички и письменные принадлежности и пошли на крышу.

Высокий и худой муж в болтающейся рубахе предстал перед ними. Щеки его были впалыми, глаза – глубоко посаженными. Смотрел он мрачно, исподлобья. Его тонкий нос с горбинкой напоминал ястребиный клюв. Жидкая, седоватая бородка висела почти по грудь. Тощие, костлявые пальцы, как когти хищной птицы, вонзились в стопку заботливо исписанных листов. Это был да’и Ибрахим, старый почтенный миссионер и хороший друг верховного повелителя. Сначала он с учениками произнес вторую молитву – слова проговаривал вполголоса, глухо бормоча. А когда стал призывать Махди, его голос загудел неукротимо и утробно, словно удары бубна.

Потом да’и начал урок. Он объяснял арабскую грамматику и монотонно диктовал строгие языковые правила, поясняя их примерами из Корана.

Стилосы послушно скрипели по табличкам. Ученики даже дышали с осторожностью.

Для ибн Тахира этот урок стал отдыхом. Он хорошо знал грамматику, и ему была приятна мысль, что этот предмет не вызовет затруднений.

Окончив урок, да’и Ибрахим сурово поклонился, с достоинством приподнял широкую рубаху, чтобы не запутаться в ней, и исчез на крутой лестнице, ведущей вниз.

Ученики зашумели. Они подождали немного, чтобы не столкнуться с да’и Ибрахимом, и побежали во двор. Там они выстроились по росту в два ряда.

Сулейман сказал ибн Тахиру:

– Сейчас ты узнаешь да’и Абдуль-Малика. Советую стиснуть зубы и собрать всю волю в кулак. Один ученик на этом уроке пал замертво. Верь в Аллаха и мудрость нашего Господина.

Во главе первой шеренги стоял Юсуф, где-то посередине был Сулейман, а в конце ибн Тахир. Во главе второй – Обейда, а в конце – Наим.

К ним отрывистыми шагами подошел костлявый великан. Лицо его было острым, взгляд – твердым и пронзительным. Увидев ибн Тахира среди учеников, он спросил:

– Как тебя зовут, герой?

– Я Авани, внук Тахира из Саве.

– Хорошо. Мне уже сказали. Надеюсь, ты будешь достоин славного деда.

Он отошел на пару метров назад и закричал:

– Снять обувь и на стену!

Мгновенно попадали сандалии с ног. Ученики понеслись к укреплениям и начали взбираться по вертикальной стене, держась за расщелины, прорехи, трещины в камне.

Взглянув на крутую стену, ибн Тахир потерял смелость. Он не знал ни как, ни где начать.

И тут он услышал над собой шепот:

– Дай мне руку!

Он поднял глаза. Посреди стены был Сулейман. Одной рукой он держался за расщелину, другую протягивал ему. Ибн Тахир взялся за руку.

Сулейман потянул его к себе с железной силой:

– Так! Теперь вперед за мной!

Получилось. Он разом оказался на самом верху стены.

Остальные уже лезли на противоположную сторону в пропасть. Под стеной пенился Шахруд. Ибн Тахир посмотрел вниз, и голова его закружилась.

– Я убьюсь, – сказал он боязливо.

– Держись прямо за мной! – шепнул ему Сулейман. Его голос звучал твердо и властно.

Он начал спускаться. Найдя опору, он подставил ибн Тахиру руку, а затем плечо. Так лезли они вниз по стене к пропасти, осторожно, стиснув зубы. Ибн Тахиру казалось, что прошла целая вечность, пока они не добрались до прибрежных скал.

Ибн Тахир глубоко отдышался. Посмотрев вверх, он ужаснулся. Высоко перед ним стояла отвесная стена. Не верилось, что он только что ее перелез.

На верху стены показался Абдуль-Малик, встал в широкую позу и закричал ученикам внизу:

– На свои места!

Они полезли наверх. Ибн Тахир следовал за Сулейманом, повторял его движения и, наконец, переправившись через стену обратно, был счастлив вновь ощутить землю под ногами.

Ученики перевели дух. Ибн Тахир хотел поблагодарить Сулеймана, но тот лишь неловко подмигнул. Все обулись и снова встали в шеренгу.

– В следующий раз полезем с веревкой, – шепнул Сулейман. – Это будет намного быстрее.

Абдуль-Малик сказал с насмешливой улыбкой:

– Что с тобой сегодня такое, мой Сулейман, что ты не был первым, как обычно? Ты, случайно, не разленился? Или тебя покинула смелость? Или новичок очаровал тебя своим взглядом? Держались друг за друга, как клещи! Вот и покажи ему, какой ты герой! Встань перед ним и задержи дыхание!

Сулейман встал перед ибн Тахиром и зажал рот и нос. Он смотрел вперед, но взгляд его был затуманенный, словно он смотрел в бесконечную даль. Ибн Тахир испугался, заметив, что Сулейман перестал дышать. Его лицо становилось все краснее, а глаза с тупым и безжизненным выражением начали странно вылезать из орбит. Ибн Тахир боялся за Сулеймана. Это ведь из-за него постигло товарища такое жестокое наказание.

Абдуль-Малик подошел вплотную к Сулейману, скрестил руки на груди и наблюдал за ним с вниманием ученого. Сулейман начал задыхаться, его шея затекла, а глаза страшно выпучились. Вдруг он закачался, словно на корабле, и рухнул на землю, как подрубленное дерево.

– Очень хорошо, – похвалил Абдуль-Малик.

Сулейман с шумом задышал, его глаза оживились. Он не спеша встал и вернулся на место.

– Ну, Обейда! Ты тоже покажи, насколько ты укрепил свою силу воли, – приказал Абдуль-Малик.

Темное лицо Обейды стало пепельно-серым. С отчаянием посмотрел он вокруг и неуверенно вышел вперед. Задержал дыхание. Цвет его лица стал ярко-коричневым. Сразу стало видно, что он задыхается.

Абдуль-Малик смотрел на него исподлобья. Ибн Тахиру казалось, будто он втайне насмехается. Обейда закачался и тихо опустился на землю.

Абдуль-Малик противно засмеялся. Незаметно посмеялись и ученики в шеренгах. Да’и пнул лежащего и сказал с насмешливой нежностью:

– Вставай, вставай, голубочек! Не случилось ли что с тобой?

И резко добавил:

– Ну как?

Обейда поднялся и улыбнулся отчасти испуганно, отчасти застенчиво.

– Я потерял сознание, почтенный да’и.

– Как карается ложь у исмаилитов?

Обейда вздрогнул:

– Я больше не выдержал, почтенный да’и.

– Ладно. Возьми кнут и накажи себя!

Обейда взял с кучи орудий, которые принес учитель, короткий кожаный кнут. Расстегнул рубаху и спустил ее по пояс, подвернув рукава, чтобы рубаха не соскользнула. Его черные плечи были крупными и мускулистыми. Кнут просвистел над головой и ударил по спине. Щелкнувший удар оставил красный след. Он вскрикнул, затем продолжил бить.

– Какой нежный юноша, – усмехнулся Абдуль-Малик. – Сильнее, сильнее, герой!

Обейда начал пороть себя с боку. Удары становились все сильнее и чаще, пока не превратились в дикое, неистовое растерзание тела. Кнут ударял по больным местам, и кожа кое-где полопалась. Кровь залила его спину и стекала по белой рубахе и штанам. Он бил себя немилосердно, словно смертельного врага.

Наконец Абдуль-Малик поднял руку и закричал:

– Довольно!

Обейда опустил кнут и со стоном свалился. Абдуль-Малик велел Сулейману отвести товарища в купальню, промыть и перевязать раны. Потом повернулся к ученикам и, глядя на ибн Тахира, сказал:

– Я не раз объяснял вам смысл и цель наших занятий. Среди вас новичок, так что стоит еще раз повторить. Человеческий дух, его мысль и его пыл могли бы воспарить, как орел, если бы не значительное препятствие. Это препятствие – наше тело со всеми своими слабостями. Не бывает юноши, который не имел бы далеко идущих планов! Но из тысячи планов он осуществит лишь один. Почему? Наше тело, склонное к лености и дешевому удобству, боится трудностей, сопряженных с достижением высоких целей. Его низменные страсти сковывают волю и благородные стремления. Побороть эти страсти и освободить дух от оков – вот в чем смысл наших занятий. Укрепить волю и сознательно направить ее к определенной цели. Ибо только так мы станем способны на высокий подвиг и жертву. Мы не будем, как те тысячи, рабами своего тела и его слабостей, мы приблизимся к уровню того избранного среди них, господина своего тела и его слабостей, к этому нужно стремиться! Так мы сможем служить нашему Господину и исполнять его приказы.

Ибн Тахир слушал его с горящими глазами. Да, именно к этому он всегда неосознанно стремился – преодолеть свои слабости, чтобы служить высоким целям. Все, что он только что испытал, больше не казалось ему ужасным.

Теперь, когда Абдуль-Малик спросил, все ли ясно, он с полной уверенностью ответил:

– Ясно, почтенный да’и.

– Встань перед своей шеренгой и задержи дыхание!

Ибн Тахир без раздумий повиновался. Смотря вдаль перед собой, как Сулейман, он задержал дыхание. Ему показалось, что вокруг него и в нем самом наступила тишина. В глазах поплыл туман. Он чувствовал, как напряглись вены, ему хотелось дышать. Но он держался. В ушах зашумело, в ногах ощущалась непривычная слабость. Он вновь на мгновение пришел в себя, а потом впал в ступор. Но с последним проблеском мысли он все еще понимал: я должен выдержать! Пока его не охватила полная темнота. Он закачался и повалился на землю. И начал дышать.

– Ну как? – со смехом спросил Абдуль-Малик.

Ибн Тахир поднялся:

– Хорошо, почтенный да’и.

– Из этого мальца будет толк, – сказал Абдуль-Малик и, повернувшись к ибн Тахиру, добавил: – Это было введение в дыхательные упражнения. Это проверка, насколько мы владеем своим телом. Но настоящие занятия только начинаются. Мы уже неплохо продвинулись.

Обейда и Сулейман вернулись.

Абдуль-Малик дал новую команду. Ученики начали в спешке раскапывать землю на одном месте. Они откопали углубление, которое, должно быть, уже было заранее выкопано и потом засыпано песком только для вида. Оно было четырехугольным и не очень глубоким. Кто-то из учеников принес из дома горящие угли в широкой сковороде и насыпал их в углубление. Раздули огонь, и Абдуль-Малик сказал:

– Благодаря упорным тренировкам вы можете достичь такого уровня владения телом и такой силы воли, что преодолеете не только человеческие слабости, но и саму природу с ее законами... Новичок! Открой глаза и увидишь истину моих слов!

Он снял сандалии, приподнял рубаху, висевшую до колен, и подвязал ее повыше. Затем закатал узкие штаны, встал перед углублением с горящими углями и начал пристально смотреть перед собой.

– Он сосредотачивает мысли и собирает волю, – шепнул ибн Тахиру его сосед.

У ибн Тахира захватило дух. Что-то говорило ему: ты стал частью великих событий, внук Тахира! Событий, о которых люди там, снаружи, и не мечтали.

Вдруг Абдуль-Малик ожил. Медленным, словно изучающим шагом он ступил на горящие угли и, выпрямившись, как кипарис, быстро по ним прошел. На другой стороне он остановился и потряс головой, словно пробуждаясь ото сна. Потом вернулся к ученикам и с веселым выражением лица показал им свои ноги. На них не было заметно ни следа от ожогов.

– Вот чего достигнет человек, если будет сознательно воспитывать свою волю, – сказал он. – Кто отважится повторить?

Вызвался Сулейман.

– Всегда один и тот же, – недовольно проворчал Абдуль-Малик.

– Тогда я попробую, – вышел Юсуф. В его голосе звучала легкая неуверенность.

– По горящим угольям? – спросил Абдуль-Малик с едва заметной усмешкой.

Юсуф в смущении огляделся.

– Подожди, когда разогреем пластину, – снисходительно сказал да’и.

Тогда попытаться вызвался Джафар.

– Хорошо, – похвалил его Абдуль-Малик. – Тогда сначала скажи нам, что нужно думать, чтобы собрать свою волю.

– Аллах, великий и всемогущий, сделай так, чтобы меня не обожгло. И я не обожгусь, – ответил Джафар.

– Хорошо. А есть ли у тебя необходимая вера?

– Есть, почтенный да’и.

– Тогда иди, во имя Аллаха!

Джафар встал перед четырехугольным углублением и начал собирать мысли и волю. Ученики заметили, что пару раз он уже было решился пойти, но потом передумал.

Абдуль-Малик сказал:

– Успокойся, не трясись и иди с верой. Наша судьба в руках Аллаха.

И вот Джафар сошел с места, словно лодка, оттолкнувшаяся от берега, и шел бойко и уверенно по углям. Пройдя по ним, он немного постоял, будто в беспамятстве, а потом медленно оглянулся. Он увидел за собой горящие, дымящиеся угли, и на его бледном лице заиграла радостная улыбка. Он явно перевел дух.

– Действительно, достойный юноша! – крикнул Абдуль-Малик. Уважительный шепот прошелся и по рядам учеников.

– Ну, Сулейман! Ты тоже покажи себя, хотя мы уже видели, что ты умеешь!

Абдуль-Малик был в добром настроении. Сулейман повиновался с заметной радостью. Он собрался и прошелся по углям так, будто для него это в порядке вещей.

– Теперь и я попробую! – сердито сказал Юсуф. Он выкатил грудь колесом, напряг мышцы и встал перед углями. Он старался сосредоточиться, бормотал почти вслух нужные слова, но при этом дрожал от мысли, что он все-таки может обжечься. Он уже было решился ступить на угли, но, взглянув вперед, замахал руками, как купальщик, который хочет зайти в холодную воду, но не решается, – и отступил.

Абдуль-Малик усмехнулся.

– Думай об Аллахе и о его помощи, обо всем остальном забудь, – советовал он Юсуфу. – Чего бояться, если он с тобой?

Наконец, устав от нерешительности, Юсуф слегка приблизил ногу к углям. Но вскрикнул и в страхе отскочил.

Сдерживаемый смех охватил шеренги.

– Смелость есть, но воля слабовата, – сказал да’и.

Юсуф склонил голову и вернулся на место.

– Могу я тоже попробовать? – осторожно спросил ибн Тахир.

– Твое время еще не пришло, внук Тахира, – ответил Абдуль-Малик. – Но я верю, что однажды ты будешь одним из первых.

Ученики притащили из казармы металлическую пластину, раздули угли и положили на них пластину.

Абдуль-Малик дал команду пройти по ней. По очереди они переходили по ней два, три, четыре раза подряд. Пластина нагревалась и все сильнее жгла ступни. Когда она накалилась, Юсуф принялся бесновато скакать по ней, обжигаясь и жарясь, желая наказать себя за предыдущую неудачу.

Ибн Тахиру тоже обжигало ступни. Он стиснул зубы и убеждал себя, что его не жжет. Но ничего не помогало. Он не мог сосредоточиться. Напряженные занятия его с непривычки утомили, и он боялся, как бы ему не стало плохо.

Наконец Абдуль-Малик закричал, что урок окончен, и сказал убрать орудия. Потом шеренги снова построились. Абдуль-Малик встал перед ними, строго посмотрел и наказал подумать обо всем, что они увидели и услышали. Затем он слегка поклонился и удалился длинными, резкими шагами, так же, как и пришел.

Ученики вернулись на крышу. Да’и Абу Сорака учил их стихосложению на пехлеви, местном языке. Ибн Тахир сразу выделился на этом уроке. Для каждой поэтической формы он мог привести пример из Фирдоуси, Ансари и других старших поэтов. Абу Сорака был несказанно доволен. Он похвалил ибн Тахира перед всеми и сказал:

– Военное искусство и тренировка воли действительно необходимы воинственному исмаилиту. Также ему необходимо словом закалять дух, чтобы стать гибким и научиться точно и правильно выражать свои мысли. Я очень рад, что нашел в тебе, внук Тахира, смышленого ученика.

Пришло время третей молитвы, которую Абу Сорака начал читать вместе с юношами прямо на месте. Еще не закончили с призывами к Али и Исмаилу, как ибн Тахир потерял сознание от усталости. Наим, находящийся рядом, заметил, как он упал, когда они в последний раз поднимались. Наим наклонился к ибн Тахиру и увидел, что лицо его пожелтело, как песок в пустыне. Он позвал Юсуфа и Сулеймана, и те тотчас подоспели к лежащему. Кто-то быстро принес воды, и с ее помощью вскоре удалось привести ибн Тахира в чувство. Юсуф и Сулейман отвели его в столовую. Был час обеда.

Когда ибн Тахир наелся, силы быстро вернулись к нему. Юсуф подбадривающе потрепал его по плечу.

– Ничего страшного, – сказал он. – Сначала ты будешь быстро уставать, а потом с легкостью выдержишь и день, и два без еды, выполняя при этом тяжелейшие задания. Мы тут привыкли поститься. Об этом заботится Абдуль-Малик.

– Что нам делать с ослом, на котором ты приехал в крепость? – спросил Абу Сорака.

– Оставьте его здесь, – ответил ибн Тахир. – Отцу он не нужен, а нам может пригодиться.

– Хорошо, – сказал учитель. – И теперь больше не думай о доме. Ты разорвал последнюю связь с внешним миром, и пусть с этих пор твои мысли будут посвящены лишь делу Аламута.

* * *

После обеда ученики пошли в спальню немного отдохнуть. Они легли на кровати и начали разговаривать. Несмотря на усталость, ибн Тахир хотел постичь многие вещи, которые не давали ему покоя и которых он не понимал.

– Мне интересно, в каком соотношении мы и солдаты? – спросил он. – А еще, в каком соотношении наши да’и и сотник Минучехер. Какова в целом иерархия у исмаилитов в Аламуте?

Юсуф и Джафар объясняли ему:

– У исмаилитов каждый правоверный имеет свое, точно определенное, место. Ласики – это обыкновенные приверженцы. Над ними – рафики, сознательные и воинствующие боговеры, которые обучают ласиков основным истинам. Так обученные ласики становятся воинами, а рафики становятся их непосредственными начальниками – десятниками и урядниками. Мы обучаемся быть фидаинами, у нас особое положение. Пока мы учимся, мы подчиняемся своим непосредственным старейшинам. А после посвящения будем слушать указы только верховного повелителя или его наместника. Затем идут да’и, которые обучают нас и знают высшие истины. С ними наравне сотник Минучехер, он командует солдатами в крепости. Над ними – великие да’и, или да’и всех да’и. Их на сегодняшний день трое. Да’и ад-Ду’ат Абу Али, недавно пришедший в Аламут из Сирии, да’и ад-Ду’ат Бузург-Умид, что означает «Великая надежда», – начальник крепости Рудбар, и да’и ад-Ду’ат Хусейн аль-Каини, именем нашего Господина захвативший крепость Зур Гумбадан в Хузестане. А наверху этой иерархии – глава всех исмаилитов, Сайидна, наш Господин – Хасан ибн Саббах.

– Какой разумный порядок! – воскликнул ибн Тахир.

– Но различия внутри уровней обозначены еще острее, – сказал Сулейман. – Да’и Абдуль-Малик, например, намного ниже да’и Ибрахима, но чуть выше да’и Абу Сораки, хотя и младше его. Однако в борьбе за дело исмаилитов он отличился сильнее, что является решающим при рассмотрении чинов. Да и между нами заметны различия. Например, ты, пришедший в крепость только вчера, явно ниже любого из товарищей. Но, как только ты проявишь себя в деле исмаилитов или если превзойдешь других при испытаниях, окажешься на месте, достойном своего знания и своих заслуг.

– А есть ли какой-то особый смысл в таком тщательном различении уровней? – спросил ибн Тахир.

– Еще какой, – ответил Сулейман. – В решающий момент каждый исмаилит будет знать свое место, будет точно знать, кто кому приказывает и кто кому подчиняется, что исключает малейшее замешательство и малейшее недоразумение. Понятно?

– Понятно, – ответил ибн Тахир.

Раздался сигнал, призывающий их вернуться к обязанностям. Поскольку после обеда на крыше слишком припекало, занимались в столовой.

Абу Сорака объяснял возникновение ислама и историю исмаилизма. Сперва он задал ученикам пару вопросов по уже изученному материалу, чтобы ввести новичка в курс. А потом продолжал:

– То, что Пророк отдал свою единственную дочь Фатиму в жены Али, говорит о том, что именно его он видел наследником своего престола. Но после его смерти его коварный тесть Абу Бакр бессовестно занял престол повелителя правоверных в обход настоящего наследника. В тот день прекрасное здание Пророка раскололось надвое: на левой стороне те, кто признает правопреемственность Абу Бакра. Их знамя черное, их книга – сунна, устные предания, собрание позорных выдумок и лживых рассказов о Пророке. Их столица – Багдад. Сейчас там правят лжехалифы из рода Аббаса. Аббас был преступным дядей Пророка, с помощью лести и обмана уговорил он Пророка принять его в свои последователи, когда уже никто не сомневался в победе Пророка. Защитник Аббасидов – султан Мелик-шах, турок, сельджукский пес, чей род прикочевал из страны Гога и Магога, чтобы захватить иранский престол...

На правой стороне мы, признающие Али единственным законным первым имамом, как велел Пророк. Наше знамя белое, наша столица – Каир в Египте, ведь халиф, правящий там, происходит от Али и Фатимы, дочери Пророка...

После самозванца Абу Бакра правили еще два лжеимама – Умар и Усман. Когда умер последний, народ наконец потребовал передать Али престол Пророка. Его избрали, но вскоре его кровь пролилась под ножом наемного убийцы. После него правил его сын Хасан, которому, однако, пришлось уступить трон Муавии. Народ хотел видеть на престоле второго сына Али и Фатимы, Хусейна, но тот погиб мученической смертью в Кербеле. С тех пор род, в жилах которого текла чистая кровь Пророка, жил в горах и пустынях, преследуемый и убиваемый лжеимамами и их злодейскими прихвостнями. Воистину! Судьба в руках Аллаха, ее не прочитать по книгам. Но оплакивать мучеников – это благородно...

Мы говорили о том, в Каире пришли к власти законные наместники Пророка из рода Али и Фатимы. Да, мы признаем их, но с некоторыми оговорками. Эти оговорки – наша тайна, которую мы вам намерены постепенно раскрыть. На сегодня достаточно будет перечислить ряд имамов – преемников Хусейна, третьего законного наместника Пророка. Четвертым был сын Хусейна, Али Зейн аль-Абидин; его сын, Мухаммад аль-Бакир, был пятым; шестым был Джафар ас-Садик. По поводу седьмого преемника возник спор, ведь у Джафара ас-Садика было два сына – Муса аль-Казим и Исмаил. Те, кто признает Мусу седьмым имамом, признают еще пять преемников, последний из которых – Мухаммад, однажды вернется как аль-Махди, мессия. Да, аль-Махди придет, но не из рода Мусы аль-Казима, а из рода Исмаила. В это мы веруем, ведь нам известны неопровержимые истины. Поэтому мы признаем лишь семь имамов, последним и величайшим из которых был Исмаил. Правда, одна ветвь его рода получила в Египте большую власть. А где же другая – более крупная и важная? Пока нам известно лишь то, что в Каире первая ветвь прокладывает для второй путь к победе над самозванцами и еретиками и к господству над вселенским исламом. Ведь было сказано, что за шестью великими пророками – Адамом, Ноем, Ибрахимом, Моисеем, Христом и Мухаммедом – грядет седьмой, величайший, аль-Махди. Он будет из рода Исмаила. Ныне мы ждем его и боремся за него. Воистину, скажу вам так: великие тайны скрыты в крепости Аламут!

Впервые ибн Тахир услышал суть учения исмаилитов, которое показалось ему таинственным, и теперь с нетерпением ожидал новых открытий.

Абу Сорака удалился, а вместо него в класс вошел принявший ислам грек Теодорос, которого называли аль-Хаким, или Лекарь. Это был полноватый человечек с острой черной бородкой и черными усиками. Его щеки были круглыми и румяными, нос – прямым и настолько длинным, что почти доставал до губ, по-женски пухлых и красных. Его округлый подбородок не выдавался. Его большие глаза смеялись, когда он говорил, из-за чего было непонятно, серьезен аль-Хаким или шутит. Ученики называли его да’и, хоть он и не прошел обряд посвящения. Все знали, что верховный повелитель привез его с собой из Египта. Там он работал ученым лекарем и преподавал много предметов, в первую очередь строение и работу человеческого тела. Его считали софосом, мудрецом, пытавшимся привести к общему знаменателю учение Корана и греческую науку. При описании болезней, ядов, разновидностей смерти он цитировал греческих мудрецов, особенно скептиков, циников и материалистов. Слушая его, ученики широко раскрывали глаза от удивления, и многим его учение казалось весьма безбожным. Например, вот как он объяснил происхождение человека – отчасти по Корану, отчасти по греческим философам, отчасти по-своему:

– Аллах создал Адама из четырех элементов. Сначала требовалось твердое вещество, но оно было негибким и хрупким. Он растер его в пыль, и понадобился другой элемент – вода. Ее он смешал с пылью и получил глину, из которой слепил подобие человека. Но оно было мягким и при каждом прикосновении меняло форму. Тогда он создал огонь и осушил им наружную поверхность подобия человека. Так у человека появилась упругая кожа, но он был слишком тяжелым. Тогда Аллах удалил у него из груди немного глины и, чтобы от возникшей пустоты стенки человека не разрушились, заполнил пустоту четвертым элементом, воздухом. Теперь человеческое тело было готово, и оно по сей день состоит из четырех первоэлементов: земли, воды, огня и воздуха.

Чтобы оживить человека, Аллах вдохнул в него душу. Душа имеет божественное происхождение, поэтому она необычайно чувствительна к гармонии отдельных элементов человеческого тела. Как только равновесие элементов нарушается, душа оставляет тело, возвращаясь к своему первоисточнику, к самому Аллаху.

Нарушения гармонии элементов могут быть двух видов: природные или магические. Результатом природных нарушений являются четыре разновидности смерти. Если от ран тело потеряет кровь, оно лишится элемента воды и погибнет. Если схватить человека за горло или как-то иначе воспрепятствовать его дыханию, он лишится элемента воздуха, задохнется и умрет. Если человек замерзает, он лишается элемента огня. А если человек разбивается, его твердая материя разрушается и смерть неизбежна.

Намного более загадочны магические разновидности смерти, которые мы также называем медицинскими. К ним приводят таинственные природные вещества, называемые ядами. Задача естественной науки – научиться их распознавать и изготавливать. Это полезно и необходимо для каждого исмаилита...

Эти знания тоже вызвали у ибн Тахира большое удивление. Ему это было в новинку, и он не мог понять, зачем изучать это.

Грек, кланяясь и улыбаясь, удалился, а за ним опять пришел к ученикам да’и Ибрахим. Наступила гробовая тишина. Ибн Тахир почувствовал, что настал черед важного предмета.

На этот раз да’и Ибрахим объяснял догматику исмаилизма. Он задавал вопрос и указывал на ученика, который должен ответить. Вопросы и ответы чередовались быстро, были краткими и лаконичными.

Ибн Тахир слушал с напряжением.

– Кто такие пери?

– Пери – это злые духи женского пола, правившие миром, пока Заратустра не изгнал их в подземелье.

– Кем был Заратустра?

– Заратустра был лжепророком, огнепоклонником, которого Мухаммед изгнал к демонам.

– Где обитают демоны?

– В горе Демавенд.

– Что об этом свидетельствует?

– Клубы дыма, выходящие из горы.

– А еще?!

– Воющие голоса, которые слышатся оттуда.

– Кто такие сельджуки?

– Сельджуки – это турки, пришедшие из страны Гога и Магога, чтобы захватить власть в Иране.

– Какова их природа?

– Их природа двойственна – наполовину человеческая, наполовину демоническая.

– Почему?

– Дивы, злые духи, спаривались с человеческими женщинами, и те потом рождали сельджуков.

– Почему сельджуки приняли ислам?

– Чтобы скрыть свою истинную природу.

– Каковы их намерения?

– Уничтожить ислам и установить в мире власть демонов.

– Что об этом говорит?

– То, что они поддерживают лжехалифа в Багдаде.

– Кто в Иране злейший противник исмаилизма?

– Великий визирь султана, Низам аль-Мульк.

– Почему он до смерти ненавидит единственно правое учение?

– Поскольку сам от него откололся.

– Каково его самое безбожное преступление?

– Его самое безбожное преступление – пообещать десять тысяч золотых за голову нашего Господина.

Ибн Тахир вздрогнул. Да, великий визирь был преступником, повелевшим обезглавить деда Тахира. А сейчас он покушался на жизнь самого верховного повелителя исмаилитов!..

Задавая вопросы, да’и Ибрахим повторил с учениками пройденный материал. Потом взмахом руки дал понять, что далее будет говорить сам. Ученики быстро положили таблички на колени и подготовились писать. Диктуя в той же вопросно-ответной форме, учитель начал объяснять, какой властью был наделен верховный повелитель исмаилитов.

Ибн Тахир с удивлением записывал:

– Кто наделил Сайидна властью над правоверными? – Прямо – египетский халиф аль-Мустансир Биллах, косвенно – Аллах.

– Какова природа этой власти? – Природа этой власти двойственная: естественная и сверхъестественная.

– Какова его естественная власть? – В его руках жизнь и смерть всех исмаилитов.

– Какова его сверхъестественная власть? – Он может и он вправе послать в рай кого хочет.

– Почему Сайидна самый могущественный из всех мужей, населявших когда-либо землю? – Потому что Аллах вручил ему ключи от райских врат.

После четвертой молитвы занятия были окончены. Ученики собрались на крыше, повторяли и обсуждали все пройденное за день. В компании ибн Тахира завязалась оживленная словесная перепалка.

– Мне понятно то, что я видел и слышал у Абдуль-Малика, – сказал ибн Тахир. – Непонятно, что имел в виду да’и Ибрахим, говоря, что Аллах вручил Сайидна ключи от рая.

– А что тут думать? – ответил Юсуф. – Так учит Сайидна, а наше дело – верить.

– Ладно, но тогда я не знаю, понимать ли это буквально или видеть в этом метафору, – продолжал допытываться ибн Тахир.

– Какую еще метафору?! – рассердился Юсуф. – Так было сказано, и так мы должны это понимать.

– В таком случае произошло новое чудо, – не унимался ибн Тахир.

– А почему нет? – сказал Юсуф.

– Почему нет? – ответил ибн Тахир. – Потому что Пророк ясно сказал, что чудеса случались только в древности. Во время своего правления и в последующие времена он запретил чудеса.

Юсуф не знал, что ответить. Джафар сказал:

– Не стоит считать чудом то, что Аллах дал Сайидна ключ от райских врат. Ведь и сам Пророк не видел чуда в своем путешествии на небеса с архангелом Гавриилом.

– Хорошо, согласимся, что Аллах просто оказал Сайидна особую милость, – продолжал ибн Тахир. – Остается вопрос, когда, где и каким образом вручил Аллах нашему Господину ключ от райских врат.

– Аллах явился Сайидна в виде горящего куста или низкого облака, – сказал Сулейман, – как являлся и предыдущим пророкам. Так он и смог передать ключ, как передал Моисею скрижали завета на горе Синай.

– Все это я могу понять, – распалялся ибн Тахир. – Но у меня в голове не укладывается, что мы живем в непосредственной близости с таким почтенным и могущественным пророком.

– Может, ты не чувствуешь себя достойным этого? – усмехнулся Сулейман. – А чем мы хуже людей древности?

Ибн Тахир в смятении оглянулся. Он видел лица, наполненные религиозным рвением. Нет, они не могли понять, что так смущает его и заставляет сомневаться.

– Более правдоподобным, чем догадка Сулеймана, мне кажется, – сказал Джафар, – что Аллах послал к Сайидна какого-то ангела, который затем привел его на небеса. Там Аллах мог запросто передать ему ключ от рая.

– Так или иначе, – заключил ибн Тахир, – вопросом остается, какова природа этого ключа. Ведь нужно полагать, что ни Аллах, ни рай, ни все, что в нем, не созданы из той же материи, что и наш мир. Как же возможно, что у нас, на земле, есть предмет из внеземной материи? Доступен ли он восприятию нашими органами чувств? И если да, то был бы это все еще райский предмет?

– Отличный вопрос ты задал, внук Тахира, – обрадовался Юсуф, довольно потирая руки.

– А я думаю, – предупредил Наим, – что это рассуждение уже выходит за рамки дозволенного.

– Помолчал бы, сверчок! – выругал его Сулейман. – Тебя забыли спросить.

– В Коране записано, – сказал Джафар, – что праведники после смерти будут наслаждаться раем и его радостями в таких формах, которые вполне подобны земным. Блаженные будут иметь те же чувства, что и на этом свете, и те же удовольствия. Значит, и внеземные предметы не будут сильно отличаться от здешних. И материя, из которой сделан ключ от рая, может быть подобна материи земной.

Обейда, который все это время молча и внимательно слушал, хитро усмехнулся.

– У меня есть хорошее объяснение, – сказал он, – всей этой загадки с ключом Аллаха. Мы слышали, что этот ключ открывает врата рая. А рай этот у Сайидна, живущего с нами, на земле. То есть этот ключ открывает врата в рай с наружной, земной, стороны. Какова бы ни была природа рая, ключ Сайидна открывает врата на земле, а значит, должен быть сделан из земной материи.

– Отлично придумал! – воскликнул Юсуф.

– Изящное объяснение, – заметил ибн Тахир.

– Обейда хитер как рысь, – засмеялся Сулейман.

– Мы должны спросить да’и Ибрахима, действительно ли это так, – озабоченно сказал Наим.

– За такие вопросы по головке не погладят, прохвост, – ответил Сулейман.

– Почему? – рассердился Наим.

– Потому что, если ты не в курсе, у почтенного да’и Ибрахима нужно только отвечать на заданные вопросы. А если бы ты, сопляк, попробовал мудрствовать больше его, то добром бы это не кончилось.

Ученики рассмеялись. Наим покраснел от гнева, и Юсуф, наслаждавшийся такими хитроумными учеными разговорами, бросил на него сердитый взгляд, а товарищам сказал:

– Давайте, парни, продолжайте!

Но звук рога позвал их к пятой молитве.

* * *

После ужина ибн Тахира одолела усталость. Он не пошел с остальными на вечернюю прогулку, а отправился в спальню и лег.

Долго не мог он сомкнуть глаз. Перед ним роились образы всего, что с ним случилось в Аламуте. Наверное, приветливый да’и Абу Сорака и строгий сотник Минучехер более всего напоминали ему о прежней жизни там, снаружи. А смешной и в то же время загадочный аль-Хаким, одаренный нечеловеческой силой Абдуль-Малик и в первую очередь мрачный да’и Ибрахим открыли перед ним новый мир. Ибн Тахир уже начал понимать, что в этом новом мире есть свои особые, строгие и непоколебимые законы, что он упорядочен и управляется изнутри и что он был целесообразно и логично устроен и завершен. Ибн Тахир не вступил в этот мир неспешно, его затянуло туда быстро и бесцеремонно. Да, еще вчера он был по другую сторону. А сегодня он телом и душой в Аламуте.

Тяжелая тоска охватила его при прощании с прежним миром. Ему казалось, будто путь назад закрыт навсегда. Но ибн Тахир уже ощутил в себе напряженное ожидание будущего, страстное стремление узнать тайны, которые он ощущал повсюду, и твердое желание ни в чем не отставать от своих товарищей.

– Да, теперь я в Аламуте, – произнес он почти вслух. – Зачем мне оглядываться?

Но мысленно он еще раз воскресил в памяти родной дом, отца, мать, сестер и тихо попрощался с ними. Образы перед глазами затуманились, и в радостном предвкушении нового он крепко уснул.

Третья глава

Халима вскоре привыкла к новому окружению и новой жизни. Каким-то странным, непонятным ей образом она всегда получала все, что хотела. Это было в первую очередь потому, что ее все любили – и люди, и животные. Даже Апама иногда на какую-нибудь глупость кривила увядшие губы в снисходительную улыбку. Халима старательно пользовалась своим преимуществом, она стала капризной и упрямой, и ей казалось само собой разумеющимся, что все подчинялось ее желаниям, которые, однако, были вполне безобидны.

Самой первой ей безропотно покорилась Сара, готовая с радостью угождать ей по малейшему мановению руки. Она была прирожденной рабыней. Преданно терпела она все прихоти и капризы, и, если Халима хоть в чем-то предпочитала другую подругу, она становилась подавленной и несчастной.

Так было днем.

Но когда вечером девушки зарывались в свои подушки и Зайнаб засыпала, Сара забиралась к Халиме под покрывало и прижималась к ней. Сначала Халима пыталась отстраняться. Потом постепенно привыкла и спокойно терпела. Ей казалось, что в конце концов за многочисленные услуги, которые Сара оказывала ей днем, она тоже должна чем-то пожертвовать. Но терпеть Сарину ревность было невыносимо. Свою любезность Халима раздавала всем. Со всеми она с удовольствием целовалась и обнималась: она ласкалась то к одной, то к другой и не терпела, чтобы ей кто-то мешал. И если она видела, что Сара наблюдает за ней глазами, полными мучительной ревности, она нарочно задевала и мучила ту еще больше. А когда с глазу на глаз Сара осыпала ее упреками, Халима обыкновенно грозилась больше никогда не взглянуть на нее.

Очевидно, Саре было жизненно необходимо служить кому-либо из любви и покоряться всем желаниям, хоть и ценой вечных мук ревности. А Халима радовалась жизни, молодости и солнцу, словно птичка или бабочка. Ей казалось совершенно естественным быть в центре внимания, чтобы все вертелось вокруг нее.

В свободное время она бегала по садам, которые цвели все пышнее, вдыхала аромат бесчисленных роз, одна за другой раскрывавших свои роскошные бутоны, собирала цветы для украшения дома и носилась с Ахриманом и газелью, которую звали Сузана. Она обошла свой новый дом во всех направлениях, обнаружила все скрытые уголки и воочию убедилась, что сады действительно со всех сторон окружены водой, а на другом берегу растут другие сады и рощи, простиравшиеся в бесконечность. И правда, девушки словно жили в настоящем раю!

Вскоре она даже отважилась пойти одна к скалам, где грелись ящерицы и обитала желтая змея Пери. Халима держалась на почтительном расстоянии, втайне убеждая себя, что Мириам права, а вслух говоря: «Какие красивые ящерицы. Правда!» Она даже пыталась посвистывать, как Мириам, чтобы заставить желтую змею Пери вылезти из норы. Но едва из норы показывалась острая змеиная головка, Халима бежала со всех ног прочь, не оборачиваясь, пока не оказывалась среди людей.

* * *

На тех скалах Халиму однажды застали Ади и Мустафа. Они хотели немного напугать ее и попытались незаметно подкрасться. Но Халима была настороже. Она обернулась на звук и, заметив крадущихся негров, пустилась бежать.

Отстающий Ади закричал Мустафе:

– Поймай ее! Поймай ее!

И правда, Мустафа догнал ее через пару прыжков, взял в свои сильные руки и принес Ади. Халима брыкалась, отбивалась и кусалась, крича, чтобы ее отпустили. А евнухи веселились и смеялись.

– Отдадим ее ящерицам! – сказал Мустафа.

Халима взвыла так, что они оба по-настоящему испугались.

– Нет, лучше будем играть ею в мяч, – предложил Ади, сделал пару шагов в сторону, раскрыл руки и сказал Мустафе: – Бросай мне!

– Обхвати колени руками! – сказал ей Мустафа. – Правильно! Крепко держи руки.

Забава начинала Халиме нравиться. Она сделала, как сказал Мустафа, и в следующее мгновение уже летела по воздуху, как настоящий мяч, в руки к Ади. Она по-прежнему кричала так, будто с нее сдирали кожу, но уже, скорее, от удовольствия, доставляемого игрой и звуком собственного голоса.

На крик пришел Ахриман посмотреть, что же такое происходит. Он встал возле Ади и, поворачивая голову, вглядом провожал живой мяч, перелетавший из рук в руки. Игра ему, очевидно, нравилась, он довольно зарычал.

– Заметил, какой мягкой и круглой она стала? – спросил Мустафа.

Ади весело рассмеялся и сказал:

– Моя милая лапочка, моя сладкая булочка, надежда моей учености и большая горсть моей мудрости. У нас ты хорошо развилась и заметно отъелась.

Она пролетела по воздуху туда-сюда еще несколько раз, как вдруг с другого берега раздался бешеный крик.

– Апама! – вздрогнул Мустафа и быстро поставил Халиму на ноги. Она тут же понеслась по тропинке прочь и скрылась в зарослях.

– Какая мерзость! Какая животная похоть! – кричала Апама с другого берега. – Я все расскажу Сайидна, и он прикажет вас вновь оскопить. Вы топтали мой лучший цветок, мой самый нежный бутон!

Евнухи расхохотались во весь голос.

– Что ты развылась, гадкая лягушка, старая потаскушка?! – насмехался Ади. – Вот мы тебя камнями побьем и шкуру сдерем, злобная чертовка, косоглазая бесовка.

– Ты, вонючий валух! – кричала Апама. – Мяса молодого тебе захотелось, похотливец оскопленный! Слава Аллаху, что тебя вовремя оскопили, ты, черный шайтан с поломанным рогом! Какое счастье, что ты не можешь, даже если бы хотел!

С новым взрывом смеха Ади ответил:

– Ты смешна, старая горилла, бесноватая страшила! Сама бы хотела всех семь пророков зараз иметь, но пожелай тебя хоть старый пес, могла бы от радости петь.

От бессильного гнева Апама чуть не потеряла рассудок. Она подбежала к воде, словно собираясь перебраться на тот берег. Ади вытащил из зарослей одно из весел, спрятанных там, подскочил к берегу и ударил веслом по воде, со всей силы обрызгав Апаму.

Старуха закричала, а евнухи корчились от смеха. Ади бросил весло в заросли, и они с Мустафой пустились бежать. Апама махала им вслед кулаками и клялась погубить их.

* * *

Но пока Апама смогла отыграться только на Халиме. В тот же день перед всеми подругами Апама обзывала ее лицемерной дрянью и призывала на ее голову все наказания того и этого света. Упреки Апамы поразили Халиму в самое сердце. Она опустила глаза и покраснела до ушей.

Но когда Апама ушла, Мириам утешила ее, сказав не принимать Апамину брань близко к сердцу, ведь всем понятно, что старуха злобная и ненавидит евнухов. И к тому же никто из девушек не сомневается в невинности их с ней игры.

Дни становились длиннее, вечера наполнялись таинственной жизнью. Птички пели в садах, в канавах квакали лягушки. Летучие мыши кружили у освещенных окон и бесшумно ловили насекомых. Такими вечерами девушки больше всего любили слушать истории и сказки, которые рассказывала Фатима.

Фатима вообще была удивительной девушкой. Она знала тысячу интереснейших вещей, и ничто не могло смутить ее. Она знала сотню загадок и день за днем придумывала себе новые, когда ей удавалось разгадать предыдущие. Она знала все песни, которые поют от самого юга Аравии, от Сирии и Египта до северного Туркестана. Она многое умела. Евнухи поставили посреди рощи длинную стеклянную оранжерею, где на отломленных ветвях тутовника, растущего вдоль берега, словно ивы, растили для нее шелкопрядов. Она говорила, что из их коконов сделает столько шелка, что хватит на всех девушек в садах.

Больше всего девушкам нравилось слушать Фатиму, когда та рассказывала истории из «Тысячи и одной ночи» или из «Шахнаме» Фирдоуси. Она рассказывала не менее находчиво, чем Шахерезада, – то, что она со временем подзабыла, восполняла с помощью своей фантазии, и многие истории были от начала до конца результатом ее творчества.

Из всех рассказов девушек больше всего захватила история о зодчем Фархаде и принцессе Ширин. Слушая ее, девушки поневоле думали о Мириам, так что Фатиме пришлось повторять эту историю множество раз. История всех трогала, а Халима каждый раз обливалась слезами. Как и Мириам, Ширин была христианкой. Ее красота была столь необыкновенна, что даже цветы в смущении и зависти опускали перед ней головки, когда она шла по лугам или садам. Она стала женой самого могущественного иранского шаха, Хосрова Парвиза. Народ возмутился, узнав, что их царицей стала еретичка. Но шах так сильно ее любил, что усмирил всех неприятелей. Однако Хосров Парвиз был не только сильным правителем, но еще и мудрецом. Он понимал, что красота земная преходяща, и, чтобы навсегда сохранить любимое лицо и прекрасное тело своей жены, он вызвал знаменитейшего скульптора своего времени, Фархада, чтобы тот изваял ее в мраморе. Молодой мастер, каждый день видя небесную красоту царицы, страстно ее полюбил. Где бы он ни был, что бы он ни делал, наяву и во сне, везде с ним был ее божественный лик.

В конце концов он больше не мог скрывать свою страсть. Статуя становилась все более похожей на живую царицу. То, как он работал, как смотрел на нее, говорил с ней, выдавало бурю в его сердце. Однажды это заметил и шах. В порыве ревности он выхватил меч, но Ширин встала перед ним, закрыв своим телом скульптора. В благодарность за его творение Хосров Парвиз подарил Фархаду жизнь, но навсегда изгнал его в глушь Бехистунских скал. Там Фархад лишился разума от тоски и безответной любви. В исступлении от боли, схватил он молоток и зубило и начал высекать в скале огромную фигуру Ширин. И по сей день там можно видеть эту небесную царицу, словно живую, выходящую из купели. Перед ней стоит царский конь Шабдиз, молодой и сильный.

Узнав об этом, шах отправил на гору Бехистун посла с ложным известием, якобы Ширин умерла. Фархад не хотел пережить ее. От невыносимого страдания бросился он на топор, рассекший его грудь надвое. При падении лезвие топора вонзилось в землю, и, смоченное кровью скульптора, оно проросло, расцвело и дало плоды. Этими плодами были гранаты, которые словно рассечены, как грудь Фархада, и которые словно кровоточат, если их разрезать и раскрыть. Поэтому гранат и по сей день называют яблоком Фархада.

Девушки слушали с полными слез глазами. Лишь Мириам, казалось, равнодушно глядела в потолок. Ее глаза были на удивление сухими и словно смотрели куда-то вдаль. Потом, ночью, Сафия и Джада, спавшие с ней одной спальне, слышали, как неспокойно ворочалась она в постели.

Им нравилось слушать и о иранском богатыре Рустаме, по неведению убившем в поединке своего сына Сухраба, о Али-Бабе и сорока разбойниках, о лампе Аладдина, и истории из Корана, которые Фатима переиначила на свой лад. Когда она рассказывала о любви Зулейхи, жены Потифара, к Юсуфу, все ненароком смотрели на свою подругу Зулейху и улыбались. В подаче Фатимы эта египтянка была не развратной грешницей, а нежно любящей женщиной, на которую молодой Юсуф не смел взглянуть. Постепенно каждая из девушек нашла в рассказах Фатимы пример для себя, с которым мысленно сравнивала себя сама или с которым ее сравнивали другие.

Иногда девушки устраивали торжественные пиры с изысканными блюдами и напитками. В такие дни Апама становилась особо злобной, а Мириам тихо посмеивалась. Девушки шептались, будто бы это Мириам выпросила у Сайидна разрешения на эти пиры, чтобы позабавить своих подруг. Апаму же огорчало, что она одна должна была готовить блюда и напитки для пира.

По таким случаям евнухи ловили рыбу, а Моад и Мустафа ни свет ни заря отправлялись с луками и соколами ловить птиц. Они плыли на лодке по длинному каналу до берега, от которого непроходимые леса тянулись до подножья Эльбруса. Это был настоящий рай для охотников.

В один из таких дней Халима попросила Мириам отпустить ее в лес с охотниками, но той показалось подобное путешествие слишком опасным для девушки. Поэтому она сказала Халиме поехать с Ади, отправлявшимся за домашней птицей и яйцами на остров животных.

Ади посадил Халиму в лодку и погреб вслед за охотниками по каналу, но где-то на полпути свернул в приток и не спеша вел лодку по спокойной воде к острову, где держали домашних и прирученных животных.

Было прекрасное утро. Солнце еще не спустилось в долину, но его лучи золотили горные склоны и заснеженные вершины. Сотни птиц щебетали и пели. Птицы купались, взлетали и ныряли за рыбой. У берега рос тростник, цвели ирисы и белые кувшинки. Серебристая цапля стояла почти по пояс в воде и тыкала длинным клювом в дно, а увидев тихо плывущую лодку, гордо выпрямилась, нахохлилась, и, с достоинством поднимая ноги, пошагала к берегу. Халима с восхищением смотрела ей вслед.

– Не боится, – сказала она. – Только рассердилась, что мы помешали ей завтракать.

– Да, все животные в садах как домашние, – согласился Ади. – Никто их не обижает.

Они поравнялись с цаплей, но ей уже не было дела до гостей, она спокойно водила клювом.

То здесь, то там мелькала рыба, выскочившая из воды за мушкой. Побеспокоенные стрекозы заскользили над водой. Но, несмотря на оживление, все выглядело очень торжественно.

– Как это все прекрасно! – воскликнула Халима.

– Да, красиво, – глухо сказал Ади. – Но еще лучше на свободе.

Халима удивилась:

– На свободе, говоришь? Разве мы здесь не на свободе?

– Ты женщина, поэтому не понимаешь. Говорю тебе, голодный шакал в пустыне счастливее сытого льва в клетке.

Халима качала головой, не понимая.

– А мы в клетке? – спросила она.

Ади улыбнулся.

– Это я так, – сказал он. – Не будем об этом. Мы приплыли.

Лодка ударилась о берег, и они сошли. Едва заметная тропинка вела через густые заросли ив и осин. Они пришли на скалистый косогор, где росло множество необычных трав и цвели редкие цветы. Потом они оказались на широком лугу, простиравшемся до небольшой рощицы. Оттуда доносилось кудахтанье, писк и дикое рычание.

Халима боязливо взяла Ади за руку. У леса она заметила большие вольеры, в которых порхали птицы и бегали животные. Когда они подошли, некоторые птицы стали в страхе налетать на прутья, а два диких гепарда с яростным рыком понеслись на гостей.

Халима дрожала. Ади положил большую корзину, которую привез с собой, и начал кормить зверей, которые вскоре успокоились, поедая свою пищу.

– Обычно этим занимаются Моад и Мустафа, – сказал Ади. – Но сегодня они на охоте, поэтому пришлось мне.

В зарослях скрывался длинный низкий птичник. Ади полез туда и стал собирать яйца в корзину.

– А теперь отойди подальше, – сказал он, смущенно улыбнувшись. – У меня есть дело, которое тебе лучше не видеть.

Халима поспешила к другим вольерам. Ади в это время задушил несколько куриц, уток и гусей. Птичьи крики стояли у Халимы в ушах. В страхе она заткнула уши.

Ади вернулся из птичника. Он прикрыл мертвых птиц платком и начал показывать Халиме разных диких зверей.

– Если бы те два гепарда были на свободе, как Ахриман, – рассуждала Халима, – они бы меня растерзали, да?

– Возможно. А может, и убежали бы. Гепарды боятся людей.

– А почему вы их держите в клетках?

– Сайидна они нужны ради потомства. Они муж и жена, и Сайидна хочет, чтобы мы вырастили ему пару охотничьих зверей. У него много друзей среди князей, им он и хочет подарить гепардов.

– А правда, что маленькие гепарды похожи на кошечек?

– Правда. Только еще милее и смешнее.

– Мне бы хотелось одного.

– Если будешь хорошо себя вести, я тебе одного принесу, будет у тебя, пока не вырастет.

– О, а думаешь, Сайидна разрешит?

Ади улыбнулся:

– У тебя влиятельные друзья.

Халима покраснела. Она поняла, что он имел в виду Мириам.

– А почему Апама тебя ненавидит?

– Она весь мир ненавидит. Одного Сайидна боится. А меня особенно не любит, потому что я ее однажды... Да, не о чем и говорить.

– Скажи, скажи, Ади!

– Да глупость это. Только, пожалуйста, не сболтни никому, о чем мы тут говорили. Знаешь, когда Апама пришла в сады, она постоянно намекала на то, что много лет назад они с Сайидна были близки и он ей в Кабуле отдал свое сердце. Она хотела дать нам понять, что и сейчас, став могущественным, Сайидна по тем же причинам позвал ее в крепость. Она держалась высокомерно, одевалась в шелка, красилась до безобразия, таинственно усмехалась и всех поносила. Даже меня, хотя я знаком с Сайидна еще с Египта, где однажды защитил его от врагов, прикрыв своим телом. Совершенно случайно я застал Апаму однажды за одним вполне человеческим делом. Она была смешна и еще более отвратительна. Я тогда расхохотался, и с тех пор, как видишь, она каждый день осыпает меня проклятиями. Ей кажется, что я всем остальным рассказал о ее конфузе, поэтому она считает справедливым, чтобы мы все передохли. И если бы она не боялась Сайидна, то уже давно бы нас всех перетравила.

– Она и правда так зла?

– Она зла, потому что много страдает, и при этом она раба своего тщеславия. Она не хочет быть старой, но знает, что стара.

Они шли дальше в лес, там был вольер с обезьянами. Халима завизжала от радости, видя, как животные скакали по прутьям, качались на веревках, двигались и щипали друг друга.

– У нас и медведь был, – сказал Ади. – Но он переел, и Сайидна повелел его убить. А так на острове у нас есть коровы, верблюдица, четыре коня и пара ослов. Кошки и собаки есть только на острове, но туда никому нельзя, кроме нас. Этого Апама добилась от Сайидна.

– А Сайидна приходит в сады?

– Этого я тебе не могу сказать, милое дитя.

– Мне просто интересно, какой он.

– Трудно сказать. Он бородатый и очень могущественный господин.

– А он красивый?

Ади усмехнулся:

– Об этом я никогда не думал, лапочка. Но точно не урод. Скорее, внушает страх.

– А он высокий?

– Не сказал бы. Он на целую голову ниже меня.

– Значит, он точно очень силен.

– Вряд ли. Я бы его одной рукой уложил.

– А почему тогда внушает страх? У него большое войско?

– Не особо. Но даже в Египте, где он был одиноким чужестранецем, он вызывал такой страх, что халиф велел его ночью схватить и посадить на корабль, который увез бы его из страны. Его неприятели могли бы его убить, но не отважились.

– Странно, странно, – вслух размышляла Халима. – А они с султаном друзья?

– Нет. Султан его злейший враг.

– А вдруг он на нас нападет! Что бы тогда с нами стало?

– Не бойся. Он бы ушел восвояси с окровавленной головой, если бы вообще удержал ее на плечах.

– А у Сайидна много жен?

– Много вопросов задаешь. Знаю, что у него есть сын и две маленькие обезьянки вроде тебя.

Халима обиделась.

– Вот как ты обо мне думаешь, – сказала она вполголоса.

Ади засмеялся:

– У него много других забот, по крайней мере сейчас.

– Он наверняка одевается в шелка и пурпурный атлас.

– Как придется. Я его видел и в холщовой рубахе.

– Наверняка он так одевается, чтобы люди его не узнали... Он царь?

– Больше, чем царь. Пророк.

– Как Мухаммед? Я слышала, что Мухаммед был очень красив и что у него было много жен, и даже очень молодые были среди них.

Ади весело засмеялся:

– Ох, ты... любопытная птичка! Что только не взбредет в эту головку.

– А женщины его тоже боятся?

– Еще как. Апама, например, с ним кротка, как голубка.

– А что он им сделает?

– Ничего! Но в том-то и дело, что, несмотря на это, его все боятся.

– Тогда он, наверное, очень суровый и властный.

– Тоже нет. Он даже любит посмеяться и пошутить. Но когда он на тебя смотрит, ты словно исчезаешь.

– У него такие страшные глаза?

– Не знаю, нет. Не задавай столько вопросов. Что в нем такого, что его все боятся, сам не знаю. Но если ты его когда-нибудь увидишь, тебе покажется, что он знает все твои мысли, даже те, которые ты скрываешь ото всех. Тебе покажется, что он видит тебя насквозь и что нет смысла притворяться, что ты лучше, чем есть на самом деле. Ведь ты ясно почувствуешь, что он все видит и все знает.

Халима испугалась, кровь прилила к ее щекам.

– Ой, как бы я испугалась, если бы его увидела! Да уж, такие люди самые страшные.

– Ну, вот ты и поняла. Теперь возьмем корзину и вернемся домой. А ты, милая газель, закрой рот на замочек и молчи о нашем разговоре, как рыба.

– Хорошо, Ади, – пообещала Халима и поспешила за ним к лодке.

* * *

Вечером девушки собрались в большом зале у бассейна. Зал был торжественно украшен, в светильниках горело вдвое больше свечей, по углам стояли подставки с масляными лампами, сиявшими разноцветным пламенем. Все было украшено зеленью и цветами.

Три помощника Апамы подавали девушкам блюда и напитки. На бронзовых подносах подавали жаркое из птицы, жареную рыбу с лимоном, фрукты и сладкую выпечку. Из больших глиняных кувшинов наливали вино в чаши, которые девушки прилежно опустошали. Приглушенный шепот скоро превратился в громкий смех и общий гомон. Апама, недолго наблюдавшая за всем со сдерживаемым гневом, вскоре ушла рассерженная.

– Ты отвечаешь за порядок! – крикнула она Мириам.

– Хорошо, Апама. – Мириам улыбнулась в ответ.

Из коридора доносилось ее брюзжание:

– Позор! Позор!

Тогда пришли Асад и Ади, а затем Моад и Мустафа. Они тоже ели и пили вино, и веселье стало всеобщим.

– Начнем представление, – предложила Фатима, и все согласились.

Сначала читали стихи – отрывки из Корана, произведения Ансари и других поэтов, а Фатима читала свои стихи.

Очень скоро начался поединок в рифмах между Фатимой и Зайнаб. Евнухи, которые еще не знали их талантов, смеялись до слез. Ади очень хвалил девушек, сияя от гордости и счастья.

После стихов настала очередь танцев, Фатима с подругами взяли музыкальные инструменты, а Мириам, Халима и Зулейха стали танцевать. За общим танцем следовало соло Зулейхи. Сначала медленно, в ритме литавр, затем все быстрее двигалось ее тело. И вот она вскочила на бортик бассейна, закружилась на месте так быстро, что у зрителей дух захватило, и исчезла в своих подушках, словно дуновение ветра.

Все закричали от восхищения. Халима подбежала к ней и крепко обняла. Евнухи налили всем вина выпить за здоровье Зулейхи.

Вино сильно ударило всем в головы. Начали петь, обниматься и целоваться; шутили друг над другом, в шутку спорили и поддевали друг друга. Но королевой всех этих глупостей была Халима. Уже после первого кубка ее голова закружилась. Ей казалось, что она порхает, как бабочка, словно невидимые крылья поднимают ее над землей. После танца Зулейхи ею овладело тщеславие, и она потребовала от музыкантш играть мелодию танца, а сама стала извиваться и крутиться, пытаясь подражать Зулейхе. Все смеялись над ней, и это распаляло ее шутовство. Наконец она тоже вскочила на бортик бассейна. Подруги вскрикнули, Мириам подбежала, чтобы подхватить ее, но не успела. Халима потеряла равновесие и свалилась в воду.

В один миг все были вокруг нее. Сильная рука Ади протянулась к ней и вытащила из бассейна. Она откашляла воду, которую заглотила, в страхе посмотрела на Мириам и одновременно расплакалась и рассмеялась. Мириам побранила ее и отвела в спальню, где завернула ее в полотенце и переодела. Когда они вернулись, Халима некоторое время вела себя послушно и тихо. Но пара чаш вина вернули ей смелость. Она подошла к входу и ударила в гонг, требуя тишины.

– Мои подруженьки, милые душеньки, – пыталась она подражать Ади. – Смотрите на Халиму, красавицу молодую, вино дало ей в голову пустую.

Девушки и евнухи рассмеялись.

– Лучше не продолжай, Халима, – сказала Мириам. – Не получится.

– Я просто хотела перед всеми извиниться, – обиженно сказала Халима.

Мириам поднялась, пошла за ней и отвела ее к себе на подушки. Там Халима так разнежилась, что у нее потекли слезы. Она взяла руку Мириам и стала целовать ее пальцы, один за другим.

Сара весь вечер места себе не находила. Она привыкла, что в это время дня Халима принадлежала только ей, и сейчас глазами, полными ревности, следила за каждым движением подруги. Халима весь вечер не обращала на Сару внимания. Но сейчас, лежа рядом с Мириам, она невольно обернулась к Саре и поймала взгляд, выражавший отчаянную ревность. Халима самолюбиво усмехнулась и демонстративно стала гладить Мириам по волосам.

Сара терпела адские муки. Она опустошала чашу за чашей и наконец не выдержала – громко разрыдалась и побежала к выходу.

Халима вскочила и побежала за ней. Ей стало совестно, и она хотела пожалеть Сару.

Мириам поднялась.

– Сара! Халима! Сюда! – позвала она твердым голосом.

Девушки подошли, опустив глаза.

– Что происходит? – строго спросила она.

Халима громко заревела, указав на Сару.

– Сара! – сказала Мириам. – Собери свои вещи и переселись в комнату в конце коридора. Теперь ты будешь спать там.

Халиме было очень плохо от того, как некрасиво она поступила с Сарой.

Сара поднялась, бросила грустный взгляд на Халиму и тихо исчезла из зала.

Халима смотрела на Мириам заплаканными глазами.

– А ты переедешь ко мне в спальню, – сказала ей Мириам, – чтобы я могла за тобой приглядывать. Сафия и Джада переедут к Зайнаб.

Халиме на мгновение показалось, что посреди того ада, в котором она только что оказалась, раскрылись небеса. Она не могла поверить происходящему. Осмелев, она посмотрела на подруг и, увидев улыбки на их лицах, сама улыбнулась сквозь слезы.

Евнухи к тому времени незаметно покинули зал.

– Пора идти спать, – сказала Мириам.

В заметном подпитии девушки одна за другой ушли.

Халима, колеблясь, ждала у выхода.

– Чего стоишь? – сказала Мириам. – Иди за своими вещами и ко мне!

Только теперь Халима действительно поверила в это. Она будет спать в комнате Мириам и сможет прикоснуться к настоящей тайне!

Халима не сразу заметила, как подруги смеялись над ней. Они шептались, какая она миленькая и хорошенькая, и посылали ей воздушные поцелуи. Она сердито посмотрела на них исподлобья и отправилась в свою бывшую спальню за вещами. Зайнаб, Джада и Сафия помогали ей, а ей было бесконечно стыдно. Она смотрела в пол и с трудом держалась.

Девушки помогли Халиме устроить лежанку в спальне Мириам. Она быстро разделась, скользнула под одеяло и притворилась, что уже спит, а сама прислушивалась к малейшим звукам в комнате. Наконец пришла Мириам. Халима слышала, как та сняла одежду и развязала сандалии. Потом услышала – и сердце на миг замерло – тихие шаги, приближавшиеся к ней. Она чувствовала взгляд Мириам, но не решалась открыть глаза. И – о, высшая сладость! – ее лба коснулся легкий поцелуй. Она преодолела дрожь, которая чуть не пробежала по телу, и за мгновение по-настоящему уснула.

Для Халимы начались прекрасные дни. Совесть ее больше не мучила. На сердце у Халимы стало легко и весело. С подругами ей, однако, было все еще немного неловко. Они многозначительно посмеивались. В ответ Халима сжимала свою маленькую ручку в кулак и, окинув сердитым взглядом, грозила им. Она вела себя еще более дерзко и надменно, и ей было даже приятно вновь оказаться в центре внимания.

Сара избегала ее, и Халиме тоже было неловко, когда они встречались. Она часто видела Сару с заплаканными глазами. За едой она ловила ее страдальческие, укоризненные взгляды. И однажды она набралась смелости подойти к Саре и сказать:

– Сара, знай, я не хотела, чтобы так получилось. Правда.

Сара зарыдала, ее губы затряслись, она хотела что-то сказать, но не могла. Закрыв лицо руками, она убежала.

Все это, однако, казалось Халиме незначительным по сравнению с тем счастьем, что она могла спать в одной комнате с Мириам. Она полностью отдала себя в ее распоряжение. Халиме, конечно, было немного совестно, что из-за нее Джаде и Сафии пришлось покинуть спальню Мириам. Они были близняшки и походили друг на друга как две капли воды. Они были самыми кроткими и покорными из всех, и Халима долго не могла отличить Джаду от Сафии, когда видела их поодиночке. Единственной их шуткой было нарочно разыгрывать Халиму, выдавая себя друг за друга. При этом они смеялись до слез. Когда им пришлось покинуть спальню Мириам, некоторое время они казались расстроенными. Но потом они подружились с Зайнаб и стали неразлучной троицей.

Когда Халима спала у Зайнаб и Сары, она боялась ночи, но теперь она не могла ее дождаться. Уже на второй вечер Мириам сказала ей:

– Ни о чем меня не расспрашивай и никому ни о чем не рассказывай. Мне поручено следить за вами.

Эти таинственные слова пробудили у Халимы множество мыслей. Но пока она лишь втайне наблюдала. Мириам приходила спать последней. Халима ей тем временем расстилала постель, а сама раздевалась, ложилась и притворялась спящей. Но из-под сжатых век она наблюдала, как Мириам приходила в комнату, рассеянно раздевалась и гасила свечи. Потом она слушала, как Мириам идет к ней и осторожно целует. После этого она засыпала с чувством величайшего блаженства.

Однажды ночью Халима проснулась с ощущением, что что-то не так. Ей стало страшно, и она хотела позвать Мириам. Но, взглянув на ее постель, увидела, что там пусто. Халиму наполнил таинственный ужас.

– Куда она пошла? – спросила Халима себя. – Может, присмотреть за девушками? – подумала она. – Нет. Мириам у Сайидна, – уверенно ответил внутренний голос.

У Сайидна? В душе Халимы открывались бездны, полные тайн. Она ясно почувствовала собственную слабость, сжалась в комочек и задержала дыхание, прислушиваясь.

Но Мириам все не приходила. Сон полностью покинул Халиму. Она ломала голову, дрожала от страха и наслаждалась страшным любопытством, ведь ей казалось, что она наконец близка к разгадке тайны. Звезды уже потускнели, и запели первые птицы. Тогда завеса, закрывавшая вход, слегка приоткрылась, и, словно ночной призрак, вошла Мириам в плаще, подбитом соболями. Она бросила недоверчивый взгляд на Халиму, устало расстегнула плащ, и тот соскользнул с ее плеч, а она осталась стоять в ночной рубашке перед своей постелью. Потом сняла сандалии и опустилась в ворох подушек.

Халима не могла уснуть, пока не раздался сигнал к подъему. Тогда она на мгновение погрузилась в короткий и глубокий сон, а когда проснулась, Мириам, как обычно, стояла у ее постели и улыбалась.

– Что-то ты заспалась сегодня, – сказала она приветливо. – Наверняка тебе снились неспокойные сны.

И в этот миг Халима действительно не могла сказать, не приснилось ли ей все это. Бледная и измученная, она встала и целый день не смела никому посмотреть в глаза.

* * *

С той ночи Мириам стала относиться к ней с бо́льшим доверием. В свободное время она учила ее писать и читать. Обеим это было в радость. Халима изо всех сил старалась не разочаровать свою учительницу, поэтому училась быстро. А Мириам не скупилась на похвалу. В качестве поощрения она рассказывала Халиме истории из своего детства, как жила у отца в Алеппо, о боях между христианами и иудеями, о широком море и о кораблях, приплывающих из далеких стран. При этом девушки привязались друг к другу как старшая и младшая сестра.

Однажды вечером, придя в спальню и раздевшись, Мириам сказала Халиме:

– Не притворяйся, что спишь. Иди ко мне.

– Что? К тебе? – спросила Халима в растерянности.

– Не хочешь? Иди, расскажу тебе кое-что.

Халима, дрожа, пришла к Мириам, легла на край постели, опасаясь выдать свое волнение и от необъяснимого страха коснуться ее. Тогда Мириам сама потянула Халиму к себе, и та наконец решилась прижаться к ней.

– Я расскажу тебе о несчастье моей жизни, – начала Мириам. – Ты уже знаешь, что мой отец был торговцем в Алеппо. Он был очень богат, и его корабли плавали далеко на запад, груженные драгоценными товарами. В детстве у меня было все, что душа пожелает. Меня одевали в роскошные шелка, дарили украшения из золота и драгоценных камней, в моем распоряжении были три рабыни. Я привыкла приказывать, и мне казалось само собой разумеющимся, что все должны подчиняться мне.

– Как ты, наверное, была счастлива! – вздохнула Халима.

– Поверь, не особо, – ответила Мириам. – По крайней мере, сейчас мне так кажется. Все мои желания немедленно исполнялись. Но какие желания?! Только те, которые можно было исполнить за деньги. А те невысказанные, тайные желания, которые так часто наполняют девичьи сердца, должны были остаться спрятанными глубоко внутри. Вообще мне рано пришлось понять, насколько ограниченна человеческая власть. Когда мне было четырнадцать лет, несчастья посыпались на моего отца одно за другим. Все началось, когда умерла моя мать и отец погрузился в глубокую тоску. Казалось, будто ему больше ни до чего нет дела. От первой жены у него было трое сыновей, которые начали торговать самостоятельно. Один из них все потерял, а двое других решили ему помочь. Они послали корабли к африканскому побережью и ожидали прибыль. Но пришло известие, что буря разбила корабли. Втроем обратились они к отцу, и тот объединился с ними. Они отправили корабли к франкам, но там их захватили пираты, и так за ночь мы стали нищими.

– Ох, лучше быть бедным с самого начала! – воскликнула Халима.

Мириам улыбнулась. Она крепче прижала к себе Халиму и продолжала:

– Все эти несчастья обрушились на нас в течение двух лет. Тогда к моему отцу пришел еврей Моисей, считавшийся богатейшим человеком в Алеппо. Он сказал: «Смотри, Симеон (так звали моего отца), тебе нужны деньги, а мне нужна жена». «Уходи, – посмеялся над ним мой отец. – Ты стар, и твой сын годится моей дочери в отцы. Тебе бы лучше подумать о смерти». Моисей не сдавался – ведь весь город тогда говорил, что я самая красивая в Алеппо. «У меня можешь занимать, сколько хочешь, – говорил он. – Только дай мне Мириам, ей у меня будет хорошо». Отец отнесся к этому сватовству, скорее, как к шутке. Но когда мои единокровные братья узнали об этом, они бросились к отцу, убеждая его договориться с Моисеем. Отец был в отчаянии. К тому же он был послушным христианином и не хотел отдать свое дитя в жены иудею. Но, слабый и подавленный после стольких бед, он сдался и позволил Моисею заключить со мной брак. Меня никто не спросил. В один прекрасный день они подписали договор, и мне пришлось идти в дом к иудею.

– Бедная Мириам, – сказала Халима сквозь слезы.

– Знаешь, муж меня по-своему любил. В тысячу раз лучше было бы, если бы он меня ненавидел или был бы ко мне равнодушен. Он мучил меня своей ревностью, запирал в моих покоях, а когда видел, что я холодна и что он мне мерзок, скрипел зубами и грозился зарезать меня. Иногда он казался мне сумасшедшим, и я его очень боялась.

Мириам замолчала, словно собираясь с силами, чтобы рассказать о дальнейших событиях. Халима почувствовала, что приблизилась к тайне, и вся затрепетала. Щеку, горящую, как раскаленное железо, она прижала к груди Мириам и задержала дыхание.

– У моего мужа была привычка, – начала Мириам после паузы, – которая глубоко задевала мою скромность. Осознание того, что я наконец-то стала его собственностью, полностью затуманило его разум. Он рассказывал обо мне своим деловым партнерам, в красках описывал им мои достоинства, мою стыдливость, мое тело и хвастался, что завладел величайшей красавицей во всей округе. Он явно хотел, чтобы ему завидовали. Часто по вечерам он рассказывал мне, как его компаньоны зеленели от зависти, когда он описывал мои достоинства и свое наслаждение ими. Можешь себе представить, Халима, как я его тогда ненавидела и как омерзителен он мне был. Я шла к нему, как на казнь. А он смеялся и издевался над желторотиками, как он называл младших компаньонов, и говорил: «Э, за деньги все возможно, дорогая. А на бедняка, будь он даже красив, и старая курица не посмотрит». Такие разговоры очень злили и расстраивали меня. О, если бы я тогда познала хотя бы одного такого желторотика, я бы доказала Моисею, что он тешится самообманом! Но случилось то, чего я никак не ожидала. Однажды одна из моих служанок сунула мне в руку небольшую записку. Я открыла ее, и мое сердце затрепетало с первых же слов. Я до сих пор помню ее наизусть до последнего слога. Послушай, я тебе перескажу.

Халима затрепетала от напряженного внимания, а Мириам продолжала:

– Там было написано: «От шейха Мохаммеда – Мириам, розе Алеппо, сияющей серебром луне, радующей ночь и озаряющей мир! Я люблю тебя, бесконечно тебя люблю, с тех пор как я услышал, как Моисей, твой проклятый тюремщик, до небес превозносит твою красоту и достоинства. Как вино ударяет в голову неверному и опьяняет его, так и мое сердце опьянила весть о твоем совершенстве. О, сияющая серебром луна! Знаешь, сколько ночей в пустыне я мечтал о твоих достоинствах, как живо ты представала перед моим взором и как я искал тебя, словно розовую зарю на небе! Я думал, что расстояние поможет мне перестать вожделеть тебя, но оно лишь усилило мое вожделение! Теперь я вернулся и принес тебе свое сердце. Знай, роза Алеппо, что шейх Мохаммед – мужчина и не боится смерти. И он пришел, чтобы рядом с тобой вдыхать воздух, который ты выдыхаешь. Привет!»

Сначала я подумала, что эта записка – ловушка. Я позвала служанку, которая принесла мне ее, и заставила рассказать всю правду. Она заплакала и показала мне серебряник, который ей заплатил некий сын пустыни за то, чтобы она передала мне записку. «А каков он, этот сын пустыни?» – спросила я. «Красив и еще молод». Я вся затрепетала. И влюбилась в Мохаммеда. Конечно, подумала я, как бы он отважился писать такое, если бы не был молод и красив? И мне стало страшно, что он, может быть, разочаровался бы, увидев меня. Записку я перечитала более ста раз. Днем я носила ее на груди, а ночью заботливо закрывала в шкатулке. Потом пришло второе послание, еще более страстное и прекрасное, чем первое. Я вся горела от тайной любви. И в конце концов Мохаммед назначил мне ночную встречу на террасе перед моим окном. Должно быть, он уже тогда успел хорошо изучить место, где я живу. О, моя Халима! Как описать, что я тогда чувствовала! За день я десять раз передумывала, пойду – не пойду, я постоянно меняла решение. В итоге я решила, что не пойду. И этого решения я придерживалась, пока не наступил назначенный час. Тогда я, словно по тайному приказу, пошла на террасу. Была прекрасная ночь, темная, безлунная, небо было осыпано маленькими сияющими звездами. Меня бросало то в жар, то в холод. Я немного подождала на террасе. В голове проносилась мысль: что, если это всего лишь обман, если кто-то хотел сыграть со мной злую шутку, чтобы выставить на смех старого Моисея? И тут я услышала шепот: «Не бойся. Это я, шейх Мохаммед». Мужчина в сером халате перемахнул через изгородь легко, как перышко, и не успела я опомниться, как он держал меня в объятиях. Мне казалось, что вокруг проносятся миры и что я ощущаю бесконечность. Он не спрашивал, хочу ли я пойти с ним. Он обнял меня за талию и по веревочной лестнице спустился со мной в сад. По ту сторону ограды я увидела несколько всадников. Они взяли меня, чтобы Мохаммед мог перелезть через стену. Потом он взял меня к себе в седло. Мы унесились из города в темноту ночи.

– И это все случилось с тобой? – выдохнула Халима. – Счастливая, счастливая Мириам!

– О, не говори так, Халима. У меня сердце разрывается, когда я вспоминаю, что случилось потом. Мы скакали всю ночь. Над берегом взошла луна и осветила нас. Мне было одновременно страшно и сладостно, словно я слушала сказку. Я долго не отваживалась посмотреть в лицо всаднику, державшему меня в объятиях. Но понемногу я расслабилась и подняла на него глаза. Он внимательно следил за дорогой, а его взгляд был подобен орлиному. Но, когда он посмотрел на меня, его взгляд стал мягким и теплым, как у оленя. Меня охватила такая любовь к нему, что я была готова на месте за него умереть. Это был прекрасный мужчина, шейх Мохаммед. У него были черные усы, короткая густая борода и алые губы. О, Халима! По дороге я стала его женой... Через три дня за нами явились мои сводные братья, сын моего мужа и целая шайка вооруженных горожан. Позже я узнала, что, как только мой побег был обнаружен, всю прислугу прижали к стенке. Нашли письма Мохаммеда, а моего мужа Моисея от боли и стыда хватил удар. Родственники с обеих сторон немедленно вооружились, оседлали коней и поскакали за нами вслед... Мы были уже далеко в пустыне, когда заметили на горизонте группу всадников. С Мохаммедом было семеро человек. Они кричали ему отпустить меня, чтобы ему было легче гнать коня. Но он лишь отмахнулся. Мы пересели на отдохнувшего коня, но наши преследователи все равно нагоняли нас. Тогда Мохаммед попросил друзей повернуть коней и скакать на преследователей. Он положил меня на землю и с саблей в руке возглавил семерку мужей. Всадники схватились в битве, и преследователи победили благодаря численному превосходству. Один из моих сводных братьев погиб, но погиб и Мохаммед. Увидев это, я заревела от боли и пустилась бежать. Меня быстро поймали и привязали к седлу, а к хвосту моего коня привязали мертвого Мохаммеда...

– Ужасно, ужасно, – всхлипывала Халима, закрыв лицо руками.

– Не могу высказать, что я тогда чувствовала. Мое сердце превратилось в камень, и в нем осталось место лишь для одной страсти – жажды мести. Унижения и позора, которые ждали меня, я почти не чувствовала. Вернувшись в Алеппо, я обнаружила, что мой муж умирает. Но когда он увидел меня, его взгляд ожил. Тогда муж показался мне шайтаном. Его сын привязал меня к смертному одру своего отца и бил кнутом. Я молчала, стиснув зубы. Когда Моисей умер, мне стало легче. Мне казалось, что свершилась первая часть мести... Вкратце расскажу тебе, что потом со мной сделали. Решив, что меня довольно мучили, меня отвезли в Басру и там продали в рабство. Так я перешла в собственность нашего Господина. И он пообещал мне, что будет мстить за меня и иудеям, и христианам.

Халима долго молчала. Мириам выросла в ее глазах до некоего полубожества. Халиме казалось, что их дружба дала ей бесконечно много.

Наконец она спросила:

– А правда, что христиане и иудеи едят маленьких детей?

Мириам внезапно пробудилась от воспоминаний, в которые была погружена, и громко рассмеялась:

– Не исключено, – сказала она. – Они вполне бессердечны.

– Какое счастье, что мы среди правоверных!.. Слушай, Мириам, а ты до сих пор христианка?

– Уже нет.

– И ты не иудейка?

– Нет, не иудейка.

– Значит, ты правоверная, как я!

– Как тебе угодно, милое дитя.

– А Сайидна тебя очень любит?

– Я же сказала тебе, не спрашивать лишнего, – в шутку нахмурилась Мириам. – Но раз уж я тебе столько всего рассказала, расскажу и это. Возможно, он меня и любит, но я ему наверняка нужна.

– Как нужна? Не понимаю.

– Он одинок, и ему не с кем поговорить по душам.

– А ты его любишь?

– Тебе не понять. Он не шейх Мохаммед, но уж точно не Моисей. Он великий пророк. Я им восхищаюсь.

– Наверняка он очень красив.

– Глупый котенок! Хочешь, чтобы я от таких вопросов начала ревновать?

– О, несмотря ни на что, ты такая счастливая, Мириам, – вырвалось у Халимы из глубины души.

– Тихо, сверчок! Уже поздно, тебе пора спать. Возвращайся в постель.

Она поцеловала Халиму, и та тихо скользнула в свою постель, но еще долго-долго не могла уснуть. В уме она повторила все, что слышала от Мириам. И так живо представила похищение и езду в объятиях Мохаммеда, что и сама чувствовала на своей щеке его дыхание и прикосновение его усов.

Она задрожала от неизведанной сладости и была рада, что в темноте ее никто не видит. Но когда воображение нарисовало ей мертвого Мохаммеда, которого конь тащил привязанного к хвосту, она прижала лицо к подушке и зарыдала. И в слезах уснула.

* * *

Вскоре после этого Халима увидела сцену, обдавшую ее странным ужасом. Она, как обычно, бродила по садам, пробираясь через заросли, когда вдруг услышала из-за одного куста какой-то шепот. Она тихо приблизилась. В траве лежали Сара и евнух Мустафа, делая вещи, о которых недавно говорила Апама на своем уроке. У Халимы мурашки побежали по коже. Она хотела убежать, но какая-то невидимая сила не давала двинуться с места. У Халимы перехватило дух, она не могла оторвать взгляда от этих двоих. Она замерла на месте, пока парочка не собралась уходить.

Халима спрашивала себя, рассказать ли Мириам о том, что видела, чтобы больше не пришлось держать от нее тайн? Но разве однажды она уже не предала Сару? Нет, теперь она не имеет права снова на нее жаловаться! Лучше думать, что ничего не видела. Ведь все это она заметила лишь случайно.

И когда потом Халима действительно смолчала об увиденном, у нее камень с души упал. Она снова могла спокойно смотреть Саре в глаза. Она чувствовала, будто своим молчанием отплатила старый долг перед Сарой.

Четвертая глава

Тем временем с ибн Тахиром в крепости происходили великие жизненные перемены. Несколько дней после прибытия у него перед глазами все кружилось и расплывалось, словно его ударили по голове тяжелой дубиной. Но вскоре он стал приспосабливаться к новому порядку. Через две недели ибн Тахир стал не только одним из лучших учеников, но и страстным, горячим приверженцем учения исмаилитов. Его лицо сильно изменилось. Его щеки потеряли мягкость и округлость и впали, а его выражение лица стало резким и решительным. Он выглядел на десять лет старше, чем до прихода сюда.

За это время ибн Тахир поближе познакомился со своими товарищами, командирами и школьным порядком.

Сотник Минучехер не только развивал в учениках военные навыки, но и преподавал географию. Он ездил с ними из крепости так далеко на юг, что, обернувшись в том направлении, откуда они приехали, ученики могли разглядеть вершину Демавенда над окружавшими его горами. Именно Демавенд сотник Минучехер выбрал исходной точкой для своих объяснений. Еще служа в армии султана, он не раз объехал всю страну. Теперь Минучехер нарисовал на огромном куске пергамента все крупнейшие горные цепи, все важнейшие города, рынки и все военные и караванные пути. Разложив карту на земле перед учениками, он определил по Демавенду направление компаса и начал объяснять, где располагаются отдельные географические точки и перекрестки. К своим объяснениям он добавлял воспоминания из своей воинской жизни, что оживляло урок и подогревало интерес учеников. Задачей каждого было точно определить местонахождение своего родного края, его расположение и направление к нему. Поэтому эти уроки были одними из самых любимых.

Особым был новый предмет, который преподавал аль-Хаким. Ранее этот человек вращался в придворных кругах на западе. Он познакомился с жизнью при дворе в Византии, Каире и Багдаде. Он посетил многих могущественных князей и видел многочисленные народы, чьи обычаи и привычки хорошо изучил. Теперь весь свой опыт он заключил в особый предмет и передал своим ученикам. Он учил их, как здороваются греки, иудеи, армяне и арабы, каковы их нравы, как они едят, пьют и развлекаются, чем зарабатывают на жизнь. Он показал, как правильно предстать перед тем или иным князем, чего требует церемониал у отдельных владык при различных дворах, и объяснил основы греческого, армянского и иврита. При этом он выступал, словно греческий трагед^[18], играя то возвышенного князя, то покорного просителя, он то вышагивал прямо и гордо, то падал ниц, склоняясь перед пустотой, и смеялся не то любезно, не то коварно. Ученики должны были повторять за ним, играть с ним и здороваться на иностранных языках. Часто урок нарушал веселый смех, к которому с удовольствием присоединялся и ученый грек.

Да’и Ибрахим кроме догматики и арабской грамматики также толковал Коран и преподавал алгебру и другие точные науки. Ибн Тахир вскоре стал испытывать к нему неподдельное и трепетное уважение. Ему казалось, что да’и Ибрахим все знал. Толкуя Коран, он пускался в философские размышления, говорил о других верованиях, объяснил ученикам основы христианства, иудаизма, различных языческих представлений и таинственного индийского учения, которое проповедовал Будда. Он подробно обосновал, почему все эти верования ошибочны, и доказывал, насколько правильнее учение Пророка, самой истинной разновидностью которого был именно исмаилизм. Все эти рассуждения он в итоге суммировал в ясные предложения, которые ученики должны были записать и выучить наизусть...

Да’и Абу Сорака однажды пришел на урок с толстым бумажным свертком в руке, осторожно развернул его, словно в нем хранилась таинственная драгоценность, и достал стопку заботливо исписанных листов пергамента. Положил перед собой на ковер и опустил на них свою тяжелую руку, говоря:

– Сегодня я начну знакомить вас с жизнеописанием нашего Господина. Вы услышите о его страданиях, его битвах и великих жертвах, принесенных за дело исмаилитов. Эта кипа листов, лежащая передо мной, – плод его неустанного труда, все это сама его рука кропотливо писала для вас, чтобы на примере его жизни вы научились приносить жертву за правое дело. Поэтому все, что вы услышите, вы тщательно запишете и потом хорошо выучите. Смотрите, вот плод его заботы о вас!

Ученики встали и подошли к записям, лежавшим перед да’и. С тихим восхищением смотрели они на исписанные красивым почерком листы, с шумом скользящие между пальцев учителя. Сулейман протянул руку, чтобы рассмотреть один лист поближе. Но Абу Сорака быстро прикрыл лист рукой, словно желая предостеречь ученика от кощунства.

– С ума сошел?! – воскликнул он. – Это рукопись живого пророка.

Ученики постепенно вернулись на свои места. Да’и торжественным голосом начал рассказывать о жизни и деяниях их верховного повелителя. Сначала он хотел представить им лишь краткое описание событий, чтобы потом было легче перейти к подробностям, записанным на листах. Ученики услышали, что Сайидна, их верховный повелитель, родился шестьдесят лет назад в Тусе, что звали его Хасан, что его отец Али происходил из знатного арабского рода Саббах Хомайри. В ранней юности Хасан познакомился с несколькими учителями исмаилизма и миссионерами и сразу осознал правильность их учения. Его отец был также тайным приверженцем Али. Чтобы не возбуждать подозрений, он послал младшего сына Хасана в Нишапур к суннитскому^[19] рафику Мувафику Эдину. Там Хасан познакомился с нынешним великим визирем Низамом аль-Мульком и звездочетом и математиком Омаром Хайямом. Они вместе учились и, когда все трое полностью осознали лживость сунны и пустоту ее приверженцев, решили посвятить всю свою жизнь исмаилизму. Они поклялись, что тот, кто первым достигнет успеха в публичной жизни, будет помогать остальным двоим, чтобы им было легче служить правому учению.

Но великий визирь не сдержал клятву. Наоборот! Он заманил Сайидна ко двору султана, где устроил опасную ловушку. Но Аллах хранил своего избранника, укрыл его под плащом ночи и повел в Египет к местному халифу. Но и там против него восстали завистники. Победив их, Сайидна вернулся на родину после долгих скитаний. Аллах дал ему крепость Аламут, чтобы он начал оттуда борьбу против ереси и в конце концов победил самозваных правителей и тиранов. Вся его жизнь полна чудес, смертельной опасности и милости Аллаха... Абу Сорака сказал:

– Когда вы услышите все эти чудесные истории, больше похожие на сказки, чем на правду, вы увидите в нашем Господине настоящего и могущественного пророка.

В течение следующих дней он начал в подробностях рассказывать о невероятнейших событиях и случаях из жизни верховного повелителя. Перед учениками постепенно вырастал образ сильного пророка, и их самым горячим желанием стало увидеть его однажды вживую и проявить себя перед ним – великим деянием или великой жертвой, – ведь им казалось, что значить что-то в глазах пророка означало возвыситься над остальными смертными.

* * *

Днем ибн Тахир больше ничему не удивлялся. Он был сообразительным наблюдателем и послушным учеником. Он делал все, что требовалось в определенный момент, и ему казалось, что все так и должно быть.

А по вечерам, когда он лежал, подложив руки под голову и глядя на красноватый огонек лампы на подставке в углу, ибн Тахир внезапно осознавал, что живет в каком-то странном, таинственном мире. Его охватывала тревога, и он часто спрашивал себя: «Неужели ты, что лежишь сейчас здесь, и впрямь тот самый Авани, что когда-то пас отцовское стадо в Саве?» Ему казалось, что мир, в котором он сейчас жил, отделен от прежнего мира такой же пропастью, что и мир снов от мира бодрствования.

Чтобы справиться с подобными мыслями, ибн Тахир начал сочинять стихи. Да’и Абу Сорака задал ученикам на поэтике в стихах воспевать личности и события, особо значимые для исмаилизма. Воспевать нужно было Пророка, Али, Исмаила, славных мучеников и их деяния.

Ибн Тахиру был ближе всего Али, зять Пророка. Он сложил о нем стихотворение, которое настолько понравилось Абу Сораке, что тот решил показать его Сайидна. Другие ученики тоже выучили его, и вскоре ибн Тахир прославился в Аламуте как стихотворец.

Воодушевленный первым успехом, ибн Тахир продолжал со стихотворными опытами. И внезапно ему стало казаться, что в этом он нашел способ выразить то неизведанное, что пугало его по вечерам, и тем самым избавиться от него. Все, что казалось ему чуждым и непонятным, он пытался заключить в стихи и тем самым сделать очевидным. Некоторые его опыты позднее стали общественным достоянием в Аламуте, и многие знали их наизусть. Стихи об Аламуте и Сайидна особенно полюбились.

Поэтические упражнения были частью занятий по ораторскому искусству, на которых Сулейман и ибн Тахир соревновались друг с другом перед всеми. Речь Сулеймана была более горяча, а речь ибн Тахира – более разумна. Самым несчастным на этих занятиях был Юсуф. Он часто твердил ибн Тахиру, что лучше бы весь день занимался на солнце под строгим надзором Минучехера или даже по приказу Абдуль-Малика бил себя кнутом, скакал по раскаленной металлической пластине и делал все десять тяжелых упражнений на дыхание – этот навык юноши уже отточили. Лишь одного Юсуф боялся больше, чем поэзии, риторики, грамматики и алгебры, – поста Абдуль-Малика. Тогда его охватывало ощущение пустоты и бессмысленности всего, что они делали в крепости. Ему хотелось лечь, и уснуть, и больше никогда не просыпаться.

В целом Юсуфа не мучили никакие особые вопросы, да и не удивлялся он почти ничему, даже способности ибн Тахира слагать стихи, которые тот нигде не читал и ни от кого не слышал. Вслух он называл ибн Тахира волшебником, но втайне приземленный ум убеждал его, что у ибн Тахира наверняка должен быть скрытый источник искусства. В его голове крутилась мысль, что стихи были на самом деле сложены поэтами. Вот только было это в глубокой древности, когда по миру ходили герои и сражались с демонами и другими сверхъестественными существами. Его разум обывателя не мог принять, что товарищ, спавший на соседней постели, который на голову ниже его и намного слабее, мог быть таким поэтом. Юсуф еще мог понять, что Сайидна – великий пророк, хоть он и жил с ними в крепости. Сайидна был невидим и не считал необходимым показываться никому из них. А ибн Тахир каждый день препирался с Юсуфом и шутил. Но вопреки всем сомнениям Юсуф им восхищался и очень гордился их дружбой.

Сулейман, сам непревзойденно владеющий саблей, умеющий забросить аркан и готовый первым броситься навстречу любой опасноти, часто ревновал к успехам других. Когда перед ним хвалили Юсуфа или ибн Тахира, он говорил:

– Первый – дурак, а второй – выдумщик.

Но, несмотря на это, они стали неразлучной троицей. Если кто-то был несправедлив к друзьям, Сулейман их защищал. В гневе он отвечал так:

– Сначала научитесь метать копье и выдерживать такие же нагрузки, как Юсуф, а потом говорите.

А ибн Тахира он защищал так:

– Если бы хоть одна крупица его ума попала к вам в голову, вы не стали бы выдумщиками, у вас головы лопнули бы от напряжения.

Но никто не обижался на его язвительность. Он нравился не только ибн Тахиру и Юсуфу, но и всей школе, включая учителей.

Одним из самых строгих запретов считался разговор о женщинах и в целом о плотских утехах. Поэтому у всех дух перехватило, когда на одном из уроков Ибрахим внезапно коснулся этой щекотливой темы, рассказывая о женах Пророка. Он сухо откашлялся, на мгновение опустил глаза, затем перевел твердый взгляд на юношей перед собой и заговорил серьезным тоном:

– Сам Пророк не запрещал правоверным жениться и наслаждаться совместной жизнью с противоположным полом. Он сам был примером верного супруга и хорошего отца. Но, с другой стороны, он поставил перед верующими высокую цель – мученичество за правую веру, и назначил наивысшую награду за эту жертву – вечные радости в райских садах. Первые правоверные, следуя его возвышенному примеру, умели совмещать приятную жизнь с женщинами и отважное самопожертвование за его учение. Но после смерти Пророка среди его последователей возник разлад. Мужчины лишь лежали в гаремах и воевали за власть и другие земные блага. Была забыта заповедь Пророка – приносить жертву за великое дело, сражаться с мечом в руке или даже погибнуть за него мученической смертью... Сайидна же провел черту между такой жизнью и своими деяниями. На той стороне – Багдад и сельджукские троны с их развращенными приверженцами, на этой стороне – мы с вами. Вы, будущие посвященные фидаины, являетесь избранным войском, ваша высшая цель – самопожертвование и мученичество за правое дело. А значит, вы во всем должны отличаться от тех, других. Поэтому Сайидна ввел для вас строжайший запрет – вы не только не женитесь, но и никаким иным способом не будете предаваться разврату. Словно вы уже обитатели райских садов, созданных для вас, вам запрещено говорить о нечистых вещах. Вам запрещено даже думать о них или тайно предаваться им в своем воображении. От Аллаха ничто не укроется! И именно Сайидна был им избран, чтобы стать вашим предводителем... А тех, кто нарушит запрет, ожидают строжайшие наказания. Кто будет застигнут за неприличным разговором, будет сразу отправлен к рядовым. Одного из вас это наказание уже постигло. А тот, кто, будучи уже посвященным, вступит в связь с женщиной или даже женится, будет предан страшной смерти: сначала палач выколет ему глаза раскаленным колом, а когда самая сильная боль пройдет, ему заживо отсекут все конечности. Это наказание верховный повелитель посчитал справедливым для того, кто нарушит его запрет.

У учеников при этих словах пробежал мороз по коже. Они не решались посмотреть друг другу в глаза. Некоторым живое воображение рисовало ужасные наказания. Их передергивало, и то и дело у кого-то из груди вырывался скрываемый вздох.

Когда да’и Ибрахим наблюдал за эффектом своих слов, на его неподвижном лице заиграла незаметная улыбка. Гораздо более мягким голосом он продолжил:

– Не бойтесь этого запрета Сайидна, он лишь с виду так суров. Зачем кому-либо из вас даже думать о том, чтобы обменять награду, которой он удостоится за свою жертву, на сомнительное удовольствие, которое вам может доставить нарушение запрета? Ведь всем тем, кто будет неуклонно выполнять то, что вам было заповедано, будет даровано вечное наслаждение! Как мученики за правое дело, вы попадете в сады, где будут журчать кристально чистые источники. Будете возлежать на мягких подушках в стеклянных павильонах и гулять по прекрасно ухоженным рощам в тени раскидистых деревьев. Вас будут окружать клумбы упоительно покачивающихся благородных цветов. Девушки с черными миндалевидными глазами и белым телом будут угощать вас самыми изысканными блюдами и напитками. Эти девушки будут к вашим услугам! Аллах создал их особым образом: они навечно сохранят молодость и невинность, хоть и будут покорны всем вашим желаниям... Когда вы будете посвящены, вы будете готовы заслужить все эти удовольствия. Аллах вручил Сайидна ключ от садов, созданных для вас. Тому, кто будет тщательно выполнять заповеди, Сайидна откроет врата рая. Так может ли что-то заставить вас свернуть с пути к этой награде?

* * *

Вечером ученики собрались на крыше, и ибн Тахир сказал:

– Учителя советовали нам обсуждать в свободное время то, чему мы научились днем. Сегодня да’и Ибрахим объяснил нам, почему Сайидна запретил нам быть нецеломудренными как в деяниях, так и на словах, и в мыслях. Думаю, мы не нарушим запрета, если, как обычно, поговорим обо всем услышанном и решим, как нам действовать, чтобы избежать малейшего искушения.

Некоторые ученики были напуганы этими словами.

– Я против, – сказал Наим. – Да’и Ибрахим запретил нам говорить о нечистых вещах. Ты же слышал, какое наказание ждет провинившихся.

– Не делай из мухи слона, Наим, – ответил ему Джафар. – Мы же вправе обсуждать то, что нам сегодня объясняли учителя. Никто не сможет наказать нас, если будем рассуждать с умом и с толком.

– Но только не о женщинах или других неприличных вещах! – злился Наим.

Юсуф вспылил:

– Выкинем мелкого с крыши!

Наим стал в страхе отступать к выходу.

– Никуда ты не пойдешь! – закричал на него Сулейман. – Чтобы не говорил потом, что тебя с нами не было. А если будешь и дальше брюзжать, услышишь свист кнута, когда в спальне погаснет свет!

Ибн Тахир начал:

– Я буду говорить прямо и открыто, чтобы не осталось ничего недосказанного. Я уверен, что никому из нас и в голову не придет действительно связаться с женщиной. Разговоров об этом мы тоже будем избегать. Нам будет легко управлять своими словами и поступками. Но как управлять своими мыслями, которые приходят в недобрый час, или своими снами? Ведь иблис^[20] не властен над нашей волей, но имеет власть над нашим воображением и снами. Я, например, уже много раз намеренно воздерживался от неприличных мыслей, и мне стало казаться, что я навечно неуязвим. Но потом злой дух посылал мне развратные сны, и тогда мое воображение было целый день в их рабстве. Так приходится вновь начинать сначала, пока вновь не падешь. Но запрет строг и не делает исключений для природной слабости. Что же нам делать?

Сулейман ответил:

– Зачем так ломать голову над этим? Сны – это просто сны, кто может быть за них в ответе? И каждая мысль, которая тебя невольно посетит, тоже не может считаться таким уж грехом.

– Точно! – обрадовался Юсуф. – Будто с языка снял.

– Нет, не уверен, что это правда, – сказал ибн Тахир. – Запрет звучит ясно и конкретно, значит, должен быть способ, как преодолеть свои слабости.

Джафар вступил в разговор:

– Ты все верно сказал, ибн Тахир. Если запрет таков, значит, нам должна быть дана возможность не нарушить его. Каждый из нас должен всеми силами сопротивляться нашептываниям злого духа и освободить свои мысли и сны от его влияния.

– Я пробовал, – сказал ибн Тахир. – Но человек очень слаб.

– Глупо подстрекать к бою сильнейшего противника, – мямлил Юсуф.

Тогда Обейда, до сих пор молча слушавший, лукаво усмехнулся.

– К чему столько слов и споров, друзья, – сказал он, – если все очень просто? Думаете, Сайидна наложил бы запрет, который мы не могли бы не нарушить? Я думаю, нет. Теперь послушайте! Разве Сайидна не обещал нам за нашу выдержку и наши жертвы некую награду? Да, а именно, райское блаженство в райских садах. Я спрашиваю вас, смеет ли правоверный радоваться будущей награде? Вы все ответите: разумеется! Значит, и мы можем по праву радоваться блаженству, которое Сайидна пообещал нам в награду после смерти. Мысленно мы можем радоваться красивым садам и журчащим источникам, можем представлять себе изысканные блюда и напитки, подготовленные для нас, и наконец, в воображении мы можем насладиться объятиями черноглазых дев, которые в раю будут нам прислуживать. Что здесь нечистого? Если в будущем на нас нападет злой дух со своими искушениями, мы ловко скроемся от него в прекрасные райские сады в наших мыслях, где все будет у нас под контролем, а нечистая совесть не испортит нам наслаждение. Так мы сможем угодить и Аллаху, который создал для нас райские сады, и Сайидна, который откроет нам их за наши заслуги, и самим себе, ведь мы сможем дать волю воображению и при этом не согрешить.

Ученики поддержали его громко и весело.

– Ну ты и даешь, Обейда! – воскликнул Юсуф. – Как же мне самому это в голову не пришло?

– Обейда очень остроумно придумал, – сказал ибн Тахир. – Формально здесь не с чем поспорить. Но, по-моему, нечистое желание останется таким, даже если поместить его в райские сады.

– Мне кажется, ты недоволен, потому что сам до этого не додумался, – сердился Обейда.

– Нет, ибн Тахир прав, – сказал Джафар. – Грех остается грехом, где бы ни был совершен, и нельзя обойти уловками ясный запрет, наложенный Сайидна.

– Своим занудством вы нам все хотите испортить, – разозлился Юсуф. – Я считаю, что Обейда прав, и никто не может запретить нам радоваться награде, которую мы хотим добросовестно заслужить.

– Как вам угодно, – сказал Джафар, пожав плечами.

* * *

По вечерам, когда перед домом верховного повелителя зажигались огни факелов, когда слышался отдаленный шум Шахруда и вечерний звук рога призывал к молитве и сну, учеников охватывала мучительная тоска. День тяжелой учебы, строгих испытаний и укрощения духа был позади, и их мысли освобождались. Некоторые предавались одиночеству и тоске по дому, другие говорили о жизни вне крепости, которая шла совершенно другим чередом.

– Я хотел бы быть птицей, – сказал однажды Сулейман. – Я бы полетел посмотреть, что делают мои две сестры. Наша мать умерла, а у отца две другие жены, у которых тоже есть дети. Мои сестры им будут в тягость, наверняка они плохо с ними обращаются. Они захотят избавиться от обеих. Боюсь, они смогут уговорить отца продать их первому, кто посватается за них. Как же это меня гложет, как гложет!

Он сжал руки в кулаки и спрятал в них лицо.

– А у меня осталась старая мать, – сказал Юсуф, закрыв глаза своей тяжелой рукой. – Она мучается со скотом и нивами, и я боюсь, что соседи обманывают ее, ведь за нее некому заступиться. Зачем же я покинул ее?

– И правда, зачем? – спросил ибн Тахир.

– Это было ее желание. Она мне сказала: «Ты сильный пехлеван, сын мой, сам Пророк бы обрадовался тебе. Будь жив твой отец, почитавший мученика Али сильнее всех на свете, он бы наверняка послал тебя к одному из да’и, что служат правоверному халифу, чтобы ты научился у него правому делу...» Тогда по нашим краям проезжал великий да’и Хусейн Аль-Каини и набирал последователей для нашего Господина. Я пошел к нему, и он отправил меня сюда, в Аламут.

– А ты, Наим, как ты оказался в крепости? – продолжил расспросы ибн Тахир.

– Моя деревня недалеко отсюда, – ответил Наим. – Я услышал, что могущественный да’и собирает войско против султана-еретика. А у нас дома все были правоверные, поэтому отец не был против того, чтобы я шел служить Сайидна.

– А ты, Сулейман?

– Что за вопрос? Говорили, что будет война и что великий да’и, сотворивший уже много чудес, именем египетского халифа завладел Аламутом и собирается оттуда напасть на султана. «Здесь произойдет нечто важное, Сулейман», – сказал я себе. По нашим краям проезжал да’и Абдуль-Малик, и я присоединился к нему.

– А наш род был издавна предан Али, – сказал Обейда. – Нас было девять братьев, так что кому-то нужно было покинуть дом. Я попросил отца отпустить меня, и он благословил меня в путь.

– А ты, Джафар?

– Я старательно изучал Коран, сунну и историю ислама. Я понял, что Али был несправедливо лишен наследия Пророка, и поэтому халиф в Багдаде неправдой занял престол его наместника. В наших краях остановился некий да’и-исмаилит – им оказался как раз Абу Сорака, – и мы с ним вели ученые беседы. Я был согласен с его учением и просил отца позволить мне присоединиться к этому миссионеру. Услышав, что мой учитель держит путь в Аламут к Сайидна, отец с радостью отпустил меня. Ведь о нашем верховном повелителе говорили, что он святой.

Такие разговоры помогали юношам справиться с тоской по дому и чувством одиночества и оторванности от мира. Когда на следующее утро их будил рог, вечерние настроения были уже позабыты. Ледяная вода, которой они умывались, напоминала им о тяготах дневных дел и учебы. Они снова безраздельно принадлежали Аламуту. Их волновало лишь то, смогут ли они правильно ответить на вопросы учителей и не будут ли задания командиров слишком тяжелыми. С бодрой отвагой предавались они делу исмаилизма.

* * *

Однажды утром, когда ученики с Минучехером вернулись с воинских занятий в Аламут, Абу Сорака сказал им:

– Сегодня у вас свободный день. Да’и из соседних крепостей прибыли к верховному повелителю за напутствиями для дальнейших дел. А мы будем сообщать о ваших успехах и неудачах. Спокойно занимайтесь, используйте это время для учебы.

Ученики очень обрадовались и побежали в спальню за своими табличками и записями. Одни отправились с ними на укрепления, другие, более любопытные, расселись по двору в тени построек и внимательно смотрели на дом верховного повелителя.

Охрана у входа была усилена. Темнокожие стражники с дубинами стояли неподвижно, словно статуи. Время от времени мимо проходили да’и в торжественных белых одеждах. Ученики перешептылись о каждом из них, передавая, кто что знал. А если никто ничего не знал, то они строили догадки, кто это может быть.

На нижней террасе перед сторожевой башней раздался шум. В ворота въехала группа всадников. Воины подоспели к ним, чтобы придержать их коней и помочь спешиться. Незнакомый муж в широком халате, соскочивший с невысокого косматого белого коня, поспешил вперед по лестнице, окруженный спутниками, следовавшими за ним с особым почтением.

– Абу Али! Великий да’и! Я его знаю! – воскликнул Сулейман, невольно поднимаясь.

– Давайте исчезнем! – предложил Юсуф.

– Нет, подождем! – сказал ибн Тахир. – Я хочу увидеть его поближе.

Тем временем группа людей приблизилась. Воины, случайно оказавшиеся рядом, поворачивались к пришедшему и почтительно кланялись.

– Там одни да’и, – шептал Сулейман с горячим трепетом. – Сам Абу Али сопровождает их.

– Смотри! Там с ними Да’и Ибрахим и Абдуль-Малик! – воскликнул Юсуф.

Абу Али в своем широком халате с достоинством шагал по террасе, торжественно покачиваясь всем телом. Он любезно улыбался воинам, приветствовавшим его. Было заметно, что Абу Али осознает, какую радость доставляет приверженцам его приветливая улыбка. Все его лицо было покрыто морщинами, редкая седоватая бородка с такими же свисающими усами обрамляла его почти беззубый рот. Когда он прошел мимо учеников, те бойко поклонились ему. Его маленькие глаза озарила радость. Вытянув руку из рукава халата, он приветливо помахал им. С виду Абу Али очень напоминал старушку.

Когда группа да’и ушла, ученики снова выпрямились.

– Вы видели?! Он нам одним помахал! – воскликнул Сулейман, и голос его дрожал от радости. – Абу Али первый после Сайидна!

– Жаль, что он не особо осанистый, – сказал Юсуф.

– Ты что, думаешь, ум зависит от роста? – ответил ему Наим.

– Глядя на тебя, в это легко поверить.

– Мне нравится его простота, – сказал ибн Тахир. – Он улыбался нам так, словно мы с ним старые знакомые.

– И несмотря на это, он исполнен достоинства, – заметил Наим.

– Он ученый и достойный муж, – напомнил Сулейман.

– Однако сложно поверить, что он был когда-то бравым воином.

– Может, это потому, что он не пронесся перед нами с саблей? – рассердился Наим. – Большинство да’и, которых я видел, кажутся слабыми. Они предводители, а пустоголовые силачи им помогают.

– Хотел бы я, чтобы ты однажды попался под руку Абдуль-Малику, – резко ответил Сулейман. – Тогда бы и посмотрел, насколько да’и слабы.

– А какой он, Сайидна? – спросил ибн Тахир.

Юноши переглянулись, и Наим сказал:

– Этого нам еще никто не рассказывал.

* * *

Большой зал занимал почти целое крыло на первом этаже дома верховного повелителя. Все утро туда сходились учителя, миссионеры и другие сановники-исмаилиты. Они прибывали из Рудбара и Казвина, из Дамгана и Шахдура и даже из далекого Хузестана, где дело исмаилитов возглавлял великий да’и Хусейн Аль-Каини. В ожидании указаний от верховного повелителя они разговаривали с местными и обменивались новостями.

Окна были закрыты плотными завесами. Свечи в тяжелых светильниках освещали зал. По углам на подставках стояли миски со смолой, которая с треском пламенела на огне, распространяя приятный опьяняющий аромат.

Под одним из таких светильников несколько человек окружило грека Теодороса. Там собрались начальник крепости в Рудбаре сотник ибн Исмаил, толстый весельчак да’и Зухайр и молодой египтянин Обейдаллах, который был знаком с лекарем еще во время его пребывания в Каире. Они все любили пошутить, и их разговор часто прерывался смехом.

– Значит, ты пришел в крепость вместе с ибн Саббахом, мой лекарь? – спросил египтянин. – Ходили невероятные слухи о взятии Аламута. Поговаривали, что ибн Саббах обманом заставил предыдущего начальника крепости отдать ее ему. Говорили также, что он его подкупил. Правды я до сих пор не знаю.

Грек весело засмеялся, но ничего не сказал.

Сотник ибн Исмаил жестом указал собеседникам поближе склонить головы и сказал:

– Думаю, не будет ничего плохого в том, чтобы рассказать юноше, как ибн Саббах завладел Аламутом. Меня, правда, тут тогда не было, но мне все рассказал один из моих солдат, помогавший тогда нашему повелителю.

Обейдаллах и Зухайр внимательно слушали. Теодорос насмешливо хмурился и недоверчиво держался в стороне.

– Как вы знаете, – продолжал ибн Исмаил, – наместником султана в крепости был храбрый сотник Махди. Я, правда, лично его не знал, но слышал, что он не отличался особым остроумием. Ибн Саббах удачно избежал всех ловушек великого визиря и в итоге добрался до Рея, где местный глава Музаффар был его большим другом. Тот помог ему собрать отряд из семидесяти мужей, среди которых был и солдат, рассказавший мне эту историю. И тут нашему повелителю пришло в голову захватить Аламут, самую недоступную крепость в округе. Он посоветовался с Музаффаром, и наконец они придумали такую хитрость...

В то время как египтянин и толстый да’и сосредоточенно слушали, лекарь многозначительно посмеивался. Сотник заметил это, и это его одновременно смущало и раздражало.

– Почему сам не рассказываешь, если лучше знаешь? – спросил он с обидой.

– Ты же видишь, что я внимательно слушаю, – не без насмешки извинился грек.

– Оставь его, пусть куксится, – сказал египтянин. – Мы же знаем, что он всегда хотел быть умнее других.

Ибн Исмаил продолжал:

– Выдумывает, значит, наш повелитель хитрость, навещает Махди в крепости Аламут и говорит ему: «Я да’и, я обошел весь мир. Теперь с меня хватит скитаний, я пришел сюда искать мирный уголок. Продай мне за своими стенами столько места, сколько покроет бычья кожа. За землю я тебе дам пять тысяч золотых динаров». Махди чуть не лопнул от смеха: «Если ты и правда дашь мне эти деньги, я сразу же отдам тебе землю, которую ты хочешь». Ему казалось невозможным, чтобы бедный да’и мог иметь такое богатство. Ибн Саббах вытащил из полы халата мешок золотых и начал отсчитывать деньги. Махди глазам не мог поверить. Он думает: «В конце концов, ничего же не случится с крепостью, если я продам кусочек земли под ее стенами старому да’и. Да и сам я могу в мгновение ока разбогатеть». Они взяли бычью кожу, повесили мост через Шахруд и по нему спустились на скалы под крепостными стенами. Тут ибн Саббах достает из-за пояса острый нож и начинает резать им бычью кожу на тонкие ремешки. Воины один за другим подходят к ним и смотрят, что делает странный чужеземец. Никому и в голову не приходит, что задумал да’и. Когда кожа была разрезана, ибн Саббах связал все ремешки, вставил в расщелину скалы колышек и привязал к нему один конец самодельной веревки. Держа в руке другой конец, он пошел вокруг крепости. Лишь теперь Махди все понял. «Вор! Обманщик!» – закричал он на ибн Саббаха и схватил оружие. В этот момент над ними раздался шум. В испуге все подняли головы. Отряд всадников с саблями наголо пронесся по мосту в крепость. Ибн Саббах рассмеялся: «Поздно, друг мой, – сказал он. – Крепость теперь моя, и если хоть волос с моей головы упадет, никто из вас не избежит смерти. Но я уважаю договоренности, Махди! Возьми пять тысяч золотых и отправляйся со своими людьми, куда пожелаешь».

Аль-Хаким рассмеялся до слез, держась за круглый живот, и хохотал до боли.

Египтянин и толстый да’и тоже смеялись, не то весело, не то растерянно. Они не знали, что так рассмешило грека. Лишь сотник ибн Исмаил смерил лекаря яростным взглядом.

– Святая простота! – проговорил грек сквозь смех. – Значит, и ты повелся на это, старик! А мы с Хасаном приготовили это блюдо только для султана.

– Значит, солдат обманул меня?! – рассердился сотник, кровь прилила к его щекам и глазам, вена на лбу вздулась от гнева. – Я его придушу, побью, как пса!

– Ты был бы к нему несправедлив, ибн Исмаил, – сказал грек. – Ведь то, что он сказал тебе, – чистая правда, точнее, чистая правда для него. Но не для тебя, ведь ты из высших сановников. Ты и сам мог бы догадаться, что случилось на самом деле.

– К чему это высокомерие? Лучше расскажи! – сердился сотник.

– Во-первых, ты должен знать, что Махди, бывший начальник этой крепости, происходит из рода Али. Чтобы привлечь его на свою сторону, султан дал ему высокую должность своего наместника, когда ему не было и тридцати лет. А чтобы оградить себя от возможной опасности, султан послал его на край света, то есть сюда, в Аламут. Здесь молодой человек, жаждавший жизни, скучал до смерти. Он со своими воинами с утра до вечера пил, играл в азартные игры и спорил. А для ночных забав он собрал большой гарем женщин, танцовщиц, певиц и актрис, и о том, что там происходило, в Рее отваживались говорить лишь шепотом. Он приручил целую стаю соколов и гепардов и охотился с ними в соседних горах и лесах. При этом он проклинал султана и халифа и клялся им кровавой расправой. Наверняка слухи о его поступках дошли до Мелик-шаха, но правитель думал: «Пусть проклинает меня сколько угодно, но, когда варвары нападут на границы, ему придется защищать их, если жизнь дорога». Обо всем этом Музаффар рассказывал ибн Саббаху, когда тот прибыл в Рей. Я тоже там оказался, и однажды Музаффар устроил нам встречу с Махди на охоте. Хасан получил от каирского халифа неплохую сумму в золотых динарах. Он предложил Махди пять тысяч за крепость. С этими деньгами он мог бы отправиться в Каир, где ибн Саббах порекомендовал бы его своим друзьям и где молодой искатель удовольствий мог бы наслаждаться жизнью большого города. Махди согласился не раздумывая. Нужно было лишь найти способ, как очистить его имя перед воинами, чтобы султан не начал гонения на его родственников. Именно с султаном хотел ибн Саббах сыграть одну из своих старых шуток. Он сказал: «Я хотел бы захватить Аламут каким-нибудь замечательным, но при этом смешным способом, чтобы весь Иран говорил об этом. Султан смеялся бы и думал: «Ибн Саббах так и остался старым шутом. С какой стороны на него ни посмотри, он всегда покажет свою шутовскую натуру. Пусть порадуется». Мы рассматривали десятки возможностей. И тут мне приходит на ум старая легенда, как Дидона взяла Карфаген. Я напомнил ее Хасану, и он сразу ухватился за нее, воскликнув: «Да, брат, именно это мне и нужно!» И они с Махди до мелочей продумали план. При этом мы все втроем так смеялись, что чуть не задохнулись. И тогда все случилось именно так, как рассказал тебе, мой дорогой сотник, твой бравый солдат.

Слушая этот рассказ, вся компания умирала от смеха.

– А что потом случилось с Махди? – спросил египтянин, когда смех улегся.

– Ты – из Каира, он – в Каир, – ответил грек. – И наверняка наслаждается теми же девами, которыми наслаждался ты до него.

– Я бы поставил сто к одному, – сказал толстый да’и, – что наш ибн Саббах, с тех пор как великий визирь прогнал его со двора в Исфахане, стал серьезным человеком. Ведь о нем всюду говорят с величайшим уважением, многие считают его живым святым. Но после твоего рассказа очевидно, что он остался все тем же старым весельчаком и шутом.

– Не хорошо об этом слишком много говорить, – намного тише сказал грек, – но что-то изменилось в нашем повелителе с тех пор, как он поселился в Аламуте. Днями и ночами он сидит в своей башне и никого не принимает, кроме Абу Али. Все указы идут через него. Немного неприятно никогда не знать, что происходит.

В зал вошел Абу Али с новыми да’и. Все поднялись с подушек и поклонились. Великий да’и любезно улыбнулся, поприветствовал всех и попросил занять места так, чтобы всем его было слышно, затем заговорил:

– Почтенное собрание исмаилитских да’и и предводителей! Наш Господин Хасан ибн Саббах благословляет вас и просит извинить его отсутствие. Управление нашим великим братством, составление новых законов и указов, а также его возраст не позволяют ему физически присутствовать на нашем собрании. Но с нами будет его дух, а для решения важных вопросов он уполномочил меня. Я также сообщу ему, что мы здесь обсуждали и каковы были ваши особые пожелания.

Известие о том, что верховный повелитель не примет участие в собрании, огорчило да’и из дальних краев. Им казалось, что он пренебрегает ими, что он поставил стену между ними и собой, удалившись куда-то за тридевять земель.

Толстый да’и Зухайр шепнул греку:

– Может, это какая-то его очередная шутка?

Грек ответил:

– Не исключено. Но боюсь, эта шутка может стоить нам головы.

Великий да’и попросил учителей рассказать ему об успехах учеников. Руководитель школы Абу Сорака начал первым. Сначала он представил приезжим учителям общий учебный план, а потом рассказал, чему юноши научились к настоящему моменту.

– Первый среди учеников, – сказал он, – один юноша из Саве, внук того самого Тахира, которого лет двадцать назад приказал обезглавить великий визирь. Он обладает не только необычайным умом и хорошей памятью, но и одарен поэтическим талантом. После него я бы особо выделил Джафара, очень серьезного юношу, вдумчивого исследователя Корана. Остроумен, но не слишком надежен, Обейда, старателен Наим...

Абу Али записал имена, снабдив каждое комментарием. Ибрахим тоже поставил ибн Тахира на первое место, а сотник Минучехер особо похвалил Юсуфа и Сулеймана. В глазах Абдуль-Малика первым был Сулейман, а сразу за ним – ибн Тахир. Лекарь был в целом доволен всеми, не назвав конкретных имен.

С удивлением слушали приезжие да’и о таком строгом и всестороннем обучении. Услышанное заставило их слегка усомниться, ведь конечная цель и смысл этого обучения были им непонятны.

Когда учителя закончили свои отчеты, Абу Али довольно потер руки.

– Как вы только что слышали, мы в Аламуте не спим. Все расчеты нашего Господина, сделанные два года назад, когда он завладел крепостью, оправдались. Султан по-прежнему не спешит забирать у нас крепость, как и предсказал Хасан ибн Саббах, а варварам по ту сторону границы все равно, кто в крепости главный. Если бы они хотели вторгнуться в страну, то напали бы на нас так же, как напали бы и на войско султана. И нам пришлось бы защищаться так же, как и им. А то время, которое султан дал нам по этим причинам, мы провели с пользой. Наш предводитель провел полную реформу всего исмаилизма. Каждый верующий был обучен, чтобы стать непобедимым воином, а каждый воин превратился в самого ревностного верующего. Но среди всех нововведений наш повелитель считает самым важным основание школы для фидаинов. Из этой школы выйдут избранные, готовые на любую жертву. Еще слишком рано для осознания всей дальновидности этого нововведения. Лишь одно могу сказать вам от имени нашего Господина: топор, которым будет срублено древо рода Сельджуков, скоро будет наточен. Возможно, не так далек день, когда раздастся первый удар. Вся местная округа вплоть до Рея сегодня поддерживает дело исмаилизма. И если правда то, что сообщают нам послы из Хузестана о готовящемся Хусейном Аль-Каини скором общем восстании против султана во всем регионе, мы уже примерно знаем, когда и нам придется испытать свою силу. Но до той поры есть еще некоторое время, так что пока, почтенные да’и и предводители, работайте по-прежнему. А именно, в поисках наших приверженцев ходите от человека к человеку.

Сначала Абу Али говорил своим обычным размеренным голосом, но постепенно начал все более распаляться: размахивал руками, хитро подмигивал и смеялся. Теперь он встал с подушек, на которых до этого сидел по-турецки, встал прямо посреди да’и и продолжил:

– Друзья мои! Сайидна передал вам важное послание. Пусть успехи в поиске единомышленников не затуманят ваших глаз! Сейчас важен каждый человек. Пусть большое число верующих не соблазнит вас сказать: «Зачем трудиться привлекать на свою сторону того или иного человека? Ведь у него нет ни репутации, ни богатства». Может, именно этот человек заставить чашу весов качнуться в нашу сторону. Не бойтесь труда! Ходите от человека к человеку и старайтесь убедить каждого. Поэтому первое, что нам нужно, – это завладеть доверием людей. Не будьте со всеми одинаковы, меняйте свой подход в зависимости от человека. Если вы видите, что кто-то горячо верует и безгранично доверяет Корану, вы тоже представьтесь таким. Говорите, что вера под властью сельджукских султанов приходит в упадок и что халиф в Багдаде стал сельджукским холопом. Если вам в ответ скажут, что имам в Каире чужак и самозванец, соглашайтесь, но настаивайте на том, что и с наместником в Багдаде не все в порядке. Вам будет легче, если вербуемый вами – приверженец Али или хотя бы сочувствующий. Если вы видите, что человек гордится своими иранскими предками, говорите, что наше движение не имеет ничего общего с египетской властью. Если же местные обошлись с ним несправедливо, утешайте его тем, что, когда нами будут править египетские Фатимиды, справедливость восторжествует. Если столкнетесь с человеком горячим, который тайно или даже в открытую насмехается над Кораном и вероучением, скажите ему, что исмаилизм по своей сути – синоним свободомыслия, а учение о семи имамах – лишь пыль в глаза и приманка для глупой толпы. Работайте так с каждым человеком, учитывая его нрав и его взгляды, и незаметно ведите его к тому, чтобы он начал сомневаться в правильности существующего порядка. При этом покажите себя скромными и довольствующимися малым, действуйте сообразно привычкам и обычаям отдельного края и конкретной группы людей и во всех незначительных вещах уступайте своему собеседнику. У него должно сложиться впечатление, что, хоть вы учены и опытны, вы его высоко цените, и вам важно именно его направить на путь истинный. Когда вы таким образом войдете к нему в доверие, переходите к другой части плана. Объясните ему, что вы принадлежите религиозному братству, которое желает восстановить в мире правду и справедливость и свести счеты с тиранами-чужаками. Вовлекайте человека в пылкие дискуссии, распаляйте его любопытство, изображайте таинственность, намекайте и обещайте, пока полностью его не запутаете. И тогда потребуйте, чтобы он поклялся обо всем молчать, объясните ему учение о семи имамах, а если он верит в Коран, подорвите его веру, говорите о нашей боевой готовности и о железном войске, которое лишь ждет указа напасть на султана. Заставьте его приносить новые клятвы, сообщите ему по секрету, что в Аламуте есть великий пророк, которому покоряются тысячи и тысячи верующих, и тем самым подготовьте его поклясться нам в верности. Если он богат или хотя бы не беден, вытяните из него крупные суммы, чтобы он чувствовал свою причастность. Ведь по старой привычке человек часто придерживается того, во что вложил свои деньги. Небольшие суммы из полученных средств давайте бедным последователям, но в течение длительных промежутков времени, чтобы держать их в узде. Скажите им, что это лишь предоплата, а настоящую награду они получат от верховного повелителя за свою преданность исмаилизму. Когда человек окажется в ваших руках, сильнее затягивайте его в свои сети. Говорите ему о страшных наказаниях, ожидающих отступников, о святой жизни нашего повелителя и о чудесах, происходящих вокруг него. Время от времени возвращайтесь в этот край и поддерживайте связи, налаженные там. Ведь, как сказал наш Господин, даже самый незначительный человек может служить нашему делу.

Да’и и предводители с большим интересом внимали речи Абу Али. Время от времени он устремлял взгляд на того или иного слушателя и оживленно перед ним жестикулировал, словно обращаясь исключительно к нему.

– Сейчас или никогда! – воскликнул Абу Али в конце. – Пусть это будет нашим девизом. Вы охотники и рыбаки, ловящие души. Это предназначено вам нашим Господином, который вновь посылает вас в мир исполнить его указания. Ничего не бойтесь, ведь за каждым из вас стоит вся наша сила, все наши верующие и воины.

Затем он принес казну и начал делать расчеты. Абдуль-Малик сел рядом с ним и открыл большую книгу, где были записаны суммы, кто сколько уже получил и сколько ему еще выделил верховный повелитель.

– Отныне каждый из вас будет регулярно получать годовое жалованье, – сказал Абу Али, – в качестве награды за вашу верность и ваш труд. Чем больше будет успехов и заслуг, тем крупнее будет полученная сумма.

Предводители начали высказывать свои особые пожелания. У одного было несколько жен и детей, других ждал дальний путь, третий хотел взять деньги за своего товарища, который не смог приехать на собрание, четвертый жил в особо бедных краях. Лишь посол хузестанского великого да’и Хусейна Аль-Каини принес целых три мешка золотых и ничего не просил ни для себя, ни для своего повелителя.

– Пусть он послужит вам примером, – сказал Абу Али и радостно обнял хузестанского посла.

– Разбойничеством можно неплохо заработать, – шепнул аль-Хаким да’и Зухайру, многозначительно подмигнув. Поговаривали, что на дорогах, ведущих из Туркестана, Хусейн Аль-Каини подстерегает караваны и грабит их, причем по приказу самого верховного повелителя или по крайней мере с его ведома. Это был один из источников средств, позволявших Хасану ибн Саббаху содержать свое многочисленное братство.

Когда с выплатами было покончено, местные предводители устроили для приезжих пир с жарки́м и вином и вели с ними доверительные беседы. Они делились своими заботами и опасениями – многие из них в действительности не верили в конечный успех исмаилизма. Говорили и о своих делах семейных. У одного в Аламуте была дочь, у другого где-то еще был сын, и они обдумывали, не заключить ли брак. Каждый хотел иметь семью под своим крылом, и они долго спорили о том, кому придется отпустить свое дитя. И когда старые знакомые снова сходились, они обсуждали верховного повелителя и его личные дела.

Абу Сорака в своем гареме заботился о двух дочерях Хасана, Хадидже и Фатиме, первой было тринадцать, второй – одиннадцать лет. Хасан никогда не звал их к себе и не спрашивал о них, с тех пор как доверил их Абу Сораке.

Да’и рассказывал хузестанскому послу, который был его гостем, что обе девочки живут в страхе и дрожат, лишь услышав имя своего отца. Будучи нежным отцом, Абу Сорака не одобрял такого обращения. Что было с женами Хасана, никто не знал, в крепости они не жили.

А посол из Хузестана рассказывал, как живется сыну повелителя, Хосейну, в Зур Гумбадане, крепости, которую захватил Хусейн Аль-Каини. После ссоры с сыном повелитель послал того в качестве наказания к хузестанскому великому да’и служить обычным рядовым.

– Этот Хосейн и правда дикий, как зверь, – сказал посол. – Но будь я его отцом, я бы держал его при себе. Ведь в таком случае было бы легче повлиять на его поведение или хоть как-то воспитать. Но унижение лишь укрепило злобу и упрямство Хосейна, и у Хусейна Аль-Каини от него уже болит голова.

Три дня гости оставались в Аламуте, а на заре четвертого дня все отправились по домам. Жизнь в крепости вернулась в привычное русло, но все изменил неожиданный визит.

Пятая глава

Однажды жарким летним днем в Аламут приехал в сопровождении пятнадцати всадников старик лет шестидесяти. Стражники перед входом в ущелье остановили его и спросили, кто он и что привело его в крепость. Старик ответил, что он бывший городской голова Исфахана, Абуль Фазель Лумбани, и что он едет из Рея передать верховному повелителю необычайно важное известие от тамошнего раиса^[21]. Караульный немедленно поскакал в крепость доложить начальству о приезде гостей.

Как раз закончилась третья молитва. Ученики только отправились на послеполуденный отдых, как звук рога призвал их к сбору. Они быстро надели сандалии, подпоясали рубашки, схватили щиты и оружие и поспешили во двор. Сотник Минучехер и да’и Абу Сорака, Ибрахим и Абдуль-Малик уже ждали их на оседланных конях.

Юноши тоже оседлали лошадей.

– Что-то затевается, – шепнул Сулейман своему соседу, глубоко вдохнув. Его глаза засияли от предвкушения.

Тогда же примчался Абу Али и оседлал своего низкорослого косматого белого коня. Его короткие ноги прижались к животу коня, словно приросли к нему. Он прискакал к ученикам и прокричал им:

– Юноши! Я избрал вас для почетного задания – сопроводить этого достойного мужа, хорошего друга нашего Господина. Это бывший раис Исфахана, Абуль Фазель, который четыре месяца укрывал нашего верховного повелителя от преследования великого визиря. Мы должны оказать ему прием, достойный его заслугам и его вкладу в наше дело.

Абу Али пришпорил коня и поскакал со всей свитой по мосту в ущелье.

Абуль Фазель меж тем начал терять терпение. Он беспокойно поглядывал на ущелье, в котором скрылся стражник. Его конь переминался под ним, словно чувствуя настроение хозяина.

Наконец из ущелья появился отряд всадников. Гость узнал среди них своего старого друга Абу Али, который быстро прискакал к нему и обнял, не спешиваясь.

– Я счастлив, что могу первым поприветствовать тебя в крепости Аламут, – сказал он.

– Спасибо, я тоже рад, – ответил Абуль Фазель слегка недовольным голосом. – Вижу, вам спешить некуда. Когда-то другие так же ожидали моего приема. Как гласит пословица: «Сегодня мне, завтра тебе».

Абу Али засмеялся.

– Времена меняются, – напомнил он. – Не сердись, старина, я хотел подготовить тебе достойный прием.

Абуль Фазель был доволен таким ответом. Он погладил красивую серебристую бороду и подал руки остальным да’и и Минучехеру.

По команде сотника отряд учеников в безупречном строю понесся на плоскогорье. На определенном расстоянии они разделились на две шеренги, которые умчались в разные стороны, а затем беспорядочно рассеялись, но только с виду. По резкому свистку они снова съехались, предводители шеренг прокричали команду, и всадники понеслись друг на друга с опущенными копьями. Казалось, что они вот-вот столкнутся и насадят друг друга на острие, но они слаженно пролетели мимо, развернули коней, опять соединились в общий строй и вернулись к исходной точке.

– Замечательные юноши, образцовый отряд, – признал Абуль Фазель. – Меня аж пот прошиб, когда они неслись друг на друга.

Абу Али весело усмехнулся и отдал приказ. Все отправились через ущелье в крепость.

* * *

Когда они въехали в Аламут, сотник Минучехер отпустил учеников и велел позаботиться о спутниках раиса и его конях. Затем отправился за гостем и да’и в зал собраний.

Абуль Фазель по пути осматривал укрепления и здания, удивляясь количеству воинов и пасущегося скота.

– Это же настоящий военный лагерь, друг мой, – сказал он. – Я думал, что в крепости встречу пророка или полководца. Поверить не могу, что все, что я вижу вокруг, дело рук моего старика ибн Саббаха.

– Разве я не сказал, что тебя еще многое может удивить? – улыбнулся великий да’и. – Вообще нас в Аламуте не более трехсот пятидесяти мужей. Но воины, как ты видел, обучены, так что с ними одна радость, да и запасов еды и оружия у нас достаточно. В соседних крепостях у нас примерно по двести надежных воинов, горящих нашей идеей. Вся округа поддерживает нас, и в случае опасности можем собрать в Аламуте до полутора тысяч мужей в самый короткий срок.

– И все же этого мало, слишком мало, – пробормотал Абуль Фазель.

Абу Али удивленно посмотрел на него.

– В смысле?

– Вы же не собираетесь с этой горсткой воинов противостоять целой армии султана?

– Именно это мы и собираемся делать. Но пока ведь опасность не грозит?

Абуль Фазель покачал головой.

– Я буду говорить с ибн Саббахом, – сказал он.

Да’и переглянулись.

Они пришли на верхнюю террасу и прошли мимо стражников с дубинами в дом верховного повелителя.

В зале собраний их ожидали остальные сановники, среди которых Абуль Фазель тщетно искал своего старого друга.

– Где ибн Саббах? – спросил он.

Абу Али почесал бороду и ответил:

– Я пойду к нему сообщить о твоем приходе. А пока да’и угостят тебя и составят компанию.

Он ушел, а Абуль Фазель прокричал ему вслед:

– Скажи, что я не ради забавы проделал весь этот долгий путь. Раис Музаффар послал меня с важным сообщением. Ему будет жаль каждой минуты, которую он заставит меня ждать.

* * *

Недовольный, он лег на подушки. Да’и сели вокруг него, слуги принесли ему еду и напитки.

– Мне кажется, будто это я тот, кому оказывают услугу, – бормотал Абуль Фазель себе под нос.

– Не злись, почтенный шейх, – сказал Абу Сорака. – Такие теперь обычаи в Аламуте.

– Верховный повелитель еще не покидал своих покоев, с тех пор как завладел крепостью, – объяснял Ибрахим. – Целые дни и недели он не говорит ни с кем, кроме великого да’и.

– Эти приемы известны, – сказал Абуль Фазель. – Когда я был еще раисом Исфахана, я заставлял того, кого мне было необходимо особенно смягчить, долго ждать перед своими дверями. Но для добрых друзей мои двери всегда были открыты настежь. И как раз ибн Саббаху это хорошо известно.

– Мы слышали, почтенный шейх, что однажды ты четыре месяца укрывал его в своем доме от преследования великого визиря, – сказал грек, лукаво подмигнув ему.

Раис громко рассмеялся.

– Что, он рассказал тебе, как я принял его за сумасшедшего? – спросил Абуль Фазель. – Знать бы, кто на моем месте мог тогда подумать иначе.

– Я тоже кое-что слышал об этом, – вспомнил Абу Сорака. – Но не знаю точно, что случилось.

– Если интересно, могу рассказать, – сказал бывший раис и откашлялся.

Да’и быстро подложили ему еще пару подушек, чтобы было удобнее лежать, и теснее окружили его.

Он начал:

– Мы уже много лет не виделись с ибн Саббахом. Похоже, что за это время он сильно изменился. Но когда я познакомился с ним, он был непревзойденным шутником и весельчаком, какого еще поискать. Весь двор смеялся над его выходками. Если султан был в плохом настроении, ибн Саббах мог развеселить его одной шуткой. Понятно, что великий визирь скоро начал ревновать и в конце концов устроил ибн Саббаху большие неприятности. Ну а Хасан счастливо сбежал в Египет, и через год при дворе едва могли вспомнить его имя. Кроме, конечно, великого визиря, который вполне справедливо боялся мести. Когда до него дошли слухи, что ибн Саббах покинул Египет, он издал тайный указ всем своим агентам в стране разведать, где тот находится, и в случае поимки избавиться от него. Но ибн Саббах словно сквозь землю провалился... В один прекрасный день, открыв завесу на дверях, в мою комнату вошел некий шейх, весь закутанный в дорожный плащ. От испуга меня чуть удар не хватил. Опомнившись, я закричал слугам: «Эй, болваны! Кто пустил этого человека в дом?» А он, убрав воротник от своего рта, засмеялся надо мной, живой, здоровый и веселый, мой старина Хасан... И тут меня охватил ужас. Я повесил на двери двойную завесу. «С ума сошел? – спросил я его. – Сотня прислужников визиря висит у тебя на хвосте, а ты заявляешься прямо в Исфахан и вот так просто сваливаешься на голову честному мусульманину». Он улыбнулся и по старой привычке потрепал меня по плечу. «Эх, мой раис, – сказал он. – У меня было много друзей, когда я еще главенствовал при дворе султана. А теперь, когда я попал в немилость, вы запираете передо мной двери». Что я мог поделать? Он мне нравился, и я тайно укрывал его в своем доме. Правда, ему приходилось постоянно сидеть в своей комнате. Но он был терпелив, целыми днями водил пером по бумаге, мечтал, а когда я посещал его, развлекал меня смешными шутками и анекдотами... А однажды он удивил меня странным заявлением. Должен отметить, что при этом он многозначительно и лукаво посмеивался, как и всегда, когда потешался над кем-то. Конечно, я подумал, что он и тогда шутил и будет вежливо посмеяться. А сказал он вот что: «Дорогой друг! Мне нужно всего два или три мужа, на которых я смогу полностью положиться, и менее чем за год я низвергну султана и его власть». Я смеялся до слез. А он внезапно посерьезнел, схватил меня за плечи и пронзительно посмотрел мне в глаза. У меня мурашки по спине побежали от этого взгляда. Он сказал: «Я это серьезно, раис Абуль Фазель Лумбани». Я отскочил и уставился на него, словно на восьмое чудо света. И кто бы не уставился, если бы ему кто-то, ничего собой не представляющий, сказал, что с двумя или тремя мужами разрушит страну, простирающуюся от Антиохии до Индии, от Багдада до Каспийского моря. Меня сразу посетила мысль, что от длительного одиночества и страха преследования его разум помутился. Я попытался успокоить его и опасливо выскользнул из комнаты. Я поспешил к лекарю и попросил дать мне лекарство от безумия. Это лекарство, проверенное различными людьми, я попытался предложить Хасану. Он отказался, и с тех пор я чувствовал, что он мне больше не доверял.

Старейшины весело смеялись над этой историей.

– Просто замечательно! – воскликнул грек. – Это так в его духе.

– А что ты сейчас думаешь о его словах, почтенный шейх? – спросил Абу Сорака.

– Боюсь, правда боюсь, что он говорил серьезно.

Его взгляд переходил с одного лица на другое, и Абуль Фазель качал головой в полном недоумении.

* * *

Абу Али вернулся и сказал гостю:

– Идем! Ибн Саббах ждет тебя.

Раис медленно поднялся с подушек, с легким поклоном попрощался и пошел за великим да’и.

Они прошли по длинному коридору, где в каждом конце стоял темнокожий великан, опираясь на тяжелую дубину. Они подошли к крутой и узкой винтовой лестнице, которая вела на верх башни, и начали подниматься.

– Неужели ибн Саббах решил поселиться на вершине башни? – спросил раис спустя некоторое время, утирая пот со лба.

– Ты угадал, мой почтенный друг.

Лестница становилась все уже и круче. Великий да’и поднимался, словно ему было двадцать, а бывшего раиса все сильнее мучила отдышка.

– Постоим немного, – сказал он наконец. – Мне нужно отдышаться, я уже не молод.

Они постояли, и раис перевел дух. Они стали подниматься дальше.

Но через некоторое время Абуль Фазель снова заворчал:

– Клянусь бородой моего отца! Неужели эти ступени никогда не кончатся? Что, старый лис устроил себе нору так высоко, чтобы и дальше делать из нас дураков?

Абу Али тихо посмеивался. Когда они поднялись, бывший раис едва дышал. Он опустил голову и до последнего не замечал стражника, охраняющего вход. И, когда он преодолевал последние ступени, чуть не уперся носом в длинные черные ноги. В недоумении Абуль Фазель поднял глаза и отскочил от страха. Словно бронзовая статуя, стоял перед ним полуголый негр, огромный, как гора, и сильный, как бык. У ног он держал тяжелую дубинку, которую раис решился бы поднять лишь двумя руками.

Абу Али улыбнулся и поддержал старика, чтобы тот не упал. Абуль Фазель аккуратно обошел стражника, оставшегося стоять на своем месте безмолвно и неподвижно. Когда раис прошел немного по коридору, то еще раз обернулся и поймал взгляд, следящий за ним. И при этом движении глаз негра стали видны их пугающие молочные белки.

– Я не видел ни шаха, ни султана с такой охраной, – пробурчал Абуль Фазель. – Неприятная компания, африканец с дубинкой.

– Халиф Каира послал целый отряд таких евнухов в дар Хасану, – сказал Абу Али. – Это самая надежная стража, которую можно себе представить.

– Нет, этот ваш Аламут не в моем вкусе, – сказал раис. – Особых удобств тут не видно. – Они подошли к дверям, перед которыми стоял стражник, подобный предыдущему. Абу Али произнес несколько слов, и африканец открыл завесу.

Они вошли в просто обставленную переднюю. Великий да’и откашлялся. За одним из ковров на стене что-то зашевелилось, невидимая рука приподняла его, и из-за ковра показался верховный повелитель исмаилитов, Хасан ибн Саббах. Его глаза радостно и растроганно сияли. Он поспешил к своему старому знакомому и крепко пожал ему руку.

– Смотри-ка! Мой исфаханский хозяин! Надеюсь, не принес мне снова лекарство от безумия?

Радостно улыбаясь, он пригласил обоих старцев в свои покои.

Раис оказался в комнате, обставленной с удобством и во всем напоминающей дом ученого. На нескольких полках были разложены книги и записи. Пол был покрыт коврами, на которых лежали инструменты звездочета, измерительные и счетные приборы, таблицы и циркули, чернильница и несколько гусиных перьев.

Гость окинул все удивленным взглядом. У него в голове не укладывалось то, что он видел внизу крепости, и то, что видел сейчас перед собой.

– Значит, ты не несешь мне лекарство от безумия? – продолжал шутить Хасан и, посмеиваясь, поглаживал красивую, еще почти полностью черную бороду. – Какие же человеколюбивые причины привели тебя сюда, на край света?

– Лекарство от безумия я и правда не принес, мой Хасан, – проговорил наконец раис. – Музаффар передал мне послание для тебя: по указу султана эмир Арслан-Таш отправился из Хамадана с тридцатитысячным войском на Аламут. Турецкая конница в его авангарде способна уже сегодня-завтра добраться до Рудбара и через пару дней будет у твоей крепости.

Хасан и Абу Али перекинулись короткими взглядами.

– Уже? – спросил Хасан и задумался. – Я не рассчитывал на такое быстрое принятие решения. Что-то должно было измениться при дворе.

Он предложил друзьям сесть на подушки и сам сел рядом, качая головой в задумчивости.

– Я расскажу тебе все, что знаю, – сказал Абуль Фазель. – А ты смотри, как можно скорее подготовь все к вашему отступлению из крепости.

Хасан молчал, раис незаметно рассматривал его. Нельзя было сказать, что Хасану уже шестьдесят лет, он был по-юношески подвижен. Его кожа оставалась свежей, а большие умные глаза глядели проницательно. Роста он был, скорее, среднего, чем высокого, ни толст, ни худ. Нос прямой, рот с полными губами очерчен решительно. Говорил он громко и прямо, а в его голосе слышалась игривость или скрытая насмешка. Но когда он думал, в его лице проступало мучительное выражение. Улыбка исчезала, и в его чертах сквозило нечто хмурое и суровое. Или же он мог казаться отсутствующим и сосредоточенным на чем-то невидимом, как бывает у людей, одаренных богатым воображением. Так он невольно вызывал страх у подчиненных. В целом его можно было назвать красивым. При этом многих смущало его осознание своих преимуществ.

– Рассказывай, я слушаю, – сказал ибн Саббах гостю, нахмурившись.

– Если ты не знал, – не спеша заговорил раис, – скажу тебе, что твой давний враг, Низам аль-Мульк, больше не великий визирь.

Хасан вздрогнул.

– Что ты сказал? – спросил он, словно не веря своим ушам.

– Султан отстранил Низама аль-Мулька и назначил на его место визиря султанши.

– Таджа аль-Мулька? – обрадовался Абу Али. – Он же наш союзник.

– Уже нет, сейчас султанша надеется, что ее сын будет по закону провозглашен престолонаследником, – пояснил раис.

– Подлая измена, – проворчал великий да’и.

Хасан молча думал. Он наклонился вперед и начал рисовать пальцем на ковре какие-то круги.

Старцы тоже замолчали, следя за его движениями и ожидая, когда он заговорит.

– Если визирь султанши занял место Низама аль-Мулька, тогда понятно, что наше положение при дворе полностью изменилось, – сказал наконец Хасан. – Это немного портит мои планы. Я думал, что меня оставят в покое до будущей весны, когда я закончил бы все приготовления... Придется их ускорить.

– Да, чуть не забыл самое главное, – прервал его раис. – Хоть Низам аль-Мульк больше и не визирь, он получил приказ в кратчайший срок искоренить исмаилизм.

– Это означает борьбу не на жизнь, а на смерть, – решительно сказал Абу Али. – И для великого визиря тоже – словно приказать волку съесть стадо овец.

– Нет, мы пока не стадо овец, – улыбнулся Хасан. Для себя он уже что-то решил, и к нему вернулось прежнее хорошее настроение. – Нам нужно быстро принять меры, – подытожил он. – Что думает Музаффар? Он готов помочь нам?

– Мы подробно обсуждали все возможное, – ответил Абуль Фазель. – Ты ему нравишься, и он готов прикрыть твое отступление перед турецкой конницей. Но против основных сил войска эмира он, конечно, бессилен.

– Понятно, понятно, – сказал Хасан, и прежняя шутливая усмешка заиграла на его губах и в уголках глаз. – Но куда его светлость советует мне отступать?

– Именно эти возможности мы обсуждали наиболее пространно, – сообщил раис, притворяясь, что не заметил его скрытой иронии. – Лишь два пути открыты тебе: более короткий путь на запад, проходящий по землям диких курдов, далее в Византию и оттуда в Египет, и более длинный – на восток. Его советует Музаффар. У Мерва или уже у Нишапура к тебе мог бы присоединиться Хусейн Аль-Каини со своим войском, и вместе вы могли бы отойти к Кабулу и затем в Индию, где какой-нибудь из местных князей с радостью предоставит вам убежище.

– Великолепный план, – весело сказал Хасан. – А что, если мое войско не так подвижно, как конница султана?

– Мы и это обсуждали, – сказал раис, придвигаясь вплотную к Хасану. – Если отступление со всеми твоими людьми кажется тебе невозможным, тогда Музаффар предлагает тебе и твоим приближенным убежище у себя. Именно поэтому он и послал меня в замок.

– Музаффар – человек большого ума, и его благосклонности я никогда не забуду. Но он не видит, что у меня на уме и на сердце.

Голос Хасана внезапно стал сух и серьезен.

– Аламут неприступен, – продолжал он. – Мы уничтожим конницу султана и будем готовы к приходу основных сил султана.

Абу Али посмотрел на Хасана сияющими глазами, полными доверия, а Абуль Фазель испугался.

– Ты всегда казался мне, мой Хасан, человеком способным и жестким, – сказал он. – В последнее время уважение к тебе растет, о тебе говорят во всем Иране. И своими интригами при дворе ты доказал, что ты несказанно одаренный государственный деятель. Но то, что ты задумал, вселяет в меня страх и беспокойство.

– Мое дело завершено лишь наполовину, – ответил Хасан. – До сих пор я полагался на свои навыки государственного деятеля, а теперь проверю, на что способна вера.

Последнее слово он произнес с особой важностью. Повернувшись к великому да’и, он сказал:

– Иди, собери старейшин на совет. Воины должны немедленно вооружиться. Ученикам завтра придется пройти испытания, после которых они будут сразу посвящены в фидаины. Все должны все уметь... Вместо меня ты проведешь великий совет. Скажешь старейшинам, что к нам спешат гости и что я приказал ждать их здесь. Пусть каждый сообщит тебе свое мнение, а выслушав все, ты вернешься и доложишь мне. Пусть сотник даст воинам указ подготовить все для защиты крепости.

– Как скажешь, – сказал великий да’и и поспешил из покоев.

* * *

Удары барабанов и гудение рога призвали воинов к оружию, а старейшин на совет. С серьезным выражением лица Абу Али ждал их в зале собраний. Да’и и предводители начали сходиться.

Когда все собрались, великий да’и окинул их взглядом и сказал:

– Султан сместил великого визиря и приказал ему искоренить исмаилизм. Эмир Хамадана Арслан-Таш идет с тридцатитысячным войском на Аламут. Турецкая конница в авангарде будет сегодня-завтра у Рудбара. Через пару дней черные знамена могут появиться перед нашей крепостью. Глава Рея, Музаффар, пообещал нам помощь. Но лучше всего полагаться на собственную подготовку. Сайидна послал меня узнать ваше мнение, как лучше всего выдержать нападение. Узнав ваши советы, он даст соответствующие приказы.

Старейшины, сидя на подушках, удивленно переглядывались. То тут, то там кто-то что-то шептал соседу, но долго никто не был готов взять слово.

– Сотник, ты опытный воин, – сказал наконец Абу Али Минучехеру. – Как думаешь, что сейчас самое необходимое?

– Нам не стоит бояться турецкой конницы, – ответил сотник. – Крепость готова к нападению, и тот, кто на него отважится, совершит ужасную ошибку. Но как долго мы сможем продержаться, осажденные тридцатью тысячами воинов, которые привезут с собой технику и приспособления для штурма, – вопрос сложный.

– На сколько в крепости хватит провианта? – спросил грек.

– На полгода с небольшим, – ответил сотник. – Но если мы быстро отправим караван в Рей, Музаффар сможет снабдить нас провиантом еще на полгода.

– Это важно, – отметил Абу Али, записав что-то на табличке.

Слово взял Абдуль-Малик.

– Я думаю, – сказал он, – что мы не должны позволить загнать нас в крепость слишком быстро. Турок мы сможем разбить в открытом поле, особенно если Музаффар пришлет подмогу. Основные силы султана еще далеко.

Всем молодым воинам понравился его план.

– Не стоит рубить сплеча, – сказал Абу Сорака. – Мы должны подумать о том, что у нас в крепости жены и дети, которые погибнут, если мы будем легкомысленно рисковать и потерпим поражение в открытом поле.

– Разве я не говорил, – вспылил Ибрахим, – что женщинам и детям не место среди бойцов?

– Не только у меня семья в крепости, – ответил ему Абу Сорака, намекая на дочерей Хасана.

Да’и Ибрахим сердито сжал губы.

– Дам вам отличный совет, – улыбаясь, сказал аль-Хаким. – Посадим жен и детей на верблюдов и лошаков и отправим их к Музаффару. А оттуда караван вернется с необходимым провиантом в крепость. Мы бы убили трех зайцев одним махом: в крепости останется меньше голодных ртов, мы избавимся от страха за семьи, а караван не проедет половину пути просто так.

– Умная мысль, – признал Абу Али и сделал новую пометку на табличке.

Обсуждение становилось все более жарким. Они рассуждали, чего не хватает в крепости, спорили о задачах отдельных предводителей, давали разные советы.

Наконец Абу Али дал знак, что совет окончен. Он велел предводителям дождаться конкретных распоряжений и вернулся к Хасану в башню.

* * *

Тем временем Хасан справлялся у бывшего раиса Исфахана, что же случилось при дворе, раз султан решил принять такие быстрые меры. Хасан до сих пор поддерживал добрые отношения с придворными кругами, ведь визирь молодой султанши Туркан-хатун, Тадж аль-Мульк, был его доверенным лицом.

Султан Мелик-шах в соответствии с законом избрал престолонаследником своего старшего сына Баркиярука, рожденного его первой женой. Как раз в это время двадцатилетний юноша в военном походе покорял взбунтовавшихся князей на индийских границах. Его отсутствием молодая султанша пыталась воспользоваться, чтобы обеспечить иранский престол своему четырехлетнему сыну Махмуду. Больше всего этому плану противился Низам аль-Мульк. Султан же поддавался то влиянию своего старого визиря, то чарам красавицы. Великий визирь имел сильную поддержку, в первую очередь в лице багдадского халифа, а также всего суннитского духовенства. А султаншу поддерживали многочисленные враги Низама и все те, кто при его власти потерял имя. А чтобы ее партия могла что-то противопоставить суннитскому духовенству, ее визирь наладил связи с шиитами, среди которых секта исмаилитов во главе с Хасаном была самой влиятельной. Эта распря при дворе играла на руку аламутскому повелителю. Он заверил султаншу, что его приверженцы во всем Иране будут поддерживать ее, а Тадж аль-Мульк пообещал ему, что они с Туркан-хатун повлияют на султана, чтобы тот не очень вдавался в дела Хасана на севере Ирана.

В течение двух лет султанша и ее визирь держали свое слово. Если Низам аль-Мульк слишком давил на султана, прося расправиться с исмаилитами, они вдвоем умаляли подвиги Хасана и говорили, что все старания великого визиря – лишь следствие его личной неприязни к Хасану ибн Саббаху. Султан был готов им верить, ведь в вопросе престолонаследия он более склонялся на сторону Низама, поэтому в вопросе исмаилизма был готов уступить султанше и ее визирю.

Теперь раис Абуль Фазель рассказывал Хасану, что передал Музаффару его посланник с исфаханского двора. Когда Низам аль-Мульк узнал, что Хусейн Аль-Каини занял крепость Зур Гумбадан и именем Хасана подстрекает на восстание против султана весь Хузестан, он до смерти испугался. Он знал, что у них с Хасаном старые счеты, поэтому решил прибегнуть к последнему средству. Много лет назад он опозорил Хасана в глазах султана, выставив его с помощью уловок бездумным шутом, желавшим подло лишить его, визиря, службы при дворе. Султан разгневался, и Хасану пришлось под покровом ночи бежать из Исфахана. С тех пор султан не мог серьезно относиться к его подвигам. Теперь же великий визирь признался султану, что в то время он коварно оболгал Хасана, а на самом же деле тот обладает опасными способностями. Султан побледнел от обиды и гнева. Он оттолкнул старика, скорчившегося перед ним на коленях, и удалился в свои покои. Там он подготовил указ, по которому Низам должен был оставить должность великого визиря, временно передав ее визирю султанши. При этом Низам получил строжайший указ в кратчайшие сроки победить Хасана и искоренить исмаилизм. Было ясно, что теперь султанша и ее визирь отвернулись от своего вчерашнего союзника, ведь их злейший враг был устранен, и они получили безграничную власть над султаном...

После таких бурных событий султан со всем своим двором отправился в путешествие в Багдад посетить свою сестру и ее мужа, халифа, которого он намеревался убедить выбрать своим наследником сына, рожденного сестрой султана.

Когда Абу Али вернулся с докладом, Хасан в подробностях был осведомлен обо всех интригах при исфаханском дворе. Теперь же он внимательно слушал мнения своих старейшин. Когда великий да’и закончил, он встал и начал ходить по комнате. Хасан мысленно оценил обстановку и думал, что предпринять.

Наконец он сказал Абу Али.

– Возьми табличку и пиши!

Великий да’и сел, скрестив ноги, положил глиняную табличку на левое колено и взял стилос.

– Я готов, ибн Саббах, – сказал он.

Хасан встал возле него так, чтобы смотреть через его плечо, и начал диктовать распоряжения, разъясняя их.

– Что касается приема турецкой конницы, – сказал он, – Абдуль-Малик прав. Нельзя допустить, чтобы нас слишком быстро осадили в крепости. Мы дождемся конницу в открытом поле и там разобьем ее. Нужно позаботиться о том, чтобы Музаффар своевременно послал нам на помощь свои отряды. Ты, Абу Али, поведешь войско, которое встретит авангард султана. Минучехер займется обороной крепости. Он слегка расстроится, ведь он любит кровавые битвы, но как раз его способности нужны будут нам, чтобы подготовить крепость ко всему, что может произойти... Далее, что очень важно, мы должны избавиться от лишних голодных ртов и всего незначительного. Абдул Малик должен до прихода ночи посадить детей и женщин из гаремов на животных и после последней молитвы отправиться с караваном в путь. Музаффар – добрая душа, и хочешь не хочешь, но примет этот живой груз. Нужно немедленно отправить посланника в Рей, чтобы оповестить его обо всем заранее. Он подготовит провиант, который наш караван возьмет, отправившись в обратный путь, и пошлет нам столько воинов, сколько сможет. Женам и детям пусть даст работу, чтобы не терпеть лишних убытков... А что будешь делать ты, Абуль Фазель?

С усмешкой бросил он взгляд на раиса.

– Отправлюсь с караваном Абдуль-Малика, – ответил бывший городской голова. – Ни за что на свете я не хотел бы оказаться в этой мышеловке, когда войска султана придут к вам. Наши с Музаффаром советы оказались бесполезны. Я сделал, что должен был, и мне ничего не остается, кроме как вовремя сбежать.

– Твое решение как раз кстати, – улыбнулся Хасан. – Твоего сопровождения будет достаточно для охраны каравана, а Абдуль-Малику будет достаточно взять с собой лишь горстку воинов. В обратный путь пусть Музаффар даст нескольких своих людей для защиты. Я верю, что ты позаботишься о наших гаремах.

Потом он снова повернулся к Абу Али:

– Гонец должен немедленно отправиться в Рудбар с приказанием Бузург-Умиду приехать в Аламут. Он лично мне нужен. Жаль, что Хузестан так далеко и Хусейн Аль-Каини не сможет вовремя приехать в Аламут, но он тоже должен быть оповещен. Ведь здесь произойдут события, которые заставят наших далеких потомков неметь от восхищения...

Он тихо посмеялся, погруженный в свои мысли. Помолчав, Хасан сказал раису:

– Послушай, Абуль Фазель! Мне кажется, ты до сих пор считаешь меня глупцом, как и тогда в Исфахане. Ты видишь тридцатитысячное войско, идущее на нас, горстку воинов. Но ангелов, собравшихся нам в помощь, которые будут защищать нас, как когда-то Пророка в битве при Бадре, ты не видишь.

– Шутишь, ты всегда шутишь, – ответил Абуль Фазель с кислой улыбкой. Он был немного обижен, поскольку думал, что Хасан снова над ним потешается.

– Нет, я не шучу, мой старый друг, – весело сказал Хасан. – Просто говорю притчами. И скажу я тебе, мы готовим для вас такие удивительные вещи, что вы не поверите своим ушам. Я хочу показать, на какие чудеса способна вера.

И он продолжил давать серьезные указания. Наконец он велел Абу Али:

– Скажи всем, какие задачи я им поставил. Собери гонцов и напиши необходимые распоряжения. Они должны немедленно отправиться в путь. Пусть Абдул Малик перед отъездом приведет ко мне моих дочерей. Когда все сделаешь, выступишь перед воинами, сказав им, что султан объявил нам войну. Прикажешь ученикам готовиться, ведь завтра утром ты начнешь экзаменовать их. Будь с ними суров и строг, выжми из них все, что они умеют. Угрожай, что иначе они не будут посвящены. Но вечером соберешь их всех в молельне и всех посвятишь в фидаины. Пусть это станет для них самым торжественным моментом в жизни и высшей целью, которой можно достичь на этом свете. Все по примеру, который мы сами видели в Каире... Все ясно?

– Все ясно, ибн Саббах.

Хасан отпустил обоих старцев. Он лег на подушки и еще раз обдумал все, что предпринял. Убедившись, что ничего важного не забыл, он спокойно уснул.

* * *

Все это время воины ждали во дворе под палящим солнцем. Они видели, как старейшины ходили в дом верховного повелителя, откуда подолгу не выходили. Воины едва сдерживали свое нетерпение.

Ученики выстроились в два ряда перед своим домом. Они стояли навытяжку, словно кипарисы, и грозно смотрели перед собой. То, что именно им было дано почетное поручение сопровождать старого сановника, до сих пор наполняло их гордостью. Но постепенно и они начали терять терпение.

Сулейман первым нарушил молчание.

– Знать бы, что там затевается, – сказал он. – Может, уже придет конец этому проклятому обучению.

– Кажется, ты уже хочешь носить бороду, а у самого еще и пушок не пробился, – пошутил над ним Юсуф.

Обе шеренги засмеялись.

– А мне кажется, – ответил Сулейман, – что ты боишься, как бы жирок с живота не слез. Поэтому тебе и не нравится, когда бьют барабаны и трубит рог.

– Мне просто интересно, кого из нас враг заметит первым.

– Конечно, тебя. На своих длинных ножищах будешь гордо возвышаться над моей спиной.

– Хватит спорить, – вмешался ибн Тахир. – Вы еще не знаете, где лев, а уже хотите снять с него шкуру.

– Вот бы я превратился в муху, мог бы сейчас подслушать, о чем говорят старейшины, – сказал Обейда.

– А с еще большей охотой ты бы превратился в муху при появлении врага, – насмехался над ним Сулейман.

– Если бы герои побеждали ядовитым языком, то ты был бы первым среди героев, – ответил Обейда. – Целый Иран трепетал бы перед тобой.

– А какой-нибудь Обейда трепетал бы и перед моим кулаком, – ответил ему Сулейман.

Мимо пробегал десятник Абуна и шепнул ожидающим:

– Похоже, будет жарко, парни. Султан идет на нас.

Все умолкли. Их охватила тревога, которая постепенно сменилась воодушевлением и дикой радостью.

– Наконец-то! – вырвалось у Сулеймана из глубины души.

Они переглянулись, их щеки и глаза горели. То тут, то там кто-то улыбался. Их воображение начало распаляться, они видели перед собой героические подвиги, преодоление трудностей, заслуженную славу и бессмертие.

– Проклятье! Сколько можно ждать?! – вспылил Сулейман не в состоянии более сохранять спокойствие. – Пусть нам уже прикажут седлать коней и ударить по еретикам.

Абуна и двое мужей вели троих коней по двору – двоих гнедых, одного белого, принадлежавшего Абу Али.

Кто-то прошептал:

– Сайидна будет говорить.

В шеренгах поднялся шум.

– Что? Кто будет говорить?

– Сайидна.

– Кто это сказал? Белый конь Абу Али, а один из вороных – сотника.

– Чей тогда третий?

Стража перед входом в дом старейшин стояла навытяжку с поднятым оружием. Из здания вышли великий да’и и другие предводители. Абу Али, сотник и да’и Ибрахим сели на коней, которых привел десятник. Остальные предводители отправились к своим отрядам, встали перед ними и приказали повернуться к дому старейшин.

Абу Али со своими спутниками поскакал на край верхней террасы. Он поднял руку, призывая к молчанию, и на обеих нижних террасах воцарилась мертвая тишина. Великий да’и слегка приподнялся в стременах и прокричал сильным голосом:

– Правоверные исмаилиты! Именем нашего Господина, нашего верховного повелителя, сообщаю, что пришло время испытаний и решительных действий. С оружием в руках вам придется доказать свою преданность и любовь к святым мученикам и нашему повелителю. По указу султана его палач, сучье отродье Арслан-Таш, пошел с многочисленным войском на правоверных, чтобы всех нас истребить. Через пару дней рога его конницы затрубят перед Аламутом, и здесь будет развеваться черное знамя пса Аббаса. Поэтому именем нашего повелителя приказываю: с этого момента никто ни днем, ни ночью не сложит оружия. Кто ослушается указа, будет казнен как изменник. Когда затрубит рог, вы все должны быть в назначенное время в назначенном месте. Ваши командиры дадут вам подробные указания...

Развернув коня, он обратился к ученикам:

– Вы, готовые пожертвовать собой, слушайте указ нашего Господина! Завтра вам предстоит испытание. Кто пройдет его, будет вечером посвящен. Говорю вам: соберитесь с духом, ведь посвящение в фидаины будет означать для каждого из вас самый светлый миг в жизни...

Он снова обернулся ко всему войску, и его голос загремел по всему Аламуту.

– Борцы за дело исмаилитов! – воскликнул он. – Вспомните слова Пророка: боритесь, как львы, ведь страх не спасет никого от смерти! Аллах всемогущ, а Мохаммед – его Пророк! Прииди, аль-Махди!

Среди учеников поднялся такой шум, словно в них ударила молния. Великий день испытаний оказался прямо перед ними, и никто не был к нему готов. Бледные, они переглядывались, возвращаясь в свои покои.

– Проклятье! – воскликнул Сулейман. – Мы же ничего не умеем, будет лучше нам самим попроситься в рядовые.

– Да, все попросимся, и пусть с нами делают все что угодно, – согласился Обейда.

Юсуф был самым малодушным среди них. Он все вытирал пот со лба в ожидании, что откуда-то засияет лучик надежды.

– Неужели будет так плохо? – опасливо спросил он.

– Ты провалишь испытания, ты же такой длинный и широкий, – злорадно усмехнулся Сулейман.

Юсуф жалобно вздохнул и закрыл лицо руками.

– Что же нам делать? – спросил Наим.

– Тебе будет лучше броситься в Шахруд, – сказал ему Сулейман.

Тогда заговорил ибн Тахир:

– Послушайте, парни, вы же не думаете, что наш Господин выбрал нас в ученики, чтобы разжаловать в рядовые? Что-то мы все же умеем! Предлагаю взять все наши записи и вместе повторить все, чему мы за это время научились.

– Раз ты такой советчик, вот и учи нас! – отвечали ученики. Ибн Тахир позвал их на крышу. Они уселись на пол со своими табличками и записями, а ибн Тахир задавал им вопросы и объяснял все, что было им непонятно. Постепенно все успокоились, лишь изредка у кого-то пробегал мороз по коже при мысли о завтрашнем дне. Глубоко в душе они все еще боялись испытания. О враге, приближавшемся к ним, все забыли.

* * *

На нижней террасе к левой сторожевой башне примыкало здание гаремов, укрытое тополями и густыми кипарисами. Словно ястреб ворвался Абдуль-Малик к женщинам и детям, приказав им немедленно собираться в путь. Его приказ вызвал крики, визг, плач и безумную беготню. Стражники-евнухи спокойно за всем наблюдали, пока да’и не приказал им помогать женщинам со сборами.

Тем временем десять погонщиков пригнали верблюдов и лошаков к дому. Мужья пришли попрощаться с женами и детьми.

У Абу Сораки в крепости было две жены. Первая – его возраста, уже беззубая старуха, родившая ему двух дочерей, которых выдали замуж в Нишапуре. С юности да’и был к этой жене привязан и нуждался в ней, как ребенок в матери.

Вторая жена была моложе, родила ему сына и дочь, которых он содержал в своем гареме вместе с детьми Хасана. Эту жену он нежно любил, и сейчас, когда она уезжала, он вдруг осознал, как ему будет не хватать ее. С трудом он сдерживал свои чувства...

Жена аль-Хакима была египтянка, которую он привез с собой из Каира. Детей она ему не родила. По гарему о ней ходили слухи, будто до брака она была публичной женщиной. Аль-Хаким часто рассказывал другим мужчинам о ее красоте, проклинал свою зависимость от нее и ее власть над ним, но, когда в крепость приезжали караваны, он всегда искал, чего бы купить, чтобы обрадовать ее. Всю работу вместо нее делала старая эфиопка, а она сама лежала на подушках, красилась, одевалась в шелка и целыми днями мечтала...

У сотника Минучехера в крепости была одна жена, но детей от первых двух жен он также привез сюда. Теперь он быстро попрощался с ними, боясь, что даст волю чувствам при долгих проводах...

Так прощались мужи, имевшие семьи в крепости, со своими близкими и возвращались к своим обязанностям.

Абу Сорака и аль-Хаким между делом встретились и перекинулись парой слов.

– Теперь в замке станет пусто, – сказал Абу Сорака.

– Должен похвалить тех философов, которые твердили, что кроме еды и напитков наслаждение женщинами – это единственное благо, к которому в жизни стоит стремиться, – ответил ему грек.

– Но наши верховные повелители обходятся без этого, – сказал да’и.

Лекарь насмешливо поморщился:

– Говоришь прямо как школьник, старина.

Он взял Абу Сораку за рукав и еле слышно зашептал ему:

– Как думаешь, что скрывают наши повелители там, за крепостью? Явно не приплод котят. Идем, идем, было бы глупо не воспользоваться возможностью. Мы еще точно не удостаивались таких тучных гусей, каких там разводят.

Абу Сорака резко остановился.

– Нет, я в это не верю, – выдавил он из себя наконец. – Знаю, там за крепостью что-то подготавливают, но я уверен, что не для своего удовольствия, а для общего дела.

– Не верь, если не хочешь, – ответил грек почти обиженно. – Просто напоминаю тебе, что хозяин всегда варит себе лучшую кашу.

* * *

– Чуть не забыл, – сказал Абуль Фазел, когда вечером пришел попрощаться с Хасаном, и, лукаво подмигнув, продолжил: – Кое-что я тебе и правда принес, но это не лекарство от безумия. Может, тебя это порадует. Угадаешь что?

Хасан недоуменно улыбнулся и посмотрел сначала на раиса, а потом на Абу Али, стоявшего поодаль.

– Не угадаю, – сказал он.

– Не дам, если не угадаешь, – мучил его раис. – Богатств у тебя достаточно, роскошествами ты пренебрегаешь. Ты скромен во всех потребностях, кроме одной. Догадался?

– Может, ты принес мне какую-то книгу?

– Тепло, мой Хасан. Это что-то написанное. Но кто написал?

– Как мне догадаться? Может, кто-то из старых? Ибн Сина? Нет? Тогда кто-то из новых? Неужели аль-Газали?

– Нет, его я тебе не принес, – засмеялся раис. – Он слишком набожен для тебя... Тот, чье произведение я тебе принес, намного ближе к тебе.

– Видит Аллах, не знаю, о ком ты.

Абу Али улыбнулся и спросил:

– Могу я попробовать?

– Попробуй, даже любопытно, – сказал Хасан, уже отчаявшись угадать.

– Готов поспорить, что раис принес тебе какое-то произведение твоего старого друга Омара Хайяма

Раис утвердительно засмеялся, а Хасан ударил себя по лбу.

– Как же я сам не догадался! – воскликнул он.

– Я принес тебе четыре стихотворения, которые один мой знакомый записал в Нишапуре от самого Омара. Я думал, они тебя обрадуют.

– Лучшего подарка ты не мог принести мне! – сказал Хасан. – Я очень благодарен тебе.

Абуль Фазель достал из-под накидки свиток и вручил Хасану, тот открыл его и посмотрел.

Он задумался.

– Так странно, – сказал он через некоторое время. – В один и тот же день вести от обоих одноклассников, от Низама и от Хайяма.

В покои вошел евнух доложить о приходе Абдуль-Малика и дочерей Хасана.

– Теперь иди, старый друг, – сказал Хасан, обняв раиса за плечи. – Позаботься о наших женах и детях. Может, когда-нибудь тебе что-то понадобится. Тогда вспомни обо мне и знай, что я твой должник.

Он дал знак и Абу Али, и оба старца удалились.

* * *

Абдуль-Малик придержал завесу у входа, и дочери Хасана, Хадиджа и Фатима, с опаской вошли и встали у стены, а да’и смело приблизился к верховному повелителю.

– Я привел твоих дочерей, Сайидна, – сказал он.

Хасан пристально посмотрел на девочек.

– Что вы там стоите, как в воду опущенные! Подойдите ближе! – закричал он на них. – Ваша мать посадила мне вас на шею, чтобы при взгляде на вас я вспоминал ее и злился. Я принял вас, как велит отцовский долг. Теперь же отправляйтесь с остальными дармоедами из гарема в Рей к Музаффару.

Повернувшись к Абдуль-Малику, он приказал ему:

– Скажи Музаффару, пусть дает им есть ровно столько, сколько они заслужат прядением. Пусть не смотрит на то, что они мои дочери. Если не будут покорны, пусть продаст их в рабство. Половину вырученных денег пусть оставит себе за расходы на них, а другую половину пусть пошлет мне... Так! Теперь к молитве и в путь!

Девочки, словно мышки, выскользнули за дверь, а Хасан еще ненадолго задержал Абдул Малика.

– Музаффар знает, как с ними обращаться. Он мудрый человек, и у него самого много детей.

Девочки ждали да’и у входа и плакали.

– Ты видела, какой он красивый? – спросила младшая.

– Почему же он больше нас не любит? – сквозь слезы вздохнула старшая.

Абдул Малик вывел их из башни и сказал им, чтобы утешить:

– Ничего не бойтесь, перепелочки, Музаффар – добрая душа. У него много детей, вы с ними будете играть и веселиться.

Шестая глава

Повар принес ужин, но Хасан не заметил. Погруженный в свои мысли, он вытащил факел из подставки у стены и зажег от свечи. Привычным осторожным движением он отодвинул ковер на стене, чтобы тот не загорелся, и вышел в узкий коридор, из которого короткая лестница вела на крышу башни. Держа факел над головой и освещая себе путь, он поднялся на крышу. Вдохнув свежего воздуха, залез на парапет. Высоко поднял факел и трижды прочертил им круг над головой.

Снизу, из темноты, он вскоре получил такой же сигнал. Он еще раз подал факелом знак, подтверждая, что понял сигнал, и вернулся в свои покои. Погасил факел, поставил его в колчан и плотно закутался в широкий плащ. Хасан снова отодвинул завесу, на сей раз на противоположной стене, и через низкий проход зашел в узкое, напоминающее камеру, помещение, полностью покрытое мягкими коврами. С пола он поднял тяжелый молот и ударил им по металлическому гонгу. Раздался резкий звук, передавшийся по скрытой веревке к основанию башни. Камера внезапно двинулась и начала вместе с Хасаном опускаться на хитроумно устроенном шкиве^[22], управляемом снизу невидимыми руками.

Путь вниз был долгим. Каждый раз, проделывая этот путь, Хасан ощущал тревогу. Что, если какая-то часть механизма вдруг откажет или веревка оборвется и он в этой тесной клетке упадет на каменный пол? Что, если один из африканцев, которым он так доверял, специально испортит механизм и отправит его самого к чертям? Что, если какой-нибудь евнух в мгновение просветления осознает, как унижается его человеческое достоинство, и ударит своего господина дубинкой по голове? Например, один из тех страшных египетских стражников, которых он укрощал, словно диких зверей, своим взглядом и которые были преданны ему, как змеи флейте хозяина. Он предпринял все, чтобы укрепить их преданность. Они не подчинялись никому на свете, кроме него. Тот, кому приходилось пройти мимо них, вздрагивал, и даже Абу Али при встрече с ними испытывал ужас. Они были слепым оружием Хасана, благодаря которому его боялись даже да’и и другие старейшины. С их помощью он оказывал давление сверху на своих подчиненных. А чтобы давить на них и снизу, он готовил фидаинов. Он не хотел обманываться, да ’и и старейшины ни во что не верили, большинство искало лишь личной выгоды. Этот человеческий механизм он невольно сравнивал со шкивом, который сейчас опускал его в глубину. Сломайся одна шестеренка, окажись лишь одно предположение ложным, и вся конструкция рухнет. Лишь один неверный расчет, и дело всей его жизни обратится в прах.

Машина остановилась, камера опустилась на дно башни. Африканец, управлявший шкивом, приподнял ковер. Хасан вступил в холодную переднюю, где, трепеща на ветру, беспокойно горело пламя факела. Хасан пристально посмотрел на евнуха. Спокойствие вернулось к нему.

– Опусти мост! – приказал он резко.

– Как прикажешь, Сайидна.

Африканец взялся за рычаг и с силой на него навалился. Одна из стен начала опускаться. Послышался шум воды. Сквозь отверстие пробился свет, показался кусочек неба, усеянного звездами. Мост лег через поток. На другом его конце ждал муж с факелом.

Хасан поспешил к нему. Мост поднялся за ним, закрывая вход в крепость.

– Что нового, Ади? – спросил он.

– Все в порядке, Сайидна.

– Приведешь Мириам в левый павильон, где я буду ждать ее. Через некоторое время сходишь за Апамой и приведешь ее в правый. Но пусть друг о друге не знают!

– Как прикажешь, Сайидна.

Оба улыбнулись.

По песчаной тропе они пришли к поперечному каналу, сели в лодку, и Ади налег на весла. Вскоре они повернули в рукав канала и наконец пристали на песчаном берегу. Тропа поднималась в гору, а потом вела по равнине, по цветущим садам, к стеклянному павильону, сверкавшему в темноте, словно хрустальный замок.

Ади отпер двери. Войдя, он зажег смолу в светильниках, стоявших в каждом углу. Посреди павильона заблестела вода в круглом бассейне. Хасан повернул кран, и поток воды брызнул почти в потолок.

– Чтобы не скучать в ожидании, – сказал он и лег на подушки у стены. – А теперь сходи за Мириам.

Он слушал шум фонтана и журчание воды. Он был так погружен в эти звуки, что не заметил, как вошла Мириам.

– Мир тебе, внук Саббаха, – поприветствовала она Хасана.

Он вздрогнул, потом радостно помахал ей, приглашая к себе.

Она поставила корзину с едой и напитками, расстегнула плащ, и тот соскользнул с ее плеч. Она опустилась перед Хасаном на колени и поцеловала его руку, которую он в легком смущении одернул.

– Как успехи у девочек? – спросил он.

– Все, как ты приказал, ибн Саббах.

– Хорошо. Учеба окончена. Султан послал на нас войско, через пару дней оно будет у крепости.

Широко открытыми глазами Мириам смотрела на Хасана, который едва заметно улыбался.

– И ты так спокоен при этом?

– А что делать? Чему быть, того не миновать. Но не вижу причин не налить мне вина, если ты принесла его.

Мириам встала и взяла две чаши. На ней была розовая шелковая рубашка, в которой она спала. Хасан рассматривал Мириам. Ее белые, прозрачные руки наливали вино из кувшина в чаши. Она была само совершенство. Хасан подавил приступ некой чуждой боли, вдруг охватившей его. Он знал, что он стар и все на свете приходит слишком поздно.

Она протянула ему чашу, и они выпили. На мгновение Мириам уловила в его глазах влажный блеск, смысл которого поняла сразу. Потом на его губах заиграла старая шутливая улыбка.

Хасан сказал:

– Тебе наверняка втайне было иногда любопытно, зачем мне эти великолепные сады со стеклянными павильонами и что я буду делать со всеми этими девушками, которых я приказал обучить таким, хм, своеобразным способом. Но ты никогда не спрашивала, и поверь, я ценю твой такт.

Мириам взяла его мягкую, но крепкую правую руку и, рассматривая ее, сказала:

– Правда, внук Саббаха, я не спрашивала, но про себя строила разные догадки о твоих намерениях.

– Дам тебе царство, если ты угадала.

Хасан улыбался иронично и в то же время добродушно.

– А если я и правда знаю?

– Ну, скажи.

– Не предназначил ли ты эти сады для своих правоверных в качестве наивысшей награды за их преданность и самоотверженность?

– Ты далека от правды, дорогая.

– Так я и думала. Другого ответа не знаю.

Мириам приуныла.

Хасан втайне забавлялся. Он сказал:

– Однажды ты пожаловалась мне – помнишь? – что под солнцем тебе так скучно, что тебя ничего не может ни заинтересовать, ни развеселить. Я тебе тогда стал рассказывать о греческих и о наших философах, объяснять основы науки о природе и о тайных побуждениях человека и его действий, объяснил тебе, как мог, из чего состоит вселенная. Я рассказывал о своих путешествиях, о своих несчастных подвигах, о князьях, шахах, султанах и халифах. При этом я часто говорил, что мне нужно рассказать тебе еще кое-что, но пока не пришло время. Однажды я спросил тебя, хочешь ли ты помочь мне низвергнуть султана Мелик-шаха. Ты улыбнулась и сказала: почему нет? Мы скрепили твое согласие рукопожатием. Может, ты думала, что я шутил. Сегодня я пришел поймать тебя на слове.

Мириам смотрела на него вопрошающим взглядом. Она не знала, что думать о его странных словах.

– И еще кое о чем хочу напомнить тебе, дорогая. Ты часто твердила, что после всего случившегося с тобой в жизни ты не способна ни во что верить. Я сказал тебе, что и меня как жизнь, так и научные изыскания привели к тому же итогу. Я спросил тебя: «Что тогда позволено человеку, который понял, что правда для него недоступна, а значит, для него ее нет?» Помнишь, что ты мне ответила?

– Да, ибн Саббах. Я сказала что-то подобное: у того, кто понял, что все, что люди называют счастьем, любовью, радостью, – лишь ошибка, основанная на ложных предположениях, становится очень пусто на сердце. Единственное, что может пробудить его от этой безжизненности, – это рискованная игра со своей и чужой судьбой. Тому, кто на это способен, все позволено.

Хасан весело присвистнул:

– Отлично, дорогая. Сегодня я преподношу тебе возможность поиграть со своей и чужой судьбой. Ты довольна?

Мириам слегка отклонила голову и серьезно посмотрела ему в глаза.

– Ты пришел загадывать мне загадки?

– Нет. Я принес тебе лишь пару стихов Омара Хайяма, чтобы ты мне их прочитала. Именно сегодня я так много думаю о старом друге. Как нарочно, сегодня мне преподнес их тот самый раис Исфахана, который считал меня безумным, как я тебе рассказывал. Он же и сообщил мне, что нас посетит враг.

Он раскрыл свиток и дал Мириам.

– Ты всегда думаешь, чем бы меня обрадовать, ибн Саббах.

– Нет, нет. Я лишь хотел доставить самому себе удовольствие послушать твой голос. Ты же знаешь, я в чтении не очень хорош.

– Так, мне читать?

– Да.

Она прислонилась головой к его колену и читала:

– Как мудро, – сказал Хасан, когда она дочитала. – Мы все слишком часто думаем, что будет потом, и наше «сейчас» все отдаляется от нас. В четырех строчках – целый взгляд на мир... Но продолжай! Я не хотел перебивать.

Мириам читала:

Хасан улыбнулся, но глаза его были влажными.

– Мой старик знает, что такое удовольствие, – сказал он. – Легкое опьянение вина и, конечно, красавица у ног. Тогда ты действительно словно царь.

Мириам продолжала:

– Вселенная в тебе, и ты сам – вселенная, да, так однажды сказал Омар.

Хасан задумался.

– Как я люблю его! Как я люблю его! – шептал он вполголоса.

Мириам продолжила:

– Какая простая истина! – воскликнул Хасан. – Цветущая весна и девушка, наливающая вино в чашу. Какой рай еще нужен?! Но нам суждено сражаться с султаном и вынашивать мрачные планы.

Оба немного помолчали.

– Ты хотел мне что-то рассказать, ибн Саббах, – сказала наконец Мириам.

Хасан улыбнулся.

– Да, я хочу тебе кое-что рассказать, но не знаю, с чего начать, чтобы тебе было понятнее. Двадцать лет я носил эту тайну в себе, прятал ее от всего мира, а теперь, когда пришло время впервые доверить ее кому-то, я не могу подобрать слова.

– Ты кажешься все непонятнее. Говоришь, ты двадцать лет носил в себе тайну? И эта тайна связана с этими садами? С низвержением власти в Иране? Все это так непонятно.

– Знаю. Пока я не объясню тебе все, ты не сможешь понять. Эти сады, эти девушки, Апама и ее школа, и, наконец, ты и я, Аламут и то, что скрывается за ним, – все это составные части старого плана, возникшего в моем воображении и воплощенного в жизнь. Сейчас станет ясно, были ли мои предположения верны. Ты нужна мне. Началось великое испытание. Для меня нет пути назад. Мне трудно говорить об этом.

– Ты всегда меня удивляешь, мой Хасан. Говори, я внимательно слушаю.

– Чтобы было понятнее, я начну издалека, со своей юности. Как ты знаешь, я родился в Тусе и моего отца звали Али. Он был противником Багдада и сунны, и дома я часто слышал рассуждения об этом. Все эти религиозные споры о Пророке и его наследниках казались мне очень загадочными и привлекали меня с таинственной силой. Среди всех борцов за мусульманское учение мне был ближе всего мученик Али. Все, связанное с ним и с его родом, было наполнено тайнами. Более всего меня поразило предсказание, будто Аллах отправит в наш мир одного из его рода в качестве Махди, который будет последним и самым могущественным пророком. Я спрашивал отца, спрашивал его родственников и друзей, каковы будут знамения появления аль-Махди, как мы узнаем его. Они не могли дать мне ясный ответ. Мое воображение горело: я видел Махди то в одном, то в другом да’и, верующем или сверстнике, и одинокими ночами я даже спрашивал сам себя, не я ли случайно ожидаемый спаситель. Я горел желанием, невероятно горел желанием узнать побольше об этом учении... Тогда я услышал, что в нашем городе скрывается некий да’и по имени Амирэ Зарраб, который хорошо знал все тайны прихода Махди. Я спрашивал о нем, и один старший двоюродный брат, который особо не сочувствовал учению Али, сказал мне, что тот да’и принадлежит к секте исмаилитов, а они – скрытые софосы и безбожные вольнодумцы. Это сильно подогрело мое любопытство. Мне не было и двенадцати лет, когда я нашел его и засыпал своими вопросами. Я хотел из уст да’и услышать, правда ли, что учение исмаилитов – это лишь прикрытое вольнодумство, что и тогда с приходом Махди. Амирэ Зарраб, улыбаясь с большим достоинством, стал объяснять мне внешнюю сторону учения исмаилитов. Что Али был единственным законным наследником Пророка и что сын Исмаила, Мохаммед, восьмой из рода Али, однажды вернется на свет как аль-Махди. Потом он придирчиво разбирал другие шиитские секты и проклинал те из них, которые утверждали, что двенадцатый имам, который не будет происходить от Исмаила, явится верующим в облике аль-Махди. Все эти споры вокруг разных личностей казались мне жалкими и незначительными. Никакой тайны и в помине не было. Я вернулся домой недовольным. Я решил, что больше никогда не буду вникать в эти религиозные споры, а буду, как мои сверстники, радоваться более простым вещам. Возможно, мне бы это удалось, если бы однажды не пришел в наши края другой рафик-исмаилит, Абу Наджм Саррадж. Я нашел его, и, рассерженный его предшественником, не способным открыть мне тайны, я стал насмехаться над педантичностью их учения, не менее нелепой, чем у суннитов. Говорил, что ни он, ни его религиозные подельники ничего достоверно не знают о приходе Махди и лишь водят верующих, жаждущих правды, за нос... Все время, пока я осыпал его оскорблениями, я ждал, что он набросится на меня и выставит за дверь. Но рафик спокойно слушал. Я заметил, что на его губах играла довольная улыбка. Когда я наконец замолчал, он сказал: «Ты отлично выдержал испытание, юный друг. Готов предсказать, что однажды ты станешь великим и могущественным да’и. Ты созрел, чтобы узнать настоящее учение исмаилитов. Но сначала ты должен поклясться, что никому о нем не расскажешь, пока не будешь посвящен». Эти слова задели меня за живое. Значит, мое предчувствие, что была некая тайна, оказалось верным? Дрожащим голосом я поклялся ему. Он сказал мне: «Учение о Али и Махди – это лишь мираж для многочисленных верующих, для которых свято имя зятя Пророка и которые ненавидят Багдад. А тем, кто в силах понять, мы объясняем, что Коран, как доказал еще халиф аль-Хаким, – это плод помутившегося разума. Правды мы не узнаем. Поэтому мы ни во что не верим и нам все позволено». Меня словно молния ударила. Пророк был человеком с помутившимся рассудком! Его зять Али был глупцом, поверившим ему! А учение о приходе Махди, прекрасное, наполненное тайной учение о приходе спасителя, было лишь сказочкой, придуманной для глупой толпы! Я закричал: «Зачем вы тогда обманываете людей?!» Он серьезно посмотрел на меня. «Разве ты не видишь, что мы стали рабами турок? – сказал он. – Что Багдад с ними в союзе и что народ недоволен? Для них имя Али свято. Мы воспользовались им, чтобы объединить народ против султана и халифа». Я словно язык проглотил. Как безумный я побежал домой, бросился на постель и заплакал. В последний раз в жизни. Мой чудесный мир был разрушен. Я заболел и сорок дней и ночей был на пороге смерти. Наконец лихорадка отступила и силы вернулись ко мне. Но к жизни я вернулся уже другим человеком.

Задумавшись, Хасан замолчал. Мириам, все это время не сводившая взгляда с его губ, спросила:

– Как так случилось, ибн Саббах, что ты сразу поверил в это безбожное учение, если первый учитель тебя полностью разочаровал?

– Попытаюсь объяснить. Первый да’и действительно провозглашал некие вполне ясные «истины», но за ними я ощущал нечто, что будило во мне подозрения. Они не удовлетворили моей любознательности, моей жажды истины и некоего высшего знания. Я старался принять их как настоящие истины, но мое сердце отвергло их. Да, того, что мне рассказал другой учитель, я тоже сразу не понял. Но это учение запало мне в душу, словно какое-то далекое предчувствие чего-то темного и страшного, что однажды откроется моему пониманию. Мой разум хотел отвергнуть его, но сердце его приняло. Выздоровев, я решил жить так, чтобы созреть и вознестись к такому состоянию, чтобы слова рафика стали для меня само собой разумеющимися или же чтобы я ясно понял их ошибочность. «В реальной жизни необходимо проверить, – сказал я себе, – верны ли слова рафика». Я решил, что буду изучать все, что известно человечеству, без исключения. Возможность мне вскоре представилась. Я был молод и просто не мог молчать. С каждым, кто был готов слушать, я стал говорить о вещах, будораживших мой дух. Отец, и без того слывший тайным шиитом, испугался. Чтобы снять с себя подозрения в ереси, он отправил меня в Нишапур, в школу к Мувафику Эдину, прославленному ученому юристу и суннитскому догматику. У него я познакомился с Омаром Хайямом и, позже, с великим визирем Низамом аль-Мульком... О нашем учителе говорить особо нечего. Он, конечно, наизусть цитировал многих авторов и знал Коран от первой до последней суры, но ни в коей мере не мог удовлетворить моей жажды знаний... Тем сильнее на меня повлияло знакомство с моими одноклассниками. Будущий визирь происходил, как и я, из Туса, и звали его так же, как и меня, Хасан бен Али. Он был лет на восемь или десять старше меня, и его знания, особенно в астрономии и математике, уже поражали обширностью. Но религиозные вопросы и поиск истины как таковой – все это его не неинтересовало. Тогда я впервые осознал, какая разница бывает между людьми. Он никогда не слышал, чтобы в Тус приезжали какие-либо учителя-исмаилиты, и никогда, как я, не переживал интеллектуальный кризис, который казался бы подобным смерти. И все же он был силен разумом и превосходил им остальных... А Омар был совсем другим. Он родился в Нишапуре и с виду казался кротким и спокойным. Но когда мы оставались одни, он шутил надо всем и по-настоящему никому не верил. Он был человек настроения, иногда бывал невероятно остроумен, так что его хотелось слушать день и ночь напролет, а потом становился мечтателен или угрюм. Он нам очень понравился. Каждый вечер мы собирались в саду его отца и составляли планы на будущее. Жасмин благоухал, и ночные бабочки пили мед с его цветов. А мы сидели под деревьями и пряли нить своей судьбы... Однажды, как сейчас помню, я в приливе какого-то желания покрасоваться перед ними сказал, что я член тайного братства исмаилитов. Я рассказал им о своей встрече с теми учителями и объяснил учение исмаилитов. Его суть я определил борьбой против сельджукских правителей и багдадского халифа, ставшего их рабом. Увидев удивление товарищей, я воскликнул: «Вы что, хотите, чтобы мы, потомки Хосровов и иранских царей, потомки Рустама, Фархада и Фирдоуси, прислуживались этим туркестанским конокрадам? Если их знамя черное, пусть наше будет белым. Ведь одно это позорно – пресмыкаться перед чужеземцами и кланяться варварству!» Я задел их за живое. «Что нам делать?» – спросил Омар. Я ответил: «Нужно постараться как можно быстрее занять высокое социальное положение. Тот, кому первому это удастся, должен будет помочь остальным двоим». Они согласились, и мы все трое принесли священную клятву.

Хасан замолчал, и Мириам теснее прижалась к нему.

– Действительно, жизнь как сказка, – сказала она задумчиво.

– Но я, – сказал Хасан, – в глубине души по-прежнему тосковал по тем сказкам из первой юности, по непреодоленной вере в приход Махди и великим тайнам наследства Пророка. Эта рана все еще тайно кровоточила, все еще болело первое большое разочарование. Однако доказательства учения о том, что все неправда, начали накапливаться! Ведь точно так же, как шииты отстаивали свои убеждения, сунниты отстаивали свои. Точно так же горели своей верой христиане всех сект, иудеи, брахманы, буддисты, огнепоклонники и язычники. Философы всех направлений твердили свое, отрицая друг друга, этот верил, что бог один, тот – что их много, третий – что бога нет и все происходит по воле случая. Я все больше и больше стал понимать высокую мудрость да’и-исмаилитов. Истина нам недоступна, истины для нас нет. Как тогда поступать? Если ты понял, что не можешь ничего познать, ничему не веришь, тогда тебе все позволено, тогда следуй своим страстям. Действительно ли это последнее, что возможно познать? Учиться, узнавать обо всем – это было моей первой страстью. Я был в Багдаде, Басре, Александрии, Каире. Я изучил все науки – математику, астрономию, философию, химию, физику и биологию. Я вникал в иностранные языки, в жизнь и мышление чужеземцев. Все ближе мне становилось учение исмаилизма... Но я был еще молод, и меня начало волновать, что значительная часть человечества теряется в заблуждениях и предается глупым вымыслам и лжи. Мне стало казаться, что моя задача на этом свете – начать сеять истину, чтобы открыть человечеству глаза и освободить его от заблуждений и от обманщиков, насаждающих эти заблуждения. Исмаилизм стал моим знаменем борьбы с ложью и заблуждениями, а сам себя я стал видеть сильным факелоносцем, освещающим человечеству путь из тьмы его незнания. Как же горько я вновь ошибся! Конечно, все наши братства принимали меня за великого борца за дело исмаилизма, но, когда я объяснял предводителям свой план просвещения народа, они качали головами и предостерегали меня. Отовсюду меня гнали, и тогда мне начало казаться, что предводители намеренно скрывают правду от народа, держа его в заблуждении ради личной выгоды. Поэтому в своих путешествиях я начал обращаться прямо к народу. На базарах, в караван-сараях, в паломничествах я говорил людям, что все, во что они верят, ошибочно и что они умрут жаждущими, лишенными истины, если не отбросят все эти сказки и ложь. В итоге я вынужден был бежать от града бросаемых в меня камней и гнусной брани. Тогда я попытался открыть глаза более умным людям. Многие внимательно слушали меня. Но когда я заканчивал, они отвечали, что они, конечно, и сами иногда сомневались, но все же им кажется полезнее иметь твердую почву под ногами, чем блуждать в постоянной неуверенности и вечном отрицании. Не только простым людям из толпы, но и возвышенным умам осязаемая ложь была приятнее, чем неуловимая истина. Все попытки просветить будь то отдельных людей, будь то толпу провалились. Ведь истина, которая была для меня высшей ценностью, для других ничего не стоила. Тогда я отрекся от своей выдуманной миссии и сдался. На эти попытки я потратил много лет. И, посмотрев, чего достигли за это время мои одноклассники, я увидел, что сильно отстал от них. Мой тезка из Туса поступил на службу к одному сельджукскому князю, как раз в то время тогдашний султан Алп-Арслан Шах позвал его на службу к своему двору в качестве визиря благодаря его способностям государственного деятеля. Омар прославился как математик и звездочет, и Низам аль-Мульк, сдержав свою юношескую клятву, выделил ему из казны ежегодное жалование тысячу двести золотых динаров. Мне захотелось посетить Омара в его доме в Нишапуре. Было это лет двадцать назад, я отправился в путь и удивил своего бывшего одноклассника, застав его за вином, девушками и книгами. Мой вид не вызывал особого доверия, и даже этот равнодушный человек вздрогнул, увидев меня. «Что с тобой случилось?! – воскликнул он, узнав меня. – Можно подумать, ты явился прямо из преисподней, настолько ты высушен и обожжен...» Он обнял меня и пригласил быть его гостем. Я ощутил уют его дома и после многих лет наконец наслаждался спокойствием и мудрыми разговорами за вином. Мы рассказывали друг другу обо всем, что с нами приключилось. Мы также делились своими умственными достижениями и жизненным опытом, и, к своему общему удивлению, мы обнаружили, что пришли, каждый своим особым путем, к необычайно подобным выводам. Он шагу не сделал из дома, а я объездил почти полмира. Он сказал: «Если бы я нуждался в подтверждении, что я на правильном пути в своих поисках, тогда сегодня я получил бы его из твоих уст». А я ответил: «Сейчас, когда я говорю с тобой и мы находимся в таком согласии, я чувствую себя как Пифагор, слышавший дрожание звезд во Вселенной, сливавшееся в гармонию сфер». Мы говорили о возможности познания. Он сказал: «Конечное познание невозможно, ведь наши чувства обманчивы. А они единственные посредники между окружающим миром и нашей мыслью, нашим разумом». «Именно так говорят Демокрит и Протагор, – заметил я. – Поэтому люди и осуждали их как безбожников и до небес превозносили Платона, кормившего их сказками». «Простолюдины с давних пор таковы, – заключил Омар. – Они боятся неопределенности, и поэтому ложь, утверждающая нечто ясное, им милее возвышенного познания, не предлагающего твердой почвы под ногами. Тут ничего не поделаешь. Тот, кто желает быть для народа пророком, должен обращаться с ним как родитель с ребенком – кормить сказками и вымыслами. Тогда он будет казаться народу недосягаемым мудрецом». «Но Христос и Мухаммед желали народу добра?» «Да, – ответил Омар. – Они желали народу добра, но в то же время они осознали всю его безнадежную глупость. Из жалости они выдумали для людей сказку о рае, который станет им наградой за все их страдания на этом свете». «Почему, думаешь, Мухаммед допустил, чтобы тысячи погибли за его учение, основанное на сказке?» «Думаю, потому, – ответил он, – что знал, что они все равно поубивали бы друг друга, но по более низменным причинам. Он хотел создать для них царство счастья на земле. Для этого он выдумал свои разговоры с архангелом Гавриилом, иначе бы ему не поверили. Он пообещал им райские наслаждения после смерти, тем самым сделав их храбрыми и непобедимыми». Я подумал и сказал Омару: «Мне кажется, что сегодня никто не пошел бы с удовольствием на смерть ради обещания, что потом попадет в рай». «Народы тоже стареют, – сказал он. – Мысль о рае поистерлась и больше не вызывает прежней радости. Люди верят в него лишь потому, что слишком ленивы, чтобы ухватиться за что-то новое». «Значит, ты думаешь, – спросил я Омара, – что сегодня пророк, проповедующий людям о рае, чтобы привлечь их на свою сторону, потерпел бы большую неудачу?» Омар улыбнулся: «Очень большую. Ведь погасший факел не загорится вновь, и вновь не зацветет увядший тюльпан. Народ доволен своими маленькими радостями. Если у тебя нет ключей, которыми ты открыл бы народу врата в рай на земле, лучше оставить мысль стать пророком». Как громом пораженный, схватился я за голову. В шутку Омар высказал мысль, загоревшуюся в моей душе словно пожар. Да, толпы хотели сказок и небылиц, им нравилось слепое блуждание. Омар пил вино. А у меня в один миг родился план, казавшийся мне таким сильным и неизмеримым, какого свет не видел. Испытать пределы человеческой слепоты! Достичь с ее помощью наивысшей власти и независимости от всего света! Воплотить небылицу в жизнь! Превратить сказку в реальность, чтобы войти в историю! Поставить великий опыт над человеком!

Оттолкнув Мириам, которая никогда не видела его таким возбужденным, он вскочил и забегал вокруг бассейна. В нем было будто что-то чудовищное. Ей показалось, что он, должно быть, безумен. В ней зародилось отдаленное подозрение о том, что значат его слова. Она несмело спросила:

– И что ты тогда сделал?

Хасан резко остановился. Он сосредоточился, вновь обрел самообладание, и на его губах заиграла не то игривая, не то насмешливая улыбка.

– Что я тогда сделал? – повторил он ее вопрос. – Я искал возможность сделать сказку былью. И наконец я пришел в Аламут. Сказка стала явью, рай создан и ждет своих посетителей.

Мириам пристально смотрела на него. Глядя ему в глаза, она медленно произнесла:

– Ты можешь быть тем, кем я представляла тебя в своих грезах.

Хасан весело усмехнулся:

– И кто же я?

– Позволь выразиться иносказательно: ужасный мечтатель из преисподней.

Хасан странно рассмеялся.

– Очень мило, – сказал он. – Теперь ты знаешь о моих намерениях, и пришло время дать тебе точные указания. Любой житель этих садов, который хоть о чем-либо проговорится гостям, будет казнен. Ты будешь молчать об этом. Исключений нет. Надеюсь, ты поняла. Нужно донести до девушек, что они из высших соображений должны вести себя так, будто они в настоящем раю. В этом пока заключается твоя задача. Будь готова. Завтра вечером жди меня снова. Доброй ночи!

Он нежно поцеловал ее и быстро ушел. На берегу его ждал Ади с лодкой. Сев в лодку, Хасан тихо приказал:

– К Апаме!

* * *

Его старая подруга ждала его в павильоне, очень похожем на первый. Она то величественно возлежала на подушках, то в нетерпении вставала и начинала ходить по павильону. Она постоянно смотрела на двери, говорила сама с собой, злилась и ругалась вполголоса, махала руками, доказывая что-то невидимому собеседнику. Услышав шаги, она с достоинством выпрямилась и сделала пару шагов к дверям.

Увидев ее, Хасан с трудом сдержал насмешливую улыбку. На Апаме была ее самая торжественная одежда. На шее и ушах, на руках и ногах висели все ее украшения. На голове сияла прекрасная золотая диадема с блестящими самоцветами. Почти так же была она одета и украшена тридцать лет назад в Кабуле, когда они познакомились на торжестве у одного индийского князя. Но какова была разница между той Апамой и этой! Вместо полных упругих рук – кости, обтянутые увядшей, потемневшей, морщинистой кожей. Впалые щеки она ярко нарумянила, так же ярко накрасила губы. Волосы, брови и веки она покрасила в черный. Хасану она казалась живым примером того, как преходяще все живое.

Она поспешно поцеловала его руку и пригласила сесть с ней на подушки. Затем сказала с укором:

– Идешь от этой. Раньше ты приходил так быстро, что я даже не успевала присесть.

– Чепуха, – сказал Хасан, недовольно сощурив глаза. – Я позвал тебя по важному делу. Оставим прошлое, его у нас и так никто не отберет.

– Ты, может, жалеешь?

– Разве я говорил такое?

– Нет. Но...

– Никаких «но»! Я спрашиваю, все ли готово?

– Все так, как ты приказал.

– Сады будут в распоряжении гостей. Я хочу полностью полагаться на тебя.

– Во мне не сомневайся. Я никогда не забуду, что ты вытащил меня из нищеты.

– Хорошо. Как продвигается обучение?

– Как только может, учитывая, что там собрались молодые гусыни.

– Хорошо.

– Я чувствую своим долгом кое о чем тебя предупредить. Эти твои евнухи мне не кажутся достаточно надежными.

Хасан посмеялся:

– Старая песня. Нет ничего поновее?

– Я не имею в виду, что ты не можешь на них положиться. Для этого они слишком трусливы. Но я подозреваю, что у некоторых осталось что-то мужское.

Настроение Хасана все улучшалось.

– Ты их проверила?

Она с негодованием отстранилась:

– Что ты обо мне думаешь? С этими псами?

– А как иначе тебя посетила эта забавная мысль?

– Они вертятся вокруг девушек, что подозрительно! Им от меня не скрыться. И еще кое-что...

– Что?

– Недавно мне Мустафа кое-что показал издали.

Хасана распирал скрываемый смех:

– Не сходи с ума. Ты стара и близорука. Он что-то другое подсунул, чтобы поиздеваться над тобой. Не думаешь же ты, что при виде тебя он мог бы возбудиться?

– Обижаешь. Ну и пусть они тогда испортят твоих девушек.

– Для этого они и предназначены.

– Но ведь к одной ты не ровно дышишь?

– Перестань. Разве не видишь, что я стар?

– Не настолько, чтобы не влюбиться по уши.

Втайне Хасан необычайно забавлялся.

– Если так, тебе бы оставалось лишь поздравить меня. К сожалению, я чувствую себя потухшим вулканом.

– Не притворяйся. Но правда в том, что в твои годы больше подходит что-то более зрелое.

– Должно быть, это «что-то» – Апама? Ах, ах, моя старушка. С любовью как с мясом – чем старше зубы, тем мягче должна быть ягнятина.

Слезы навернулись на глаза Апамы, но она героически проглотила обиду.

– Почему ты держишься за одну? Разве не знаешь мудрость, что частая смена женщин помогает мужчине оставаться свежим и предприимчивым? Сам Пророк подал пример. Недавно я наблюдала в купели за молодой перепелкой. Все на ней было упругим и тугим. Я сразу подумала о тебе. Ей нет и четырнадцати...

– И зовут ее Халима. Знаю, знаю. Я держал ее в руках еще до того, как ты ее увидела. Это я передал ее Ади. Но скажу я тебе, что для мудреца и одной слишком много.

– Но почему именно она? Разве ты ею еще не насытился?

Хасан неслышно рассмеялся:

– Как гласит мудрость, будь скромен, и овсяная лепешка будет с каждым днем казаться вкуснее райских яств.

– Как тебе не надоест это ее напыщенное невежество!

– Белая кожа и розовые губы в таких вопросах перевешивают глубокие знания.

– Однажды ты сказал мне, я хорошо помню, что за три месяца, проведенные вместе со мной, ты научился большему, чем за десять лет до этого.

– В молодости нужно учиться, а в старости учить.

– Но скажи мне все же, что тебя влечет именно к ней?

– Не знаю, может, некое родство душ?

– Ты это говоришь, чтобы обидеть меня.

– Мне бы это и в голову не пришло.

– Это еще обиднее!

– Хватит, хватит. На старости лет тратишь время на ревность.

– Что ты сказал? Я ревную? Апама, жрица любви, перед которой пали на колени три князя, семь царских наследников, один будущий халиф и более двухсот рыцарей и дворян – она ревнует, да еще и к какой-то дурехе, к крещеной потаскухе?!.

Ее голос дрожал от гнева.

Хасан сказал ей:

– Дорогая моя, эти времена в прошлом! С тех прошло тридцать лет, твой рот без зубов, твои кости без мяса, твоя кожа без соков...

Она начала всхлипывать:

– Думаешь, ты лучше меня?

– Не дай Аллах, чтобы я думал что-то подобное! Лишь в одном разница между нами: я стар и смирился с этим. Ты тоже стара, но не признаешь этого.

– Ты пришел посмеяться надо мной.

Крупные слезы текли по ее щекам.

– Ни в коем случае, моя старушка. Будем мудры. Я послал за тобой, потому что нуждаюсь в твоем опыте и умениях. Ты сама только что сказала, что я спас тебя от нищеты, позвав в свою крепость. Я даю тебе все, что захочешь. Я всегда ценил лишь то, что выделяет человека из толпы. Поэтому я глубоко восхищаюсь твоими познаниями в искусстве любви. И я полностью доверяю тебе. Чего еще ты хочешь?

Она была тронута, но не переставала плакать. Хасан втайне смеялся. Он наклонился к ней и прошептал на ухо:

– Ты все еще очень хочешь...?

Она резко взглянула на него.

– Ничего не могу с собой поделать, – сказала она и прижалась к нему. – Такая уж я есть.

– Тогда пришлю к тебе сильного африканца.

Оскорбленная, она отстранилась:

– Ты прав. Я слишком стара и уродлива. Но мне так несказанно больно, что столько хорошего ушло навсегда.

Хасан встал и сказал серьезным голосом:

– Подготовь павильоны к приему гостей. Все вымой и прибери. Смотри, чтобы девушки не болтали и ничего не выведывали. Учеба окончена. Нас ждут великие события. Завтра жди меня снова. Я дам тебе подробные указания. У тебя есть какие-то пожелания?

– Нет, мой господин. Спасибо тебе. Но не хотел бы ты попробовать с какой-то другой?

– Нет, спасибо. Доброй ночи!

* * *

С тяжелым сердцем вернулась Мириам в свою спальню. То, что Хасан рассказал ей этой ночью, было слишком тяжело переварить. Она ощущала лишь то, что здесь работает страшный ум, для которого все окружающее – люди, животные и природа – лишь средство для воплощения некоего темного наваждения. Она любила Хасана, боялась и уже начала понемногу ненавидеть. Ей очень захотелось поговорить, обменяться хотя бы парой слов с созданием, лишенным зла. Она подошла к постели Халимы и в полутьме наблюдала за девушкой. Мириам показалось, что та лишь притворяется спящей.

– Халима! – шепнула Мириам, садясь на край ее постели. – Я знаю, ты притаилась. Посмотри на меня.

Халима открыла глаза и откинула одеяло с груди.

– Что случилось?

– Ты умеешь хранить тайны?

– Умею, Мириам.

– Как могила?

– Как могила.

– Если узнают, что я тебе рассказала, нам обеим отрубят головы. Войска султана осаждают крепость...

Халима вскрикнула:

– Что с нами будет?

– Т-ш-ш. Тихо. Сайидна позаботится о нас. Теперь за любое непослушание грозит смерть. Нас ждут тяжелые испытания. Знай – никому, кто бы тебя ни спросил, ты не смеешь выдать, ни где мы находимся, ни кто мы.

Она поцеловала Халиму в щеку и легла к себе.

Этой ночью ни одна из них не сомкнула глаз. Мириам казалось, что в ее голове переворачиваются горы. Весь мир висел на кончике ножа. В какую сторону он склонится в ближайшие дни?

Халима ощущала сладкий трепет. Вся эта жизнь была словно сказочное приключение! Турки осаждали крепость, а Сайидна защищал ее от них, и никто ничего не видел и не слышал. И все же их подстерегала большая опасность. Как все это было таинственно и прекрасно!

Седьмая глава

Ранним утром следующего дня юноши оседлали коней и понеслись со своими учителями из крепости. Попарно в идеальном строю они прошумели по мосту и таким же строем пронеслись по ущелью. Тех, кто ехал со стороны потока, от крутого склона отделяла лишь пара шагов. Но никто не упал в воду.

На плоскогорье Минучехер остановил их под низким пологим холмом. Ученики дрожали от лихорадочного напряжения. Их беспокойство передалось и коням, нетерпеливо ржавшим под ними. Наконец приехал Абу Али в сопровождении да’и Ибрахима, перекинулся парой слов с сотником и поскакал с да’и на вершину холма.

По команде Минучехера обе колонны бросились врассыпную. Они делали сложные и затейливые повороты, то нападая, то уклоняясь, – и все это слаженно, в безупречном порядке.

Абу Али на своем низком косматом белом коне наблюдал с вершины холма за происходящим внизу и сообщал да’и свои замечания.

– Минучехер хорошо обучил их, – сказал он. – Не буду скрывать. Но не знаю, насколько этот турецкий стиль подходит для горной местности. Мы в свое время атаковали каждый сам по себе, порубили все, что попалось под саблю, а потом мгновенно рассредоточились. Два-три раза мы повторили такой налет, и противника было уже не видать.

Когда юноши во время следующего упражнения изменили метод атаки, разбив строй и нападая друг на друга по отдельности, его глаза засияли удовлетворением. Он погладил свою редкую бородку и утвердительно закивал. Он спешился, повел коня с холма за собой, на тенистом склоне расстелил на земле ковер и сел на него, скрестив ноги. Да’и, приехавшие с ним, окружили Абу Али.

Сотник дал новую команду. Ученики спешились и, сняв рубашки, остались в легких чешуйчатых кольчугах. Вместо тюрбанов надели плотные боевые шапки. Они отложили копья и взяли щиты и дротики.

В пешем строю они показали себя не хуже, чем в конном. Сотник незаметно бросил взгляд на великого да’и и увидел, что тот тихо улыбается.

Пришел черед показать различные боевые умения. На достаточном расстоянии расставили мишени и начали стрелять по ним из луков. Ибн Тахир и Сулейман промахнулись лишь один раз из десяти, остальные были почти так же успешны.

Затем начались соревнованования по метанию дротиков. Сперва в присутствии великого да’и все юноши были как на иголках и молча выполняли команды, но, увидев его довольное покачивание головой, они успокоились и воодушевились. Начали поддевать друг друга и подкалывать. Каждый хотел проявить себя лучшим образом. Юсуф со своим сильным замахом не промахнулся ни разу. Сулейман не хотел сдаваться и весь раскраснелся от напряжения.

– Придется тебе повалить еще много волов, – смеялся над ним Юсуф.

Сулейман сжал губы, вскинул дротик и метнул с разворота. Оружие просвистело в воздухе, но Сулейману не удалось превзойти Юсуфа. При следующем заходе Юсуф превзошел сам себя.

– Очень хорошо, – похвалил его Абу Али.

Зато в бою на саблях никто не мог сравниться с Сулейманом. Юноши сражались по двое, проигравший выбывал из дальнейшего соревнования. Ибн Тахир победил Обейду и ибн Вакаса, но сдался под натиском Юсуфа. Сулейман разбил всех своих противников одного за другим, и в конце концов ему предстояло сразиться с Юсуфом. Он спрятался за щит, но его глаза, выглядывавшие над щитом, насмехались над соперником.

– Теперь покажи, какой ты герой, – дразнил он Юсуфа.

– Рано радуешься, быстроногий кузнечик, – ответил Юсуф. – В метании копья ты не так уж преуспел.

Они бросились в бой. Юсуф знал, что его преимущество в весе, поэтому он со всей силы набросился на своего соперника. Но Сулейман широко расставил длинные ноги и ловко уклонялся от ударов лишь движениями туловища, не сходя с места. Вдруг обманным маневром он заставил соперника переместить щит не туда, и затем прекрасным движением пробил кольчугу.

Ученики и старейшины засмеялись, а Юсуф фыркнул от гнева.

– Еще раз, если у тебя хватит сил! – воскликнул он. – Теперь ты меня не обманешь.

Минучехер хотел разнять их, но Абу Али дал знак оставить их. Они снова скрестили сабли.

Юсуф набросился на Сулеймана, как разъяренный бык, и стал наносить удары по его щиту. Сулейман смеялся над ним из-за щита. В широкой стойке он ловко перемещал центр тяжести. Внезапно он наклонился далеко вперед и ударил Юсуфа под его щитом прямо в грудь.

Это вызвало шумное одобрение.

Абу Али встал, взял у ближайшего ученика из рук щит и саблю и вызвал Сулеймана помериться силами.

Все взгляды устремились на них. Абу Али был стар, и никто не мог подумать, что он еще способен к бою. Сулейман смущенно взглянул на сотника.

– Выполняй приказ, – сказал тот.

Сулейман нерешительно занял позицию.

– Пусть тебя не смущает, что я без кольчуги, мой мальчик, – доброжелательно сказал великий да’и. – Хочу проверить, в форме ли я еще. Может, мне это пригодится.

Он замахнулся саблей перед щитом Сулеймана, бросая ему вызов. Но Сулейман, очевидно, не знал, что делать.

– Чего ты ждешь? Бей! – злился великий да’и.

Сулейман приготовился к нападению, но не успел опомниться, как сабля вылетела у него из руки: из-под плаща соперника показался локоть размером с детскую голову.

По рядам прокатился удивленный шепот. Абу Али лукаво посмеивался.

– Попробуем еще раз? – спросил он.

Теперь Сулейман серьезно подготовился. Он поднял щит к глазам и внимательно следил за своим опасным соперником.

Они схватились. Абу Али некоторое время умело отражал атаки, а потом сам с силой атаковал. Сулейман стал уворачиваться, пытаясь обмануть его своими хитростями. Но старик был готов ко всему. Наконец он нанес неожиданный удар, и сабля Сулеймана вновь выпала у него из руки. Абу Али с довольной улыбкой вернул саблю и щит.

– Ты будешь хорошим борцом, мой Сулейман, – сказал он, – когда у тебя за плечами будет полсотни битв и поединков, как у меня.

Жестом он показал Минучехеру, что доволен. Потом, обернувшись к ученикам, стоявшим в два стройных ряда, он сказал:

– Сейчас вы покажете, как вы развили силу воли. Абдуль-Малик, ваш учитель, сейчас в пути, и я испытаю вас вместо него.

Он подошел к ним, смерил их холодным взглядом и дал команду:

– Задержите дыхание!

Его взгляд переходил с одного лица на другое. Он видел, как ученики краснели, как набухали вены на их шеях и висках и как постепенно выпучивались их глаза. Внезапно один из учеников упал. Абу Али подошел к нему и с интересом наблюдал. Увидев, что тот вновь начал дышать, он довольно кивнул.

Один за другим ученики падали наземь. Абу Али посмотрел на да’и и сотника и насмешливо заметил:

– Да уж! Как груши осенью.

Наконец остались лишь трое: Юсуф, Сулейман и ибн Тахир. Великий да’и подошел к ним вплотную и внимательно следил за их ноздрями и ртами.

– Нет, не дышат, – сказал он тихо.

Тогда Юсуф закачался. У него слегка подогнулись колени, и он резко свалился на землю. Потом задышал, открыл глаза и непонимающе смотрел вокруг.

Вдруг, словно подрубленное дерево, свалился Сулейман.

Ибн Тахир продержался еще пару секунд. Абу Али и Минучехер обменялись одобрительными взглядами. Наконец и ибн Тахир закачался и упал.

Едва Абу Али хотел дать новую команду, из крепости диким галопом прискакал гонец и передал им приказ поспешить к верховному повелителю, а испытания продолжить после обеда в здании школы.

Великий да’и приказал седлать коней и первый поскакал через ущелье.

* * *

Вскоре после того, как ученики утром покинули крепость, стражник на вершине башни заметил, что чужой голубь кружит вокруг голубятни. Он сообщил об этом смотрителю почтовых голубей, и тот поспешил на башню с натянутым луком. Но голубь меж тем успокоился и дался в руки. К его лапке был привязан большой свиток. Смотритель голубятни побежал к верховному повелителю и передал голубя одному из его телохранителей.

Хасан развернул свиток и прочитал:

«Голубь был послан до приезда моего гонца в Рудбар, – подумал Хасан. – Или гонца по дороге поймали турки. Значит, боевая пляска началась».

Он усмехнулся своему спокойствию.

«Скорей бы юноши были посвящены», – сказал он себе.

Он взял из шкафа кусочек шелка, подобный тому, какой был у голубя на лапке, и написал на нем приказ Бузург-Умиду немедленно прибыть в Аламут. Только он собирался послать за одним рудбарским голубем, как стражник вновь принес пернатого гонца со стрелой смотрителя в горле. Хасан снял с его лапки письмо, в котором мелким почерком значилось:

Лицо Хасана посинело, его рот скривился в страшном гневе. Его трясло от ярости, он забегал по комнате как одержимый.

– Преступный сын! – кричал он. – Брошу его в кандалы, задушу своими руками!

* * *

Когда пришел великий да’и, Хасан молча вручил ему оба полученных письма. Абу Али внимательно прочитал их и сказал:

– Не могу придумать, как спасти эти две крепости. Но ты сказал, что у тебя наготове действенное оружие, и я тебе доверяю.

– Правильно, – ответил Хасан. – Я пошлю в Рудбар и Зур Гумбадан пару голубей с указаниями. Мой преступный сын и все недовольные должны быть брошены в темницу. Их должны морить жаждой и голодом. Остальные должны стоять до конца.

Он написал второе письмо и послал за голубями для обеих крепостей. С Абу Али они привязали шелковые тряпочки с указаниями к лапкам голубей, и Хасан сам отнес их на вершину башни и выпустил.

Вернувшись, он сказал великому да’и:

– Сначала нужно посвятить учеников. Они скала, на которой я хочу построить крепость нашего могущества. Как они проявили себя на испытаниях?

– Я ими доволен, – ответил Абу Али. – Минучехер и Абдуль-Малик сделали из них воинов, которым нет равных.

– Скорей бы приехал Бузург-Умид, – вполголоса проговорил Хасан. – Вы увидите, какой сюрприз я для вас приготовил.

– Действительно, я уже долго укрощаю свое любопытство, – с улыбкой сказал Абу Али.

* * *

После третьей молитвы ученики продолжили испытания. Они с учителями собрались в столовой, а когда пришел Абу Али, начался экзамен.

Ученики сразу заметили, что великий да’и вел себя иначе, чем утром. Он сидел на подушках, прислонившись к стене, и хмуро смотрел в пол перед собой. Казалось, он не слушал, что говорили ученики, а думал совсем о другом.

Абу Сорака начал задавать вопросы по истории исмаилизма. Первые четверо уже ответили, и казалось, что экзамен будет проходить так же гладко, как утром. Но на пятом ученике великий да’и вмешался в разговор и стал сам задавать вопросы.

– Плохо, – сказал он, не получив точного ответа.

Абу Сорака поспешил к ибн Тахиру, который на все вопросы отвечал хорошо.

– Давайте дальше, – сказал великий да’и. – Я хотел бы услышать и тех, кто не так хорошо разбирается.

Джафар и Обейда успешно справились с этой опасностью. Когда Абу Сорака вызвал Сулеймана, Абу Али ехидно усмехнулся в бороду.

Сулейман отвечал коротко и резко, будто все знал. Но почти все, что он сказал, было или недостаточно, или совсем неверно.

– Ты плохо сражаешься на саблях с истиной, – качая головой, сказал Абу Али. – Фидаин должен иметь разум, который никогда не подводит.

В отчаянии Сулейман сел на место.

Наконец пришла очередь Юсуфа. Хоть ученики и боялись за него, втайне они забавлялись.

Абу Сорака оставил для него самый легкий вопрос – перечислить имамов от Али до Исмаила. Но Юсуф так переживал, что сбился уже на третьем.

– Клянусь бородой мученика Али! – воскликнул великий да’и. – Я не хочу быть в ответе за такое невежество.

Абу Сорака свирепо посмотрел на Юсуфа, а тот, еле живой, сел на место.

Проще вышел из положения аль-Хаким, задававший вопросы после Абу Сораки. Он понимал, что Абу Али не знает его философских объяснений устройства человека, поэтому кивал на каждый ответ, даже неправильный.

В географии ученики были хорошо подкованы. Сотник довольно улыбался, и Абу Али быстро закончил с этим предметом.

Экзамены по грамматике, счетоводству и стихосложению тоже были быстро окончены. Лишь на догматике великий да’и вновь остановился. Этот предмет он считал самым важным. Ибрахим задавал свои ясные и простые вопросы, а ученики на них в основном хорошо отвечали.

– Проверим еще, насколько развит прирожденный ум наших учеников, – прервал экзамен Абу Али. – Ты, Юсуф, большой умелец метать дротик, скажешь нам, кто ближе Аллаху: Пророк или архангел Гавриил?

Юсуф встал и безнадежно посмотрел на него. Абу Али стал спрашивать всех подряд. Называли то одного, то другого, но никто не мог обосновать свой ответ.

Великий да’и злорадно смеялся.

– Ты скажи, ибн Тахир, – наконец сказал он.

Ибн Тахир встал и спокойно ответил:

– Аллах послал архангела Гавриила к Мухаммеду с известием, что тот был избран Пророком. Если бы у Аллаха не было намерения выделить из всех именно Мухаммеда, он мог бы доверить дело пророка непосредственно своему ангелу. Раз он этого не сделал, то Мухаммед в раю стоит впереди архангела Гавриила.

– Это правильный ответ, – сказал Абу Али. – Теперь объясни нам еще вот что: в каком отношении находятся Пророк и Сайидна?

Ибн Тахир улыбнулся. Подумав, он ответил:

– Отношение Сайидна к Пророку – это отношение младшего к старшему.

– Верно. Тогда кто обладает большей властью над верующими?

– Сайидна. Ведь у него есть ключ, открывающий райские врата.

Абу Али встал, а за ним встали и все остальные. Он переводил взгляд с одного ученика на другого, а потом торжественно произнес:

– Идите умойтесь и оденьтесь торжественно. Будьте счастливы, наступает самое большое событие в вашей жизни. При пятой молитве вы все будете посвящены.

Слегка улыбнувшись, он поклонился и быстрым шагом удалился.

* * *

Поспел гонец из Рея и доложил Хасану, что конница, которую послал Музаффар, уже в пути. В замке ее можно ожидать этой ночью. Сразу за ним прискакал один из соглядатаев и сообщил Хасану, что турецкий авангард быстро приближается к Аламуту и может быть здесь уже на исходе ночи или рано утром.

Хасан сразу велел позвать Абу Али и Минучехера. Он принял их в передней и поделился новостями. Хасан разложил на полу карту, и втроем они стали обдумывать, как показать зубы войскам султана.

– Я пошлю навстречу людям Музаффара гонца, – сказал Хасан. – Будет лучше, если они вообще не поедут к нам в крепость, а под началом Абдуль-Малика отправятся к дороге, ведущей из Рудбара. Там пусть подождут турок в засаде. А затем пусть следуют за ними на достаточном расстоянии. Мы встретим врага перед Аламутом, а они пусть задавят его сзади. Так мы сможем перемолоть их, словно между двумя жерновами.

Абу Али и сотник были согласны с планом. Они выбрали воина, который должен отправиться с небольшим отрядом навстречу людям Музаффара. Минучехер ушел отдавать необходимые распоряжения, а Хасан спросил великого да’и, как дела у учеников.

– Не в каждом из них скрыт Пророк, – усмехнулся Абу Али. – Но все они полны горячности, и их вера непоколебима.

– Это главное, да, это важнее всего, – ответил Хасан, потирая руки. Их обоих охватило лихорадочное чувство приближения судьбоносных событий.

– Теперь ты пойдешь посвятить учеников. Смотри, я написал тебе слова клятвы. Будешь говорить им о торжественности сегодняшнего события, о героизме мучеников, будешь говорить горячо, возвышенно, разожжешь огонь в молодых душах и наполнишь их пылом и решимостью. Будешь грозить ужасными наказаниями и погибелью, если они не будут покорны. Сколько лет я мечтал взрастить таких учеников по своему замыслу, изменить их природу в своих целях, чтобы построить на них могущественную организацию! Наконец, наконец я дождался этого!

– Знаешь, я всегда полагался на твою мудрость, – сказал Абу Али. – Я уверен, что и для своих нынешних действий у тебя есть свои причины. Но я не могу избавиться от мысли, что было бы лучше, если бы ты сам посвятил учеников. Смотри! Они так жаждут однажды увидеть тебя, ощутить, что ты живой человек, а не некая невидимая сила, которой они должны быть покорны. Это неизмеримо возвысит момент посвящения.

– Это правда, но все же я не буду этого делать.

Хасан задумался и долго смотрел в пол перед собой, а потом добавил:

– Я знаю, что делаю. Если хочешь использовать людей как средство, тогда лучше особо не вдаваться в их заботы. При великих деяниях важно быть свободным и независимым от своего сердца. Когда прибудет Бузург-Умид, я вам все объясню. Знамя, которое ты вручишь фидаинам, готово. Иди и исполни мои указания. Посвящение важнее победы над турками.

* * *

Большой зал в доме верховного повелителя этим вечером превратили в молельню. Впервые ученикам позволили вступить в эту часть крепости. Стражу из евнухов с дубинами увеличили. Африканцы были в полном боевом снаряжении: в доспехах, шлемах и со щитами. Тревога охватила учеников, когда те оказались в торжественно пустом помещении, завешенном белыми покрывалами. Ученики были в белых рубахах и высоких белых фесках, шли босиком, как предписано. Да’и тоже были в белом. Они разделили учеников на группы и шепотом давали им указания, как вести себя во время торжественного обряда. Ученики дрожали от возбуждения, они были бледны и измучены, некоторых подташнивало.

Рог призвал к последней молитве. Появился Абу Али, тоже в белой рубахе и высокой белой феске. Он шел прямо по залу и наконец остановился перед учениками. Старейшины встали рядом с ним в два ряда. Торжество началось.

Сначала Абу Али монотонным голосом произнес вечернюю молитву. Затем, обернувшись к ученикам, стал говорить о смысле сегодняшнего посвящения, о радости, которая должна наполнять их, о покорности, которую должны они проявлять к Сайидна и его помощникам. Он рассказывал о блаженности мучеников и о ценности поданного ими примера, который должен стать их наивысшей целью.

– Близится самый светлый миг в вашей жизни, – сказал он. – Вы станете избранным отрядом, фидаинами, теми, кто жертвует собой за святое дело. Этой чести удостоитесь среди ста тысяч верующих лишь вы, двадцать человек. Но близится день испытаний, когда вам придется с оружием в руках доказать свою веру и свою преданность Сайидна. Враг стремительно приближается к Аламуту. Есть ли среди вас тот, кто в решающий миг дрогнет? Есть ли тот, кто хочет быть покаран за измену позорной смертью? Знаю, таких среди вас нет. Я замолвил за вас слово у Сайидна и попросил допустить всех вас к посвящению. Он был благосклонен к моей просьбе. Разве вы хотите оказаться недостойными его доброты и моего доверия? Смотрите, его именем я посвящаю всех вас в фидаины! Я буду произносить клятву, а вы все будете повторять за мной, называя свое имя. Когда вы принесете клятву, с вами произойдет великая перемена. Вы перестанете быть учениками и станете избранниками нашего Господина. Теперь слушайте и повторяйте за мной каждое слово!

Он развел свои большие широкие руки, поднял взгляд к потолку и преисполненным голосом произнес:

– Я... перед Аллахом, Пророком Мухаммедом, Али и всеми мучениками торжественно клянусь без колебаний выполнить любой указ нашего Господина или его помощника. Обещаю до последнего вздоха ценой собственной жизни защищать белое знамя исмаилитов. С этой клятвой я принял посвящение в фидаина, и никто не освободит меня от нее, кроме Сайидна. Ибо Аллах – бог, а Мухаммед – его Пророк. Прииди, аль-Махди!

Учеников потрясла торжественность момента. Их лица были словно восковые, а глаза лихорадочно горели. На губах играла блаженная улыбка. Юношей наполняла несказанная сладость. Они достигли цели, к которой так долго и упорно шли. Они приняли посвящение, которого так горячо жаждали.

Абу Али жестом указал Ибрахиму передать ему знамя. Великий да’и развернул его, и на белой поверхности засияли вышитые золотом слова пятого аята двадцать восьмой суры: «Мы пожелали оказать милость тем, кто был унижен на земле, сделать их предводителями и наследниками...»

– Ибн Тахир! – позвал он. – Подойди ближе! Тебе, первому среди избранных, я вручаю это знамя. Это белое знамя станет символом вашей чести и вашей гордости. Если вы позволите врагу растоптать его, вы позволите врагу растоптать вашу гордость и честь. Поэтому вы будете беречь знамя как зеницу ока. Пока жив хоть один фидаин, враг не смеет завладеть им. Путь к нему идет по трупам всех вас. Выберите пятерых сильнейших из своих рядов. Пусть жребий решит, кто из них будет знаменосцем.

Словно во сне принял ибн Тахир знамя из рук Абу Али. Вернувшись с ним, он возглавил строй фидаинов. Миг, который означал пик его жизни, отдалялся в прошлое, и несказанная радость, наполнявшая его тогда, начала превращаться в щемящую боль чего-то утраченного, прекрасного. Он понял: мгновение, которое он только что пережил и которое было так безнадежно кратко, никогда не вернется.

* * *

Тем временем гонцы то прибывали в крепость, то покидали ее. Абдуль-Малик был своевременно оповещен и направился с отрядом Музаффара к дороге, по которой должна была ехать турецкая конница. Соглядатаи были посланы навстречу врагу, они образовали нерасторжимую цепь, которая могла общаться условленными сигналами. Разведка работала в образцовом порядке.

Когда Абу Али вернулся с посвящения, Хасан сказал с облегчением:

– Наконец это сделано.

Потом он велел великому да’и собрать необходимые отряды и двинуться с ними на плоскогорье перед ущельем ожидать авангард султана.

– А что будет с фидаинами? – спросил Абу Али.

– Эта битва будто задумана для них, – ответил Хасан. – Возьмешь их с собой, а Абу Сорака пусть пока будет их предводителем. Но следите, чтобы их не поубивали. Я хочу сохранить их для высших целей. Поэтому не подвергай их слишком большой опасности. Доверь им особые поручения. Пусть, например, выпустят первые стрелы и тем самым начнут битву. Но первые удары один на один пусть примут старые воины. Отправь фидаинов в бой, когда победа будет уже в наших руках или, конечно, в случае крайней опасности. Поручи им, если выдастся возможность, вырвать знамя врага. Я полагаюсь на тебя. Ты столп, на который опирается наше общее будущее.

* * *

Отпустив Абу Али, Хасан отправился в сады за крепостью...

– Вези меня в павильон Мириам, а потом приведи туда и Апаму, – велел он Ади. – Сейчас не время для ссор.

Мириам пришла к нему. Он сказал ей, что послал и за Апамой.

– С той ночи эта женщина ведет себя очень странно, – сказала Мириам с легкой обидой. – Мне кажется, она получила некие особые указания.

– Игры окончены, – ответил Хасан. – Теперь мы все, на чьих плечах лежит ответственность, должны приложить усилия, чтобы наш план удался и враг был уничтожен.

Ади привел Апаму. Ревнивым взглядом осматривала она убранство павильона.

– Милое гнездышко вы себе свили, – сказала она насмешливо. – Как настоящие голубки.

– Абу Али с войском занял позицию перед крепостью, на нее вот-вот нападут войска султана, – заговорил Хасан, будто бы вовсе не слышал Апаминых слов. Он указал женщинам на подушки и сам лег на них.

Старуха очень испугалась и переводила взгляд с Хасана на Мириам.

– Что тогда будет с нами? – спросила она, заикаясь.

– Все будет хорошо, если мои указания будут исполняться. Иначе нас ждет резня, какой свет не видывал.

– Я сделаю все, что прикажешь, мой господин, – заверила его Апама и налила ему вина в чашу.

– Это я и ожидаю от вас с Мириам. Слушайте внимательно. В первую очередь необходимо придать садам облик чего-то неземного. Другими словами, они должны производить на незнающего человека впечатление настоящего рая. Конечно, не днем, ведь тогда их расположение и окрестности слишком многое выдадут. Я говорю о ночи. Поэтому нам в первую очередь нужно сильное освещение, при котором каждая деталь садов представлялась бы в особом свете, а все вокруг них было бы погружено в непроглядную тьму. Ты помнишь, Апама, тот вечер, который в твою честь устроил индийский князь в Кабуле?

– Ох, господин! Как я могу забыть, ведь тогда мы сияли молодостью!

– Речь о некоторых деталях. Ты помнишь, как удивлялась прекрасным пестрым фонарикам из Китая, которые превратили ночь в садах в самый волшебный день? Когда все было светлым, но совсем другим, новым, измененным?

– Да, тогда наши лица становились то желтыми, то красными, зелеными, синими, затем пестрыми и разноцветными. Было божественно. И среди всего этого наша жгучая страсть...

– Очень похвально, действительно. Но я хочу знать, помнишь ли ты эти фонарики так хорошо, чтобы сделать подобные.

– Ты прав, что было, то было. Нет смысла говорить об этом. Пришла очередь других. Спрашиваешь о фонариках? Конечно, я смогла бы сделать подобные, будь у меня пергамент и краски.

– Ты их получишь. А ты смогла бы разрисовать их подходящими узорами?

– У нас есть девушка, которая в этом мастерица.

– Это Фатима, – добавила Мириам, которая, тихо усмехаясь, слушала их диалог. – Мы все готовы помочь Апаме.

– Ваша помощь понадобится. Ведь до завтрашнего вечера все должно быть готово. Евнухи пусть приготовят еду и напитки. Надеюсь, вина в погребах еще достаточно?

– Более чем.

– Хорошо. Завтра между второй и третьей молитвой я посещу сады. Я хочу показаться девушкам, чтобы подогреть их рвение. И чтобы лично дать девушкам указания, как вести себя с гостями. Без шуток. Та, которая хоть чем-то выдаст, что она не одна из гурий и что сады не настоящий рай, будет непременно казнена. Думаю, они с этим справятся.

– Каждая и так возомнила о себе, что она королева, – добавила Апама.

– Нам придется подготовить их к тому, чтобы они по-настоящему вжились в свою роль, – озабоченно заметила Мириам.

– Угроза смерти сделает свое дело, – сказал Хасан. – Все три павильона должны быть завтра полностью готовы к приему гостей. Девушки, размещенные в них, должны быть переодеты с головы до ног – в шелка, золото, самоцветы. Они должны быть украшены так, чтобы им самим было несложно поверить, что они настоящие гурии. Надеюсь, школа в этом смысле не подвела.

– Об этом не беспокойся, мой господин. Мы с Мириам обо всем позаботимся.

– Скажите мне, раз вы в этом разбираетесь, каким я должен предстать перед этими обезьянами, чтобы произвести на них самое сильное впечатление?

– Ты должен появиться как король, – сказала Мириам. – Девушки таким тебя представляют и хотят видеть.

– Возьми с собой свиту, – добавила Апама, – чтобы твое появление было более торжественным.

– Кроме стражи из евнухов и двух моих помощников, никто не должен быть посвящен в таинство этих садов. Придется довольствоваться ими. Ну а как эти курицы представляют себе короля?

– Гордая походка и благородное выражение лица – таким должен быть их король, – со смехом сказала Мириам. – А главное: в пурпурной мантии и золотой тиаре.

– Действительно забавно. Мудрец должен нарядиться, чтобы заслужить уважение и авторитет у народа.

– Таков мир, – сказала Апама.

– Ну, таких тряпок и безделушек в крепости полно. Обо всем в свое время позаботились.

Хасан посмеялся. Он склонился к Апаме и прошептал ей:

– Ты подготовила ту кислую настойку, что заставляет кожу сжиматься? Гости должны думать, что вокруг вечная девственность.

Апама расхохоталась и кивнула. Мириам, уловившая лишь последние слова, покраснела.

– Купели с солью и всем, что должно быть, готовы?

– Все готово, мой господин.

– Хорошо. Завтра с утра беритесь за дело и потом с девушками ждите меня. Доброй ночи.

Ади снова бесшумно увез его из садов.

* * *

Теперь, оставшись в одиночестве в своих покоях, Хасан еще раз все хорошо обдумал. Он двадцать лет упорно и непоколебимо готовился к этому моменту. Двадцать долгих лет. Никогда не колебался и ничего не боялся. Сам к себе он был строг и требователен. Все для того, чтобы достичь цели, воплотить мечту в жизнь.

Какой небылицей была жизнь! Юность, полная мечтаний, взрослые годы, полные беспокойных поисков. И теперь, в зрелости, давние мечты начали осуществляться. Он, повелитель тридцати крепостей. Предводитель тысяч верующих. Лишь одного средства не хватало ему, чтобы получить высшую власть, – стать грозой всех правителей и тронов далеко вокруг. Этим средством был план, который вот-вот должен воплотиться. План, основанный на глубоком изучении природы и слабостей человека. Дикий и безумный план. План, просчитанный во всех отношениях.

Внезапно ему пришло в голову, что он, быть может, пропустил какую-то мелочь, которая могла уничтожить весь его замысел. Хасана охватил смутный страх. А вдруг он где-то просчитался?

Он безуспешно пытался забыться сном. Его тревожила странная неопределенность. Вообще он никогда по-настоящему не задумывался, что, если бы созданная им система развалилась. Хотя он и просчитал все возможности. Теперь его это пугало.

– Главное – пережить эту ночь, – сказал он. – Потом все будет хорошо.

Ему не хватало воздуха, он встал и пошел на крышу башни. Там, наверху, был бесконечный звездчатый свод. Под ним шумел поток. Вдоль потока цвели сады с их дивной жизнью. Первое воплощение его странных мечтаний. Там, за крепостными стенами, его войско ожидало прихода султанского авангарда. Все были ему бесконечно преданы. Все без сомнений подчинились его власти. Знает ли кто, куда он их поведет?

Ему пришло в голову, что можно всего избежать. Можно перескочить парапет и исчезнуть в Шахруде. Это сняло бы с него ответственность. Он был бы спасен. Что бы тогда стало с его людьми? Должно быть, Абу Али провозгласит, что верховный повелитель живым вознесся на небо, как Эмпедокл. И его бы почитали как великого пророка и святого. Но, может, нашли бы его тело. Что бы тогда говорили?

Он ощутил несказанную притягательность глубины. Судорожно схватился за парапет. Его едва, едва не затянуло в пропасть.

Он выдохнул, лишь вернувшись в свою комнату. Вскоре его одолел сон.

Хасану снилось, что он по-прежнему при дворе в Исфахане, как восемнадцать лет назад. Большой прием. Вокруг одни вельможи и сановники. На возвышении полулежит, полусидит султан Мелик-шах и слушает его доклад. Крутит свои длинные редкие усы и попивает вино. Рядом с ним стоит великий визирь, бывший одноклассник Хасана, и недобро ему подмигивает. Он, Хасан, читает доклад, переворачивая страницы. Вдруг все страницы оказываются пустыми. Он не может продолжать. Язык прирос к небу. Он начинает бессмысленно заикаться. Султан упирает в него суровый холодный взгляд.

– Довольно! – кричит он, показывая рукой на дверь. У Хасана подгибаются колени. Зал сотрясает адский хохот великого визиря...

Хасан резко проснулся. Он был весь в поту, тело дрожало.

– Слава Аллаху, – с облегчением прошептал он. – Это был только сон.

Затем, успокоившись, он крепко заснул.

Восьмая глава

Была ясная звездная ночь, одна из таких, когда нам кажется, что мы слышим сердцебиение вселенной. От склонов Эльбруса и от Демавенда веяло снежным холодом, сражавшимся с теплом, исходившим от земли, разогретой солнцем.

Один за другим ехали воины через ущелье. Вел их Абу Али. Каждый пятый держал факел над головой, освещая путь ехавшим за ним. Мотыльки носились вокруг пламени, попадали в него и сгорали. Топот копыт эхом отдавался от скал. Команды офицеров и десятников, крики погонщиков верблюдов, рев животных – все сливалось в сильный шум, заглушавший журчание потока.

Фидаины разбили лагерь за сторожевым холмом. Они были хорошо замаскированы. Развернули палатки, разожгли костры и поставили стражу. Шагах в двухстах от них на густо заросшей возвышенности расположились остальные воины: всадники, копьеносцы и лучники. В небольшой лощине они разожгли невысокие костры, грелись у них и пекли целого быка. Они тихо переговаривались и возбужденно смеялись. С беспокойством посматривали на фигуру, застывшую на вершине сторожевой башни, чьи очертания вырисовывались на горизонте. Те, кому предстояло стоять на страже или идти в караул, завернулись в плащи и легли, чтобы заранее выспаться.

Фидаины были утомлены тяжелыми экзаменами и волнительным посвящением. По совету Абу Сораки они завернулись в покрывала, которые взяли с собой, и попытались уснуть. В последние два дня они так привыкли к неожиданностям, что предстоявшее сражение не особо их беспокоило. Некоторых вскоре сморил сон, другие же вылезли из покрывал и начали раздувать почти угасшие угли.

– Слава Аллаху, что учеба окончена, – сказал Сулейман. – Караулить ночью врага – это вам не весь день штаны протирать и скрипеть стилосом по табличке.

– Вопрос в том, захочет ли враг вообще прийти, – беспокоился ибн Вакас. В школе он был одним из самых тихих и незаметных, но перед лицом опасности в нем внезапно пробудился боевой пыл.

– Да уж, отлично бы вышло, – сказал Юсуф, – если бы все эти приготовления и все это волнение были бессмысленны и турок бы вовсе не пришел под наши сабли.

– А еще забавнее было бы, если бы ты после всех пережитых трудностей и испытаний попался им под сабли, – пошутил Сулейман.

– Наша судьба записана в книге Аллаха, – равнодушно сказал Джафар. Ему выпал жребий быть знаменосцем. Тщеславие, которое это пробудило в нем, он смирял своей покорностью судьбе.

– Но было бы глупо столько мучиться в школе, только чтобы первый же негодяй отправил нас на тот свет, – добавил Обейда.

– Трус умирает тысячу раз, храбрец – лишь раз, – мудро изрек Джафар.

– Думаешь, я трус, лишь потому, что мне не хочется этой ночью погибнуть? – злился Обейда.

– Не ссорьтесь, – усмирял их Юсуф. – Взгляните на ибн Тахира, как он смотрит на звезды. Может, он думает, что видит их в последний раз.

– Юсуф становится мудрецом, – посмеялся Сулейман.

Ибн Тахир лежал в нескольких шагах от товарищей и, завернувшись в покрывало, пристально смотрел в небо.

«Как чудесна эта моя жизнь, – говорил он про себя. – Словно исполнение каких-то давних мечтаний». Он вспоминал свои детские годы в родном доме, как подслушивал разговоры мужчин, собиравшихся у отца. Они обсуждали вопрос о законном халифе, ссылались на Коран, отвергали Сунну и шепотом рассказывали о таинственном Махди из рода Али, который придет, чтобы спасти мир от лжи и несправедливости. «Вот бы он пришел, пока я еще жив», – желал он тогда. Ибн Тахир видел себя его защитником, каким был Али для Пророка. Невольно он всегда сравнивал себя с зятем Мохаммеда. Тот был самым пылким приверженцем Пророка, с детских лет боролся за него, проливая кровь, и, несмотря на это, после смерти Пророка он был лишен наследства. А когда он наконец был избран народом, его вероломно убили. Именно из-за этих обстоятельств ибн Тахир особо его полюбил. Али был для юноши светлым примером и образцом, к которому нужно стремиться.

Как трепетало сердце ибн Тахира, когда отец послал его в Аламут на службу к Сайидна! Он слышал, что этот человек святой и многие считают его пророком. Что-то ибн Тахиру с самого начала подсказывало: это твой аль-Махди, он тот, кого ты ожидаешь и кому так жаждешь служить. Но почему он никогда не показывается? Почему не он посвятил их в фидаины? Почему он выбрал в посредники этого беззубого старика, более походящего на старушку, чем на мужчину и борца. До этого момента ибн Тахиру ни разу не пришло в голову усомниться в том, что Сайидна действительно в крепости. В этот момент озарения он ужаснулся от мысли, что, возможно, жил в заблуждении, что Хасана ибн Саббаха вовсе нет в Аламуте или он вообще мертв. Тогда Абу Али по-настоящему возглавляет исмаилитов, а все да’и и старейшины с ним в каком-то тайном сговоре. Абу Али – пророк? Нет, он не мог, не смел быть пророком! Может, они именно поэтому придумали Сайидна, невидимого и неслышимого, чтобы не оттолкнуть верующих. Ведь кто хотел бы признать Абу Али верховным повелителем исмаилитов?

Великая тайна была в крепости, чувствовал ибн Тахир. Сегодня ночью она стала беспокоить его, как никогда. Будет ли ему когда-либо дано снять покров с этой тайны, увидеть ее в лицо? Увидит ли он когда-либо настоящего, живого Сайидна?

Он услышал конский топот и невольно схватился за оружие. Поднялся и оглянулся. Его товарищи спали, плотно укутанные в покрывала. Прискакал гонец. Он видел, как они шепотом переговариваются с Абу Али. Раздался короткий приказ, и стражники погасили остатки костров. Враг приближался.

Ибн Тахира охватило тихое спокойствие. Он смотрел на маленькие лучистые звезды, сиявшие над ним, и ощутил собственную незначительность и потерянность во вселенной. И ему было даже приятно от этих мыслей. «Возможно, однажды я попаду в рай, – подумал он. – Вот бы и правда туда попасть! – пылко зашептал он про себя. – Там меня будут ждать гурии с черными глазами и белыми телами». Он вспомнил женщин, которых знал: мать, сестер и других родственниц. «Гурии, должно быть, совсем другие, – думал он. – Такие, за которых в этом мире можно пролить всю кровь».

Он представлял себе, что действительно вошел в рай. Через решетчатые, поросшие плющом ворота. Озираясь, он искал глазами все то, что обещано в Коране. Он плотнее укутался в покрывало. Теперь ибн Тахир был и правда в раю. Прекрасная девушка шла к нему. В полусне он осознавал, что засыпает. Но ему было приятно, и он боялся разорвать этот нежный покров сна. И так он наконец уснул.

* * *

Боевой рог протяжно затрубил. Забили барабаны, и войско вскочило на ноги. Фидаины поспешно прикрепили сабли к поясам, надели боевые шапки и схватили дротики и щиты. Построились в шеренги и, еще не совсем проснувшись, вопросительно переглядывались.

– Только что гонец доложил, что приближается войско султана, – сказал ибн Вакас, последним стоявший на страже.

Абу Сорака подошел к ним и велел готовить луки и колчаны. Затем он повел их на вершину холма и распределил на позиции вдоль сторожевой башни. Некоторое время они ждали, затаив дыхание, но враг все не показывался, и они стали доставать из мешков инжир, финики, куски затвердевших лепешек и жевать их.

Кони остались под холмом, их охраняли два воина. Время от времени было слышно беспокойное ржание.

Стало светать. Фидаины посмотрели на возвышенность, где стояли лагерем остальные отряды. Абу Али разместил всадников за кустарниками. Они стояли рядом с конями, держа в руке копье или саблю, одной ногой в стремени. На вершине холма затаились лучники с натянутыми тетивами.

Великий да’и обходил отряды, чтобы убедиться в их готовности. За ним следовал воин, ведя под уздцы коня. Наконец они дошли до фидаинов, и Абу Али поднялся на башню.

Вскоре на горизонте показалась небольшая белая точка. Запыхавшийся Абу Али прибежал с башни и указал на нее Абу Сораке.

– Натяните тетиву! – приказал да’и.

Белая точка заметно увеличилась и превратилась в одинокого всадника. Было видно, как бешено гонит тот коня. Абу Али всматривался, моргал и щурился. Наконец он прокричал:

– Не стреляйте! Это наш человек.

Сев на коня, он поскакал с холма и рукой показал нескольким всадником следовать за ним. У одного из них Абу Али вырвал знамя из рук и понесся, размахивая им, навстречу приближающемуся всаднику.

Смутившись и испугавшись, тот развернул коня, но, увидев белое знамя, погнал коня навстречу Абу Али.

В этот миг Абу Али узнал его.

– Бузург-Умид! – закричал он.

– Абу Али! – всадник указал рукой за спину.

Все устремили взгляды на горизонт, на котором показалась черная линия, странно извивавшаяся и постоянно росшая. Уже можно было различить отдельных всадников. Над их головами развевались черные флаги багдадского халифа.

– Натяните тетиву! – вновь приказал Абу Сорака.

Абу Али и Бузург-Умид присоединились к воинам на возвышенности. Все горели боевым запалом, готовые к нападению.

– Пусть каждый выберет себе цель! – раздался приказ лучникам.

Вражеские всадники были уже совсем близко. Один скакал впереди, указывая путь. Они направились к входу в ущелье.

– Стреляйте!

Стрелы полетели в сторону турок. Несколько коней и всадников свалилось на землю. На мгновение конница остановилась, затем ее командир, заметный всем благодаря плюмажу, развевавшемуся на его шлеме, закричал:

– В ущелье!

В этот миг Абу Али дал знак и, ведя всех за собой, поскакал, вздымая пыль, к входу в ущелье и закрыл туркам проход. Копья ударились о копья, и над головами засверкали сабли. Белые знамена смешались с черными.

Фидаины наблюдали за битвой с вершины холма. Их охватило неописуемое возбуждение. Сулейман закричал:

– Вперед! По коням! В бой!

И уже побежал вниз, к коням, когда Абу Сорака бросился к нему и остановил.

– С ума сошел? Ты что, не слышал приказа?

Сулейман завыл в беспомощном гневе. Отбросив лук и копье, он бросился на землю и начал метаться как безумный, кусал руки и плакал.

Турки, чей строй был разбит неожиданной атакой, снова собрались и устремились к ущелью, чтобы отвоевать проход. Их командир полагал, что все отряды исмаилитов перед крепостью, а сама крепость наверняка слабо защищена. В страшном волнении фидаины увидели, как пали первые жертвы в аламутских рядах. Невыносимо было наблюдать за битвой сложа руки.

Абу Сорака постоянно оглядывался на горизонт. Наконец там показалась новая боевая линия. Фидаины ее не заметили. А у Абу Сораки сердце весело затрепетало, когда над прибывавшими начали развеваться белые знамена мученика Али.

Настал момент послать фидаинов в бой. Он нашел глазами полковое знамя неприятеля и указал на него.

– На коней! Захватить полковое знамя врага! Все храбро в бой!

Юноши завизжали от восторга. Они понеслись с холма и в мгновение ока оседлали коней. С саблями наголо они поскакали, и Джафар высоко поднял белое знамя. Все разом они набросились на врага и при первой же атаке оттеснили его к потоку.

Среди турок настал переполох. Сулейман, сжав губы, сразил первого неприятеля. Джафар со знаменем понесся в образовавшуюся брешь, и остальные фидаины поскакали за ним. Юсуф с ревом яростно бил всех вокруг, так что турки в страхе разбегались. Ибн Тахир неустанно бил по небольшому круглому щиту, за которым скрывался кривоногий татарин. Тот выпустил из рук бесполезное копье и судорожно пытался скорее вытащить тяжелую саблю из ножен. Наконец его рука, державшая щит, ослабела. Весь в крови, пытался он скрыться с поля боя.

Сулейман и те, кто был рядом с ним, выбили из седла нескольких врагов. Белое знамя все ближе приближалось к черному.

Турецкий полководец наконец понял, что задумали фидаины.

– Защищайте полковое знамя! – закричал он так, что его услышали и друзья, и враги.

– Ударим по полководцу! – закричал ибн Тахир.

Турки вплотную окружили свое знамя и полководца. В это мгновение им нанес удар Абдуль-Малик с отрядом Музаффара. Схватка была ужасающей. Турок разбросало по сторонам, словно мякину^[23].

Сулейман не сводил глаз с вражеского знаменосца, а ибн Тахир – с полководца.

Тот прокричал:

– Назад! Вразброс! Спасти знамя!

Тогда ибн Тахир был уже возле него. Их сабли скрестились. Подоспели люди Музаффара. Несколько турок пыталось сдержать их. Возникла безнадежная сумятица, повалившая полководца и его коня. Ибн Тахир высвободился из нее и оглянулся в поиске вражеского знаменосца. Он увидел, как тот несется вдоль потока. Сулейман нагонял его. Ибн Тахир поспешил ему на помощь. За ним поскакало несколько товарищей.

Сулейман уже почти достиг знаменосца. Турок бешено гнал коня. Он держал копье поперек коня, чтобы не подпустить к себе преследователя. Сулейман уже поравнялся с ним. Вдруг враг повернул коня, и Сулейман ударился о копье. Внезапный удар был такой силы, что выбил юношу из седла.

Ибн Тахир заревел. Пришпорил коня и в один миг настиг знаменосца. Он смутно понимал, что Сулейман на земле и, возможно, мертв. Но сейчас важно было лишь одно – исполнить полученный приказ, вырвать знамя из рук врага.

Он загнал турка к краю потока. Внезапно земля обвалилась под копытами коня, и тот вместе со знаменосцем упал в ревущую воду.

Ибн Тахир на мгновение замешкался, а затем понесся по крутому склону в поток. Вода мгновенно накрыла его и коня. Но так же быстро они вновь поднялись на поверхность. Они поплыли за турком, который держал знамя над водой, и догнали его. Ибн Тахир ударил турка саблей по голове. Рука, державшая знамя, опустилась, и турок скрылся в волнах. Черное знамя развевалось в руках ибн Тахира.

С берега его приветствовали победные крики. Вода быстро уносила ибн Тахира вниз по течению. Его конь начал задыхаться. Фидаины скакали ему навстречу вдоль берега и призывали держаться.

Он напряг все силы и наконец пригнал коня к берегу. Конь почувствовал твердую почву под ногами, но вода все еще затягивала его. Один из фидаинов соскочил со своего коня, упал на живот и протянул ибн Тахиру длинное копье. Остальные размотали арканы и бросили их концы товарищу, чтобы тот привязал к ним коня. Так обоих вытащили из воды.

– Что с Сулейманом? – спросил ибн Тахир, оказавшись на берегу. Словно ничего не осознавая, он передал вражеское знамя в руки ибн Вакаса.

Фидаины переглянулись.

– Да, что с ним?

Они обернулись. С той стороны медленно приближался Сулейман, весь побитый, с трудом ведя за собой коня.

Ибн Тахир побежал к нему:

– Лишь благодаря тебе мы вырвали знамя из рук врага.

Сулейман отмахнулся:

– Если бы. Лишь раз мне выпала возможность совершить подвиг, но я ее упустил. Похоже, судьба не на моей стороне.

Он схватился за ногу и выругался. Товарищи помогли ему сесть на коня, и все поехали к своему лагерю.

* * *

Победа над турками была бесспорной. Вражеский полководец пал, и с ним сто двенадцать воинов. Тридцать шесть раненых взяли в плен. Остальные разбежались на все четыре стороны. Соглядатаи возвращались один за другим и докладывали, сколько врагов они убили при преследовании. Самих исмаилитов пало двадцать шесть, чуть более было раненых.

Абу Али приказал выкопать под холмом большую яму, куда бросили мертвых врагов. Турецкому полководцу он приказал отрубить голову, насадить на копье и выставить на вершине сторожевой башни. Из крепости пришел Минучехер со своими воинами, они с грустью слушали оживленные рассказы победителей о ходе битвы. Аль-Хаким с помощниками кое-как перевязал раненых и приказал отнести их в Аламут на носилках. Он знал, что его ждет еще много работы.

Когда о раненых и об убитых врагах позаботились, Абу Али приказал трубить о возвращении. Воины поместили убитых товарищей и захваченную добычу на верблюдов и лошаков, сели на коней и с бурными криками вернулись в крепость.

* * *

Хасан со своей башни наблюдал за ходом битвы. Он видел, как турки атаковали и как Абу Али перекрыл им путь. Видел, как фидаины вступили в бой и как Абдуль-Малик и всадники Музаффара обеспечили победу. Он был очень доволен.

Удар гонга сообщил ему о приходе новостей для него. В его башню никто, даже евнухи, под страхом смерти не имел права входить. Хасан вернулся в свою комнату. Там его ожидал Бузург-Умид.

Хасан бросился к нему и прижал к груди.

– Теперь я полностью счастлив! – воскликнул он.

В отличие от Абу Али Бузург-Умид был очень красив: высокий, сильный, с благородным, острым лицом. Его прекрасная черная борода вилась, и кое-где в ней виднелись серебряные нити. Живые глаза выражали силу воли и решительность. Полные губы хорошо очерчены, лишь иногда, когда он смеялся, они выражали непреклонность и даже жестокость. Он был одет, как остальные предводители, по-арабски, в белую рубаху и белый тюрбан, из-под которого на плечи ниспадал широкий платок. Но его одежда была из отобранного материала и сшита по фигуре. Даже сейчас, после долгого и трудного пути, оставалось заметно, что он оделся нарочно для приема.

– Чуть не попался туркам под сабли, – смеясь, он начал рассказ. – Вчера после третьей молитвы твой голубь принес мне указ, и, едва я успел отдать все распоряжения на время своего отсутствия, по Шахруду приплыл еще и твой гонец с новостью. Турки поставили перед нашей крепостью сильный отряд, и твоему гонцу пришлось вместе с конем добираться по воде, чтобы его не заметили.

Потом он сказал, что выбрал более короткий путь по другому берегу и наконец обогнал турок. Он опередил их всего шагов на сто и перешел горный поток, и тут ему стало так страшно, что люди Хасана уже не смогут опустить для него мост, или, если и опустят, то турки за ним ворвутся в крепость.

Хасан потирал руки от радости.

– Все идет как по маслу, – сказал он. – Увидишь, что я приготовил для вас с Абу Али. Ты глазам не поверишь.

Абу Али вернулся, и Хасан, улыбаясь, обнял его.

– Действительно, я в тебе не сомневался, – сказал Хасан.

Он выслушал подробное описание хода битвы, особенно ему были интересны фиданиы.

– Значит, внук Тахира, наш поэт, захватил полковое знамя? Великолепно, великолепно.

– Сулейман почти нагнал знаменосца, но упал, и ибн Тахир закончил дело, – пояснял Абу Али. – Турок с конем провалился в поток, а поэт погнался за ним и вырвал знамя.

Затем он перечислил жертв и описал захваченную добычу.

– Идем в большой зал, – сказал Хасан. – Я сам хочу поздравить своих людей с победой.

* * *

Аль-Хаким назначил нескольких фидаинов помочь своим людям, чтобы юноши увидели, как лечить раненых и ухаживать за ними. Фидаины помогали вправлять сломанные конечности и перевязывать их. Аль-Хакиму пришлось прижечь некоторым большие раны, так что по всему лазарету запахло жженым мясом. Раненые ревели и кричали, и их вопли раздавались по всей крепости. Те, которым пришлось отрезать конечности, постоянно то теряли сознание, то приходили в себя, и их рев был безнадежнее всех.

– Это ужасно, – шептал про себя ибн Тахир.

– Какое счастье, что мы, фидаины, все вернулись в целости, – сказал Юсуф.

– Армия – это ужасно, – сказал Наим.

– В любом случае армия не для таких голубков, как ты, – усмехнулся Сулейман.

– Оставь Наима, – ответил ему Юсуф. – Он бился со мной бок о бок, а я не был в последних рядах.

– Ты так ревел, что турки затыкали себе уши вместо того, чтобы воевать, – шутил Сулейман. – Ничего удивительного, что наш кузнечик укрылся под твоим крылом.

– А ты не взял турецкое знамя, хотя так напрягался, – пошутил над ним Обейда.

Сулейман побледнел. Не сказав ни слова, он следил за аль-Хакимом, идущим к очередному раненому.

Грек был умелым лекарем. Плач и стоны раненых не могли его разжалобить. Он подбадривал то одного, то другого, но при этом делал свое дело умело и серьезно, словно ремесленник. Между тем он объяснял фидаинам основы лечения ран и приправлял объяснения своими мудрыми высказываниями.

Десятнику Абуне турок почти сломал руку. Аль-Хаким подошел к нему, снял временную повязку, взял у фидаина из рук доску и на ней выровнял и закрепил надломленную конечность.

В то время как десятник скрипел зубами от боли, грек говорил фидаинам:

– Стремление человеческого тела к гармонии так сильно, что отдельные части сломанной конечности сами жаждут соединиться и срастись. Сила этого стремления к восстановлению целостности такова, что даже плохо сложенные части срастутся. Умение хорошего лекаря заключается в том, чтобы знать правильное устройство тела и избежать ошибки, сложить отдельные части сломанной конечности так, как природой устроено.

Закончив с ранеными исмаилитами, Аль-Хаким до смерти устал. Он видел, сколько еще его ждет раненых турок, и послал ибн Тахира спросить Абу Али, что с ними делать. Втайне он надеялся, что их можно особо не лечить, а тяжело раненных можно «исцелить» каким-нибудь хорошим ядом.

Ибн Тахир наткнулся на Абу Сораку, и тот пошел спрашивать великого да’и.

Приказ был:

– За турками необходимо заботливо ухаживать, как за друзьями. Они нужны нам в качестве заложников.

Лекарь выругался и снова принялся за дело. Теперь он не подбадривал стонущих, да и фидаинам ничего не объяснял. Незначительные операции он доверил помощникам, самым умелым из которых оказался Обейда.

Лишь к вечеру он закончил вправлять и перевязывать конечности. Дав своим помощникам необходимые указания, он пошел искать старейшин.

Тем временем старейшины на пиру в большом зале обсуждали за вином события сегодняшнего дня. Они строили предположения, что предпримет верховный повелитель и какие преимущества может принести им нынешняя победа. Все хвалили Абдуль-Малика, так безупречно выполнившего данное ему поручение.

Их веселье достигло предела, когда в зале появился Хасан с двумя великими да’и. Его лицо сияло от удовольствия, а когда он здоровался с предводителями, его щеки подрагивали от веселой улыбки.

– Вы мои отличные помощники, – сказал Хасан, когда все сели вокруг тарелок и кувшинов.

Особо он похвалил Абу Али, который руководил всем. Потом он обернулся к Абдуль-Малику и расспросил, как тот справился с перевозкой гаремов к Музаффару. Хасан отметил его успешное вмешательство в битву и поблагодарил его. Похвалил Хасан и Абу Сораку, который повел в бой фидаинов и точно исполнил приказ. Затем посмотрел на сотника Минучехера, и на его лице заиграла ироничная улыбка.

Минучехер не участвовал в разговорах. Он был в плохом настроении, потому что ему пришлось сидеть сложа руки, пока другие завоевывали боевую славу. Он мрачно смотрел перед собой, мало ел и много пил. Его гигантское тело задрожало, когда он поймал насмешливый взгляд Хасана.

– Среди нас есть двое, – произнес Хасан, и его голос слегка подрагивал от скрытой усмешки, – заслужившие за свое самопожертвование наивысшую похвалу. Для настоящего воина самая высокая честь – помериться силами с врагом. И не только самая высокая честь, но и самое большое удовольствие. Кто по высшим причинам вынужден отказаться от этой чести и этого удовольствия, тот доказал, что он настоящий мужчина и, безусловно, заслужил уважение.

Хасан посмотрел на удивленные лица вокруг и серьезно продолжал:

– Среди нас есть двое, как я сказал, кто сегодня был вынужден отказаться от этой чести и этого удовольствия, хотя в своем сердце они воины. Это я и Минучехер. Причины, по которым нам пришлось это сделать, ясны. Я доволен тем, что вы, участвовавшие в битве, отлично показали себя. А Минучехер был мной удостоен иной чести – я провозгласил его эмиром^[24] и повелителем всех войск исмаилитских крепостей.

Хасан поднялся и подошел к Минучехеру, и тот встал, покрасневший от удивления и смущения.

– Шутить изволишь, Сайидна, – заикаясь, сказал он.

– Никак нет, дорогой мой, – ответил Сайидна и обнял его. – Указ подписан, Абу Али вручит его тебе.

Шепот одобрения пронесся по рядам предводителей.

– Кроме того, ты получишь такую же часть добычи, что и остальные предводители, – добавил он. – Да, сейчас мы обсудим, как поделим добычу.

Абу Али рассказал, сколько животных и оружия, денег и других ценностей оказалось утром в их руках.

– Минучехер и каждый из предводителей, участвовавших в битве, получит одного коня и одно снаряжение, – распоряжался Хасан. – И, кроме этого, десять золотых. Точно так же люди Музаффара получат по десять золотых, а офицеры и десятники – еще и снаряжение. Музаффару отправим десять коней, десять верблюдов и двести золотых в знак благодарности за его помощь. Семьи павших получат по пятьдесят золотых. Оставшаяся добыча будет разделена между нашими воинами. Фидаины не получат ничего, ведь для них награда уже то, что они могли сегодня сражаться.

Когда добыча была поделена, Хасан сказал:

– Будем ковать, пока горячо. Известие о поражении турецкого авангарда разлетится по всему Ирану. Оно усилит отвагу наших союзников и друзей, а сомневающихся укрепит в вере. Многие, кто втайне поддерживал наше дело, осмелеют и открыто встанут на нашу сторону. Наши люди в осажденных крепостях будут воодушевлены держать оборону. А нашим врагам придется принять нас всерьез, и у некоторых из них сердце затрепещет в предательской груди.

Он имел в виду великого визиря, и предводители кивали, показывая, что поняли.

– Теперь, одержав победу, мы можем рассчитывать на большой приток новых верующих, – продолжал он. – Вся округа Рудбара на нашей стороне, и отцы будут посылать сыновей в крепость вступить в ряды борцов за дело исмаилитов. Ты, Абу Сорака, будешь их принимать и отбирать, как и раньше. Самые молодые, самые сильные и с самым ясным умом станут фидаинами. Но сохраняется условие: они не были женаты и не вели распутный образ жизни. В общем, они не должны познать женщину и ее сладость. Все остальные, способные к бою, пусть идут в рядовые. Мы усовершенствуем старые правила и добавим новые указы. Тот, кто был до битвы в крепости, будет иметь преимущества. Тех, кто отличился, повысим. Будут точно определены степени в иерархии, сфера деятельности, права и обязанности каждого человека. Мы напишем более строгие законы. Каждый должен быть воином и верующим одновременно. Мы искореним все земные желания. Сегодня первый и последний раз воинам позволено пить вино, потому что в крепости люди Музаффара. Пусть видят, что это мы решаем, что позволено, а что нет. Впоследствии они будут неосознанно работать на нас. Да, пусть вербовка новых приверженцев станет теперь одной из наших главных забот. Словно пчелиный рой, выпустим мы фидаинов в страну, чтобы они говорили и свидетельствовали о нас. С пленными мы тоже будем работать. Поэтому пусть о них позаботятся. Войска султана приближаются к нам и, возможно, уже скоро окружат нас. Поэтому нам нужны люди, имеющие представление об этой армии. Они пойдут к воинам султана внушить им нашу веру и наш пыл. Так мы должны пытаться расшатать основы их армии, и все остальное случится само собой.

Абдуль-Малику он дал приказ собрать достаточное количество человек и отправиться завтра рано утром к крепости Рудбар, чтобы изгнать турецкий авангард, если тот еще там. Потом проехать с отрядом по всей округе от Казвина до Рея и вычистить ее от оставшихся врагов. Затем послать соглядатаев навстречу армии султана.

После этого он попрощался с предводителями и, позвав великих да’и, ушел с ними в свои покои.

* * *

Все это время солдаты из Аламута с людьми Музаффара шумно и весело праздновали сегодняшнюю победу. На нижней и средней террасах быстро разожгли костры, над которыми на вертелах пекли жирных быков и толстых баранов. Люди сидели вокруг них на корточках или на скрещенных ногах и с нетерпением ждали мяса. Приятный запах жареного дразнил их ноздри. Чтобы временно укротить пробудившийся аппетит, они ломали лепешки и клали их под вертела, чтобы капающий жир впитался в них. Они громко говорили о своих утренних деяниях, пытались превзойти друг друга и затмить, хвалились своими правдивыми или вымышленными подвигами и преувеличивали число убитых врагов. Дошло до оскорблений и ссор. Когда был готов какой-нибудь бык или баран, на него тут же набрасывались с ножами. Каждый хотел получить кусок получше. Солдаты начали угрожать друг другу кулаками и даже оружием. Десятникам пришлось немало потрудиться, чтобы их усмирить. Наконец стало понятно, что мяса хватит на всех и не стоит за него драться.

На ослах солдатам привезли большие бурдюки. Группы по десять человек получили глубокие кувшины, куда десятники начали наливать вино.

– Кто позволил нам пить вино? – спрашивали солдаты.

– Сайидна, – отвечали десятники. – Он предводитель исмаилитов и новый пророк.

– А он может разрешить то, что Пророк запретил?

– Конечно, может. Аллах дал ему власть заповедовать и запрещать. И вручил ему ключ от райских врат.

Солдаты с непривычки быстро опьянели. Они выкрикивали похвалы верховному повелителю и исмаилизму, рассуждали и спорили о нем и его учении и просили объяснений у аламутских людей. Многие решили пойти служить к Хасану в крепость, когда отслужат свой срок у Музаффара.

Фидаины собрались на крыше школы и наблюдали за шумной суетой внизу. Они запекли барана и, наевшись, продолжили обсуждать сегодняшний день. Вина не пили. Они ощущали себя избранным отрядом. Невольно их охватило презрение к солдатам, дико веселящимся вокруг костров. Помогавшие лекарю перевязывать раненых, вернувшись, делились впечатлениями. Захват знамени еще долго оставался главной темой разговора и обсуждений.

Девятая глава

В то время как аламутское войско сражалось с авангардом султана, в садах за крепостью началась суета, словно в муравейнике.

С первыми лучами солнца Ади привез Апаму к девушкам. Старуха взбесилась, увидев, что еще все спят. Она схватила колотушку и стала бешено бить в гонг.

Девушки в страхе выбежали из своих спален. Их встретил град ругательств.

– Ленивые обезьяны! Вот-вот придет Сайидна, а вы валяетесь в кроватях, будто праздник какой-то. Он обезглавит и вас, и меня, если застанет вас в таком виде.

Они быстро оделись. Пугающие чувства охватывали их при мысли, что господин посетит сады. Апама и Мириам поручили девушкам работу, и те с рвением принялись за нее.

Апама носилась среди девушек как одержимая.

– Если бы я только могла сказать им, что их ждет, – бормотала она так, чтобы девушкам рядом было слышно. Она внесла в их ряды беспокойство, и Мириам пришлось приложить усилия, чтобы сохранять порядок.

Хасан прислал из крепости пергамент, краски, свечи и все необходимое для изготовления фонариков. Апама объяснила Фатиме, что нужно делать. Фатима сразу взялась за дело, и вскоре первый фонарик был готов. Она затемнила комнату и зажгла свечу в фонарике.

Девушки завизжали от радости.

– Глупые гусыни! Хватит таращиться, работайте! – ругала их Апама.

Фатима сразу распределила работу: одни перерисовывали ее узоры на пергамент, другие смешивали краски, третьи красили ими стенки фонариков, четвертые вырезали, а пятые склеивали отдельные части. Готовые фонарики они относили к пруду, чтобы те высохли на солнце. Их становилось заметно больше.

Все это время девушки обсуждали приход Сайидна.

– Я представляю себе, что он появится, как король, – сказала Джада. – Весь будет в золоте и пурпуре.

– Он появится как пророк, – спорила Халима.

– Он сам тебе сказал? – дразнила ее Джада.

Халима уже готова была выдать то, что ей по секрету сказали Мириам и Ади, но все же сдержалась. Апама была рядом и начала бы ее допрашивать.

– Мухаммед был пророком и королем одновременно, – сказала Фатима.

– Говорите о Сайидна? – спросила Апама, проходя мимо, и злобно захохотала.

– Некоторые из вас, вероятно, уже к вечеру останутся без головы, – добавила она. – Вечером вас ждет еще один визит, и та из вас, которая выдаст, кто вы и где находитесь, будет немедленно казнена. У кого из вас хватит ума не проболтаться?!

Девушки в страхе повернулись к Мириам.

– Апама права, – объяснила она им. – Сайидна приказал создать эти сады по образу настоящего рая. Теперь вам придется вести себя так, будто вы и правда в раю. А вы сами не просто девушки, а гурии. Вы должны войти в роль, это не так тяжело, если постараться. А той, кто выдаст себя перед гостями, придется немедленно погибнуть.

– Я вообще рта не раскрою, – сказала Сара. – Так мне будет не страшно, что я проговорюсь.

– На все, о чем тебя будут спрашивать, придется ясно ответить, – ответила ей Апама.

Халима разрыдалась:

– Я спрячусь, чтобы никто меня не видел.

– Только попробуй! – закричала Апама. – Мы тебя на дыбе растянем!

Девушек охватил страх. Они молчали и усердно трудились.

– Да ладно, – сказала наконец Фатима. – Будь что будет. Я была в гареме, там постоянно приходилось играть и притворяться. Мужчины, особенно молодые, не так уж сообразительны. Их легко обмануть. Играть гурий в этих садах будет не сложно.

– Я, кажется, поняла, – сказала Зулейха. – Может, мы поэтому должны были учить именно те места в Коране, где говорится о рае и жизни в нем. Что думаете?

Мириам улыбнулась. Она сама до сих пор не замечала этой связи. Теперь она вновь убедилась, что Хасан тщательно продумал каждую мелочь.

– Действительно, страшный мечтатель из преисподней, – сказала Мириам про себя.

– Ты права, Зулейха. Будем повторять то, что знаем из Корана, – сказала Зайнаб.

– Девушки! У вас же есть воображение! – подбадривала их Фатима. – Представьте себе, что вы в раю, остальное само придет.

– Чем более естественно вы будете себя вести, тем проще вам будет, – учила их Мириам. – Не переигрывайте, ведите себя так, будто само собой разумеется, что вы гурии. Поэтому вообще не заговаривайте об этом, если вас не спросят.

Халима меж тем успокоилась. Былое любопытство толкало ее на расспросы.

– А зачем Сайидна хочет, чтобы мы притворялись, будто мы в раю?

– Затем, – отрезала Апама, – чтобы такие маленькие обезьяны, как ты, научились держать язык за зубами.

Моад и Мустафа вернулись с полными мешками рябчиков, перепелок, водоплавающих птиц и рыбы. Апама с помощниками отправилась на кухню очистить и приготовить все это.

Девушки вздохнули с облегчением.

Халиму по-прежнему мучило любопытство.

– А что это за гости, которым мы должны сказать, что мы гурии?

В ответ раздался смех.

– Во-первых, нельзя им этого говорить, – игриво отчитала ее Мириам, – ведь это должно быть само собой разумеющимся. Во-вторых, Сайидна посетит нас, чтобы дать точные указания. А чтобы ты слишком не ломала голову, скажу, что я думаю о гостях. Наверняка это красивые юноши.

Халима покраснела как мак. Все посмотрели на нее. Она опустила глаза и топнула ногой.

– Я не пойду.

– Придется, – строго сказала Мириам.

Халима вновь затопала ногой:

– Не пойду.

– Халима?!

Мириам покраснела от гнева.

– То есть ты хочешь ослушаться указа Сайидна?

Халима молчала, сжав губы, но наконец сдалась.

– А что будет? – кротко спросила она.

Мириам рассмеялась:

– Увидишь.

Девушки начали дразнить Халиму.

– Придется с ними целоваться, – сказала Фатима.

– И делать все то, чему тебя научила Апама, – добавила Сара.

– Я вам чем-нибудь в голову запущу, если не отстанете от меня, – пригрозила Халима.

– Работайте, работайте! – наставляла их Мириам. – Не тратьте времени на болтовню.

Сара в углу клеила и сшивала фонарики. Халима укрылась у нее. В последнее время они снова сдружились, но на другой основе, как бы сказала Халима. Фатима вырезала ей из прочного дерева игральные кости, и Халиму охватила настоящая страсть к игре. В этом деле Сара стала ей верной подругой. Они играли на разные вещи: орехи, бананы, апельсины, сахар, поцелуи, гадали, кто кого любит. Если одна из девушек приглашала к себе Халиму отдохнуть после обеда, та доставала кости из-за пояса и, бросая их, искала ответ, как поступить.

Сейчас она их снова достала и позвала Сару поиграть. Они спрятались за расставленные свитки пергамента. У Сары было припасено несколько орехов, их она поставила на кон. А Халиме пришлось играть на поцелуи. Сара вскоре проиграла орехи. И теперь в случае проигрыша ей пришлось бы позволить Халиме потянуть ее за ухо.

Халима постоянно выигрывала.

– Раза четыре я тебя точно оттаскаю за уши, – злорадствовала она.

Сара начала следить за ее пальцами.

– А зачем ты смотришь на кости, прежде чем их бросить? – спросила Сара.

– Привычка.

Сара предложила погадать, кому достанется юноша красивее.

Халиме выпало более крупное число.

– Ты жульничаешь, Халима. Я видела, как ты поместила кости на руку так, чтобы выпало большое число. А потом ты их просто прижала к полу. Или играй, как я, или больше с тобой не играю.

Халима попробовала и проиграла.

Сара усмехнулась:

– Видела? Ели не жульничаешь, проигрываешь.

– Так я больше не буду играть, – сказала Халима. – Совсем не весело, когда не выигрываю.

– Вот как? А если я тоже буду жульничать?

– Тебе нельзя.

– Ах так! Ты, значит, можешь жульничать, когда захочешь, а я должна радоваться, что ты из меня дуру делаешь?

Мириам подошла к ним:

– Что у вас опять происходит?

Сара быстро положила колено на кости:

– Мы поспорили, как это лучше склеить.

Мириам ногой отодвинула ее колено:

– А что у нас тут?

Увидев кости, она разозлилась.

– Так вот оно что! Вот-вот в сады придет Сайидна, а вы тут спокойно играете. Играйте, играйте! Смотрите, голову не проиграйте!

Она резко взглянула на Халиму:

– Это твои кости, Халима. Ты безнадежная грешница. Что мне с тобой делать?

Она забрала кости и пошла.

– Этого пока достаточно, – сказала она.

На глаза Халимы навернулись слезы. Она вызывающе улыбнулась и сказала Саре:

– Мне не нужны кости, если ты не даешь мне выиграть. Это ты во всем виновата, ты затеяла ссору.

Они продолжили работу.

– Будет хорошо, – сказала Сара, – если наши гости будут верить, что мы гурии. Тогда они в нас влюбятся, как думаешь?

Халима сразу ухватилась за эту мысль:

– Жалко, что у нас нет костей. Могли бы погадать, в кого они сильнее влюбятся.

– Ты бы снова жульничала. Мириам правильно сделала, что забрала их. Но я-то знаю, кто из нас им больше понравится.

– Думаешь, что ты. Им и в голову не придет.

– Ты и не знаешь, как любить мужчину, невинная обезьянка! Ты забьешься в угол, и никто на тебя и не посмотрит.

В глазах Халимы стояли слезы.

– Я расскажу им, какая ты, – сказала она.

– Попробуй. Они умрут от смеха.

– Увидишь! Я им скажу, что ты влюблена в меня и не оставляешь в покое.

Глаза Сары вспыхнули.

– Ты?!

Халима встала:

– Так и есть!

Она засмеялась, утерла слезы и ушла к другой группе.

Девушки постепенно преодолели страх перед опасной задачей, ожидавшей их. Веселый смех сливался со скрипом ножниц и ножей.

– Вечером, когда все будет светиться, нам покажется, что мы и правда в раю, – сказала Зулейха. – Я больше ничего не боюсь. Мы все будем в вуалях, будем петь и танцевать как настоящие гурии.

– Да, тебе будет легко, ты же красивая и танцевать умеешь, – вздохнула Сафия.

– Вы все красивые, и все умеете танцевать, – сказала Мириам.

– Хоть какое-то разнообразие в этой рутине, – сказала Фатима. – И мы хоть для чего-то пригодимся. Иначе столько труда и учебы пропадет впустую.

– А Сайидна и правда приказал бы нас обезглавить, если бы мы проговорились? – по-прежнему не успокаивалась Джада.

– Без сомнений, – сказала Мириам. – Он человек слова. Так что не будьте легкомысленны. Думайте, прежде чем говорить.

– Не знаю, я не боюсь, – сказала Фатима.

– А что, если одна из нас проговорится? – спросила Сафия.

– Тогда другая должна немедленно все исправить, – пояснила Фатима.

– Как исправить?

– Например, свести все к шутке или как-то иначе скрыть настоящий смысл слов.

– Я бы хотела, чтобы ты была рядом, – сказала Джада.

– Я тоже. Я тоже.

Все выразили это желание.

Такое доверие вызвало у Фатимы улыбку.

– Главное – не бойтесь, девочки. Когда человек должен что-то сделать, он делает. Я чувствую, что все пройдет гладко.

Целые горы фонариков были приготовлены.

– Видите, все получается, если захотеть, – похвалила их Мириам. – Теперь идите за мной, я вам кое-что покажу.

Она отвела их к комнате, которая всегда была тщательно заперта, и открыла дверь. У девушек глаза широко раскрылись от удивления.

Перед ними был целый склад разных вещей. Одежда из шелка и парчи, соболиные мантии, вуали, прекрасно сшитые сандалии. Самые изысканные вещи с базаров Самарканда и Бухары, Кабула и Исфахана, Багдада и Басры были собраны в этой маленькой комнатке. Золотые и серебряные диадемы, украшенные самоцветами, жемчужные ожерелья, золотые браслеты и фибулы, все усыпанные драгоценными камнями, прекрасные украшения из бирюзы, серьги с бриллиантами и сапфирами, дорогие цепочки – всего было здесь в изобилии.

Девушки не могли оторвать глаз.

– Чье это все? – спросила Халима.

– Это все принадлежит Сайидна, – ответила Мириам.

– И правда, наш господин богат.

– Богаче султана или халифа.

– Все это для вас, – поясняла Мириам. – Каждая возьмет то, что ей больше всего идет, и спрячет в своей спальне.

Она велела девушкам примерить шелковые рубашки и вуали. Покрывала их плечи накидками из тяжелой парчи, надевала кольца, браслеты, фибулы и серьги, раздавала жилетки и сандалии, надевала им ожерелья. Каждой она дала по искусно сделанному металлическому зеркальцу и шкатулке с амброй и духами. Примеряла им диадемы, пояса, небольшие тюрбаны и другие головные уборы.

Девушки купались в роскоши. Каждой казалось, что она будто сказочная королева.

– Теперь и правда будет не трудно думать, что мы гурии! – воскликнула Халима. Ее щеки пылали от возбуждения.

– Разве я не говорила? – сказала Фатима. – В итоге мы откажемся верить в то, что мы обычные девушки.

Халима укрылась легкой вуалью. Надела на плечи накидку и потом спустила ее с плеч, как видела у Мириам, когда та пришла ночью от Сайидна.

– Ах, какая красивая! – воскликнула Сара.

Халима зарделась.

– Когда придут гости, мы же не будем так одеты? – спросила она.

– Глупышка! А зачем же вы это мерите? – смеялась Мириам.

– Мне будет стыдно.

Каждая взяла свое богатство и отнесла в спальню.

Внезапно затрубил рог.

Апама прибежала из кухни:

– Скорее, скорее! Чтобы все были готовы! Сайидна идет.

* * *

В это время Хасан в своих покоях вел с великими да’и важный разговор. Он зажег пару светильников и завесил окна покрывалами. Евнух принес большой кувшин вина. Мужчины разлеглись на подушках, кувшин передавали по кругу.

Хасан начал:

– Я приказал вызвать тебя из Рудбара, мой Бузург-Умид, чтобы представить тебе и Абу Али свое завещание. Я хотел, чтобы рядом был и Хусейн Аль-Каини. Но события опередили меня, а Хузестан слишком далеко, чтобы вызвать его оттуда. Речь о принципах наследия в нашем братстве.

Абу Али посмеялся.

– Говоришь так, будто уже завтра собираешься попрощаться с этим светом. Куда спешишь с завещанием? Может, мы с Бузург-Умидом раньше тебя травой порастем.

– Ты упомянул Хусейна Аль-Каини, – заметил Бузург-Умид, – но как же твой сын Хосейн, ты забыл о нем? Он же твой естественный наследник.

Хасан вскочил на ноги, будто змеей ужаленный, забегал по комнате и принялся громко кричать:

– Не напоминай мне об этом глупом теленке! Мое братство основано на разуме, а не на глупых предрассудках! Сын! Сын! Какой еще сын? Мне что, послать весь свой прекрасный замысел к чертям, отдав его в руки глупца, по воле случая ставшего моим сыном? Тут я лучше буду действовать по примеру римской церкви, которая ставит во главе только самых способных. Державы, которые основаны на крови и родстве, постепенно приходят в упадок. А римская церковь живет уже тысячу лет! Сыновья? Братья? По духу вы все мои сыновья и братья. А именно в духе родился мой замысел.

Великие да’и чуть не испугались.

– Если бы я знал, что так рассержу тебя своим замечанием, то точно бы промолчал, – сказал Бузург-Умид. – Но я подумать не мог, что твои взгляды на кровь и наследство настолько... ну, своеобразны.

Хасан улыбнулся. Ему было немного стыдно, что он так вспылил.

– Я тоже придавал значение кровному родству, когда вернулся из Египта, – ответил Хасан, будто извиняясь. – Ко мне привели сына, который был так красив и силен, что любо-дорого посмотреть. «Ты увидишь в нем собственную молодость», – сказал я себе. Я привел его в свой дом, и... как описать вам мое разочарование? Где было то стремление познать истину, где было высшее призвание, волновавшие мою душу в его годы?! Ничего подобного я в нем не видел. Для начала я сказал ему: «Коран – это книга за семью печатями». Он ответил: «Я не способен снять с нее печати». – «А разве тебе не хочется раскрыть тайну, которая мало кому доступна?» – «Нет, совсем не хочется». Я не мог понять этого безразличия. Чтобы тронуть его, я рассказывал ему о своих юношеских борениях. «И что тебе с того, что ты так старался?» Это было единственное впечатление, которое произвела на сына исповедь отца. Чтобы поразить его, чтобы вывести из этого состояния покоя, я решил доверить ему нашу последнюю тайну. «А знаешь, что в нашем учении считается высшей истиной? – кричал я. – Ничто не истинно, все позволено». Он отмахнулся: «Такими вещами я занимался в четырнадцать лет». Истину, которую я старался постичь всю жизнь, для подтверждения которой я рисковал всем, посетил все школы, изучил всех философов, – эту истину он постиг в четырнадцать лет и забыл о ней. «Должно быть, он уже родился мудрецом?» – спрашивал я себя. Но он не понимал даже самых простых научных задач. Я был расстроен такой тупостью. Я отправил его к Хусейну Аль-Каини служить рядовым.

Великие да’и переглянулись. Бузург-Умид при этом подумал о своем сыне Мохаммеде, которого нежно любил. Хотел бы он отправить его к Хасану в школу, чтобы тот стал фидаином? По спине Бузург-Умида побежали мурашки.

Абу Али спросил:

– До этого ты сказал, ибн Саббах, что наше братство основано на разуме. Что именно ты имел в виду?

Заложив руки за спину, Хасан стал ходить взад-вперед.

– Идея моей власти не совсем нова, – сказал он. – Девяносто лет назад подобную попытку предпринял в Каире халиф Хаким Первый, провозгласивший себя воплощенным богом. Но, видимо, такое самозванство ударило ему в голову. Он обезумел и в конце концов сам уверовал в свое божественное происхождение. Тем более драгоценно наследие, которое нам оставили его да’и. Я имею в виду наш девиз, который Хаким использовал в своих деяниях и трудах.

– А тебе не кажется, ибн Саббах, – проговорил Абу Али, – что этот наш принцип, став известным стольким людям, значительно утратил ценность?

– В мудрости, гласящей, что ничто не истинно и все позволено, содержится некая двойственность, как я только что показал вам на печальном примере со своим сыном. Для того, кому она по природе своей не предназначена, она лишь сочетание пустых слов. А тому, кто рожден для нее, она может служить путеводной звездой его жизни. Карматы^[25] и друзы^[26], к которым принадлежал и Хаким Первый, имели девять степеней, которые их ученики должны были освоить. Их да’и привлекали новых сторонников рассказами о семье Али и о приходе Махди. Большинству привлеченных было достаточно этих простых баек. Более целеустремленные задавали вопросы, и им толковали Коран как некий волшебный символ великих тайн. Тем, кому и этого было недостаточно, учитель подорвал веру в Коран и вообще в ислам. Тот, кто хотел пойти еще дальше, узнавал, что все религии в своей правильности или ошибочности одинаковы. И так, пока лишь несколько редких избранных не созревали до того, чтобы можно было объяснить им высший принцип, основанный на отрицании всех учений и всего наследия. Эта степень требует от мужчины наивысшей храбрости и наивысшей силы. Ведь ему предназначено прожить жизнь без твердой почвы под ногами и без малейшей опоры. Поэтому не нужно бояться, что этот принцип утратил действенность, если он известен многим. Большинство и так никогда его не постигнут.

– Теперь мне ясно, – сказал Абу Али. – Ты до этого говорил, что позвал нас ради завещания и ради наследства. Что заставило тебя задуматься об этом? Ты же здоров и силен.

Хасан рассмеялся. Он по-прежнему мерил комнату медленными шагами. Великие да’и внимательно следили за ним взглядом.

– Человек не знает, что ему готовит день грядущий, – ответил он. – Завещание, которое я решил оставить, такого рода, что его распорядитель должен тщательно ознакомиться кое с какими особенностями. И поскольку я избрал вас и Хусейна Аль-Каини своими наследниками, я хочу сегодня вам двоим присутствующим раскрыть свой план, который должен стать основой нашего братства. Правда, мой замысел во многом основан на опыте Хакима Первого и римской церкви. Но его суть – это исключительно мое изобретение. Сейчас услышите.

Хасан лег к ним, и на его губах заиграла детская улыбка. Так улыбаются люди, знающие, что другие будут смеяться над их рассказом и что, вероятно, будут считать их безумными.

С такой улыбкой он заговорил:

– Помните, Мухаммед обещал борцам за ислам, павшим с мечом в руке, райские наслаждения на том свете? Он говорил, что они будут гулять по лугам и полям и лежать у журчащих источников. Будут вдыхать опьяняющий аромат цветов, растущих вокруг. Будут наслаждаться вкусными блюдами и изысканными фруктами. В стеклянных павильонах им будут прислуживать прекрасные черноглазые девушки. Несмотря на услуги, которые девушки будут оказывать, они сохранят стыдливость и вечную невинность. В позолоченных кувшинах они будут носить вино, которое не пьянит. Дни вечности будут проходить в неге и бесконечном наслаждении...

Великие да’и внимательно слушали, изредка моргая.

– Нам все это хорошо известно, – посмеялся Абу Али. – Поверь.

– Ладно, – сказал Хасан. – Смотрите, первые правоверные, вдохновленные этими обещаниями, сражались как львы за своего предводителя и его учение, с радостью выполняя все, что он приказал. Говорят, некоторые умирали с улыбкой на губах, представляя себе неземное блаженство, ожидавшее их. Увы, после смерти Пророка вера в него и доверие к его обещаниям пропали. Пыл угас, и верующие предпочли опереться на более надежный принцип: лучше синица в руке, чем журавль в небе. Ведь с того света никто не вернулся, чтобы подтвердить, что там все именно так, как провозгласил Пророк. Если же мы себя и свой замысел сравним с Пророком и исламом, то увидим, как легко было Пророку по сравнению с нами. Ведь именно такая вера, которая была у первых приверженцев ислама, способна творить чудеса. А без них невозможна задуманная мной конструкция чистого разума. Поэтому моей первой целью было взрастить приверженцев, у которых будет такая вера.

– Можешь себя поздравить, ибн Саббах, – перебил Абу Али. – Фидаины утром доказали твой успех.

– Дорогой мой, думаешь, я не знаю, как далеко фидаинам до первых приверженцев Мухаммеда? Скажу тебе еще вот что: я должен достичь большего, намного большего, чем он.

Великие да’и с усмешкой переглянулись.

– Ты гонишь нас, словно ты охотничий гепард, а мы дичь, – заметил Бузург-Умид. – Ты так таинственно ухмыляешься, что нам не терпится узнать, к чему ты ведешь этими странными рассуждениями.

– Мой замысел огромен, – сказал Хасан. – Поэтому мне нужны верующие, которые так жаждут смерти, что не устрашатся ничего. Они должны быть влюблены в смерть. Я хочу, чтобы они гнались за ней, искали ее и умоляли ее снизойти, словно она жестокая и недоступная дева.

Абу Али и Бузург-Умид вслух засмеялись, думая, что Хасан по старой привычке разыгрывает их и что к их чести будет показать ему, что они не попались.

Хасан невозмутимо продолжал:

– Наше братство должно стать таким сильным, чтобы противостоять каждому врагу, а если понадобится, и всему миру... Пусть оно станет неким верховным надзирателем на нашей планете. Достичь этого нам поможет влюбленность наших верующих в смерть. Ведь позволив им умереть, мы окажем им наше особое благоволение. Разумеется, они не смогут выбрать, как умереть. Каждая смерть, которую мы допустим, должна принести нам новую великую победу. Это суть моего замысла и вместе с тем наследие, которое я сегодня хочу раскрыть вам.

Несмотря на улыбку, с которой Хасан говорил, в его голосе звучал странный пафос. Великие да’и не знали, что думать.

– Не знаю, это сегодняшняя победа над турками так воодушевила тебя, и ты шутишь над нами, или...

Слова застряли у Абу Али в горле.

– Ну?.. Продолжай! – посмеялся Хасан. – Должно быть, тебя посетила та же мысль, что и раиса Лумбани, когда я гостил у него в Исфахане. Я смотрю вам прямо в сердце. Вы думаете: он обезумел. Но какие же неожиданности я для вас приготовил!

Абу Али злился про себя.

– Как бы то ни было, – раздраженно сказал он, – пока мы, люди, будем такими, какие есть, никто не будет влюблен в смерть и уж точно не станет искать ее. Если только не в твоей власти создать нового человека. Все остальное – шутка или безумие.

– Именно этого я и хочу! – весело воскликнул Хасан. – Пробраться в мастерскую самого Аллаха и, раз уж он стар и немощен, украсть его ремесло. Посоревноваться с ним в мастерстве, снова взять глину в руки. И потом – действительно создать нового человека.

Абу Али возмущенно повернулся к Бузург-Умиду.

– И он говорит, что Хаким Первый был сумасшедшим!

Бузург-Умид подмигнул Хасану. Он все это время слушал их диалог, и ему казалось, что верховный повелитель наверняка скрывает нечто особенное.

– Сначала ты говорил о своем наследии, – сказал он, – потом о райском блаженстве, обещанном Пророком тем, кто падет за его дело, затем о власти, с которой не сравнится ни одна власть в мире, а теперь говоришь, что создашь такого человека, который будет искренне жаждать смерти. Мне интересно узнать, как все это связано.

– Все это связано очень просто, – смеясь, ответил Хасан. – В качестве наследия я собираюсь оставить вам организацию, плод моего ума. Сила ее будет зиждиться на людях совершенно нового сорта. Их отличием будет безумная жажда смерти и слепая преданность верховному повелителю. Этого мы достигнем благодаря их исключительной вере – да что вере! – благодаря их полной уверенности, что после смерти их ждет вечное наслаждение в раю.

– Неплохо! – рассердился Абу Али. – До этого ты сказал, что вера в тот свет угасла после смерти Пророка, а теперь сам хочешь построить на ней силу нашего братства. Черт тебя разберет!

Хасан засмеялся. Его забавляло то, что он может чем-то разозлить своего помощника.

– Ну, а как ты думаешь, мой Абу Али, – спросил он, – что необходимо, чтобы разжечь в наших приверженцах такую веру в райское блаженство, что они безумно желали бы умереть, чтобы как можно скорее ощутить его?

– Открой им врата в рай и покажи им его, – гневно ответил Абу Али. – Дай им испытать это, раз ты учишь, что у тебя есть ключ от рая. Тогда и я с удовольствием погибну.

– Я все же привел вас к тому, к чему хотел! – воскликнул Хасан. – Друзья, теперь за мной! Я покажу вам ключ, открывающий райские врата.

Он подскочил к стене, как двадцатилетний, и откинул ковер, скрывавший проход на вершину башни.

– Идем! – позвал Хасан и повел их на крышу.

Великие да’и переглянулись у него за спиной. Абу Али покрутил пальцем у виска и вопрошающе подмигнул. Бузург-Умид жестом предложил ему подождать.

Они вышли на террасу. Абу Али оказался на ней впервые. Там была настоящая обсерватория. На полу лежала большая доска, на которой нарисованы орбиты земли и других планет, ход луны и зодиакальный круг. Доски поменьше были испещрены расчетами. Кое-где были начерчены геометрические фигуры: круги, эллипсы, параболы и гиперболы. Вокруг них располагались приборы и письменные принадлежности всех видов и размеров: астролябии, циркули и другие тригонометрические инструменты. Посреди террасы в точно рассчитанном месте разместились солнечные часы. На случай плохой погоды для всех этих вещей был оборудован небольшой навес. Рядом с ним находился цветник с поднятой стеклянной крышей. В нем не росло ничего, кроме какого-то сорняка с высокими стеблями, очень напоминавшего перевернутую метлу.

Все это великие да’и быстро осмотрели. Затем их взгляд перешел на вершину башни, находившуюся перед ними. На ней неподвижно, как статуя, стоял крупный африканец с дубиной.

Солнце нагревало террасу, но с гор дул приятный ветерок, охлаждавший воздух и приносивший свежий запах снега.

– Кажется, что ты в горах, – сказал Бузург-Умид и глубоко вдохнул холодный воздух.

– Ты же не свил себе здесь гнездышко, чтобы было удобнее смотреть в рай? – посмеялся Абу Али. – Или это тот ключ, который открывает тебе небесные врата?

– Ну, из этой обсерватории я смотрю в рай, – ответил Хасан с многозначительной улыбкой. – А ключ, открывающий его врата, находится в том цветнике.

Он подошел к цветнику и указал на растения, взошедшие в нем.

Великие да’и тоже подошли. Они переглянулись и покачали головами.

– Хасан, Хасан, – сказал Абу Али. – Когда ты собираешься избавить нас от своих шуток? Подумай, мы все уже в годах, и нам подобает быть серьезнее. Ничего не говорю, сегодня счастливый день, и небольшая шуточка никому не повредит. Но ты нас разыгрываешь уже все утро!

Хасан пристально посмотрел ему в глаза.

– Это ключ, открывающий врата в райское блаженство, – сказал он твердо.

– Этот сорняк?

– Да. И шуткам конец.

Он указал на подушки возле навеса и пригласил их сесть с ним.

– Растение, которое я показал вам, – это индийская конопля, ее сок скрывает очень необычные свойства. Какие, сейчас опишу. Однажды в Кабуле я, среди многих других, оказался гостем богатого индийского князя. Пировали всю ночь. Когда к утру гости стали расходиться, князь задержал некоторых из нас и отвел в особую комнату, с пола до потолка покрытую коврами. Несколько светильников тускло мерцало в углах, создавая в комнате полутьму. «Я приготовил для вас кое-что особенное, друзья, – сказал он. – Хотите увидеть далекие края и города, которых никто из вас еще не видел? Я отведу вас туда. Смотрите! В этой шкатулке у меня ковер-самолет из «Тысячи и одной ночи»». Он открыл золотую шкатулку и показал нам несколько шариков, похожих на обычный сахар. «Возьмите их, угощайтесь», – пригласил он. Один за другим мы их взяли. Положив шарик в рот, я сначала подумал, что ем сахар и что князь разыграл нас. Но когда оболочка растаяла, я почувствовал во рту горечь. «Лишь бы не яд», – подумал я. И действительно, я начал ощущать некое головокружение. Вдруг я заметил нечто очень странное. Цвета настенных ковров становились все живее. Теперь я уже не думал о яде, все мое внимание переключилось на необычное цветовое явление на стене. Я также заметил, что и рисунки на коврах начали меняться. Только что я видел чернобородого мужа, окруженного своими одалисками^[27], но внезапно он исчез, а одалиски встали и начали танцевать. «Но это невозможно, это же картинка», – сказал я себе. Присмотревшись повнимательнее, я увидел, что одалиски действительно в танцевальных позах, но они неподвижны. «Но это не может быть картинкой», – подумал я. Ведь тела были с виду гибкими, и розовая кожа казалась настолько реальной, что я не мог поверить, что это обман. При этом я совсем забыл, что вокруг меня есть еще и другие мужчины – так сильно притягивало меня это явление на стене. Краски становились все живее, люди сходили со стен и, качаясь, двигались к середине комнаты. Там они танцевали и кувыркались, и мне становилось все приятнее на душе. «Неужели я тот чародей, который вызывает эти изменения?» – внезапно подумалось мне. Чтобы проверить, я про себя дал указ своим предметам принять новое положение. В мгновение ока мой указ был исполнен. Меня охватило ощущение, будто я обладаю неизмеримой властью. Казалось, что я король, повелевающий пространством и предметами в нем, неподвластный времени и вселенскому порядку. Я удивился, как же я раньше не осознавал своей необыкновенной силы. «Я же не менее силен, чем Аллах?» – говорил я себе. Я погрузился в наслаждение своим всемогуществом. Ярко сияющие кубики кричащих цветов, необычайно реальные и пластичные, поплыли перед глазами. У меня перехватило дыхание, когда я увидел, как из них выстроился город, величественнее Каира, роскошнее Багдада и могущественнее Александрии. Высокие минареты устремились в небо, и купола, золотые и серебряные, желтые, красные и зеленые, выступали над крышами. Моя душа плыла в величии и блаженстве. «Да, теперь ты и вправду Аллах», – говорил голос во мне. Бог! Господин вселенной! Образы передо мной начали распадаться. Я чувствовал, что я миновал некий пик и теперь возвращаюсь к обыденности. Меня охватил страх потерять это блаженство. Я усиленно пытался удержаться на этом пике. Но мои члены ослабели, цвета на картинках блекли, голова тяжелела, и внезапно я потерял сознание... Я проснулся с головокружением и ощущением большого стыда. Я вызывал в памяти образы, которые видел, и чувства, которые охватывали меня. Я бдел? Или мне это снилось? Я не мог понять. Я осознавал все, словно я бдел. Но если я бдел, разве мог я видеть вещи, которых нет? Голова раскалывалась. Слуга принес мне холодного молока. Лишь теперь я осознал, что не один в комнате. Вокруг лежали другие гости. Они тяжело хрипели, и на их щеках играла странная бледность... Я собрался и тихо вышел из дома...

Великие да’и все это время слушали его, не отрывая взгляда. Когда Хасан на мгновение замолчал, Абу Али спросил:

– А ты знаешь, что было в этом шарике такого чудодейственного?

– Послушайте, – продолжал Хасан. – Вечером того же дня я ощутил странную тревогу. Я не знал, куда себя деть, спрашивал, чего же мне не хватает, и внезапно оказался в доме нашего князя. Хозяин принял меня с улыбкой, словно он меня ожидал. «Другие гости тоже здесь, – сказал он. – Собственно, каждый, съевший однажды такой шарик, жаждет вновь и вновь испытывать блаженство, которое тогда ощутил. И если он делает это постоянно, то постепенно становится рабом наркотика, и так поддается его власти, что без него готов умереть. Я хотел бы предостеречь вас, поэтому не буду давать вам новых шариков и не расскажу, что в них». Через несколько дней моя тревога прошла. Но мое любопытство разгорелось, и я поклялся узнать, что за вещество в тех шариках. Удача была на моей стороне. Тогда в Кабуле лучшей одалиской слыла некая Апама. Думаю, я вам о ней уже рассказывал, и вас ждет еще кое-что неожиданное.

Хасан таинственно усмехнулся и продолжал:

– Я был предприимчив и горяч и не знал силы, которая могла бы меня остановить, если во мне закипала страсть. Князь присвоил себе Апаму, а я в его доме завоевал ее сердце. Мы встречались посреди ночи в его садах и находили райское блаженство в запретных объятиях. Вскоре она полностью овладела своим господином. Когда однажды я признался ей в своем любопытстве, она вытянула из него эту тайну. Вещество, содержавшееся в шариках, называется «хашиш» или «хашаш» и изготавливается именно из этой индийской конопли, которую вы видите там, в цветнике».

Они держались поближе к навесу, укрывавшему их от припекавшего солнца. Когда Хасан договорил, все трое немного помолчали. Абу Али морщил лоб и смотрел в пол, а Бузург-Умид не сводил взгляда с гор.

Наконец последний заговорил:

– Я начинаю понимать, чего ты в сущности добиваешься. С помощью сока этого растения ты, наверное, хочешь разжечь в верующих безумный пыл, пробудить жажду снова и снова употребить его и тем самым подчинить их волю.

– И ты ожидаешь от этого какую-то особую выгоду? – заворчал Абу Али. – Лишив их этого своего «ашаша», или как его называют, ты хочешь повлиять на их природу так, чтобы они гонялись за смертью? Прости, мне кажется, что этот расчет неверен. И даже если они не смогут жить без этого наркотика, нет никакой гарантии, что они будут жертвовать собой по твоему желанию. Лучше тебе отказаться от таких опытов в твои-то годы. Если ты вообразил, что они поверят, будто этот шарик приведет их в рай, то я в это не верю. Поэтому давайте лучше, как и подобает умным мужам, обсудим, что предпринять против большого войска султана, которое с каждым днем все ближе.

– Готов подписаться под всем, что ты сказал, – ответил Хасан с лукавой улыбкой. – У нас есть два способа, как противостоять силе приближающегося врага: или быстро собрать караван и попытаться спастись в Африке, как нам советовал мудрый Музаффар, или же надеяться на чудо. Как вы знаете, я выбрал последнее. Но еще есть время передумать.

– Клянусь бородой Мухаммеда! – воскликнул Абу Али. – С тобой честный мусульманин никогда не знает, что и думать. Хотел бы я, чтобы ты хоть раз говорил прямо.

– Что ж, попробую. Разве я не говорил вам до этого, что я здесь, наверху, не только держу ключ от рая, но и наблюдаю отсюда за происходящим в раю? Что находится под башней на этой стороне, вы знаете. Но разве вам не интересно посмотреть, что на той стороне? Пожалуйста, подойдите к парапету.

Великие да’и поспешили к краю террасы. Они влезли на парапет, чтобы посмотреть вниз. От удивления они словно язык проглотили. Под собой, словно на большой карте, они увидели прекрасные рощи и цветущие сады. Большой дугой охватывали их рукава реки. Каналы прорезали сады, создавая острова, со всех сторон окруженные водой. На них белели посыпанные галькой тропинки. Покрытые стеклом павильоны сияли среди кипарисов, словно хрустальные замки. В них виднелись круглые бассейны с бьющими фонтанами. Вокруг одного из них бегали маленькие существа, казавшиеся легкокрылыми бабочками.

– Чудо, настоящее чудо, – наконец прошептал Бузург-Умид.

– Такому бы позавидовал и поэт «Тысячи и одной ночи», – согласился Абу Али.

Хасан поднялся и подошел к ним. На его лице показалось выражение удовлетворения.

– Представьте себе, что вы были тогда со мной в Кабуле у того князя, – сказал Хасан. – Вы приняли шарик гашиша, испытали вместе со мной все те чудесные наслаждения духа, которые я описал, и потеряли сознание. А когда бы вы проснулись, вы были бы уже не в той темной комнате, где уснули, а в этих садах, что под вами, в окружении прекрасных дев, прислуживающих вам так, как описано в Коране. Что бы вы тогда подумали?

– Ты чертовски невероятен, ибн Саббах! – воскликнул Абу Али. – Будь я молод и неопытен, клянусь бородой мученика Али, я бы и правда подумал, что посетил райский сад.

– Но как и когда ты все это успел? – спросил Бузург-Умид.

– Когда дейлемские короли возвели Аламут, они разбили и эти сады. Последующие владельцы крепости запустили их, и они поросли травой и дикими кустарниками. Говорят, мой предшественник, добрый Махди, даже не знал, как в них пройти. Но до меня доходили кое-какие слухи о садах, а поскольку идея, как их использовать, у меня уже родилась, я приложил все усилия, чтобы завладеть крепостью. Потом я сам все измерил и рассчитал. Я разработал точный план, и, когда прибыли евнухи из Египта, я с их помощью осуществил его. Так, шаг за шагом, я создавал этот рай. Теперь вы единственные в крепости, кроме меня и евнухов, кто знает о нем.

– А ты не боишься, что евнухи могут тебя выдать? – спросил Бузург-Умид.

– Ты не знаешь их, моих евнухов, – ответил Хасан. – Они не говорят ни с кем, кроме меня. Их командир, сотник Али, слепо мне предан. Кроме того, каждый знает, что их ждет смертная казнь, если они что-нибудь разболтают. Я на них полагаюсь.

– А думаешь, жертвы, которым рай предназначен, не заметят обмана?

Абу Али бросил хитрый взгляд на Хасана.

– Для этого я выбрал юношей, которые еще не познали женской любви. Нет никого доверчивее такого мальчишки. Ведь лишь женщина делает из юнца мужчину. Она передает ему познание, с ней он созревает. С невинностью тела он теряет и невинность души. Поэтому все влечет мальчишку к этому судьбоносному событию. Ослепленный непознанной страстью, он готов поверить всему, лишь бы достичь цели.

– И кто эти юноши?

Хасан улыбнулся и молча посмотрел на него.

– Фидаины?

– Ты сам сказал.

Холодное молчание воцарилось на башне. Великие да’и смотрели вниз на сады. Хасан наблюдал за друзьями с какой-то жалостливой насмешкой.

– Вы что, язык проглотили? – спросил Хасан. – Сегодня утром двадцать шесть наших бойцов погибли в битве с авангардом султана. Если сразимся с его основными силами, погибнем все. А мне нужно несколько героев, перед которыми будут трепетать цари и владыки всего мира. Сегодня я позвал вас, чтобы показать, как взрастить таких мужей. Сегодня вечером вы будете присутствовать при опыте по изменению человеческой природы. Ты, Абу Али, знающий фидаинов, назови мне троих, которые своими способностями и характером наиболее отличаются друг от друга. Сначала мы должны выяснить, какой тип людей наиболее подходит нашим целям. Три сада ждут своих гостей.

Абу Али посмотрел на Хасана и побледнел.

– Что ты имеешь в виду, ибн Саббах?

– Назови троих фидаинов, совершенно разных по характеру.

Абу Али пристально смотрел на него и не мог сказать ни слова.

– Я помогу. Кто тот смельчак, который первым напал на турок?

– Сулейман.

– Кто самый сильный в отряде?

– Юсуф.

– Третим будет ибн Тахир. Он вызывает у меня наибольшее любопытство. Если он не заметит обмана, никто не заметит.

На лбу Бузург-Умида проступил холодный пот. Он вспомнил, что хотел послать своего сына Мохаммеда в школу фидаинов, чтобы проявить Хасану свое безусловное доверие. Теперь он хотел лишь того, чтобы его сын был как можно дальше от Аламута. Послать его в Сирию или Египет.

Хасан наблюдал за ними со стороны со скрытой усмешкой.

– У вас кость в горле застряла? – спросил он. – Не пугайтесь вот так сразу. Я предложу вам такое обоснование своих действий, что вам позавидует и традиционный любитель мудрости. Теперь – в мою гардеробную! Мы переоденемся и посетим наш рай как настоящие короли.

Он отвел их в небольшую комнатку рядом со своей. Двое евнухов подготовили облачение. Одного Хасан задержал, а второго послал в сады сообщить жителям, что идет Сайидна.

Все трое молча переоделись с помощью евнуха. Надели рубахи из плотной белой парчи. Хасан завернулся в пурпурную мантию, великие да’и – в синие. Мантии были подшиты драгоценным белым мехом. Хасан надел золотую тиару с самоцветами, а великие да’и надели тюрбаны, на которых возвышались золотые конусообразные шапочки. Хасан надел золотые, а его друзья – серебряные сандалии. На пояса повесили кривые сабли с искусно вырезанными рукоятями. Затем вернулись в комнату повелителя.

– Клянусь бородой мученика Али! – воскликнул Абу Али, когда они остались одни. – В таком виде я скоро сам поверю, что я король.

– Я сделаю тебя могущественнее всех королей, – сказал Хасан.

Он позвал их в комнатку, напоминавшую камеру, в которой сам спускался на дно башни. Дал знак, и они поехали вниз. Абу Али так замахал руками, что едва не повалил на пол своих друзей.

– Проклятое колдовство! – выругался он, когда страх прошел. – Ты же не думаешь везти нас в ад?

– Ты окружаешь себя вещами, которые заставляют странно чувствовать себя рядом с тобой, – сказал Бузург-Умид.

– В этом устройстве нет ничего особенного, – пояснил Хасан. – Его изобрел Архимед. В его основе – система шкивов, что часто встречается у фонтанов в пустыне.

В башне их ожидал отряд телохранителей повелителя. Воины были в доспехах и шлемах, вооруженные до зубов. На их боках висели мечи, на плечах покоились дубинки, в руках стражники держали тяжелые дротики. Впереди стояли барабанщики и трубачи.

Они опустили мост и прошли в сады. Там их встретили местные евнухи и по каналу привезли в средний сад.

Десятая глава

Девушки побежали в свои спальни и быстро подготовились к приему гостей. Переодевшись и надев украшения, они собрались перед зданием. Они очень волновались, некоторые дрожали всем телом. Мириам построила их полукругом и успокаивала. Апама вне себя от гнева бегала перед девушками туда-сюда и в отчаянии хваталась за голову.

– Посмотрите на них! Только посмотрите! – вздыхала она. – Они меня уничтожат. Что скажет Сайидна? Он же такой строгий и обстоятельный господин.

Внезапно она остановилась перед Халимой:

– О, все пророки и мученики! Вы посмотрите на нее! Одна штанина до пят, другая едва до колена.

Халима испугалась и немедленно поправила одежду. Глядя на Апаму, некоторые девушки вдруг начали усмехаться. Она плохо затянула ремень, так что торчала половина живота. Мириам подошла к ней и тихо указала на оплошность.

– Я так и знала! Они меня уничтожат.

Она побежала в дом и там привела себя в порядок. Вернулась с выражением большого достоинства.

Лодки причалили, и Хасан со спутниками сошли на берег. Евнухи выстроились в четыре ряда, забили барабаны, загудели рога и трубы.

– И чтобы та, к кому Сайидна обратится, упала на колени и поцеловала его руку! – злобно зашептала Апама.

– Нам нужно опуститься на колени, когда он появится? – спросила Фатима.

– Нет, – ответила Мириам. – Просто стойте в глубоком поклоне, пока он вам не прикажет выпрямиться.

– Я в обморок упаду, это точно, – зашептала Халима Джаде.

Джада ничего не ответила, она стояла бледная и сглатывала слюну.

Хасан и его спутники по пути осматривали сады.

– Ни Хосровы, ни Бахрам Гур не создали таких роскошных садов, – заметил Бузург-Умид.

– Нуширвану тоже есть чему у тебя поучиться, – сказал Абу Али.

Хасан усмехнулся:

– Все это – лишь приготовления, лишь средства для того, что мы собираемся опробовать сегодня вечером.

Они зашли в глубь сада и увидели девушек, стоящих полукругом у дома. Апама и Мириам стояли перед ними. По их знаку девушки поклонились до пояса.

– Та старуха – знаменитая Апама, – сказал Хасан друзьям и посмеялся.

– Так проходит слава мирская! – тихо и не без иронии вздохнул Абу Али.

– Хватит кланяться! – воскликнул Хасан. – Приветствую вас!

Апама и Мириам подошли к нему и поцеловали руку.

Хасан и его спутники осмотрели девушек.

– Как думаете, этот образ рая достаточен?

– Если бы меня в молодости послали к таким гуриям, мне бы не понадобился этот твой ашаш, чтобы поверить в рай, – проворчал Абу Али в ответ.

– И правда, редкие красавицы, – отметил Бузург-Умид.

Музыка стихла, и Хасан дал знак, что будет говорить.

– Девушки наших садов, – начал он, – ваши начальницы объяснили вам, что от вас требуется. Для начала скажем, что не будет пощады тем, кто нарушит наши заповеди. А к тем, кто будет соблюдать их по совести, мы будем милосердны и благородны. Сегодня утром наше войско разбило отряды султана, служащие лжехалифу. Вся крепость празднует с нами победу. Мы пришли, чтобы и вам устроить праздник. Вино и изысканные яства в вашем распоряжении. Мы также решили послать к вам троих юных героев, отличившихся этим утром в бою. Примите их как своих мужей и любовников! Будьте с ними нежны и не жалейте ласки! Эту милость мы окажем им по приказу Аллаха. Однажды ночью нам явился божий посланник и понес нас через девять небесных кругов к божьему престолу. «Ибн Саббах, пророк и наш наместник, – сказал Господь. – Хорошенько осмотри наши сады. Затем вернись на землю и за своей крепостью создай точно такие же. Приведи в них юных красавиц и от моего имени прикажи им вести себя как гурии. В эти сады ты пошлешь самых храбрых героев, сражавшихся за правое дело. В награду пусть они верят, что это мы приняли их в свои чертоги. Ведь никому, кроме Пророка и тебя, не позволено при жизни переступить границу небесного царства. Но поскольку твои сады будут такими же, как наши, гости ничего не лишатся, если уверуют. После смерти их ждет бесконечное продолжение этих радостей в наших чертогах». Так говорил Господь, и мы исполнили его приказ. От вас мы требуем вести себя с гостями, как настоящие гурии. Ведь именно так они будут вознаграждены в полной мере. Трое героев – это Юсуф, страшный враг и добрый друг, Сулейман, красивый, как Сухраб, и отважный, как лев, Ибн Тахир, умный, как Фархад, и твердый, как бронза, и к тому же поэт. Эти трое сегодня утром вырвали знамя из рук врага. Юсуф расчистил путь, Сулейман гнал врага, Ибн Тахир вырвал знамя. Они заслужили быть посланными в рай. Если вы проговоритесь и они будут разочарованы, вас казнят, не дожидаясь утра. Воля моя непреложна.

Девушки дрожали от страха. У Джады потемнело в глазах, она упала и потеряла сознание. Хасан указал на нее. Мириам сбегала за кувшином воды и привела ее в чувство.

Хасан отвел Апаму и Мириам в сторону.

– Значит, три сада готовы, – сказал он. – А что девушки?

– Все готовы, – ответила Апама.

– Хорошо. В каждом саду одна из девушек должна всем руководить и быть в ответе за успех. Кто из них самые храбрые и умелые?

– В первую очередь я бы назвала Фатиму, – сказала Мириам, – она ловка и способна во всех искусствах.

– Хорошо. А кто вторая?

– Я бы сказала, что Зулейха. Она лучшая танцовщица, да и во всем другом не отстает.

– Прекрасно. Она будто создана для Юсуфа. А Сулейман пусть получит Фатиму. Третьей будешь ты, Мириам.

Мириам побледнела:

– Ты шутишь, ибн Саббах.

– Сегодня не время для шуток. Будет так, как я повелел. Ибн Тахир умен, как змея, и, если отдать его в руки другой девушки, он заметит обман.

– Хасан!

В глазах Мириам стояли слезы. В душе Апамы ощущение взятого реванша боролось с сочувствием. Она отошла.

Хасан сказал с тихой усмешкой:

– Кто мне недавно твердил, что ничего в мире не радует и лишь опасная игра смогла бы развеять скуку?

– То есть ты меня никогда, нисколько не любил?

– Более того. Я нуждался в тебе и до сих пор нуждаюсь. Но почему ты не отвечаешь на мой вопрос?

– Игра, в которую ты играл со мной, ранит.

– Но сегодня вечером я предлагаю тебе исключительную возможность, – продолжал Хасан тем же насмешливым голосом. – Весь твой ум, все твои знания, все очарование понадобятся, чтобы тот юноша поверил в рай.

– Ты смертельно ранил меня.

– Я не думал, что тебе так важны мои чувства. Но уговор есть уговор. Я требую, чтобы ты исполнила поручение. Иначе я не смею сделать для тебя исключения.

Мириам собралась.

– «Нужно быть сильной, – сказала она себе. – Он не должен увидеть моей слабости».

– Я готова, – произнесла она.

– Благодарю тебя.

Он вернулся к девушкам.

– Зулейха! – закричал он. – Выбери себе семь подруг. С ними ты примешь Юсуфа и будешь отвечать за успех.

– Да, наш Господин!

Она вышла вперед и смело прокричала:

– Ханафия! Асма! Хабиба! Маленькая Фатима! Рокайя! Зофана!

– И возьми еще ту, что упала, – сказал Хасан. – Тогда будет достаточно.

Затем настала очередь Фатимы:

– Зайнаб! Ханум! Туркан! Шехере! Сара! Лейла! Айша!

Халима смотрела на Фатиму просящими глазами. Когда та не назвала ее, она сама попросилась:

– Возьми и меня!

Тогда же Хасан сказал:

– Их уже достаточно.

Но когда Хасан услышал, как девушки засмеялись над просьбой Халимы, сказал с веселой усмешкой:

– Ну, ее тоже возьми, Фатима!

С Фатимой, Сарой и Зайнаб кого ей бояться?

Она подбежала к Хасану, опустилась на колени и поцеловала ему руку.

– Только будь умницей, лягушонок, – сказал он.

Он ласково потрепал ее по щеке и послал к остальным. Раскрасневшаяся и взволнованная от счастья, она вернулась к подругам.

Мириам посмотрела, кто достался ей. Это были Сафия, Хадиджа, Сит, Джовайра, Рикана и Тавиба. К ней вернулось самообладание.

Хасан позвал главных девушек:

– Евнухи принесут спящих героев в сады. Разбудите их неспешно и осторожно. Для начала подкрепите их силы молоком и фруктами. Каждая девушка перед приходом гостей может выпить одну чашу вина для храбрости. Но не более! Лишь когда юноши сами опьянеют, вы можете тоже выпить, но не слишком много! Обо всем будете мне потом докладывать. Не пропустите знак, что пора прощаться, – рог трижды затрубит. Тогда вы растворите вещество, которое вам даст Апама, в чаше вина. Юноши должны немедленно выпить. Они уснут, и евнухи отнесут их обратно.

Дав распоряжения, Хасан еще раз взглянул на девушек и слегка поклонился на прощание. У лодок его ждали Ади и Апама. Им он дал последние указания.

Апаме он сунул в руку небольшой сверток и прошептал:

– Дай это главным девушкам. Не показывайся гостям. Но следи за Мириам. Ей нельзя оставаться с героем наедине.

Затем он со свитой вернулся в крепость.

* * *

В крепости Хасан попрощался с друзьями. Он приказал поднять себя на вершину другой башни, где жили евнухи, его телохранители. Рог затрубил в знак его прихода. Сотник Али поспешил к Хасану и сообщил, что все готово.

В коридоре построилось пятьдесят темнокожих великанов. Вооруженные, они неподвижно стояли навытяжку и смотрели прямо перед собой. Хасан молча обошел их. Рядом с ними его всегда охватывало чувство опасности. Но это чувство не было ему неприятно, наоборот, оно вызывало в нем своеобразное удовольствие. Хасан знал, что, попади он под одну из этих рук, он больше никогда не увидит солнца. Но почему же ни одна рука не поднялась на него? Почему все пятьдесят евнухов были готовы слепо исполнить любой его приказ? Откуда у него эта власть над людьми? – «Это сила духа» – так он себе объяснял. Эти выхолощенные звери не боятся ничего на свете, кроме силы личности.

Осмотрев всех мужей, он отозвал сотника Али в сторону и дал указание:

– После последней молитвы ожидай меня с девятью мужами в подвале. Со своей башни я спущу троих спящих юношей. Вы возьмете носилки и на них отнесете юношей в сады. Там вас будет ждать Ади, вы назовете ему имена спящих героев, а он покажет, куда их нужно отнести. Если по пути юноши будут метаться и стонать во сне, не беспокойтесь. Но если кто-то из них поднимет покрывало и вы поймете, что он проснулся, пусть тот, кто будет сопровождать носилки, бесшумно задушит его. То же самое касается обратного пути. Если что, покойника передашь мне. Ты все понял?

– Я все понял, Сайидна.

– Значит, после последней молитвы!

Он жестом попрощался с сотником и, пройдя мимо неподвижно стоящего отряда и проехав в обеих подъемных камерах, вернулся в свою башню.

* * *

Абу Али занимал средние покои в доме старейшин. Одну из своих комнат он отдал Бузург-Умиду, когда тот прибыл в крепость. Вернувшись из садов, они переоделись и закрылись в покоях Абу Али.

Некоторое время они молчали, пытаясь угадать мысли друг друга. Наконец Абу Али спросил:

– Что думаешь обо всем этом?

– Я как раз хотел спросить тебя о том же.

– Ибн Саббах, без сомнения, великий человек...

– Да, великий человек...

– Но мне все же иногда кажется... Это же останется между нами?

– Обещаю.

– Иногда мне кажется, что он слишком запальчив, словно у него не все в порядке с головой...

– Действительно, его мысли часто кажутся безумными... или чуждыми нам, обычным смертным, даже вызывающими ужас.

– Что думаешь о его плане, о своеобразном наследии, которое он хочет оставить нам? – расспрашивал Абу Али.

– Тут мне приходит в голову царь Нааман. Синамар построил ему чудесный дворец Хабернак, а в благодарность царь велел сбросить его с крыши этого дворца.

– Действительно, фидаины получат за преданность настоящую синамарову награду.

– Что будешь делать ты? – спросил Бузург-Умид.

– Я?

Абу Али задумался. Его жизнь была пуста, с тех пор как он потерял обеих жен и обоих детей. Лет пятнадцать назад из-за своей миссионерской деятельности ему пришлось бежать из Казвина в Сирию. Дома он оставил двух жен – старшую, Хабибу, родившую ему двоих детей, и младшую, Айшу, любовь его сердца. Через три года он вернулся. Хабиба сказала, что, пока его не было, Айша спуталась с богатым юношей, жившим по соседству. Абу Али обезумел от ревности. Сперва зарезал соблазнителя, а потом и неверную жену. Ненавидел он и Хабибу, выдавшую неверность Айши. В порыве гнева он посадил ее и детей на верблюдов и отвез в Басру, где продал в рабство. Позднее он искал их повсюду, но тщетно. Наконец Хасан предложил ему присоединиться к нему. Теперь дело исмаилитов стало для Абу Али всей его жизнью.

Он ответил:

– У меня нет выбора. Я сказал «а», придется сказать и «б».

Бузург-Умид хмуро смотрел в пол. В душе он был суровым воином. Однажды в Рудбаре он велел отрубить головы пятнадцати мужам, потому что те нарушили клятву и хотели оставить ряды исмаилитов. В борьбе с врагом ему казалось дозволенной любая уловка и любое насилие. Но обманывать самых верных сторонников таким способом?

– Что он будет делать с фидаинами, когда они вернутся из садов? – спросил он.

– Не знаю. Без сомнения, эти ассасины^[28] были бы его грозным оружием против врагов, если бы опыт удался.

– А думаешь, удастся?

– Это знает лишь бог. Мне его замысел кажется безумным. Но и его план по захвату Аламута казался мне безумным. И тем не менее он удался.

– Хасан настолько чужд мне, что я еле успеваю за его мыслью.

– Безумие великих рождает чудеса.

– У меня есть сын, которым я дорожу. Я хотел послать его в школу Хасана. Сам Аллах не дал мне этого сделать. Теперь я отправлю сына на другой конец света. Сегодня же вечером пошлю к нему гонца.

Бузург-Умид любил жизнь и женщин. Его первая жена, мать Мохаммеда, умерла при родах. Много лет он был безутешен. Позднее он взял вторую жену, третью, четвертую, и теперь в Рудбаре у него был целый гарем. Ласки их всех едва могли утешить его и унять скорбь по первой, потерянной, жене. Он происходил из семьи исмаилитов, поэтому на службе султана не мог продвинуться. Он поехал в Египет, и местный халиф послал его к Хасану, а тот дал ему средства, статус и власть. Бузург-Умид был отличным военачальником, но ему не хватало предприимчивости. Поэтому он нуждался в ком-то, кто давал ему точные указания.

– Действительно, нам ничего не остается, кроме как держаться Хасана. Если он погибнет, погибнем с ним. А если победит, то этот успех возместит жестокость его средств.

– Похоже, другого выбора у нас и правда нет. Я восхищаюсь Хасаном. Так мне будет легче пройти с ним огонь и воду.

После этого разговора Бузург-Умид поспешил в свою комнату и написал сыну письмо:

Бузург-Умид нашел гонца и послал его в Рей к Музаффару.

– Держись востока, – предупреждал он гонца, – чтобы тебя не схватили воины султана. Музаффар скажет тебе, где найти моего сына Мохаммеда. Найди его и вручи письмо. Если все сделаешь так, по возвращении получишь хорошую награду.

Он дал гонцу денег на дорогу. Когда Бузург-Умид увидел, как тот покидает крепость, камень упал с его души.

* * *

Ближе к вечеру на крыше своих опустевших гаремов расположились лекарь и Абу Сорака. Перед ними лежали большие куски печеного мяса и стоял солидный кувшин вина. Они с аппетитом ели и пили, глядя сквозь листья деревьев на суету перед крепостью, и мудрствовали.

– Вот это яркая жизнь, – весело произнес грек. – Разве я мог подумать, учась когда-то давно в Византии, что на старости лет буду праздновать какую-то исмаилитскую победу в какой-то крепости где-то далеко, на севере Ирана?! Мне казалось, что там, в Содоме и Гоморре, шумные пиры будут длиться вечно. И потом ради горсти золотых я чуть не лишился головы. Меня сковали и бросили в тюрьму. Приятели скрылись, вместо того чтобы выплатить мой долг, и так я попал на галеру. Затем меня продали в рабство, и я стал врачом у халифа в Египте. Ибн Саббах был тогда при дворе в самом большом почете, и мне посчастливилось стать его лекарем. Что-то он, видимо, разглядел во мне, раз выкупил из рабства и взял с собой как свободного человека. И сегодня я был бы абсолютно счастлив, если бы Хасан не приказал нам вывезти гаремы.

Абу Сорака усмехнулся:

– Утешает лишь то, что мы все обделены в равной мере.

Лекарь подмигнул ему:

– Думаешь? А что тогда там, за крепостью? Может, молельни для Хасана и его великого да’и?

Абу Сорака внимательно посмотрел на него:

– Ты по-прежнему думаешь, что Хасан поставил себе гаремы за крепостью?

– А что же еще? Я узнал, что караваны привезли в крепость много красавиц. Кто из нас их видел?

– Я в это не верю. Знаю, что там сейчас шли какие-то приготовления. Но я никогда не сомневался, что это на крайний случай, для отступления, если осада будет слишком долгой.

– Ты так доверчив. Я знаю Хасана. Он философ. Поэтому он знает, что поиск наслаждений – первый и последний смысл жизни. Иначе что за дурак он был бы, ведь все в его распоряжении. Разве существует что-то, кроме чувственно познаваемого? Реально лишь это, поэтому мудро служить своим страстям. Ведь худшее зло – это не суметь достичь того, к чему нас побуждают инстинкты. В этом смысле я должен признать, что ибн Саббах – мудрец. Он сумел всем себя обеспечить. Хусейн Аль-Каини больше года грабил для него караваны в Хорасане и Хузестане. А теперь еще и собирает для него налог со своих верующих. Да уж, хорошо придумано!

– Хасан – великий господин, – сказал Абу Сорака. Он втайне боялся, как бы невидимые уши не подслушали то, что они не слишком уважительно говорят о верховном повелителе.

Грек весело засмеялся:

– Великий и даже превосходный господин! Подумай: когда мы были в Египте, он в пух и прах рассорился с Бадром аль-Джамали, страшным предводителем отряда телохранителей халифа. Все боялись за его жизнь. А он ни с того ни с сего идет к халифу и предлагает отличную сделку. Он знал, что его той же ночью собирались посадить на какой-то корабль. Он пообещал халифу, что в Иране будет вербовать сторонников и поможет разрушить власть Багдада. Для этого Хасану было выдано три тяжелых мешка золотых. И он до сих пор держит халифа в тисках. Если из Египта долго нет ни одного каравана, он отправляет туда гонца с вестью, что будет действовать в своих интересах. Внезапно халиф начинает страшно спешить. Он облагает народ новыми налогами, и бережливый люд Египта платит нашему Господину, чтобы тот мог позволить себе бог знает какие роскошества за крепостью Аламут. Поэтому я действительно должен причислить его к настоящим философам. А нас, лишив жен, оставили с носом...

Вдруг на крышу поднялся Абу Али.

Да’и и лекарь заметно испугались.

– Мир вам, друзья! – приветливо поздоровался он, усмехаясь их замешательству. – Я за тобой, Абу Сорака. Сообщишь Юсуфу, Сулейману и ибн Тахиру, что между четвертой и пятой молитвами я жду их у входа в дом верховного повелителя. Они предстанут перед Сайидна. Поэтому пусть подготовятся должным образом. Доброй ночи!

* * *

Фидаины был взбудоражены, услышав, что трое из них отправятся сегодня вечером к Сайидна. Они спрашивали себя и строили догадки, зачем же он их вызвал.

– Сайидна хочет наградить их за отвагу в бою, – полагал ибн Вакас.

– За какую еще отвагу? – насмешливо спросил Обейда. – Об ибн Тахире ничего не говорю, он действительно вырвал знамя из рук турок. Но при чем тут Сулейман, позволивший выбить себя из седла, и Юсуф, который своим ревом пытался побороть собственный страх?

– Сулейман убил больше всего врагов, а Юсуф помогал расчистить путь остальным, – сказал Джафар.

– Это правда, – подтвердил Наим. – Я был рядом.

– Ты? – насмехался над ним Обейда. – Ты спрятался за спину Юсуфа, чтобы турок тебя не заметил.

– Гад африканский!

Наим, рассердившись, ушел.

Тем временем трое избранных вымылись и готовились к вечернему приему. Все были взволнованы, а Юсуфа просто трясло.

– Как нам себя вести? – спрашивал он голосом, ставшим внезапно по-детски боязливым.

– Так, как нам скажет вечером великий да’и, – ответил ибн Тахир.

– Клянусь бородой мученика Али! – воскликнул Сулейман, которого от предвкушения бросало то в жар, то в холод. – Я и мечтать не мог, что вот так скоро мне представится честь стоять перед Сайидна. Значит, что-то мы все же сделали утром, что он нас так почтил.

– Ты правда думаешь, что он нас поэтому вызвал? – спросил Юсуф.

– Мне кажется, тебя совесть мучает, – посмеялся Сулейман. – Может, он только меня и ибн Тахира поэтому вызвал. А тебя, чтобы отчитать, ведь ты только шум наводил, а не стрелял.

– Не пугай меня. Тебя вообще турок выбил из седла.

Сулейман закусил губу.

– Подожди, вот будешь стоять перед Сайидна, – сказал он, помолчав. – Посмотрим, будешь ли ты так находчив.

Юсуф вспылил:

– Что, думаешь, Сайидна – это Абу Сорака и он будет спрашивать меня о семерых имамах?

– Вы оба смотрите, не наделайте глупостей, – сказал им ибн Тахир.

Все трое надели белые рубахи, узкие белые штаны и высокие белые фески и в этом торжественном одеянии вернулись к товарищам.

Кусок не лез им в горло. Остальные фидаины с завистью смотрели на них. Когда они уходили, Наим спросил ибн Тахира:

– Ты расскажешь нам, когда вернетесь, как все прошло и каков Сайидна?

– Расскажу все, что захочешь, – с нетерпением ответил ибн Тахир.

* * *

Абу Али ожидал юношей перед входом в дом верховного повелителя. Он видел лихорадочную озабоченность на их лицах.

«Если бы они только догадывались, что их ждет!» – мелькнуло у него в голове. Потом он сказал:

– Держитесь смело. Когда войдете, глубоко поклонитесь, пока Сайидна не позволит вам выпрямиться. Тот, к кому он обратится, должен поцеловать ему руку. Отвечайте кратко и правдиво, ведь Сайидна видит каждого насквозь.

Они поднимались по лестнице в башню. Когда у самого верха они встретили африканца, Сулейман чуть не врезался в него. Сулейман в страхе отскочил и стал смотреть в пол, будто ища, обо что споткнулся.

– Такого даже я бы испугался, – шепнул Юсуф ибн Тахиру.

Они вошли в переднюю, и всех троих охватила сильная тревога.

Завеса поднялась, и звонкий голос прокричал:

– Войдите!

Абу Али шел впереди, за ним смело следовал Сулейман. У Юсуфа дрожала челюсть. Он подождал, пока ибн Тахир войдет, а потом ему уже ничего не оставалось, кроме как войти следом.

Рядом с Бузург-Умидом, которого юноши уже знали, стоял мужчина в простом сером бурнусе и в белом тюрбане. Он не был ни высок, ни страшен, ни особо строг на вид. Это был Сайидна, невидимый повелитель исмаилитов.

Все трое встали в ряд и поклонились.

– Хорошо, хорошо, друзья, – сказал он.

Подойдя к ним, Хасан усмехнулся наполовину насмешливо, наполовину подбадривающе.

– Я слышал о ваших заслугах в битве с авангардом султана, – начал он. – Я вызвал вас, чтобы наградить за преданность.

– Ты, ибн Тахир, – сказал Хасан, повернувшись к нему, – порадовал меня как своими стихами, так и захватом вражеского знамени.

– А ты, Сулейман, проявил себя смелым воином, непревзойденно владеющим саблей. Ты нам еще понадобишься.

– А ты, мой Юсуф, – продолжал он с какой-то особой усмешкой, – словно рычащий лев набросился на еретиков, ты тоже заслужил мою похвалу!

Он дал каждому руку, но так поспешно, что юноши едва успели поцеловать ее.

Их глаза светились гордостью. Как же Сайидна мог знать каждого из них, ни разу их не видев? Неужели Абу Али так точно описал ему всех троих? Значит, их заслуги должны были быть немалыми.

Великие да’и стояли в стороне. Их лица не выражали ничего, кроме напряженного любопытства.

Хасан сказал:

– Вчера мы испытали ваше знание, сегодня утром – вашу отвагу. Но мы еще не испытали самое важное в вас. Это мы оставили на сегодняшний вечер. Я хочу проверить, насколько крепка ваша вера.

Он выпрямился и подошел к Юсуфу.

– Веришь всему, чему учили тебя старейшины?

– Верю, Сайидна.

Его голос был робким, но в нем звучала искренняя уверенность.

– А вы, ибн Тахир и Сулейман?

– Верим, Сайидна.

– Ты твердо веришь, Юсуф, что мученик Али был единственным законным наследником Пророка?

– Твердо верю, Сайидна.

Юсуфу даже показалось странным, что он спрашивает о таких вещах.

– А ты, Сулейман, веришь, что его сыновья Хасан и Хусейн были несправедливо лишены наследства?

– Конечно, верю, Сайидна.

– А ты, ибн Тахир, веришь, что Исмаил – седьмой законный имам?

– Верю, Сайидна.

– Веришь и в то, что придет аль-Махди, последний великий пророк, и принесет миру правду и справедливость?

– И в это верю, Сайидна.

– А ты, Юсуф, веришь, что мне, вашему повелителю, власть дана Аллахом?

– Верю, Сайидна.

– А ты, Сулейман, веришь, что я делаю все во имя его?

– Верю, Сайидна.

Теперь Хасан подошел вплотную к ибн Тахиру:

– Веришь ли ты, ибн Тахир, что мне была дана власть пускать в рай того, кого захочу?

– Верю, Сайидна.

Хасан прислушался. Голос ибн Тахира по-прежнему выражал непоколебимую уверенность.

– Юсуф! Настолько ли крепка твоя вера, что ты обрадовался бы, скажи я тебе: «Иди на крышу башни и прыгни в пропасть, тогда попадешь в рай?»

Юсуф побледнел. Хасан едва заметно усмехнулся и посмотрел на великих да’и, которые тоже посмеивались.

После небольшого колебания Юсуф сказал:

– Я бы обрадовался, Сайидна.

– Если бы я прямо сейчас велел тебе: «Иди на крышу и прыгни с нее!»? Мой Юсуф, мой Юсуф! Я вижу тебя насквозь. Как мала твоя вера! А ты, Сулейман, ты бы правда обрадовался?

Сулейман ответил твердым голосом:

– Я бы правда обрадовался, Сайидна.

– Если бы я приказал прямо сейчас? Смотри, ты побледнел. Твой язык решителен, но твоя вера колеблется. Легко верить в то, что не требует жертв. Но когда нужно доказать свою веру ценой своей жизни, мы колеблемся.

Он посмотрел на ибн Тахира:

– Теперь заглянем и тебе в душу, поэт. Ты твердо веришь, что мне был дан ключ от райских врат?

– Я твердо верю, Сайидна, что в твоей власти привести в рай того, кого считаешь достойным.

– А как же ключ? Я о нем тебя спрашиваю.

Ибн Тахир вздрогнул:

– Я стараюсь верить, но не понимаю природы этого ключа.

– Значит, вы верите лишь в учение об Али и имамах? – воскликнул Хасан. – А нам нужны правоверные, которые будут верить во все, что гласят наши законы.

Повисло невыносимое для фидаинов молчание. От волнения у них тряслись колени, а лбы покрылись холодным потом.

Наконец Хасан проговорил потухшим голосом:

– Значит, вы думаете, я лжец?

Все трое побледнели.

– Нет, Сайидна. Мы все верим тебе, Сайидна.

– А если я говорю, что у меня действительно есть ключ от райских врат?

– Тогда верим, Сайидна.

– Я заглянул вам в души. Вы хотели бы верить, но не можете. Почему, ибн Тахир?

– Ты все знаешь и все видишь, Сайидна. Тяжело верить во что-то непостижимое уму. Воля хочет, но ум противится.

– Ты искренен, и мне это нравится. Но что бы ты сказал, если бы я действительно отвел тебя в рай, чтобы ты смог прочувствовать его собственными руками, ушами, глазами и ртом? Поверил бы?

– Как бы я тогда мог сомневаться, Сайидна?

– Я рад. Сегодня утром вы отличились в бою. Но я открыл вашу слабость и позвал, чтобы и в вере сделать вас крепкими и решительными. Поэтому я решил на эту ночь открыть для вас врата в рай.

Глаза юношей широко раскрылись от неописуемого удивления. Им было страшно, они не могли поверить в то, что не ослышались.

– Что вы так смотрите на меня? Вы разве не рады, что я хочу оказать вам такую честь?

– Ты сказал, что...

Ибн Тахир, начав заикаться, замолчал.

– Я сказал, что открою вам рай, и так я и сделаю. Вы готовы?

Какая-то невидимая сила опустила всех троих на колени. Лбами коснулись они пола у ног Хасана и так и замерли.

Хасан на мгновение бросил взгляд на своих друзей. Их лица выражали мрачное напряжение.

– Встаньте! – приказал он.

Они повиновались. Он выхватил свечу из канделябра и осветил помещение за подъемной камерой. Там были устроены три низкие лежанки, покрытые коврами, спадающими до пола.

– Ложитесь на лежанки! – приказал Хасан.

Он отдал Абу Али свечу, Бузург-Умиду подал кувшин вина, а сам взял с полки маленькую золотую шкатулку и открыл ее. Затем подошел к бледным и несчастным фидаинам, дрожавшим на носилках.

– Путь в рай долог и тяжел. Вот еда и питье, чтобы подкрепить силы. Примите их из моих рук.

Он подошел к каждому по очереди и положил каждому в рот маленький шарик, который достал из золотой шкатулки. Юсуф был так взволнован, что поначалу не мог разжать челюсти, Сулейман и ибн Тахир постарались как можно скорее проглотить шарик.

Сначала в нем ощущалась приятная сладость, потом появилась отвратительная горечь. Чтобы избавить юношей от нее, Хасан приказал им пить вино. Потом стал внимательно наблюдать за эффектом.

Сперва юношей с непривычки опьянило крепкое вино. Перед глазами у них поплыло, так что пришлось лечь на спину. Юсуф захрипел, как раненый бык, и поддался головокружительной дремоте.

В его друзьях опьянение боролось с ужасным любопытством. «Что, если я принял яд?» – промелькнуло в голове ибн Тахира. Но его уже окружили бесчисленные фантастические образы, гнавшие друг друга в безумном темпе. Он следил за ними словно зачарованный.

Хасан заметил, как широко открыты его робкие глаза:

– На что ты смотришь, ибн Тахир?

Ибн Тахир не слышал его. Он следил за образами, влекущими за собой, пока полностью им не подчинился.

Сулейман яростно боролся с призраками, желавшими исказить реальность. Еще мгновение назад он видел трех старейшин, напряженно смотревших на него. Но его уже одурманили чудесные видения, за которыми он следовал взглядом. Сулейман тоже сначала боялся, что Хасан дал ему яд, но вскоре об этой мысли забыл. Внутренняя борьба обессилела его, образы становились все ярче, и наконец он сдался.

Юсуф некоторое время стонал и метался, а потом крепко уснул. Вскоре уснули и Сулейман с ибн Тахиром.

Хасан взял тонкие черные покрывала и набросил их на юношей. Потом он дал знак, и все шестеро опустились на дно башни.

Их встретили телохранители Хасана. Он дал сотнику Али еще несколько указаний. Африканцы попарно взялись за концы носилок и в сопровождении третьего отнесли юношей в сады.

Старейшины молча ждали, пока евнухи не вернулись. Хасан тихо спросил:

– Все в порядке?

– В порядке, Сайидна.

Хасан глубоко выдохнул.

– Идем на крышу башни, – сказал он. – Все это будто в греческой трагедии. Слава Аллаху, первое действие окончено.

Одиннадцатая глава

К вечеру приготовления в садах были окончены. Девушки разместились так, как им приказал верховный повелитель. Мириам со своими подругами осталась на среднем острове. Фатиму и Зулейху с их подругами евнухи отвезли в предназначенные им сады. Со стороны замка Фатима оказалась слева, а Зулейха справа от места, где они жили. Все три сада были отделены каналами. Вокруг них протекал Шахруд, который заглушал звуки, не позволяя им проникать из одного сада в другой.

Вокруг павильона евнухи с помощью девушек протянули веревки от куста к кусту и от дерева к дереву и повесили на них сделанные утром фонарики. Все фонарики были разных размеров и форм, с оригинальными узорами и по-разному раскрашенные. Когда стемнело, их начали зажигать. Пейзаж ожил в совершенно новом свете, новых формах и тенях. Все было иначе. Девушки удивленно смотрели на это и переглядывались. Они ходили по тропинкам, и их лица, их тела светились то одними, то другими цветами. Тени, похожие на пауков, танцевали на них. Все казалось чудесным и нереальным. Казалось, будто воплотилась в жизнь одна из картин, которую девушки видели во снах. Вокруг, за этой полосой света, была густая, непроглядная темнота. Не было видно ни гор, ни крепости, ни звезд.

Павильоны утопали в цветах. Посреди каждого журчал водопад. Струи, бившие во все стороны, мерцали, словно тысячи цветных жемчужин. На низких позолоченных столиках ожидали яства, размещенные на серебряных и золотых подносах. Жареная птица, запеченная рыба, искусно приготовленные сладости и множество фруктов – фиг, арбузов, апельсинов, яблок, персиков, винограда. У столов стояло по шесть глубоких кувшинов с вином, по сторонам – молоко и мед.

При последней молитве Ади еще раз провез Апаму по садам. Она все внимательно осмотрела и дала последние распоряжения. Мириам, Фатиме и Зулейхе она дала по два шарика для усыпления гостей. Второй нужен был, если первый не подействует. Прощаясь, она сказала:

– Не давайте гостям возможности для расспросов. Займите их, а главное, напоите. Ведь Сайидна строг и справедлив.

Когда она ушла, девушки поняли, что наступает важный момент. Их руководительницы велели им выпить чашу вина для храбрости.

В павильоне Фатимы было оживленнее всего. Девушки притупляли лихорадочное нетерпение визгом и смехом. Волшебное освещение и вино сделали свое. Их страх исчез, ожидаемый визит вызывал лишь трепетное предвкушение неизведанных приключений.

– Его зовут Сулейман, и Сайидна сказал, что он красив, – сказала Лейла.

– Кажется, ты его уже подстерегаешь, – пошутила над ней Сара.

– И это говоришь мне ты, которая сгорает от желания.

– Дадим Халиме начать, – предложила Ханум.

Халима испугалась:

– Нет, нет, я не буду.

– Не бойся Халима, – утешила ее Фатима. – Я отвечаю за успех, и я буду решать, кому и что делать.

– В кого, интересно, он влюбится? – спросила Айша.

– Твои хитрости тебе не очень помогут, – ответила ей Сара.

– А тебе твоя черная кожа еще меньше.

– Не ссорьтесь, – успокаивала их Фатима. – Все равно, в кого он влюбится. Мы на службе у Сайидна, и наш долг – лишь исполнять его указы.

– А я думаю, он влюбится в Зайнаб, – сказала Халима.

– Почему именно в Зайнаб? – сердилась Сара.

– Потому что у нее такие красивые золотые волосы и голубые глаза.

Зайнаб засмеялась.

– Думаете, он будет красивее Сайидна? – любопытствовала Халима.

– Посмотрите на нее, на маленькую обезьянку, – воскликнула Фатима. – Она у нас влюбилась в Сайидна.

– Но он правда красив.

– Халима, хотя бы сегодня не упрямься. Сайидна не для нас. О нем нельзя так говорить.

– Но в Мириам он же влюбился.

Сара места себе не находила.

– Может, ты Мириам?

– Чтобы больше никаких таких разговоров! – отчитала ее Фатима.

– Интересно, во что он будет одет? – спросила Айша.

Сара рассмеялась:

– Одет? Наверняка голый придет.

Халима закрылась руками:

– Я бы даже не взглянула на него.

– А знаете что? – предложила Шехере. – Сложим для него стихотворение.

– Точно! Фатима, ты попробуй.

– Мы же его даже не видели.

– Фатима боится, что он будет недостаточно красив, – посмеялась Сара.

– Не зли меня, Сара. Ладно, попробую. Например, так: «Милый мальчик Сулейман – в раю оказался...»

– Смешно! – воскликнула Зайнаб. – Сулейман же герой, который сражался с турками. Лучше так: «Храбрый воин Сулейман – в раю оказался. Он взглянул на Халиму – и не растерялся».

– Нет! Не надо меня в стихотворение!

Халима перепугалась.

– Глупое дитя! Ничего не понимаешь! Это же просто шутка.

* * *

Девушки в павильоне Зулейхи были более взволнованны. Джада едва держалась на ногах, а маленькая Фатима забилась в дальний угол, словно там она была в безопасности. Асма расспрашивала о глупостях, а Ханафия и Зофана ссорились по пустякам. Лишь Рокайя и Хабиба кое-как держались.

Зулейху переполняло предвкушение. Честь быть главной в своей группе вскружила ей голову. Она мечтала о том, что прекрасный незнакомец Юсуф влюбится в нее, именно в нее, а на других и не посмотрит. Среди стольких подруг именно она будет избранной. Она этого заслуживает. Разве не она самая красивая, самая цветущая из всех?

Выпив чашу вина, она особенно разнежилась и не видела ничего вокруг. Взяла арфу и прошлась по струнам. Она представляла себе, что любима и желанна, ей казалось, что она очаровывает и побеждает, и неосознанно сама начала влюбляться в незнакомца, которого все ожидали.

* * *

В павильоне Мириам, несмотря на всю роскошь убранства, было пусто и мрачно. Девушки, собравшиеся вокруг нее, оказались самыми робкими и несамостоятельными. Они хотели прижаться к ней, найти защиту. Но мысли Мириам были далеки.

Она не думала, что ей будет так больно узнать, что Хасан не любит ее. А, может, ей было больно даже не от этого. Сильнее всего ее ранило осознание того, что для Хасана она лишь средство для достижения некой цели, никак не связанной с любовью. Спокойно, без колебаний, он на одну ночь предоставил ее другому.

Она знала мужчин. Моисей, ее муж, был мерзким стариком. Но даже без особых размышлений Мириам было ясно, что он бы лучше умер, чем позволил другому прикоснуться к ней. Мохаммед, ее возлюбленный, рискнул всем, чтобы добиться ее, и потерял жизнь. Когда Мириам потом продавали в Басре, ее никогда не покидала мысль, что, кто бы ни купил ее, никогда бы не отдал другому, даже несмотря на то, что она рабыня. Эта уверенность осталась с ней и тогда, когда она стала принадлежать Хасану. Его сегодняшнее решение подорвало уверенность Мириам в себе и глубоко унизило.

Если бы она могла, она бы расплакалась. Но казалось, ее глаза уже устали от слез. Ненавидела ли она Хасана? В ее душе царило непонятное смятение. Сначала она была уверена, что ей не остается ничего другого, как броситься в Шахруд. Потом она решила отомстить. Но и это желание пропало, оставив место глубокой скорби. Чем больше Мириам думала, тем яснее ей становилось, что Хасан был вполне последователен. Его идеи, полные презрения ко всему, что толпе казалось священным и непоколебимым, его разочарование истинным знанием и познанием, его полная свобода мыслей и действий – разве это все не очаровывало и не возбуждало ее? Это были слова. Она сама была слишком слаба, чтобы решиться воплотить их в жизнь. Поэтому она и не думала, что он настолько силен.

Теперь Мириам начала понимать его и с этой стороны. Он был по-своему благосклонен к ней, может, даже любил ее. Она чувствовала к нему уважение. Идеи, порожденные его разумом, словно приказывали ему воплотить их в жизнь; то, к чему привело его познание, становилось для него обязательством. Как часто она сама твердила ему, что больше не способна по-настоящему любить, что не может ни во что верить и что тоже не признает общепризнанных норм. Она вела себя так, словно уже давно освободилась от всех предрассудков. Разве своим решением он не показал ей, что он верит? Что он ее ценит?

Мириам уже ничего не понимала. Что бы она ни думала, как бы ни пыталась понять, на дне ее души осталась боль, осталось осознание, что она была унижена, что для Хасана она лишь вещь, с которой он может делать все, что ему захочется.

Незаметно она напивалась, опустошая чашу за чашей. Но ей казалось, что она все более трезвела. Вдруг Мириам осознала, что вообще-то кого-то ждет. Странно, за все это время она и не вспомнила об ибн Тахире. Хасан сказал, что тот необыкновенно умен и что он поэт. Ее охватило необычное чувство, подобное прикосновению невидимого крыла. Она вздрогнула. Почувствовала близость судьбы.

Она взяла арфу и провела пальцами по струнам, зазвеневшим тоской и предвкушением.

– Как она сегодня красива, – шепнула Сафия, указав на Мириам глазами.

– Когда ибн Тахир увидит ее, сразу же влюбится, – сказала Хадиджа.

– Как же это будет прекрасно, – обрадовалась Сафия. – Мы сложим для них стихотворение.

– А тебя бы обрадовало, если бы он в нее влюбился?

– Еще как.

* * *

Великие да’и молча шли за Хасаном на вершину башни. Выйдя на террасу, они заметили какое-то тусклое сияние, ослаблявшее свет звезд над садами. Они с Хасаном подошли к парапету и посмотрели вниз.

Три павильона плавали в море света. Они были освещены снаружи и изнутри. Сквозь стеклянную крышу и стены было видно в многократном уменьшении все, что двигалось и перемещалось в них.

– Ты непревзойденный мастер, – сказал Абу Али. – Я бы сказал, что ты поклялся не переставать удивлять нас.

– Настоящее волшебство из «Тысячи и одной ночи», – пробормотал Бузург-Умид. – Сила твоих способностей заставляет рассеяться даже самые серьезные сомнения.

– Подождите, не хвалите меня заранее, – посмеялся Хасан. – Юноши там, внизу, очевидно, еще спят. Занавес еще не поднят. Вот когда они проснутся, увидим, будет ли какой-то толк.

Хасан объяснил великим да’и расположение садов и размещение юношей по павильонам.

– Мне совершенно непонятно, – сказал Абу Али, – как этот план мог прийти тебе в голову. Не иначе, какой-то Дух вдохновил тебя. Но явно не Аллах!

– Действительно, это был не Аллах, – ответил Хасан с улыбкой, – а наш старый добрый Омар Хайям.

Он рассказал друзьям, как двадцать лет назад посетил его в Нишапуре и как тот невольно вдохновил на сегодняшний опыт.

Абу Али удивленно воскликнул:

– С тех самых пор ты вынашивал этот план? И не обезумел? Клянусь бородой мученика Али! Я бы и месяца не выдержал, если бы придумал нечто настолько изумительное. Я бы все силы бросил на его осуществление и не остановился бы, пока бы не добился успеха или не потерпел бы неудачу.

– Я решил, что сделаю все, что в человеческих силах, чтобы не потерпеть неудачу. Такой замысел растет и развивается в душе человека, как ребенок в теле матери. Сначала он слаб, без ясной формы и лишь вызывает страстное желание упорствовать и не сдаваться. Это желание невероятно сильно. Постепенно замысел так захватывает своего родителя, что тот не видит ничего другого и не думает ни о чем другом, лишь о том, как воплотить его, как принести в мир этот волшебный плод. Вынашивая такой замысел, человек действительно подобен безумцу и даже не задается вопросом, верно это или нет, хорошо это или плохо. Им словно движет невидимая сила. Он знает только то, что он лишь средство во власти чего-то более могущественного. А небесное ли это могущество или адское, ему все равно!

– И все эти двадцать лет ты даже не пытался воплотить этот замысел? Не доверил его ни одной живой душе?

У Абу Али это в голове не укладывалось. А Хасан посмеялся:

– Расскажи я о своем замысле тебе или кому-либо из друзей, вы бы сочли меня шутом или сумасшедшим. Но не буду лгать, что в своем нетерпении я ни разу ни попытался воплотить его. Воплотить преждевременно, конечно. Однако позже я всегда замечал, что препятствия, возникавшие у меня на пути, невольно предостерегали меня от неверного шага. Впервые я собирался осуществить свой замысел вскоре после того, как Омар Хайям вдохновил меня на него. Он советовал мне по своему примеру обратиться к великому визирю и потребовать исполнить юношескую клятву, помочь мне продвинуться по службе. Низам аль-Мульк был более благосклонен ко мне, чем я ожидал. Он порекомендовал меня султану как своего друга, и так я был принят ко двору. И как вы можете себе представить, я был более забавным придворным, чем великий визирь. Я быстро снискал расположение султана, и он начал оказывать мне бо́льшую честь, чем другим. Конечно, это было мне на руку. Я ждал случая попросить султана дать мне командование отрядами в каком-нибудь военном походе. Но я по-прежнему был настолько наивен, что не предвидел злой зависти, которую мои успехи вызвали у бывшего одноклассника. Мне казалось вполне естественным, что мы соревнуемся друг с другом. Но для него это было большим унижением. Это открылось, когда султан захотел получить список всех доходов и расходов своего великого государства. Он спросил Низама аль-Мулька, как быстро тот смог бы получить все необходимые сведения. «Для выполнения этого задания мне потребуется не менее двух лет», – сказал визирь. «Что, два года? – воскликнул я. – Дай мне сорок дней, и у тебя будет самый точный список по всему государству. Лишь дай мне в помощники своих чиновников». Мой одноклассник побледнел и молча вышел из комнаты. Султан принял мое предложение, и я был рад, что смогу показать, на что способен. Я привлек к работе своих доверенных лиц со всей страны и с их помощью, а также с помощью чиновников султана действительно за сорок дней собрал сведения обо всех доходах и расходах в стране. Когда пришел срок, я предстал перед султаном со своими записями. Я начал читать, но, едва перелистнув пару страниц, я к своему ужасу заметил, что кто-то подложил мне ложные записи. Я начал заикаться, пытался восстановить недостающее по памяти. Но султан уже заметил мое замешательство. Он вспылил, его губы дрожали от гнева. Тогда великий визирь сказал ему: «Мудрые мужи посчитали, что для выполнения этого дела им потребовалось бы не менее двух лет. Как же безумный глупец, который хвалился, что сделает все за сорок дней, будет отвечать на вопросы иначе, чем глупой болтовней?» Я чувствовал, как злорадно смеется он в глубине души. Я знал, что это он сыграл со мной эту шутку. Но с султаном шутки плохи. Опозоренный, я должен был покинуть двор и отправиться в Египет. В глазах султана я остался бесстыдным шутом. С тех пор великий визирь живет в страхе перед моей местью, и он сделал все, чтобы меня уничтожить. Так была потеряна первая возможность осуществить мой замысел. И я не жалею. Ведь я очень боюсь преждевременных родов...

– Я уже слышал о твоем споре с великим визирем, – сказал Абу Али. – Но история сразу приобретает другой смысл, если посмотреть изнутри. Теперь понимаю, почему Низам аль-Мульк смертельно ненавидит исмаилизм.

– В Египте условия были более благоприятны. Халиф Мустансир Билах послал начальника своих телохранителей, Бадра аль-Джамали, встретить меня на границе. В Каире меня приняли со всеми почестями как мученика за дело Али. Вскоре мне стало ясно положение вещей. Вокруг двух сыновей халифа образовались две партии, каждая из которых хотела сделать престолонаследником своего ставленника. Старший сын, Низар, был слабым, как и сам халиф. В его пользу говорил закон. Его, как и отца, я довольно быстро подчинил своему влиянию. Но я не учел решительности Бадра аль-Джамали. Тот защищал младшего сына, аль-Мустали. Увидев, что я начинаю превосходить его, Бадр приказал схватить меня. Халиф испугался. Я сразу понял, что дело нешуточное. Я отбросил все возвышенные мечты, которые берег для Египта, и позволил посадить себя на какой-то франкский корабль. На этом корабле моя судьба была окончательно решена. Посреди моря я заметил, что мы плывем не к Сирии, как обещал Бадр аль-Джамали, а на запад вдоль африканского побережья. Я чувствовал, что все потеряно, если меня высадят где-нибудь у Кайруана. Поднялся один из тех ветров, что обычно бушуют над той частью моря. Халиф тайно передал мне пару мешочков золотых, один из них я предложил капитану, если он развернет корабль и высадит меня на сирийском побережье, а шторм станет для него хорошим оправданием, почему его туда занесло. Золото соблазнило капитана. Шторм все усиливался. Путешественники, почти все из которых были франками, отчаялись – они громко молились и готовились отдать свои души богу. А я, довольный тем, что мне так хорошо удалось уладить свое дело, спокойно сидел в углу и жевал сушеные финики. Все удивлялись моему спокойствию. Они не знали, что мы повернули в другую сторону. На их вопросы я отвечал, что Аллах сказал мне, что мы пристанем на сирийском побережье и что по пути с нами ничего не случится. Это «пророчество» сбылось, и за ночь я для всех стал великим пророком. Все хотели, чтобы я принял их в число приверженцев своего учения. Меня даже испугал этот неожиданный успех. Я наглядно увидел, какую силу имеет крепкая вера и как легко пробудить ее. Достаточно лишь знать немного больше, чем тот, кто должен поверить. Тогда делать чудеса легко. А чудеса – это удобренная почва, на которой взрастет благородный цветок веры. Все вдруг стало мне ясно. Мне, чтобы осуществить свой замысел, как и Архимеду, чтобы перевернуть мир, нужна точка опоры. Никаких почестей, никакого влияния на властителей мира! Лишь защищенная крепость и средства, чтобы обустроить ее по своему замыслу. И пусть тогда трепещет великий визирь и сильные мира сего!

Во взгляде Хасана промелькнула странная угроза. Абу Али показалось, что рядом с ним опасный зверь, готовый в любой миг рассвирепеть.

– Теперь у тебя есть эта точка опоры, – сказал он немного успокаивающе, но с легким недоверием.

– Да, – ответил Хасан. Он отошел от края террасы, лег на подушки, разложенные по полу, и пригласил друзей присоединиться. Куски остывшего мяса на подносах и полные кувшины вина ожидали их. Они приступили к еде.

– Я без колебаний обману врага. Но я не люблю обманывать друзей, – сказал Бузург-Умид, все это время молча размышлявший. Теперь же его словно прорвало.

– Если я правильно тебя понял, ибн Саббах, – продолжал он, – сила нашего братства будет основана на слепоте фидаинов, наших лучших и самых верных сторонников. И ослепим их мы намеренно, с хладнокровной хитростью. Для этого мы прибегнем к неслыханному обману. Твой замысел действительно великолепен, но средства для его воплощения – это живые люди, наши друзья.

Хасан, словно ожидая такой упрек, спокойно ответил:

– В сущности, сила любой организации основана на ослепленных приверженцах. Люди различаются своими способностями к познанию. Тот, кто хочет управлять ими, должен учитывать разнообразие их способностей. Толпы требовали от пророков чудес. И тем приходилось делать чудеса, чтобы сохранить уважение. Чем ниже уровень сознания, тем сильнее пыл. Поэтому я делю человечество на две существенно различающиеся группы: горстку тех, кто знает суть вещей, и огромную массу тех, кто не знает. Первым предназначено вести за собой, вторым – быть ведомыми. Первые подобны родителям, вторые – детям. Первые знают, что истина непостижима, вторые жаждут ее. Что остается первым, кроме как кормить вторых байками и вымыслами? Что это, если не ложь и обман? Но первые делают это исключительно из жалости. Если же обман неизбежен, чтобы привести людей к некой цели, которую ты видишь, а они не понимают, почему бы на этом обмане не построить разумную систему? Приведу в пример греческого философа Эмпедокла, который при жизни был почитаем учениками как бог. Когда он почувствовал приближение смерти, поднялся на вершину вулкана и бросился в жерло. Видите ли, он предсказывал, что будет вознесен на небо живым. Но случайно потерял сандалию на краю жерла, и та выдала его. Если бы ее не нашли, весь мир, должно быть, и по сей день верил бы, что он живым отправился на тот свет. Если хорошенько подумать, он не мог сделать этого из корыстолюбия. Ведь какая ему польза после смерти, если бы ученики верили в его вознесение? Лучше думать, что он был настолько чувствителен, что не хотел разрушать представления верных учеников о своем бессмертии. Он чувствовал, что им нужна эта ложь, и не хотел разочаровать их.

– Такая ложь, в сущности, совершенно невинна, – подумав, ответил Бузург-Умид. – Но при обмане, который ты готовишь фидаинам, речь идет о жизни и смерти.

– Ранее я пообещал вам философски обосновать свой замысел во всех подробностях, – сказал Хасан. – Поэтому необходимо, чтобы нам всем было полностью ясно, что именно происходит в садах. Разделим то, что там должно произойти, на части. Мы имеем троих юношей, которые способны поверить, что мы открыли им врата в рай. Если бы они действительно были уверены в этом, что бы они почувствовали? Вы понимаете, друзья? Блаженство, которое еще не испытывал ни один смертный.

– Но как глубоко они бы ошиблись, – усмехнулся Абу Али, – лучше всего известно лишь нам троим.

– А что им до того, что мы знаем? – ответил Хасан. – Ты разве знаешь, что будет с тобой завтра? Разве я знаю, какая судьба мне уготована? Разве знает Бузург-Умид, когда умрет? И тем не менее все это уже тысячи лет назад предрешено во вселенной. Протагор говорил, что человек – мера всех вещей. Что он воспринимает – есть, чего не воспринимает – нет. Те трое внизу всей душой и всем телом ощутят и познают рай. Значит, рай для них есть. Ты, Бузург-Умид, ужаснулся заблуждению, в которое я ввел фидаинов. При этом ты забываешь, что мы сами каждый день становимся жертвами обмана наших органов чувств. И я нисколько не хуже, чем то предполагаемое существо над нами, которое, как твердят разные религии, создало нас. То, что мы при создании были наделены ненадежными органами чувств, понял еще Демокрит. Для него нет ни цветов, ни звуков, ни сладкого, ни горького, ни холода, ни тепла, лишь атомы и пространство. Эмпедокл заключил, что все наши знания опосредованы органами чувств: чего нет в них, того нет и в наших мыслях. И если наши чувства обманчивы, как могут быть истинными наши знания, берущие в них начало? Посмотрите на этих евнухов в садах! Мы отдали под их охрану лучших девушек. У них такие же глаза, как у нас, такие же уши – все те же органы чувств. Но! Небольшого разреза на их теле было достаточно, чтобы их видение мира полностью изменилось. Что для них опьяняющий аромат девичьей кожи? Мерзкое испарение потной плоти. А прикосновение упругой девичьей груди? Неприятное ощущение чужого, наполненного жиром органа. А тайный подъем на вершину человеческого вожделения? Грязное опустошение жил. Видите, насколько надежны наши чувства. Слепой равнодушен к пестрой красоте цветущего сада. Глухого не радует пение соловья. Евнуха не возбуждает девичья краса, а глупцу плевать на всю мудрость мира.

Абу Али и Бузург-Умид невольно посмеялись. Они чувствовали себя так, словно Хасан взял их за руку и ведет по крутой винтовой лестнице в темную, глубокую пропасть, в которую они сами и посмотреть не отваживались. Они чувствовали, что он, должно быть, уже давно хорошо продумал все, что говорил им сейчас.

– Видите, если кто-то, как, например, я, действительно понял, – сказал Хасан, – что не может положиться ни на что видимое, ощущаемое и познаваемое как на что-то истинное; если он понял, что со всех сторон окружен лишь неопределенностью и неясностью и постоянно становится жертвой заблуждений, – он видит в них не нечто враждебное человеку, а некую жизненную неизбежность, с которой должен будет рано или поздно смириться. Обман как один из первоэлементов всего живого, который нам не враждебен, как одно из многочисленных средств хоть как-то действовать и идти вперед – в этом я вижу взгляд на жизнь, единственно возможный для тех, кто достиг некоего высшего познания. Гераклит видел вселенную как некую свалку, бессистемно нагроможденную и управляемую временем. Время подобно ребенку, который играет с разноцветными камешками, складывая их, а потом разрушая построенное. Какое возвышенное сравнение! Время словно властелин, словно художник – их страсть к созиданию подобна бессмысленной воле, управляющей мирами, создающей их и вновь разрушающей. Но когда миры созданы, они неповторимы, самодовлеющи и подчиняются собственным строгим законам. В таком мире живем и мы. Мы подчиняемся законам, царящим в нем. Мы его часть и не можем его покинуть. В этом мире заблуждение и обман – важные начала.

– Всемилостивый Аллах! – воскликнул Абу Али. – А разве ты, Хасан, не создал мир, в котором правят особые законы? Ты создал свой мир, яркий, чудной и страшный! Аламут – твое творение, ибн Саббах.

Он рассмеялся и заставил Хасана тоже улыбнуться. Бузург-Умид смотрел на предводителя, слушал его, размышлял и дивился, постепенно соскальзывая в совершенно чуждые и неизвестные сферы.

– В твоей шутке, мой Абу Али, есть доля правды, – продолжал Хасан со своей обычной усмешкой. – Ведь я вам еще внизу сказал, что я пробрался в мастерскую создателя и подсмотрел. Он скрыл от нас, возможно, из жалости, наше будущее и день нашей смерти. То же самое делаем и мы. Кто, черт возьми, сказал, что наша жизнь на этой планете не такой же обман?! «Правда» ли что-то или лишь сон, решает лишь наше сознание. Если фидаины, вновь проснувшись, будут думать, что были в раю, значит, они были в раю! Ведь между настоящим и ненастоящим раем, в сущности, нет никакой разницы. Где ты думаешь, что был, там ты и правда был! Разве их наслаждения, их удовольствия, их радости не будут такими же, как если бы они оказались на настоящих небесах? Эпикур мудро заметил, что избегание страданий и боли и поиск наслаждений и личного удобства – единственная цель человеческой жизни. Кто будет счастливее наших фидаинов, которых мы отправили в рай? Да уж! Я бы все дал, чтобы оказаться на их месте! Чтобы хоть раз осознать, что я наслаждаюсь прелестями рая!

– Вот софист! – воскликнул Абу Али. – Положи меня на дыбу и убеждай, как сейчас, что мне приятнее на ней, чем на мягкой перине, чтобы я смеялся от блаженства, клянусь бородой Исмаила!

Хасан и Бузург-Умид рассмеялись.

– Пора посмотреть, что делают наши герои, – наконец сказал Хасан.

Они встали и подошли к краю террасы.

– Пока все тихо, – сказал Бузург-Умид. – Вернемся к нашему разговору. Ты сказал, ибн Саббах, что хотел бы хоть раз ощутить, что ты был в раю. А фидаины ощутят это, но что же особенного они испытают? Они будут есть блюда, которые могут поесть и так, и наслаждаться девушками, которых под солнцем тысячи.

– Неправда! – ответил Хасан. – Простому смертному не все равно, принимают ли его в царском дворце или в обычном караван-сарае, даже если бы ему и там, и там подавали одни и те же блюда. Может он и отличить царевну от доярки, даже если бы внешне они и были похожи. Ведь наше наслаждение зависит не только от наших чувств, это очень сложное явление, на которое влияют разные обстоятельства. Девушка, в которой видишь вечно девственную гурию, доставит тебе иное наслаждение, чем та, в которой видишь купленную рабыню.

– Ты как раз напомнил мне одно обстоятельство, – перебил его Абу Али. – В Коране записано, что гурии никогда не лишатся девственности. А об этом ты подумал? Смотри, как бы весь твой замысел не разрушился из-за такой мелочи.

Хасан весело засмеялся.

– Там не так уж и много девственности, – ответил он, – да и Апаму я не зря вызвал из Кабула. Вы что, думаете, ее слава лучшей любовницы от Кабула до Самарканда была незаслуженной? Скажу вам, что после десяти любовников она была так же нежна, как шестнадцатилетняя дева. Она знала один любовный секрет, который кажется простым, если знать его. А если не знать, можно поверить в вечную девственность. Это некое минеральное соединение, которое в виде раствора стягивает кожу и при правильном применении легко заставит новичка думать, что перед ним настоящая девственница.

– Если ты и правда позаботился и об этом, то ты сам сатана, – смеясь, сказал Абу Али.

– Смотрите, один из фидаинов проснулся! – воскликнул Бузург-Умид.

Все трое затаили дыхание. Сквозь стеклянную крышу они видели, как девушки окружали юношу, который им, очевидно, что-то говорил.

– Это Сулейман, – сказал Хасан, невольно понизив голос, словно опасаясь, что в садах могут услышать. – Он первый смертный, когда-либо проснувшийся в раю.

* * *

Вокруг Фатимы воцарилась гробовая тишина, когда евнухи принесли Сулеймана в павильон. Они молча взяли его за ноги и за плечи и положили на подушки. Затем так же неслышно они ушли с пустыми носилками.

Девушки едва осмеливались дышать. Они смотрели на тело под черным покрывалом. Зайнаб шепнула Фатиме открыть спящего гостя.

Фатима на цыпочках подошла к нему, склонилась над ним, сняла покрывало и застыла. Красота Сулеймана превзошла все ее ожидания. Его щеки были розовыми, как у девушки, на них едва пробивался легкий пушок. Красные, словно вишни, губы были слегка приоткрыты, и за ними виднелся ряд жемчужных зубов. Его густые длинные ресницы отбрасывали на щеки красиво очерченные тени. Он лежал на боку, одна рука была под ним, а вторая легко касалась подушки.

– Как он тебе, Халима? – тихо спросила Ханум.

– Не в моем вкусе.

– Смотрите, не съешьте его глазами! – тихо засмеялась Сара.

– Ты бы его уже давно съела, если бы могла, – поддела ее Зайнаб.

– Кто бы говорил!

Фатима взяла арфу и стала перебирать струны. Увидев, что Сулейман по-прежнему спит, она осмелилась вполголоса запеть.

– Болтайте вслух, будто мы одни, – сказала Фатима. – Может, придется еще долго ждать, пока он проснется.

Громкий разговор постепенно вернул девушкам самообладание. Они стали шутить, дразнить друг друга и смеяться.

Внезапно Сулейман стал беспокоен.

– Смотрите, он сейчас проснется! – воскликнула Зайнаб.

Халима прикрыла глаза руками.

– Нет, это ему что-то снится, – вздохнула Сара.

Халима снова открыла глаза.

– Смотри, не создавай неприятности, – погрозила ей пальцем Фатима. В этот момент Сулейман приподнялся на руках, на мгновение открыл глаза и снова закрыл. Затем снова широко открыл глаза и тупо уставился на испуганные, но любопытные девичьи лица. Потом потряс головой, пробормотал что-то непонятное и снова лег на свое место.

– Может, он думал, что спит, – зашептала Айша. – Подойди к нему, Фатима, погладь его, – советовала Зайнаб, – может, это его пробудит.

Фатима тихо села на подушки рядом с ним. Сначала она немного колебалась, а потом очень легко погладила по щеке.

Сулейман вздрогнул. Он повернулся, и его рука ударилась о бедро Фатимы. Это обожгло ее, словно прикосновение самого огня. Затаив дыхание, она прислушивалась со сладостным трепетом.

Сулейман сел на подушках. С трудом открыв глаза, он упер взгляд в Фатиму, дрожавшую перед ним. Без слов, словно машинально, он обнял ее и притянул к себе. Так неосознанно и бездумно он сделал ее своей.

Фатима не понимала, что с ней происходит. Рассеянно она спросила:

– Ты любишь меня, Сулейман?

Сулейман, склонившись над ней, неподвижно всматривался в ее лицо:

– Уходи, уходи. Ты, конечно, красива, но я знаю, что это лишь сон. Проклятие, даже сны у человека должны быть испорчены.

Фатима вздрогнула и вернулась к реальности. Стыдливо посмотрела она на подруг.

Внезапно к ней пришло осознание ее обязанностей. Перед глазами предстало ужасное наказание, которым грозил верховный повелитель, если опыт не удастся. Она оттолкнула Сулеймана и произнесла с упреком:

– Тебе не стыдно, Сулейман? В раю ты сыплешь проклятиями!

– В раю?

Он мгновенно протер глаза и осмотрелся. Глаза его расширились.

– Что, что это? – заикался он.

Он стал ощупывать себя и все вокруг, дотронулся до подушки и боязливо коснулся Фатимы.

Затем он встал. Засмотрелся на шумящий фонтан, подошел к бассейну и опустил в него руку.

– О, святые небеса! – прошептал он. – Я действительно в раю.

Испуганные девушки наблюдали за ним, затаив дыхание. Неужели не поверил? Тогда они лишатся головы. Смогут ли они весь вечер вводить его в заблуждение?

Фатима первая взяла себя в руки.

– Ты проделал долгий путь. Хочешь пить? – спросила она.

– О да, хочу, – прошептал он.

Фатима дала знак Саре, и та принесла миску холодного молока. Сулейман взял ее и залпом выпил.

– Я будто заново родился, – сказал он, и улыбка озарила его лицо.

– Давай мы тебя искупаем, – предложила Фатима.

– Хорошо, только не смотрите на меня.

Они так и сделали. Сара и Зайнаб незаметно смеялись.

– Над чем вы смеетесь? – спросил он недоверчиво, подловив их.

– Так здесь принято!

Он погрузился в воду.

– Какая приятная, теплая, – радовался он.

Головокружение стало проходить. Он по-прежнему был удивлен, но в то же время начал осваиваться.

– Дайте полотенце! – громко попросил Сулейман.

Ему сразу принесли.

– Я хочу посмотреть, как вы тоже будете купаться.

Фатима кивнула. Девушки сняли покрывала и опустились в воду. Халима спряталась, но Сара притащила ее в бассейн. Девушки стали брызгаться. В павильоне царил смех и визг.

Сулейман надел рубаху и лег на подушки.

– Здесь и правда весело, – сказал он с улыбкой.

Он почувствовал слабость и сильный голод. Голодными глазами смотрел он на блюда, ожидавшие на столиках в углу.

Фатима повернулась и подошла к нему.

– Ты голоден, Сулейман? – спросила она его по-ангельски приветливо.

– Еще как.

Еду быстро подали.

Словно голодный волк, набросился Сулейман на еду. Силы постепенно возвращались к нему.

– Налейте ему вина! – прошептала Фатима.

Он пил большими глотками и смотрел на красавиц, обслуживавших его. Их кожа светилась сквозь покрывала. От вожделения у него все поплыло перед глазами.

– Это все мое? – спросил Сулейман.

Чтобы удостовериться, он схватил Айшу за руку и притянул к себе.

Та не сопротивлялась.

Сразу за ней и Лейла прижалась к нему.

– Поите его, опьяняйте, – шептала Фатима девушкам.

Вино постепенно давало ему в голову.

– Клянусь бородой мученика Али! – воскликнул он. – Сайидна говорил правду. Ему действительно был дан ключ от райских врат.

Он обнимал и целовал всех вокруг.

– Но я же не умер? – забеспокоился он вдруг.

– Не бойся, – успокаивала его Фатима. – Завтра будешь снова в Аламуте на службе у Сайидна.

– Вы его знаете?

– Мы же в раю!

– Значит, вы знаете и то, что сегодня утром мы разбили еретиков?

– Конечно, знаем. Ты гнал турок, а ибн Тахир вырвал вражеское знамя.

– Великий Аллах! Расскажи я это Наиму или Обейде, они меня на смех поднимут.

– Разве их вера так слаба?

– Клянусь бородой Пророка, я бы сам не поверил, расскажи они мне что-то подобное. А где ибн Тахир и Юсуф?

– Тоже в раю, как и ты. На том свете вы снова встретитесь и расскажете друг другу, что вы здесь видели и испытали.

– Действительно, клянусь Аллахом, странные вещи могут произойти с честным мусульманином.

В приятном опьянении он стал рассказывать об Аламуте, о своих учителях и товарищах, об утреннем сражении с турками.

Девушки сидели вокруг него и очарованно слушали. Он первый в этих садах дал им почувствовать мужскую энергию. И кроме того, он был прекрасным юношей. Все они влюбились в него.

Фатима села за арфу и стала перебирать струны, напевая вполголоса и время от времени бросая на Сулеймана влюбленный взгляд.

– Фатима сочиняет песню, – зашептала Ханум.

Халима пряталась за ней. Она держалась пальцами за ее плечи, изредка поглядывая на Сулеймана. Он ей очень нравился. Его уверенная манера рассказывать, его душевный, веселый смех, его дерзость – все это очаровало ее. Она сама на себя злилась, но уже потеряла голову.

Рассказывая, Сулейман время от времени ловил ее восхищенный взгляд. Кроме ее глаз и ее пальцев, сжимавших плечи Ханум, он ничего не видел. Он задумался и понял, что еще не прикасался к ней. По имени он уже знал Фатиму, Сару, Зайнаб, Айшу и Лейлу.

– Кто эта малютка, что прячется за твоей спиной? – спросил он Ханум.

– Халима.

Все засмеялись.

Сулейман в замешательстве огляделся. Вдруг большие глаза и пальцы за Ханум исчезли.

– Подойди поближе, Халима, – сказал он. – Я же тебя еще не видел.

Ханум, Шехере и другие схватили ее и подтолкнули к Сулейману. Она судорожно схватилась за ковер и подушки и потащила все это за собой.

– Эта малышка всегда такая пугливая?

– Всегда. Она и ящериц, и змей боится.

– Но меня-то ты не будешь бояться? Ты же не турок и не другой какой-нибудь еретик. Обычно меня боятся они.

Он хотел поцеловать ее, но она выскользнула у него из рук и упрямо повесила голову.

– Что это значит? – удивился он.

Фатима зашумела в углу. Халима вдруг обняла Сулеймана за шею и спрятала голову у него на груди.

– Не могу, когда они рядом, – зашептала она.

– Идите к Фатиме, – приказал он.

Ее руки все крепче обнимали его. Ее лицо было горячо, как раскаленное железо.

– О, Аллах, какая сладкая, – зашептал он и обнял ее.

Затем Сара подала Сулейману вина. Пока он пил, Зайнаб быстро поменяла подушки.

– Не знаю, так мила и сладка не была ни одна, – пробормотал он.

Халима забралась в угол и скрыла лицо в подушки. И сразу уснула.

Фатима откашлялась.

– Я спою песню о сегодняшнем вечере, – сказала она с очаровательной улыбкой. На ее щеках показались ямочки.

– Прекрасно! – обрадовался Сулейман. Он снова лег на подушки, заложив руки за голову.

– Теперь слушайте!

Фатима начала петь, подыгрывая себе на арфе:

Песня Фатимы вызвала визг, смех и громкое одобрение. Девушки потащили Сулеймана на середину павильона и стали весело танцевать вокруг него. Они восхваляли его и произносили в его честь тосты.

Он с трудом вырвался, поспешил к Фатиме и радостно обнял ее.

– Прекрасная песня! – сказал он, смеясь. – Ты должна записать ее для меня. Наим и Обейда будут глазами хлопать.

– Из рая ничего не унести, – ответила Фатима. – Выучи ее наизусть.

Шум наконец разбудил Халиму. Она удивленно огляделась и спросила:

– Что случилось?

– Фатима придумала песню, – ответила Сара. – Про тебя там тоже есть.

– Значит, она точно глупая.

Она зарылась в подушки и попыталась снова уснуть.

Но Сулейман заметил это, подошел к ней и потрепал по плечу.

– Как ты можешь спать, когда гость в доме?

Он сел, и она прижалась к нему. Он чувствовал приятную теплоту ее дыхания, такого размеренного, что и его одолел сон.

– Какие они милые, – сказала Айша.

– Оставим их, пусть выспятся.

Фатима позвала Зайнаб.

– Сложим песню о них, – тихо предложила она.

Другие девушки пили и веселились дальше – танцевали, прыгали в бассейн, шутили и смеялись.

Песня была готова, и Фатима велела девушкам разбудить Халиму и Сулеймана. Они одновременно открыли глаза, посмотрели друг на друга и засмеялись.

– Видел бы меня сейчас Юсуф!

Сулейман был несказанно счастлив. Девушки подали ему вина. Он не взял чашу и стал пить прямо из кувшина.

– Ни одному султану не живется так хорошо!

– Теперь слушайте! Фатима и Зайнаб споют вам песенку.

Сулейман откинулся на подушки и прижал Халиму к себе.

Фатима и Зайнаб запели:

Девушки смеялись, а Халима вся раскраснелась от стыда и гнева. Сулейман смеялся от радости. Он был так пьян, что с трудом поднялся.

– Я вас подушками закидаю, если не замолчите!

Халима сжала свою маленькую ручку в кулак и грозила им.

Тогда вдалеке затрубил рог. Раз, два, три.

Девушки затихли. Фатима побледнела и незаметно опустила шарик в вино.

Сулейман тоже прислушался. Он с трудом поднялся, еле стоя на ногах.

– Что это значит? – удивленно спросил он.

Он подошел к двери, будто желая покинуть павильон.

– Еще одну чашу, Сулейман.

Фатима едва скрывала волнение.

Напиток был готов. Девушки увлекли Сулеймана обратно на подушки.

– Что ты будешь рассказывать Наиму и Обейде о своих приключениях в раю? – спросила Фатима, желая отвлечь его внимание от опасных наблюдений.

– Наиму и Обейде? Они не верят и моим рассказам о турке. Но я им еще покажу. Пусть попробуют усомниться! Я им еще покажу.

Он потряс кулаком. Фатима подала ему чашу с напитком, которую тот мимоходом опустошил.

Сулейманом овладела тяжелая сонливость, которую он пытался из последних сил побороть.

– Прошу, дайте мне что-нибудь на память.

– Ничего нельзя выносить.

Он видел, что с Фатимой уже ничего не выйдет. Его слабеющая рука инстинктивно сжимала запястье Халимы. Золотой браслет скользнул в его ладонь. Он спрятал его под рубаху и крепко уснул.

Халима не выдала его. И разве могла бы? Она полюбила его всем сердцем.

В павильоне царила мертвая тишина. Фатима взяла черное покрывало и опустила его на спящего.

Все ждали.

* * *

– Вещи сами по себе не делают нас счастливыми или несчастными, – сказал Хасан друзьям в обсерватории, когда все снова легли на подушки. – Это делают наши мысли, наши убеждения о вещах. Например, скупец закапывает клад в тайном месте. На людях он играет бедняка, но втайне наслаждается мыслью, что богат. Сосед узнает его тайну и крадет сокровище. Скупец будет радоваться богатству до тех пор, пока не обнаружит кражу. И если бы до того момента его посетила смерть, он бы до последнего вздоха радовался тому, что богат. Так же и мужчина, который не знает, что любимая изменят ему. Если он не узнает, будет до конца своих дней жить счастливо. Или же его любимая женщина может быть образцом верности. Но если бы лживые уста убедили его в том, что она неверна, он бы переживал адские муки. Значит, ни вещи, ни факты не определяют наше счастье или несчастье, мы зависим от наших представлений о вещах и фактах, от их осознания полностью и исключительно. На каких слабых ногах стоит наше счастье! Насколько необоснованным часто бывает наше сожаление! Что удивляться, если мудрец равнодушен и к тому, и к другому?! И если счастьем наслаждаются лишь простаки и глупцы?!

– Мне твоя философия не особо по вкусу, – заметил Абу Али. – Правда, в жизни мы часто заблуждаемся и становимся жертвами ложных убеждений. Но разве должны мы отказаться от любой радости, если, возможно, ее основания ложны? Если бы человеку пришлось жить согласно твоей мудрости, он должен был бы постоянно пребывать в сомнениях и неуверенности.

– Почему ты тогда так возмущался из-за того, что я послал фидаинов в рай? Разве они не счастливы? В чем разница между их счастьем и счастьем кого-то другого, кто так же не знает, на чем зиждется его счастье? Я знаю, что смущает тебя. Тебя смущает то, что мы трое знаем то, чего не знают они. И тем не менее им все-таки лучше, чем, например, мне. Подумай, их наслаждение было бы в зародыше уничтожено, узнай они, что я намеренно втянул их во что-то неподвластное их пониманию. Или что я знаю больше, чем они сами, о том, что с ними происходит. Или если бы они поняли, что они лишь игрушки, лишь безвольные шахматные фигурки в моих руках. Что они лишь средства некой высшей воли, высшего разума в его неизвестном плане. Меня, друзья мои, это подозрение мучает каждый день моей жизни. Подозрение, что над нами есть кто-то, кто ясно видит вселенную и наше место в ней, кто может знать о нас многое, возможно, даже час нашей смерти – все, что безжалостно скрыто от нашего разума. Кто-то, у кого на нас могут быть свои особые планы, кто может использовать нас в своих опытах, кто, может быть, играет с нами, с нашей судьбой и с нашей жизнью, в то время как мы, куклы в его руках, здесь веселимся и радуемся, считая, что мы сами кузнецы своего счастья. Почему именно высшие духом так безнадежно стремятся открыть тайны природных явлений, почему именно мудрецы так страстно предаются науке и размышлениям о Вселенной? Эпикур сказал, что мудрец был бы абсолютно счастлив, если бы его не мучил страх неизведанных небесных явлений и загадки смерти. Чтобы побороть или хотя бы объяснить этот страх, он посвящает себя науке и изучению природы.

– Очень мудро, – сказал Абу Али. – Но, если я правильно тебя понял, все твои премудрости можно заключить в следующем: тебя втайне терзает то, что ты не Аллах.

Хасан и Бузург-Умид посмеялись.

– Ты не так далек от истины, – сказал Хасан, подойдя к парапету и указав на ту часть неба, где была тьма, в которой сияли тысячи маленьких звезд, – посмотрите на этот неизмеримый небесный свод! Кто сосчитает звезды, усеявшие его? Аристарх сказал, что все это – солнца. Какой человеческий разум способен понять это? И тем не менее все устроено так разумно, словно подчиняется некой разумной воле. Не важно, Аллах ли это, или слепая игра природы. По сравнению с этой неизмеримостью мы лишь смешны и беспомощны. Я впервые осознал свою незначительность во вселенной, когда мне было десять лет. Чего только я с тех пор не пережил, чего только не лишился! Я лишился веры в Аллаха и Пророка, лишился очарования первой любви. Цветы жасмина летней ночью уже так не пахнут, и тюльпаны не цветут так ярко. Лишь удивление неизмеримостью вселенной и страх перед неизвестными небесными явлениями остались теми же. Осознание того, что наша Земля – лишь горстка пепла во Вселенной, что мы на ней словно клещи, словно бесконечно маленькие вши, – это осознание постоянно повергает меня в отчаяние.

Абу Али вскочил на своих кривых ногах и начал махать руками, словно сражаясь с невидимыми врагами.

– Слава Аллаху, что он создал меня скромным и лишил этих терзаний, – воскликнул он полушутя. – С радостью оставляю терзания Батыям, Мамонам и Абу Машарам.

– Думаешь, мне остается что-то иное? – ответил Хасан с какой-то глубокой иронией. – Да, Протагор, ты был велик, сказав, что человек – мера всех вещей! Что нам остается, кроме как смириться с этой обоюдоострой мудростью? Ограничиться комком грязи и воды, на котором мы живем, и оставить безграничность вселенной сверхчеловеческому духу? Здесь, внизу, на этой несчастной маленькой планете наше место, место, соответствующее нашему разуму и нашей воле. «Человек – мера всех вещей». Вошь вдруг стала фактором, заслуживающим внимания! Нужно было лишь ограничить себя. Отвратить свое внимание от вселенной и довольствоваться твердой почвой, на которой стоим. Понимаете, друзья, когда я осознал это, я бросил все силы на созидание себя и всего вокруг себя. Мир вселенной стал для меня словно огромная неразмеченная карта, посреди которой была серая точка, наша планета. А на этой точке – бесконечно малая черная точка – я, мое сознание. Единственное, что я знаю наверняка. От белой неизвестности я отказался. Нужно было проникнуть в серую точку, измерить ее вдоль и поперек и затем... затем получить власть над ней, управлять ею своим разумом, своей волей. Ведь тому, кто хочет тягаться с Аллахом, страшно быть управляемым.

– Лишь теперь я понял тебя, ибн Саббах! – воскликнул Абу Али не без иронии. – Ты хочешь быть на земле тем, чем Аллах является на небе.

– Слава Аллаху! Наконец и к тебе пришло озарение, – усмехнулся Хасан. – Давно пора. Иначе я бы не знал, кому оставить свое наследство.

– Но ту белую неизвестность на карте ты все же описал, – сказал Абу Али. – Иначе где бы ты нашел место для своего рая?

– Видишь, разница между нами, осознавшими, и теми, кто блуждает в темноте, в том, что мы ограничили себя, а они не хотят или не могут этого. Они хотят от нас, чтобы мы раскрыли им белизну неизвестности. Они не готовы мириться с неизвестностью. А раз уж мы не имеем истины, приходится утешать их вымыслами и байками.

– Байка там, внизу, быстро складывается, – сказал Бузург-Умид, глядя с края террасы в сады. – Проснулся второй юноша, а девушки танцуют вокруг него.

– Посмотрим, – сказал Хасан, подходя к нему с Абу Али.

* * *

Затаив дыхание, девушки наблюдали, как Зулейха откинула покрывало со спящего Юсуфа. Когда евнухи принесли его, ноги его свисали с носилок, так высок он был. Теперь, без покрывала, было видно все его крепкое тело.

– Какой великан! Он бы тебя, Джада, мог за пазухой спрятать, – прошептала Зофана, набираясь смелости.

– Да и ты по сравнению с ним не бог весть что, – ответила Рокайя.

Тем временем Зулейха опустилась возле него на колени и внимательно рассматривала Юсуфа.

– Интересно, что он будет делать, когда проснется? – беспокоилась маленькая Фатима, прикрыв глаза руками, словно желая укрыться от неизвестной опасности. Она была одной из самых пугливых, ее прозвали маленькая Фатима, чтобы не путать с первой Фатимой.

– Он тебя съест, – дразнила ее Хабиба.

– Не пугай ее. Она и так пуганая.

Рокайя засмеялась.

Но Юсуф по-прежнему спал, повернувшись спиной к бьющему в глаза свету.

Зулейха поднялась и подошла к девушкам.

– Он спит так крепко, словно он без сознания, – сказала она. – Разве он не прекрасен? Давайте петь и танцевать, чтобы он обрадовался, когда проснется.

Каждая взяла в руки свой инструмент. Все тихо заиграли и запели. Зулейха и Рокайя взяли бубны и пытались станцевать спокойный танец.

Джада и маленькая Фатима по-прежнему дрожали от страха.

– Почему вы не поете? – сердилась Зулейха. – Думаете, я не вижу, что вы только рот открываете?

– Таким наверняка был Сухраб, сын Рустама^[29], – сказала Айша.

– А ты, наверное, красавица Гурдофарид?^[30]

Зулейха рассмеялась.

– Не смейся, Зулейха. Тебе до нее тоже далеко.

В ответ Зулейха начала виться в танце, вызывающе демонстрируя свои чары.

– Смотрите, Зулейха принялась очаровывать, – засмеялась Асма. – Но ее герой спит и в ус не дует.

– Прямо как тот египетский Юсуф, которому была безразлична Зулейха, жена Потифара^[31], – сказала Рокайя.

– Действительно! Это Юсуф и Зулейха! Как красиво!

Джада была вне себя от счастья, сделав это открытие.

– Сложим о них песню, – предложила она.

Они отложили инструменты и собрались вкруг. Начали сочинять стихи. Постепенно они начали спорить, и Зулейхе пришлось вмешаться.

Но в это время Юсуф приподнялся и огляделся. Вдруг он от души рассмеялся.

Девушки в страхе закричали:

– Беда! Мы выдали себя! Он все слышал!

Схватившись за голову, Зулейха безнадежно смотрела на девушек.

Юсуф вздрогнул, потряс головой, закрыл глаза и вновь открыл их. Он смотрел на девушек с невыразимым удивлением:

– Аллах велик! Это не сон!

Зулейха овладела собой. Слегка покачиваясь, она подошла к Юсуфу и опустилась рядом с ним на подушки.

– Конечно, это не сон, Юсуф. Ты попал в рай. Мы гурии, которые ждут тебя.

Юсуф осторожно прикоснулся к ней. Он встал, обошел бассейн и неуверенно посмотрел на девушек, следящих за ним взглядом. Вернувшись к Зулейхе, он прошептал, почти про себя:

– Клянусь всеми мучениками! Сайидна был прав. А я ему не верил!

Затем он опустился на подушки. Его голова кружилась, во рту был неприятный привкус.

– Где Сулейман и ибн Тахир?

– Тоже в раю, как и ты.

– Я хочу пить.

– Дайте ему молока, – приказала Зулейха.

Он выпил целую миску.

– Ты пришел в себя, бедный путник?

– Пришел.

– Над чем ты смеялся, когда проснулся?

Юсуф попытался вспомнить. Внезапно он снова разразился смехом:

– Ни над чем. Просто глупый сон.

– Расскажи нам его.

– Вы будете смеяться. Сайидна дал мне какой-то шарик, и внезапно я почувствовал, будто взлетаю. Но, подумав, я понял, что по-прежнему лежу на том самом месте. О, клянусь семерыми пророками! Как я тогда попал сюда? Неужели я и правда летел?

– Конечно, ты летел, Юсуф. Мы видели, как ты прилетел по воздуху в наш дом.

– Всемилостивый Аллах! Неужели это все правда? Подождите, я вам расскажу, что мне снилось. (И снилось ли?) Лечу я над широкими пространствами и прилетаю к большой пустыне. И вижу под собой на песке тень ястреба, которая движется так же, как и я. «Хищная птица преследует тебя, Юсуф», – говорю я сам себе. Смотрю вверх, смотрю вниз, налево, направо. Ни следа птицы. Я машу левой рукой, машу правой. Те же движения повторяет тень подо мной. (Я должен вам сказать, что, когда я в детстве пас стадо моего отца, я часто видел, как скользили подобные тени по земле. Животные боялись и бежали от них. Поэтому я хорошо разбираюсь в этом.) «Неужели ты превратился в орла, Юсуф?» – подумал я. И тут я оказался над огромным городом. Я никогда не видел ничего подобного. Дворцы словно горы, посреди них площади, мечети с пестрыми куполами, минареты и колонны, словно отряды копьеносцев. «Неужели ты над Багдадом или даже над Каиром, Юсуф», – говорю я себе. Прилетаю на широкий базар. Снизу раздаются крики и визг. Я останавливаюсь над высоким, тонким минаретом. На нем стоял какой-то халиф и кричал, постоянно размахивая руками. Мне казалось, что он кого-то приветствует, кланяясь ему. И вместе с халифом наклонялся и минарет. Но я никого не видел. «Эх, мой Юсуф, – говорю я себе. – Высоко ты поднялся, что тебе кланяются халифы и минареты». И тут я узнаю в халифе Сайидна. Меня охватил ужас. Смотрю по сторонам, как бы убежать от него. Но тут Сайидна вскакивает, как обезьяна, на вершину минарета, и начинает чудно плясать на одной ноге. Вокруг него собираются факиры, как те, что приезжают к нам из Индии и укрощают змей, и под их музыку Сайидна начинает как безумный извиваться по кругу. Что мне было делать? Я громко расхохотался. И тогда увидел вас вокруг себя. Диво дивное! Действительность превзошла сны.

Девушки смеялись.

– Действительно, странные сны, – сказала Зулейха. – Они сопровождали тебя, пока невидимые крылья несли тебя к нам.

Тут он заметил столики, на которых были расставлены блюда, и почувствовал страшный голод. Он вдыхал запах еды, и его глаза заблестели.

– Хочешь есть? – спросила Зулейха. – По правилам ты должен сначала вымыться. Смотри, вода готова, приятная, теплая.

Она опустилась перед ним на колени и стала развязывать сандалии. Остальные стали снимать с него рубаху. Он упирался.

– Не сопротивляйся, Юсуф, – сказала Зулейха. – Ты в раю, и все, что мы делаем, прилично.

Взяв его за руку, она увлекла его за собой в бассейн. Он сбросил набедренную повязку и опустился в воду. Зулейха сбросила покрывало и последовала за ним. Она сняла с его головы феску и передала подругам на хранение. Она помогла Юсуфу вымыться и весело брызгала его.

Когда он вышел из бассейна и вытерся, ему подали угощенья. Он бросился на них и съел все, что попалось под руку.

– Аллах велик, – сказал он. – Теперь я вижу, что я действительно в раю.

Ему подали вина.

– Разве Пророк не запретил его?

– Ты что, не знаешь Коран? Не знаешь, что Аллах в раю разрешил его? В голову оно не ударит.

Зулейха опаивала Юсуфа. Ему так хотелось пить, что он разом опустошил целый кувшин.

В приятном опьянении он улегся на подушки. Зулейха прижалась к нему, положив его голову к себе на грудь.

– Эх, видели бы меня сейчас Сулейман и ибн Тахир!

Он чувствовал себя словно бог. Ему хотелось рассказать о своем утреннем геройстве. Рокайя уселась перед ним на колени и подавала ему еду и напитки. Когда он умолк, девушки взялись за инструменты, заиграли и запели песню, которую как раз придумали. Юсуф стал слушать. Его сердце таяло от блаженства, и его распирало от гордости.

Зулейха обняла Юсуфа за шею и притянул его голову к своей. Легко и нежно поцеловала в губы.

От сладости голова Юсуфа закружилась. Не успел он опомниться, как она встала и дала девушкам знак. Те взяли инструменты и заиграли мелодию танца.

Зулейха подняла руки, так что ее груди тоже поднялись, и начала изгибаться в талии. Сначала она плясала медленно, едва двигаясь, торжественно и с достоинством. Юсуф смотрел на нее горящими глазами. Его охватило томление, все мысли покинули его. Он видел лишь прекрасное тело, которое извивалось и танцевало перед ним.

– Аллах велик, – шептал он про себя.

Танец Зулейхи становился все оживленнее и гибче. Все быстрее сгибалась она в талии, извивалась сверху донизу, словно водопад, и все ее члены по очереди охватывала искусная дрожь. Наконец она завертелась вокруг своей оси десять, двадцать раз и, словно пущеная стрела, прилетела в объятья Юсуфа. Инстинктивно он обнял ее, прижался к ней и забыл обо всем на свете. Рокайя на цыпочках подкралась к ним и прикрыла покрывалом.

Когда вскоре Юсуф пробудился от приятной дремоты, он вновь удивился. В полусне он боялся, что проснется в Аламуте и что все это окажется лишь сном. Но сейчас он видел рядом семь девушек, окружавших Зулейху. Сам по себе рай не казался ему особо таинственным. С этими девушками он чувствовал себя как-то по-домашнему, поэтому быть с ними ему нравилось. Прекрасные тела белели сквозь покрывала. Он видел упругую грудь Зулейхи, и его охватывало бездумное желание. Его глаза налились кровью, и в памяти всплыли минуты наслаждения.

– Поверят ли мне, если я обо всем этом расскажу в крепости? – спрашивал он себя.

В это время девушки шепотом переговаривались.

– Теперь дай и нам развлечься с ним, – прошептала Рокайя Зулейхе.

– Не лезьте не в свое дело. Здесь я главная, и когда вы мне понадобитесь, я скажу.

– Смотрите, какая эгоистка! Она что, думает, Сайидна послал нас сюда просто смотреть?

Рокайя раскраснелась от гнева.

– Пусть Зулейха сама решает, – успокаивала ее Джада.

– Молчи, мелкая цикада! Она хочет владеть им в одиночку.

– Но он же в нее влюбился.

– Она ведь даже не дала ему осмотреться.

– Радуйся, что он тебя не заметил. Иначе бы засомневался, действительно ли он в раю. – Зулейха бросила на нее высокомерный взгляд.

Рокайя хотела возмутиться. Тут все заметили, что Юсуф проснулся и смотрит на них. Зулейха яростно засверкала глазами. Девушки быстро взяли подносы и кувшины и принялись его обслуживать. Зулейха опустилась перед ним на колени и спросила с самой ласковой улыбкой:

– Ты хорошо отдохнул, любимый?

Вместо ответа он обхватил ее своей тяжелой рукой и крепко прижал к себе. При этом его взгляд скользнул за ее плечо на других девушек. Он увидел Джаду и маленькую Фатиму, сидевших на подушках у стены и наполовину боязливо, наполовину восторженно смотревших на него.

Он одобрительно подмигнул им, думая про себя: «А они не плохи, эти две голубки».

– Куда ты смотришь, дорогой?

Зулейха чувствовала, что его мысли были не о ней.

– В окно. Я только сейчас заметил, сколько огней там снаружи. Я хотел бы посмотреть рай.

– Я проведу тебя, Юсуф.

– И остальные пусть идут с нами, чтобы нам было не одиноко.

Он подмигнул Джаде и маленькой Фатиме.

– Тогда иди с ними, если тебе приятнее их компания. Я могу подождать здесь.

Юсуф чуть не испугался. В голосе Зулейхи звучал жестокий укор.

– Зулейха, я не это имел в виду. Мне просто жалко оставлять их здесь одних.

– Молчи. Вот ты и проговорился. Я тебе надоела.

– Пророк и мученики свидетели, я не вру.

– Ты в раю, да еще и клянешься?

– Но ты не хочешь слушать меня, Зулейха.

– Признайся, что тебе нравятся Джада и маленькая Фатима.

Юсуф не знал, где найти оправдания.

– Ну, пойдем, Зулейха. Другие пусть делают что хотят.

Слезы, блестевшие в ее глазах, сменились победоносной улыбкой.

– Идите за нами. Будете под рукой, если нам понадобитесь.

Они вышли из павильона.

Юсуф смотрел на необычное освещение и качал головой.

– Мне никто в Аламуте не поверит, что я все это видел собственными глазами.

– Тебе настолько не доверяют, Юсуф?

– Не волнуйся. Я о стену разобью того, кто не захочет мне верить.

Они шли по тропинкам благоухающих садов. Впереди – Юсуф и Зулейха, крепко обнявшись, за ними – остальные семь девушек.

– Какая волшебная ночь! – вздохнула Джада. – Мне все больше кажется, что мы в настоящем раю.

– А каково должно быть Юсуфу, раз он и правда верит, что он в раю! – сказала Рокайя.

– А ты бы поверила, если бы, как и он, вдруг проснулась посреди этих садов? – спросила Асма.

– Не знаю. Наверное, да, если бы я была неопытной.

– Удивительный мужчина наш Господин. Думаешь, ему и правда Аллах приказал сделать эти сады?

– Не задавай таких вопросов, Асма. Он могущественный господин, может быть, даже волшебник. Ты даже не знаешь, вдруг он нас сейчас слышит.

– Мне страшно, Рокайя.

Джада крепко прижалась к ней.

– Сайидна сказал, что я буду в раю только эту ночь. Думаешь, он отправит меня в рай еще когда-нибудь? – спросил Юсуф.

Зулейха вздрогнула. Что ему ответить?

– Не знаю, Юсуф. Знаю лишь то, что, когда ты навсегда покинешь тот мир, ты будешь нашим господином, а мы вечно будем прислуживать тебе.

Юсуфом овладела непонятная тревога. Он крепче прижался к Зулейхе.

– Тебе жаль уходить от нас?

– Да, Зулейха.

– Ты будешь думать обо мне?

– Я тебя не забуду.

Они обнялись.

Стало холодно.

Они вернулись в павильон.

Начали пить. Юсуф, которого отрезвил холодный воздух, вскоре был снова пьян и осмелел. Пока Зулейха занималась разлитием вина, он притянул Джаду к себе и поцеловал.

– Ты будешь моей, когда я приду к вам навсегда?

Та в ответ обвила его шею своими худенькими ручками. Ей тоже вино придало смелости.

Зулейха обернулась, ее глаза сверкнули гневом.

Юсуф засмеялся. Красный от смущения, он подошел к Зулейхе и прошептал:

– Ты разве не видела, что я просто шутил?

– Не ври! Хорошо, что я вовремя раскусила тебя.

Он попытался обнять ее.

– Пусти! Иди на зов сердца.

Она повернулась к нему спиной и в окне увидела лицо Апамы, злобно наблюдавшей за ней. В следующее мгновение лицо исчезло.

Но Зулейха внезапно протрезвела:

– О, Юсуф, Юсуф! Ты не понял, что я просто дразнила тебя? Ты мой и наш господин.

Она взяла его за руку и нежно повела к девушкам.

– Будь здесь царем и выбирай любую по своему вкусу.

Они поили Юсуфа, и его сердце наполнялось гордостью и блаженством. Теперь он был настоящим царем, господином душ и тел этих семи девушек, хозяин прекрасных садов и волшебного павильона. Но и в опьянении его то и дело посещала мысль, что вскоре придется прощаться. Однако новый кувшин вина топил ту жалость, которая хотела поселиться в нем.

Прозвучал сигнал, и Зулейха подготовила напиток. Когда она опускала шарик в чашу, ее рука тряслась. Маленькая Фатима прикрыла глаза, Джада сдержала вздох. Юсуф, ни о чем не догадываясь, выпил вино. Вскоре он упал на подушки и крепко уснул. Девушки укрыли его. Над ними царил холод, словно погасло солнце.

* * *

– Вообще-то мне по-прежнему непонятно, – сказал на башне Абу Али, – какую выгоду ты ждешь от этих ассасинов, если сегодняшний опыт удастся. Думаешь, что действительно сможешь обеспечить с их помощью силу и власть нашему братству?

– Разумеется. Я тщательно изучил все формы правлений, известных в истории. Я пытался понять их преимущества и их ошибки. До сих пор ни один правитель не был полностью независим. Главными препятствиями его процветания всегда были время и пространство. Александр Македонский со своими войсками прошел полмира и подчинил его себе. Но он не достиг совершенства к тому времени, когда смерть забрала его. Римские правители род за родом расширяли свою власть. Каждый дюйм земли им приходилось завоевывать мечом. И если пространство не было им помехой, то время подрезало им крылья. Мухаммед и его наследники выбрали лучший способ. Они отправляли миссионеров, чтобы те подчиняли души. Так они уменьшили сопротивление, и земли падали им в руки, как зрелые яблоки. Но тех, чей дух был силен, как, например, у христиан, меньше завоевывали. Еще лучше действует Римская церковь. Ее наследие зависит не от рода и крови, как у мусульманских халифов, но от высоты духа. Лишь лучшие умы достигают ведущих позиций. Кроме того, именно дух – мощная связующая сила верующих. Поэтому кажется, что церковь преодолела рабство времени. Но от пространства она по-прежнему зависит. Там, куда не распространяется ее влияние, у нее нет власти, и она должна считаться с этим. Ей приходится договариваться с противниками, идти им на уступки и искать крепкие союзы... Я же придумал организацию, которая сама будет достаточно сильна, чтобы не нуждаться в союзниках. До сих пор правители сражались между собой с помощью своих войск. С помощью войск они также завоевывали новые земли и подчиняли мощнейших противников. За дюйм земли погибали тысячи воинов. Но правителям редко приходилось бояться за свою голову... Именно на них мы и направим свои удары. Поразишь голову – тело упадет. Правитель, что боится за свою голову, податлив. Поэтому самая большая власть досталась бы тому, кто держал бы в страхе всех правителей мира. Но страх, чтобы быть действенным, должен иметь веские основания. Правители хорошо защищены и подстрахованы. Настоящую опасность для них представляют лишь те, кто не только не боится смерти, но и страстно желает ее. Наши сегодняшние опыты и призваны взрастить таких созданий, которых я сделаю своими живыми кинжалами, побеждающими пространство и время. Пусть они нагоняют страх и трепет, но не на толпы, а на головы коронованные и помазанные. Пусть смертельный ужас овладевает каждым властелином, идущим против нас...

На башне воцарилось долгое молчание. Великие да’и не решались посмотреть ни на Хасана, ни друг на друга. Наконец Бузург-Умид сказал:

– Все, что ты до сих пор говорил нам, ибн Саббах, с одной стороны, совершенно просто и ясно, но с другой – так неслыханно и жутко, что мне даже кажется, что такой замысел не мог родиться в голове человека, который считается с реальным ходом вещей известного нам мира. Я бы, скорее, приписал его какому-нибудь мрачному нелюдиму, путающему сны и реальность.

Хасан усмехнулся:

– Мне кажется, ты тоже принимаешь меня за безумца, как когда-то Абуль Фазель. Это потому, что реальность представляется тебе протоптанной дорожкой. Действительно, такова реальность обывателя. Но насколько большим реалистом должен представляться человек, придумавший план, который никогда не был испытан, и тем не менее осуществивший его. Так, например, и над Мухаммедом сначала смеялась вся округа, когда он рассказывал о своем замысле, в нем видели лишь полубезумного мечтателя. Но конечный успех показал, что его расчет был более реален, чем возражения всех сомневающихся. Вот и я подвергаю свой план такому же испытанию.

– Все последствия были бы мне ясны, если бы я увидел, что в фидаинах действительно произошли те изменения, о которых ты говоришь, – сказал Абу Али. – Но как мне поверить в то, что живой человек станет когда-нибудь жаждать смерти, даже если он будет твердо уверен, что по ту сторону его ждет рай?

– Мои предположения основываются не только на знании человеческой души, но и на знании работы человеческого тела. Я полсвета обошел, будь на коне, лошаке или верблюде, будь пешком или на корабле, и я узнал многочисленные народы, их обычаи и привычки. Я попробовал себя в каждом человеческом деле и теперь могу утверждать, что все устройство человека, как душевное, так и телесное, для меня открытая книга. Когда завтра фидаины проснутся в Аламуте, им сначала будет жаль, что они уже не в раю. Это сожаление они будут притуплять, рассказывая обо всем своим товарищам. Между тем яд хашаша начнет действовать на их тела и пробудит в них непреодолимое желание снова употребить его. Это желание будет неразделимо связано с их представлениями о райском блаженстве. Воображение будет рисовать им любимых девушек, и они будут умирать от тоски по ним. Любовные соки вновь потекут в их жилах и пробудят страсть, граничащую с безумием. Это состояние постепенно станет невыносимым. Своими фантазиями, своими рассказами и иллюзиями они заразят всех вокруг. Бушующая кровь затмит их разум. Они не будут ни думать, ни рассуждать, а лишь томиться желанием. А мы будем их в этом поддерживать. И когда придет время, мы дадим им приказ и пообещаем, что рай вновь откроется им, если они выполнят его, погибнув при этом. И так они будут искать смерти и будут умирать с блаженной улыбкой на губах...

В этот миг евнух позвал его на террасу:

– Сайидна! Апама просит тебя изволить прийти в средний сад.

– Хорошо.

Хасан отослал его.

Вернувшись на крышу башни, он взволнованно сказал:

– Что-то не так с ибн Тахиром. Подождите меня здесь.

Он плотнее укутался в плащ и из своей комнаты опустился на дно башни.

Двенадцатая глава

В павильоне Мириам была мертвая тишина, когда евнухи принесли ибн Тахира. Они положили его и бесшумно, словно зловещие духи, ушли с носилками.

Сафия прижималась к Хадидже, впившись испуганным взглядом в неподвижное тело, лежавшее под черным покрывалом. Остальные девушки словно окаменели, собравшись вокруг бассейна. На возвышении сидела на коленях Мириам, опершись на арфу и глядя перед собой отсутствующим взглядом.

Ее боль вновь ожила. Значит, она была и правда так безразлична Хасану, что он послал ей любовника! О, если бы она была неверна ему, а он не знал бы об этом, насколько сильнее она бы любила его! Да, теперь она ненавидела его, обязана была ненавидеть. И вместе с ним она ненавидела и этого юношу, это ослепленное, наивное создание, которое Хасан этим вечером поручил ее заботе. Чтобы красота и искусство Мириам околдовали юношу, заставили поверить, что он в раю! Как презирала она его!

Тело под покрывалом пошевелилось. Девушки задержали дыхание.

– Рикана! Сними с него покрывало!

Голос Мириам звучал сурово и жестко.

Рикана нерешительно повиновалась. Девушки удивились, увидев лицо ибн Тахира. Он казался почти ребенком. На его щеках едва пробивался первый пушок. Белая феска съехала с головы. Его лоб был высок, коротко стриженные волосы были густы. Глаза закрывали длинные ресницы. Алые губы были слегка сжаты.

– Это ибн Тахир, поэт! – прошептала Хадиджа.

– Он утром вырвал знамя у турок, – сказала Сит.

– Красивый, – сказала Сафия.

Теперь и Мириам взглянула на спящего, и улыбка мелькнула на ее губах. Не так она представляла себе свою жертву.

Чтобы он был героем и поэтом? Ей казалось это смешным.

– Он же еще ребенок, – сказала она себе.

Но при этом она почувствовала облегчение. Ей уже стало любопытно, удастся ли ей убедить ибн Тахира, что он в раю. В сущности, задача, поставленная Хасаном, была вполне интересна. Какой странный и чудесный мужчина, этот ее господин! Его замысел был или безумен, или величественно ужасен. И теперь колесики завертелись, и одним из самых важных из них была она. Разве это не знак его доверия? Разве не одно лишь мелочное тщеславие не давало ей правильно понять его? Ведь игра по-крупному всегда была ее страстью! Разве теперь Хасан не дал ей возможности насладиться этой игрой? Что еще может предложить ей жизнь, кроме напряженной игры?

У остальных девушек тоже камень с души упал, когда они увидели молодое лицо ибн Тахира. Даже боязливая Сафия сказала:

– Этого будет нетрудно убедить, что он в раю.

Мириам провела пальцами по струнам арфы:

– Пойте и танцуйте!

Настроение в павильоне стало непринужденным. Девушки взяли инструменты и бубенчики и стали готовиться к танцу. Приятно было смотреть на них, когда они освободились от своих покрывал. Мириам улыбнулась, когда они начали танцевать, соблазнительно двигаясь, будто бы гость уже смотрел на них.

– Он не собирается просыпаться, – разочарованно сказала Сит, отложив бубенчик с колокольчиками.

– Обрызгаем его водой? – предложила Рикана.

– С ума сошла? – отчитала ее Хадиджа. – Каково было бы его первое впечатление о рае!

Она села перед ибн Тахиром на колени и внимательно всмотрелась в его лицо. Его черты казались ей прекрасными и благородными.

Рукой Хадиджа слегка коснулась его плеча. Он вздрогнул. Она услышала неразборчивое бормотание, и ее охватил страх и вместе с ним напряженное любопытство. Что он скажет, что сделает, обнаружив себя в этом странном месте?

Шепотом она позвала его по имени.

Ибн Тахир резко сел. Широко открыв глаза, он растерянно оглянулся по сторонам.

– Что это значит?

Его голос был робким и дрожащим.

Девушки замерли в танце и замолчали. На их лицах читалось ужасное напряжение.

Мириам быстро нашлась, что ответить:

– Ты в раю, ибн Тахир.

Он удивленно посмотрел на нее и снова лег.

– Мне это снится, – пробормотал он.

– Вы слышали? Не может поверить, что он в раю? – в страхе зашептала Хадиджа.

«Неплохое начало», – подумала Мириам. Она снова прикоснулась к нему и позвала по имени.

Он снова сел. Его взгляд застыл на лице Мириам. Его губы задрожали. Его глаза выражали изумление, граничащее с ужасом. Он осмотрел себя, потрогал и начал разглядывать павильон. Потом провел рукой по глазам. Его лицо было бледным как воск.

– Это ведь не может быть правдой, – шептал он. – Это безумие! Это обман!

– Неверный ибн Тахир! Так ты платишь Сайидна за доверие?

Мириам смотрела на него с укоряющей усмешкой.

Он встал и бегающим взглядом стал осматривать предметы. Подошел к стене и коснулся ее. Подошел к бассейну и опустил палец в воду. Затем окинул девушек испуганным взглядом и вернулся к Мириам.

– Не понимаю, – произнес он дрожащим голосом. – Сегодня вечером нас вызвал Сайидна и приказал съесть какие-то горько-сладкие шарики. Я уснул, и мне снились очень странные сны. А теперь я проснулся совсем в другом месте. Что там снаружи?

– Там сады, о которых ты читал в Коране.

– Я их осмотрю.

– Я отведу тебя туда. Но, может, сначала искупаешься и поешь?

– Для этого еще будет время. Сначала я должен ясно понимать, где я.

Он подошел к выходу и откинул завесу.

Мириам пошла за ним. Она взяла его за руку и провела по коридору. Они вышли на улицу и остановились на верху лестницы.

– Какой чудесный вид! – воскликнул ибн Тахир, увидев перед собой сады в волшебном освещении. – Нет, в Аламуте такого нет. Да и нигде в округе я не видел ничего подобного. Как же долго я должен был спать, чтобы меня отнесли так далеко!

– Разве ты сам не боишься своей безбожности, ибн Тахир? Ты все еще отказываешься верить, что ты в раю? Сотни тысяч фарсангов^[32] отделяют тебя от твоего мира. И все же, когда ты снова проснешься в Аламуте, пройдет одна лишь ночь.

Он холодно посмотрел на нее и снова ощупал все свое тело.

– Значит, я сплю? Не раз бывало, что я во сне был убежден, будто на сей раз все происходящее реально. Помню, однажды, когда я еще жил в отцовском доме, я нашел полный кувшин золотых. «Иногда мне снилось, что я нашел клад, – говорил я себе. – Но сегодня мне и правда улыбнулось счастье». Я высыпал монеты из кувшина, пересчитывал их и смеялся про себя. «Слава Аллаху, что теперь это не сон», – вздохнул я. И в тот миг я проснулся. Это был и правда только сон. Можешь представить себе мое разочарование. И сейчас будет лучше, чтобы я не впадал в заблуждение. Действительно, этот сон чудесный и необычайно живой. Но, может, это все из-за шарика Сайидна. Я не хотел бы слишком разочароваться, проснувшись.

– Ты что, ибн Тахир, думаешь, я лишь образ в твоих снах? Очнись же! Вот, посмотри на меня, потрогай!

Она взяла его руку в свою и провела по своему телу.

– Разве не чувствуешь, что я живое существо, как и ты?

Она обхватила его голову руками и глубоким взглядом посмотрела ему в глаза.

Он вздрогнул.

– Ты кто? – непонимающе спросил он.

– Мириам, гурия.

Он покачал головой, спустился по лестнице и пошел дальше под многочисленными пестрыми фонариками, вокруг которых носились мотыльки и летучие мыши. Неизвестные растения и чужеземные цветы и фрукты, которых он никогда не видел, росли вдоль дорожки.

– Все словно заколдованное, чудесный пейзаж, – забормотал он.

Мириам подошла к нему:

– Ты все еще не понял? Ты уже не на земле, ты в раю.

Из павильона раздалась музыка и пение.

Он замер и прислушался.

– Голоса совсем земные. И ты, даже ты, вполне как человек. Так не может быть в раю.

– Ты так плохо знаешь Коран? Разве там не было сказано, что все вещи в раю будут такими же, как на земле, чтобы правоверные ощутили, будто вернулись домой? Чему ты удивляешься, если ты правоверный?

– Как тут не удивляться. Разве может живое существо, человек из плоти и крови, попасть в рай?

– Значит, Пророк лгал?

– Упаси меня Аллах от таких мыслей!

– А разве он не был здесь еще при жизни? Разве он, из плоти и крови, не предстал перед Аллахом? Разве он не провозвестил, что в судный день плоть и кровь вновь соединятся? Как ты собираешься наслаждаться райской пищей и напитками, веселиться с гуриями, если у тебя нет настоящих губ, настоящего тела?

– Это было обещано нам лишь после смерти.

– Думаешь, Аллаху будет легче привести тебя в рай, когда умрешь?

– Нет, просто так было сказано.

– Также было сказано, что Аллах вручил Сайидна ключ, чтобы открыть райские врата, кому он пожелает. Ты и в этом сомневаешься?

– Я глупец! Стоило бы постоянно помнить, что я все еще сплю. Но все это – разговор с тобой, сама ты, все вокруг – настолько живое, что я продолжаю обманываться. Как жаль, что это все не по-настоящему!

«Какая напряженная игра», – подумала Мириам.

– Жаль? Значит, ты все еще не веришь, ибн Тахир? Твое упрямство меня поражает. Посмотри на меня еще раз хорошенько!

Она встала под фонарем, на котором была нарисована голова тигра с раскрытой пастью и горящими глазами. Ибн Тахир смотрел то на нее, то на фонарь над ее головой. Вдруг он услышал запах ее благоухающего тела.

Новая, безумная мысль поразила его. Должно быть, кто-то разыгрывает его.

– Это адская игра!

Его глаза сверкнули дикой решительностью.

– Где моя сабля?

Он яростно схватил Мириам за плечи:

– Признавайся, женщина, что все это постыдный обман!

На тропинке зашуршали камешки. Тяжелое темное тело пролетело в воздухе и повалило ибн Тахира на землю. Онемев от страха, он увидел над собой пару диких зеленых глаз.

– Ахриман! – Мириам взяла гепарда и оттащила от ибн Тахира.

– Несчастный! Теперь веришь? Ты чуть жизни не лишился.

Зверь кротко прижался к ногам Мириам. Ибн Тахир поднялся. Все казалось ему еще более непонятным. Сейчас он от страха должен был бы проснуться, если бы действительно спал. Значит, это было по-настоящему? Но где же он?

Ибн Тахир посмотрел на девушку, склонившуюся над чудной долгоногой кошкой. Та выгибала спину, позволяла гладить себя и мило мурлыкала.

– В раю нет места насилию, ибн Тахир.

Она засмеялась так сладко, что ее смех отозвался в его сердце. Ну и что, что он стал жертвой обмана? Ну и что, что он лишь спит и однажды придется проснуться. То, что он испытывал, было необычайно, чудесно, прекрасно. Правда ли важно, чтобы все вокруг было реальным? Он испытывал это по-настоящему, вот что было важно. Может, он заблуждался относительно реальности предметов. Но относительно своих чувств, своих мыслей он не мог заблуждаться.

Ибн Тахир оглянулся. Ему казалось, что там, далеко позади, что-то темное устремляется в небо, словно стена.

Это был Аламут.

Руками он заслонил глаза от света и пристально вгляделся.

– Что там, позади, возвышается стеной на фоне неба?

– Это стена Аль-Араф, отделяющая рай от ада.

– Диво дивное, – зашептал он. – Мне сейчас показалось, будто какая-то тень двигалась там наверху.

– Наверное, это один из тех героев, что пали с оружием в руках за правую веру, сражаясь против воли своих родителей, и теперь с тоской смотрят на наши сады. К нам они не могут попасть, ведь они нарушили четвертую заповедь Аллаха. И в аду им не место, ведь они погибли как мученики. Поэтому им дано видеть обе стороны. Мы наслаждаемся, а они наблюдают.

– Где же тогда престол Аллаха и сам Всемилостивейший с пророками и мучениками?

– Не думай, что рай похож на какой-нибудь земной пейзаж, ибн Тахир. Он неизмерим в своем размахе. Здесь, под Арафом, он начинается и тянется по восьми бесконечным уровням до последнего, самого высокого предела. Там престол Аллаха. Из живых там было позволено оказаться лишь Пророку и Сайидна. Вам, обычным избранным, предназначен этот, первый, уровень.

– А где Юсуф и Сулейман?

– Они тоже под Арафом. Но их сады далеко отсюда. Завтра в Аламуте вы втроем будете обсуждать, где вы были и что каждый из вас пережил.

– Да, если я дотерплю до завтра.

Мириам улыбнулась:

– Если любопытство мучит тебя, просто спрашивай.

– Скажи сначала, откуда у тебя такие познания?

– Каждая гурия была создана своим способом и для своих целей. Мне Аллах дал знание, чтобы утешить правоверного в его страсти к познанию.

– Я сплю, сплю, – шептал ибн Тахир. – Иначе быть не может. Однако ни одна реальность не настолько реальна, как эти сны. Все, что я вижу, что рассказывает мне этот прекрасный призрак, так складно. Вот в чем разница между этим сном и обычным, где все несвязно и часто непонятно. Все это могло породить лишь необыкновенное искусство Сайидна.

Мириам напряженно вслушивалась в его бормотание.

– Ты настолько безбожен, ибн Тахир? Ты правда думаешь, что своим жалким умом постиг все тайны вселенной? О, сколько еще вещей скрыто от твоих глаз!.. Но оставим этот спор. Пора возвращаться к гуриям, которые наверняка сгорают от желания увидеть своего дорогого гостя.

Она отпустила Ахримана и погнала его в кусты. Взяла ибн Тахира за руку и повела его за собой к павильону.

Перед лестницей она услышала легкий свист и вздрогнула. Наверняка Апама подслушивала и теперь хочет поговорить с ней. Она отвела ибн Тахира в павильон и легко подтолкнула к девушкам.

– Он ваш! – крикнула она.

И быстро убежала обратно по коридору.

В конце коридора ее ждала Апама:

– Ты, похоже, хочешь головы лишиться!

Этими словами она встретила Мириам.

– Так ты исполняешь приказы Сайидна? Вместо того чтобы напоить юношу и вскружить ему голову, ты пускаешься с ним, совершенно трезвым, в беседы об Аллахе и рае.

– У меня есть своя голова, я сама решу, как надо.

– Вот как? Так ты собираешься очаровать мужчину? Ты ничему у меня не научилась? Зачем тебе тогда алые губы и белое тело?

– Будет лучше, если ты немедленно исчезнешь, Апама. Он может заметить тебя, и тогда испарится его последняя капля веры в то, что он в раю.

Апама с удовольствием убила бы ее взглядом.

– Девчонка! Ты играешь с огнем. Я обязана доложить Сайидна. Погоди у меня!

Она скрылась в кустах, а Мириам быстро вернулась в павильон.

Пока их с ибн Тахиром не было, девушки немного выпили. Теперь они весело и непринужденно танцевали и пели. Они окружили ибн Тахира и подсовывали ему еду и напитки.

Когда Мириам вошла, девушки на мгновение утихли. Они заметили недовольство на ее лице и боялись, что это из-за них.

Мириам быстро успокоила их:

– Сначала гость должен смыть с себя земную усталость. Помогите ему, обслужите при купании.

Ибн Тахир решительно замотал головой:

– При женщинах я не буду мыться.

– Ты наш господин, как скажешь, так и будет.

Мириам позвала девушек и вместе с ними вышла из помещения. Когда ибн Тахир убедился, что никто не видит, он подбежал к лежанкам, хватал подушки, рассматривал их и шарил под ними руками. Потом подошел к столикам с едой, брал то один, то другой фрукт, ощупывал и обнюхивал. Многие из них он даже не знал и пытался вспомнить, не слышал ли где их описания. От еды перешел к осмотру ковров, висящих по стенам, и проверил, что под ними. Ибн Тахир не нашел ничего, что ясно бы говорило, где он находится. Его одолевали неведомые страхи.

Он спрашивал себя, не в раю ли он действительно. Все, окружавшее его, казалось чуждым и незнакомым. Нет, такая прекрасная долина с садами, полными чужеземных цветов и фруктов, не могла оказаться среди диких гор. Действительно ли это та самая ночь, когда он был вызван к верховному повелителю? Если да, то тогда возможно лишь то, что он стал жертвой неслыханного обмана и шарик Сайидна вызвал эти ложные сны, или же все, что говорит учение исмаилитов, правда, и у Сайидна действительно есть власть послать в рай того, кого хочет.

Весь в смятении и сомнениях ибн Тахир снял рубаху и погрузился в бассейн.

Вода была приятно теплой. Он лег на дно и предался ленивому удовольствию. Ему не хотелось вылезать, хоть и понимал, что девушки могут в любую минуту вернуться.

Завеса над входом вскоре приподнялась, и одна из девушек заглянула внутрь. Увидев, что ибн Тахир не испугался и улыбается ей, она вошла.

За ней вошли остальные.

Рикана сказала:

– Все-таки ибн Тахир понял, что он здесь господин.

– Когда закончишь купание, скажи, мы дадим тебе полотенце.

Девушки соревновались в радушии.

Но когда вошла Мириам, он вновь смутился и попросил подать полотенце и одежду.

Вместо его рубахи ибн Тахиру подали прекрасный халат из тяжелой парчи. Он надел его и подпоясался. Посмотрелся в зеркало. Так выглядели короли на старых картинках. Он улыбнулся. Мысль о том, что в нем что-то изменилось, не покидала его.

Ибн Тахир лег на подушки, и начался настоящий пир. Девушки прислуживали ему одна за другой. Мириам подняла чашу в его честь. Она не могла избавиться от ощущения какой-то странной, непринужденной радости, которое все сильнее охватывала ее. До появления ибн Тахира ей казалось, что каждая выпитая чаша все более отрезвляет ее, а теперь она вдруг ощутила приятное действие вина. Ей захотелось поговорить и посмеяться.

– Ты поэт, ибн Тахир, – сказала она с очаровательной улыбкой. – Не отрицай, мы знаем. Мы хотим услышать какое-нибудь твое стихотворение.

– Кто вам это сказал? – Ибн Тахир весь покраснел. – Я не поэт, поэтому не могу ничего вам рассказать.

– Предпочитаешь таиться? К чему такая скромность? Мы ждем.

– Об этом не стоит и упоминать. Я просто делал задания.

– Ты нас боишься? Мы тихие и благодарные слушательницы.

Хадиджа спросила:

– А твои стихи о любви?

– Как ты можешь спрашивать подобное, Хадиджа? – ответила ей Мириам. – Ибн Тахир служит новому пророку, он сражается за правую веру.

– Мириам права. Как мне писать о том, чего я не знаю?

Девушки заулыбались. Им нравилось, что перед ними такой неопытный юноша.

Ибн Тахир посмотрел на Мириам, и сладкий ужас охватил его. Ему вспомнился прошлый вечер, вечер перед сражением, когда он лежал на земле перед Аламутом и смотрел на звезды. Тогда им овладевала некая далекая тоска по чему-то неизведанному. Он размяк и разнежился, он любил своих товарищей, особенно Сулеймана, который представлялся ему образцом человеческой красоты. Не было ли у ибн Тахира уже тогда предчувствия, что вскоре он встретит другое лицо, которое будет еще красивее, еще совершеннее, чем у Сулеймана? По крайней мере, в тот миг, когда ибн Тахир заглянул в глаза Мириам, ему показалось, что он тогда предчувствовал именно ее и никого другого. Каким божественным было все на ней. Ее красивый овальный белый лоб, ее правильный нос, ее полные алые губы, изгиб которых таил несказанное очарование, ее большие оленьи глаза, смотревшие на него с таким умом и мудростью: разве не был ее образ чистым воплощением некой идеи, которую он всегда носил в себе? Какими чарами должен был обладать шарик Сайидна, чтобы оживить представления ибн Тахира и превратить их в сказочное создание вне его воображения? Пускай бы он спал, пускай бы был в раю или аду, ибн Тахир чувствовал, что он на пути к некому огромному, еще неизведанному блаженству.

– Мы ждем, ибн Тахир.

– Хорошо, я расскажу вам пару стихов.

Девушки поудобнее устроились вокруг него, будто готовясь к особому наслаждению. Мириам легла на живот и прислонилась к нему. Ее грудь слегка коснулась ибн Тахира. Его голова закружилась от необыкновенной, болезненной сладости. Он опустил глаза. Тихим, неуверенным голосом начал он читать стихотворение об Аламуте.

Но вскоре им уже овладело горячее воодушевление. Да, строчки стихотворения стали казаться ему глупыми, пустыми, но его голос придавал им совсем другой смысл. Что-то такое, что чувствовало сердце.

После «Аламута» он прочитал стихи об Али и о Сайидна.

Девушки понимали скрытые эмоции, звучавшие в его голосе. Как ясно чувствовала Мириам, что ибн Тахир говорил ей и о ней! Не сопротивляясь, она отдалась наслаждению осознавать, что любима, возможно, любима так, как никогда. Загадочная улыбка играла на ее губах. Она втайне заслушалась. Будто издалека долетали до нее слова, произносимые ибн Тахиром. Лишь слушая стих о Сайидна, она вздрогнула. Он будто знал!

– Это все пустяки! – воскликнул ибн Тахир, закончив. – Это бедно, совершенно пусто. Я так разочарован. Хочу напиться. Налейте мне вина!

Девушки утешали его и хвалили.

– Нет, нет, я сам понимаю, это не стихи. Стихи должны быть совсем другими.

Он посмотрел на Мириам. Она улыбалась ему. Ее улыбка казалось ибн Тахиру непостижимой. Таким должен быть стих – внезапно осенило его. Да, таким должен быть настоящий стих! Все, что он до сих пор обожал и любил, было лишь заменой ее, ее, которую он увидел сегодня. Со сладостным ужасом он понял, что впервые любит, любит неизмеримо и глубоко.

Вдруг ибн Тахир осознал, что они не одни. Его смутило присутствие других девушек. О, вот бы они сейчас были одни, как до этого, он бы не стал задавать сотни лишних вопросов! Теперь он взял бы ее за руку и смотрел ей в глаза. Рассказал бы ей о себе, о своих чувствах, о своей любви. Как безразлично было бы ему сейчас, какова природа этих садов, по которым они бы ходили! Пускай это сон или явь, ему было все равно. Главное, что его чувства к этому божественному созданию были совершенно реальны. Разве не говорил Пророк, что жизнь в этом мире – лишь кривое подобие мира потустороннего? Но то, что чувствовал ибн Тахир сейчас, и то, что вызвало эти чувства, не могло быть искривленным подобием чего-то неизведанного. Это было возвышенным, было совершенством.

Может, его тело до сих пор лежит в темной комнате под крышей башни Сайидна? И лишь частичка его «я» отделилась от души и чувствует теперь все это блаженство? Не важно. Красота Мириам была реальна, и реальными были его чувства к ней.

Он взял ее за руку, за ее нежную, розовую, прекрасную руку и положил на свой лоб.

– Как горяча твоя голова, ибн Тахир!

– Я весь горю, – прошептал он.

Он посмотрел на нее горящими глазами:

– Я пламенею.

«Какая страсть! – подумала Мириам, и ее сердце дрогнуло. – Неужели и я загорюсь от этого жара?»

Он стал целовать ее руку. Горячо, безумно. Взял другую руку и стал целовать обе.

Она смотрела поверх его головы. Смотрела задумчиво. «Так любил меня Мохаммед, когда увел меня от Моисея. Только он был более зрелым, более необузданным». Ее обожгла мысль: «Почему все лучшее приходит слишком поздно?»

Девушки были подавлены, увидев, что ибн Тахир нисколько не интересуется ими. Они притихли, говорили шепотом, и в присутствии тех двоих им становилось все более неловко.

Наконец ибн Тахир прошептал Мириам:

– Я хочу, чтобы мы были одни.

Она подошла к девушкам и попросила их пойти в свои комнаты и развлечься там.

Они повиновались. Некоторые были обижены.

– Ты такая собственница, – тихо сказала Рикана. – Что скажет Сайидна, когда услышит, что ты влюбилась в другого?

Мириам лишь игриво улыбнулась.

– Девочки, возьмем с собой вино! Будем сами развлекаться, если иначе никак.

Тавиба смирилась с судьбой. Мириам чувствовала свою власть, поэтому ее не задели их слова. Каждой она подарила ласковый взгляд, Сафию нежно обняла.

– Мы напишем песню о том, как ты влюбилась, – пригрозила Сит. – Когда мы вернемся, запоем ее так, чтобы он услышал.

– Давайте, напишите и запойте.

Она попрощалась с ними и вернулась к ибн Тахиру.

Он был в растерянности, которая передалась и ей. Она налила вина в чаши и выпила за него.

Они смотрели друг другу в глаза.

– Ты что-то хотел сказать мне, ибн Тахир.

– Ни одно слово не может выразить того, что я сейчас чувствую. Я чувствую, будто на меня снизошло озарение. Сколько всего я понял за это короткое время! Знаешь историю о Фархаде и Ширин? С тех пор как я увидел тебя, мне казалось, что мы уже однажды встречались. Теперь я наконец понял. Так я всегда представлял себе принцессу Ширин. Только образ, который сейчас передо мной, более совершенен. Не смейся, Мириам. Как Аллах на небесах, теперь я понимаю бедного Фархада. Сначала смотреть каждый день на такую красоту и потом быть навечно разлученным с нею! Разве это не адские муки? Фархад должен был обезуметь. Должен был высекать в скале образ, который постоянно был у него перед глазами. Аллах, какова должна была быть его боль! Ведь не может быть ничего страшнее, чем каждый день осознавать потерю такого огромного счастья, которое больше никогда не вернется.

Опустив глаза, Мириам сидела на коленях, облокотившись на подушки. Ее тело просвечивало сквозь покрывало, напоминая мраморную статую. Овал ее лица, ее руки, ноги, ее рост – все в ней было так ладно. Завороженный, ибн Тахир смотрел на нее и благоговел, будто перед таинством. Его душа была потрясена таким совершенством. Он застонал от сладостной боли. Вдруг он заметил, что на его руки капают слезы.

Мириам испугалась:

– Что с тобой, ибн Тахир?

– Ты так прекрасна. Я не могу вынести твоей красоты. Я слишком слаб.

– Безумный, глупый мальчишка!

– Да, я безумен, помешан. Сайидна и мученик Али мне сейчас так же безразличны, как и китайский император. Я готов свергнуть Аллаха с престола и посадить тебя на его место.

– Ты и правда помешался! Это богохульство. Ты же в раю!

– Мне все равно. Пусть я буду в раю или в аду. Лишь бы ты была со мной, моя Ширин, моя божественная Ширин.

Она улыбнулась:

– Ты путаешь. Я не Ширин, я Мириам, райская гурия.

– Ты Ширин. Ширин. А я Фархад, обреченный на разлуку с тобой, я сойду с ума от боли.

Какая адская мудрость, послать именно к ней этого страстного мальчишку! Действительно, ибн Саббах был страшным мечтателем из преисподней.

Мириам быстро решилась. Обвила его шею руками, приблизила свое лицо к его лицу и глубоко посмотрела ему в глаза. По всему его телу прошел трепет. Ибн Тахира одолела слабость, будто его тело слишком хрупкий сосуд для такой сильной страсти, что охватила его.

Она поцеловала его губы.

Он не пошевелился. Не обнял ее. Постепенно сознание покидало его. Приближался пик блаженства.

* * *

Тем временем девушки собрались в одной из спален. Они разложили подушки по полу и удобно устроились на них. Налили чаши до краев и начали пить. Они становились все более и более непринужденными. Пели, ссорились, мирились, целовались и обнимались.

В таком настроении застала их Апама. Сначала она осторожно приподняла завесу. Убедившись, что нет опасности выдать себя перед гостем, она с шумом вошла:

– Где ваш гость? Где Мириам?

Ее трясло от гнева и раздражения.

– Они одни в павильоне.

– Значит, так вы выполняете приказы Сайидна? Вы будете обезглавлены! Может, эта женщина прямо сейчас выдает мальчишке тайну, а вы тут ржете как кобылы!

Некоторые из девушек заплакали.

– Мириам приказала нам оставить их вдвоем.

– Немедленно к ним! Бросайтесь на юношу и пытайтесь вытянуть из него, как много наших тайн она ему успела выдать. Пусть одна из вас доложит мне. Буду ждать за кустом белых роз слева от пруда.

Войдя в среднюю комнату павильона, они увидели странную картину. Ибн Тахир лежал неподвижно, бледный как покойник. Лишь на его губах играла блаженная улыбка. Склонившись над ним, Мириам пристально смотрела на его лицо. Она медленно повернулась и увидела подруг. По их испуганному виду она поняла, что должно было что-то случиться. Поднявшись, она подошла к ним.

– Апама? – спросила она.

Они закивали. Мириам равнодушно пожала плечами:

– Вы написали песню?

– Да.

Ибн Тахир проснулся. Он протер еще дремавшие глаза и весело огляделся.

– Если позволите, мы споем ее вам.

– Песню? С удовольствием послушаем.

Ибн Тахир заметно повеселел.

Девушки взяли арфу и колокольчики и смело запели:

* * *

Тем временем Апама послала за Хасаном. Ади дождался его и переправил по каналу на тайное место.

– Зачем ты позвала меня? – спросил он недовольно.

– Не сердись, господин. Все хорошо везде, кроме этого сада. Мириам не знает или не хочет знать, как одолеть желторотого мальчишку.

Она рассказала все, что подслушала и подсмотрела.

– Мне кажется, Мириам выбрала правильный путь. Ибн Тахир вообще-то отличается от других юношей. Это все, зачем ты позвала меня?

– Выбрала правильный путь? Ты говоришь это мне, зная, что еще ни один мужчина не мог устоять передо мной? Я для тебя, значит, неумеха, а Мириам – мастерица?

Хасан подавил усмешку:

– Зачем ты споришь? Просто у Мириам другие взгляды на это.

– Да какие у нее взгляды? Святые небеса! Откуда у нее взгляды? От своего старого еврея? Или от того пустынного дикаря?

– А может, от меня?

– Ты хочешь унизить меня. Но знай, у меня предчувствие, что она выдаст тебя мальчишке. Она влюбилась в него.

В темноте она не заметила, как покраснело лицо Хасана, но почувствовала, что задела его.

– Они любят друг друга и воркуют как голубки. Знаешь ведь, он поэт, а это верный путь к сердцу женщины. Теперь она из-за него лишится покоя. Она специально отпустила девушек из комнаты, чтобы остаться с ним наедине. Она предупредит его, чтобы был осторожен.

Послышались шаги. Ади привел Рикану. Она вздрогнула, увидев Хасана рядом с Апамой.

– Не бойся. Что делают эти двое?

– Похоже, ибн Тахир влюбился.

– А Мириам?

Рикана опустила глаза:

– Не знаю.

– Я хочу поговорить с ней, – сказал Хасан.

Рикана в замешательстве посмотрела на Апаму.

– Что ты мнешься? – спросил он.

– Как мне ей это сказать? А если ибн Тахир пойдет за ней?

– Она должна прийти. Сама найдет отговорку.

Рикана поклонилась и поспешила прочь. Когда она вошла в павильон, Мириам спросила:

– Ты была у Апамы?

– Да. И Сайидна на берегу. Ждет тебя. Придумай отговорку для ибн Тахира и иди.

Мириам вернулась к ибн Тахиру:

– Ты любишь меня по-настоящему?

– Ты сомневаешься?

– Докажи. Напиши обо мне стихи.

Ибн Тахир испугался:

– Как я, убогий, могу написать что-либо достойное тебя? Мирим, не заставляй меня стыдиться.

– Если любишь меня, напиши стих.

– Но как? При тебе?..

– Не бойся. Я не буду мешать. Пойду в сады, соберу для тебя цветов. А ты в это время сложишь стих о своей любви.

Она повернулась к девушкам:

– Останьтесь с ним и играйте музыку.

Уходя, она шепнула Рикане:

– Ему нельзя выходить из зала! Вы отвечаете.

Завернувшись в плащ, она поспешила в сады.

У лодок она заметила Хасана. Он крепко сжал ее руку:

– Он верит, что он в раю?

– Он влюблен, и поэтому верит, что он в раю.

– Это не ответ. Ты кажешься мне какой-то другой. Знай, пощады не будет, если опыт с мальчишкой не удастся.

– Уверяю, удастся. А ты прикажи Апаме не ползать вокруг, словно чудовище, и не мешать моей работе.

– Лучше бы тебе оставаться равнодушной. Смотри, не выпусти поводьев из рук.

Она не ослышалась? Хасан задет? Значит, он что-то к ней чувствовал?

– Не бойся, ибн Саббах. Я крепко держу поводья.

– Этого я и ожидал. Под каким предлогом ты ушла?

– Я дала ему задание. Велела ему написать мне стихи.

Хасан взял ее под руку и прошел с ней пару шагов по тропинке от берега.

– Думаешь, он сильно влюблен?

– Безусловно.

– А ты?

– Тебе интересно?

– Вероятно, иначе бы не спросил.

– Ибн Тахир одаренный юноша. Но до мужчины ему еще далеко.

– Теперь возвращайся и поскорее усыпи его.

Она не могла удержаться и тихо засмеялась.

Он поцеловал ее в лоб и вернулся к Апаме.

– Кажется, господин ревнует.

– Возможно. Но уж точно не так, как Апама.

Он помахал ей на прощание и велел Ади перевезти его в крепость.

– Когда вернусь на башню, дам сигнал трубачам. На сегодня достаточно веселья.

Ему стало как-то тяжело на душе. Хасан вспомнил Омара Хайяма. Тот в Нишапуре лежит на подушках и пьет вино. Ему прислуживает красавица, а он пишет стихи и смеется над целым миром. Размышляет и познает. Наслаждается тихим спокойствием. В этот момент Хасан завидовал ему.

– Да, из нас троих ему выпал лучший жребий.

* * *

Девушки увидели, что Мириам вернулась с улыбкой на лице. Она принесла охапку цветов и усыпала ими ибн Тахира, склонившегося над исписанной табличкой. У них сразу камень с души упал.

– Ты написал стих?

– Я попытался.

– Кое-что он нам уже прочитал, – сказала Сит. – Ты ушам своим не поверишь.

– Сгораю от нетерпения.

Мириам взяла шарик и сжала его в кулаке. Опустилась рядом с ибн Тахиром на колени. Прислонившись к нему, она смотрела через его плечо на табличку. Незаметно она опустила шарик в чашу с вином.

Он читал:

В глазах Мириам заблестели слезы. Чтобы спрятать их, она скорей поцеловала его. Ей было так тяжело, что она готова была умереть.

«Бедный мальчик, – подумала она. – Он так искренен, так хорош и так молод. В его сердце нет места лжи и обману. И именно мне пришлось сделать из него жертву Хасана».

– Что с тобой, Мириам?

– Ты так молод и так хорош.

Он улыбнулся и покраснел.

Ему захотелось пить. Он осушил чашу.

Вдруг ибн Тахир почувствовал слабость. Голова закружилась. Его глазам предстала другая картина. Он схватился за голову и упал на спину.

– Ослеп! Аллах, я ослеп! Где ты, Мириам?! Меня затягивает. Я лечу над миром.

Девушки испугались. Мириам обняла его:

– Я здесь, ибн Тахир, с тобой.

– Я чувствую тебя, Мириам, – сказал он и с трудом улыбнулся. – О, Аллах, все изменилось. Я лишь спал. Аллах, я лечу назад тем же путем. До этого мне снилось, что я прибыл в святой город Каир. Слышишь, Мириам! Я вошел во дворец халифа. Вокруг была тьма. О, та же самая тьма и сейчас окружила меня. Прижмись ко мне, Мириам, чтобы я тебя чувствовал! Во дворце было темно. А когда я оглянулся на выход, стало снова светло. Когда я посмотрел на престол, я ослеп. Я слышал голос Сайидна. Я повернулся к нему, но я был слеп. Я оглянулся на выход – зал был прекрасно освещен. Всемилостивый Аллах! Какая слабость! Я не чувствую тебя больше, Мириам! Дай мне знак, укуси меня, под сердцем меня укуси, сильно, чтобы я тебя чувствовал, чтобы знал, что ты со мной.

Она откинула его халат и укусила его под сердцем. Ей было бесконечно тягостно.

– Теперь я снова чувствую тебя, Мириам! О, какие края! Смотри, этот город подо мной! Посмотри на этот золотой купол, на зеленые и красные крыши! А видишь ту вишневую башню? Тысяча знамен развевается на ней. Длинные, пестрые флаги. О, как они волнуются на ветру. Здания и дворцы пролетают мимо меня. Ой, как быстро! Держите меня, прошу, держите!

Он перевернулся и тяжело захрипел.

Девушки были в ужасе.

– Нас ждет беда, – сказала Сит.

– Лучше бы нам броситься в реку, – пробормотала Мириам.

Ибн Тахир был в полном беспамятстве.

– Заверните его в его плащ!

Девушки повиновались. Мириам легла на спину и сухими глазами смотрела в потолок.

* * *

Когда Абу Али и Бузург-Умид остались одни на башне, они вопросительно переглянулись, а потом молча посмотрели вниз.

Наконец Бузург-Умид спросил:

– Что думаешь обо всем этом?

– Мы попали в сети, из которых нелегко выбраться.

– А я говорю: ибн Саббах безумен, это верно, как то, что Аллах – это Аллах.

– В любом случае он опасный товарищ.

– Думаешь, стоит спокойно смотреть сложа руки? Что делает тигр, попав в волчий капкан?

Абу Али посмеялся:

– Ну, перегрызает его.

– И?

– Ну, перегрызи его.

– Ты не боишься, что он способен и нас однажды послать в какой-нибудь рай?

– Если там будет хорошо, не станем сопротивляться.

– Сопротивляться мы не будем, даже если будет плохо.

Он подошел вплотную к Абу Али:

– Слушай, Абу Али. Сегодня еще есть время. На башне лишь мы втроем.

– Что ты имеешь в виду?

– Я могу тебе доверять?

– Ворон ворону не выклюет глаз. Скорее, они выклюют их орлу.

– Когда он вернется, подождем его у входа. Я оглушу его сзади рукоятью меча. Потом перебросим его через стену в Шахруд.

– А верующие?

– Им расскажем, что он не вернулся из садов.

– Но евнухи будут знать, что вернулся. От них мы живыми не уйдем.

– Когда бы все вскрылось, мы были бы уже бог знает как далеко.

– Нет верующего, который не рискнул бы жизнью, чтобы отомстить. Капкан действительно крепко нас держит.

– Любое действие требует риска.

– Мы рискуем меньшим, если подождем наследства.

– Хасан безумен.

– Не настолько, чтобы не догадаться, о чем мы думаем.

– Ты боишься?

– А ты нет?

– Вот поэтому я и хочу раз и навсегда покончить с этим.

– Я знаю, что сейчас он догадывается о наших намерениях. С этого момента молчи как могила. Евнухи – страшное оружие.

– Фидаины будут еще страшнее.

– Поэтому не будем высовываться. Они будут мечом не только в его руках, но и в наших.

– Ты прав, Абу Али. Хасан страшный господин. Для нас все пути назад отрезаны. Мы посвящены в его тайну, и малейший шаг в сторону будет означать смерть.

– Мы просто пойдем по его стопам.

– Слышишь! Он возвращается. Я должен признать – его сегодняшний опыт действительно необычаен.

– Более того – он велик.

В это время Хасан, тяжело дыша, поднялся наверх. Бросил быстрый взгляд на великих да’и и улыбнулся:

– Надеюсь, вы особо не скучали, друзья? Вам было что обсудить, и думаю, вы времени зря не теряли.

– Нас беспокоило, как идет дело в садах, ибн Саббах. Зачем тебя позвала Апама?

– Из женской ревности. Там, внизу, схлестнулись старые и новые теории любви. Нужно было разрешить важный спор о том, как правильно соблазнять мужчину.

Велики да’и рассмеялись и почувствовали приятное облегчение. Опасность миновала.

– Мне кажется, новые теории тебе больше по душе, чем старые, – сказал Абу Али.

– Что поделаешь. Мир постоянно совершенствуется, и мы отказываемся от старого в пользу нового.

– А ибн Тахира не увлекла новая теория?

– Посмотрите на Абу Али! Из тебя получится неплохой знаток человеческих душ!

– Ты странный любовник, клянусь бородой Пророка! Будь мне женщина хоть немного важнее рваной рубахи, я бы ее, скорее, убил, чем отдал другому.

– Это ты уже доказал, мой Абу Али. Поэтому теперь у тебя нет ни старой, ни новой «теории». А что касается меня, ты должен учитывать, что я философ и ценю в первую очередь то, к чему могу прикоснуться. И за одну ночь это не сможет особо измениться.

Абу Али смеялся.

– Тоже хорошая мысль, – сказал он. – Но думаю, этого принципа ты придерживаешься лишь в вопросах любви. Кто тут недавно говорил, что хочет построить свою организацию на чистом разуме?

– Ты гонишь меня, как пес дикого зверя, – смеялся Хасан. – Но ты правда думаешь, что эти противоположности несовместимы? Разве не могут идти рука об руку тело и дух?

– Если бы в аду были святые, ты был бы одним из них.

– Клянусь всеми мучениками! Так же считает и моя королева.

– В любом случае забавное совпадение.

Абу Али подмигнул Бузург-Умиду. Хасан зажег факел и дал знак трубачам в садах.

– На сегодня достаточно райских наслаждений. Теперь будем ждать результатов.

Он получил ответ из садов и убрал факел.

– Да, да, им там, внизу, легко, – проговорил Хасан наполовину про себя. – У них есть кто-то высший, кто думает и решает за них. Но кто избавит нас от осознания ответственности и мучительного отчаяния? Кто прогонит от нас бессонные ночи, в которых каждый миг, приближающий нас к утру, подобен удару молотка по нашему сердцу? Кто освободит нас от страха смерти, после которой, как мы знаем, нас ждет великое «ничто»? Сейчас ночное небо со своими тысячами звезд еще отражается в наших глазах. Мы еще чувствуем и мыслим. Но когда наступит великий миг, кто даст нам бальзам от боли, которую мы испытываем, осознавая, что отправляемся в вечную темноту «ничто»? Да, им там, внизу, легко. Мы создали для них рай и дали им понять, что после смерти их ждут райские наслаждения в нем. Поэтому они и правда достойны зависти.

– Ты слышал, Бузург-Умид? Хасан, похоже, прав.

– Значит, вы начали понимать? Мы знаем, что мы хозяева лишь бесконечно малой точки познанного и рабы огромной массы непознанного. Нас можно сравнить с жуком, засмотревшимся в небо. «Заберусь по травинке наверх, – говорит он. – Она кажется вполне высокой, чтобы добраться до цели». Утром он начинает лезть и лезет до вечера. Оказавшись наверху, он понимает, что весь труд был напрасным. Земля лишь в нескольких дюймах под ним. А над ним раскинулся звездный свод так же неизмеримо высоко, как когда он смотрел с земли. Вот только теперь он не видит никакого пути, ведущего вверх, который он видел до того, как начал лезть. Он потерял веру и осознал, что он ничто по сравнению с неразрешимой величиной вселенной. Он навсегда лишился надежды и счастья.

Хасан махнул рукой великим да’и:

– Идем! Мы должны встретить первых верующих, которые вернулись из рая на землю.

* * *

Девушки, окружавшие Фатиму, сквозь стекло павильона заметили приближающихся евнухов с носилками.

– Будто три могильщика, – сказала Сара.

– Фатима! Открой Сулеймана, чтобы еще разок на него посмотреть, – просила Зайнаб.

Фатима открыла спящему лицо. Он лежал спокойно и еле заметно дышал. Что-то детское было теперь в его чертах.

Девушки смотрели на него широко открытыми глазами. Халима закусила пальцы, ей было бесконечно тяжело.

Фатима быстро закрыла Сулеймана.

Евнухи вошли и безмолвно положили его на носилки. Так же тихо они ушли.

Едва за ними опустилась завеса, девушки стали рыдать. Халима вскрикнула от боли и камнем упала на пол.

* * *

Лишь Джада и маленькая Фатима плакали, когда африканцы унесли Юсуфа. Зулейха лишь молча наблюдала за их приходом и уходом. Гордость не позволила ей показать своих чувств.

– Теперь и твоей славе конец, – уколола ее Ханафия, когда они вновь остались одни. – Лишь на одну ночь ты получила мужчину. А теперь ты потеряла его навсегда. Намного лучше нам, мы его и не имели.

Зулейха хотела сказать ей в ответ что-нибудь равнодушное, но боль сломила ее – извиваясь на полу, она спрятала голову в подушки.

– Ты бессердечная, Ханафия, – разозлилась Асма.

– Я не хотела.

Она подошла к Зулейхе и погладила ее по волосам. Остальные тоже подошли и попытались утешить ее. Но Зулейха все плакала и плакала, пока не уснула.

* * *

Когда евнухи унесли ибн Тахира, Мириам сказала девушкам идти в свои спальни. Этой ночью они пустовали. Девушки, которые были с Фатимой и Зулейхой, остались в своих павильонах.

Мириам тоже спала одна. Но именно этой ночью ей захотелось, чтобы Халима с ее милой разговорчивостью была с ней. Кто знает, как для нее закончился этот судьбоносный вечер? Что с остальными девушками? С заботой думала она о них. Скорей бы утро!

Тяжелые мысли терзали Мириам до самого рассвета.

* * *

Евнухи принесли в подвал свою живую ношу. Хасан спросил их:

– Все в порядке?

– Все в порядке, Сайидна.

Они положили носилки в подъемную камеру. Трое старейшин вошли за ними. Молча ждали они, пока невидимые руки африканцев поднимут их к вершине башни.

Наверху Хасан откинул покрывала со спящих.

– Выглядят очень усталыми, – прошептал Бузург-Умид.

Хасан усмехнулся:

– Они проспят долго. Потом наступит пробуждение. Тогда и посмотрим, насколько успешно прошел наш опыт.

Он оставил завесу над входом в подъемную камеру приоткрытой, чтобы юношам было достаточно воздуха. К дверям поставил стражника. Затем попрощался с друзьями:

– Итак, второе действие нашей трагедии окончено. До завтра. Доброй ночи.

* * *

Внизу, в садах, евнухи гасили и снимали фонарики. Некоторые уже догорели. То тут, то там вспыхивали огоньки, освещая ночь. Фонарики гасли один за другим. Вокруг становилось все темнее. Потревоженные мотыльки порхали над головами мужчин. Летучие мыши охотились на последних насекомых. Из чащи раздавался крик сыча, которому вторил рык гепарда.

Последний фонарик погас. Была чудесная летняя ночь, полная тайн. На небе сияли звезды, мерцая и дрожа, – далекие неразрешимые загадки.

Мустафа покрутил факел над головой, чтобы тот вспыхнул. Он осветил им путь, и шестерка евнухов шла за Мустафой к лодкам.

– Заглянем по пути к девушкам, – предложил учитель танцев Асад. – Сегодня вечером им выпало тяжелое испытание.

Они пошли к павильону, где спала Фатима с подругами. Асад открыл дверь и приподнял завесу над входом. Мустафа вошел с поднятым факелом.

Девушки кто как лежали на подушках. Некоторые были полностью раздеты, другие – слегка прикрыты плащами и накидками. Некоторые успели снять свои украшения, но большинство осталось в них. Красивые, гладкие руки и ноги утопали в шелке и парче. Груди девушек поднимались и опускались.

– Этот неплохую бойню устроил, – шепотом сказал Асад. – Лежат будто после битвы на поле боя.

Мустафу передернуло, факел едва не выпал из его руки. Он выбежал на улицу и понесся назад, к реке, с громким ревом:

– Человек – зверь. О Аллах! Во что нас превратили!

Тринадцатая глава

Следующим утром великие да’и пришли к Хасану, как и договорились. Тот сказал им:

– Я только что был у юношей. Все еще спят. Пора разбудить их.

Великие да’и вошли в его комнату. Хасан открыл занавески, и все помещение наполнилось светом. Они заглянули в подъемную камеру. На лежанках, как и вечером, лежали юноши и спокойно спали. Старейшины подошли к ним. Хасан внимательно осматривал юношей:

– С виду они не изменились с вечера. А что произошло в их душах, сейчас увидим.

Он потряс Юсуфа за плечо.

– Слышишь, Юсуф мой?! Уже день, а ты все еще спишь?

Юсуф в испуге открыл глаза. Приподнявшись на локте, он в замешательстве потряс головой. Тупо и непонимающе уставился на старейшин.

Постепенно в голове стало проясняться. На его лице появилось выражение бесконечного удивления.

– Что это ты делал ночью, что так долго спал?

Хасан лукаво усмехнулся. Юсуф робко поднял глаза:

– Я был в раю по твоей милости, наш Господин.

– Без сомнений, очень приятный сон, мой мальчик.

– Нет-нет, я был в настоящем раю.

– Хватит, хватит, товарищи бы тебя засмеяли, расскажи ты им это.

– Я знаю, что я знаю, Сайидна. Я действительно был в раю.

– Значит, веришь, что мне был дан ключ от райских врат?

– Теперь я это знаю, Сайидна.

От шума голосов проснулся Сулейман. Сел на лежанке и нахмурил брови. Его взгляд блуждал от Хасана к Юсуфу.

Вдруг он все вспомнил и быстро провел руками по своему телу. Под рубахой он почувствовал браслет Халимы, и на его лице появилось выражение большого удивления.

– Смотри, вот и Сулейман проснулся. Что это ты делал ночью, что так долго спал?

– Я был в раю по милости нашего Господина.

– Хватит, хватит, кто тебе поверит?

– Пусть кто-нибудь попробует усомниться... Я хотел сказать, что у меня есть доказательство, что я там действительно был...

– Доказательство? Ну так покажи его!

Сулейман поздно понял, что он проговорился, и начал оправдываться.

– Сам не знаю, как это оказалось у меня в руке. Я почувствовал слабость, хватался руками за все вокруг, и внезапно браслет оказался у меня в руке. Дальше я ничего не помню.

– Покажи его!

С жалостью отдал Сулейман свою добычу Хасану. Повелитель осмотрел его со всех сторон и затем передал великим да’и.

– И правда, невероятно, – сказал он. – Кажется, это настоящий райский браслет.

– И у Зулейхи был похожий, – встрял в разговор Юсуф. – Но она запретила мне брать его на этот свет.

– Сулейман, Сулейман, – качая головой, сказал Хасан. – Мне кажется странным, откуда у тебя могло взяться это украшение. Ты же не воровал в самом раю?

Сулейман испугался:

– Я боялся, что Наим и Обейда не поверят мне. Поэтому я его взял...

– Разве товарищи считают тебя лжецом?

– Я бы им и сам не поверил, если бы они стали мне рассказывать что-то подобное.

– В любом случае я заберу браслет. Когда я вновь отправлю тебя в рай, я снова дам его тебе в путь. А ты смотри, подумай, как будешь там оправдываться.

В это время проснулся ибн Тахир. Он справился с головокружением и с удивлением следил за разговором.

К нему тоже постепенно возвращались воспоминания о событиях минувшей ночи. Внезапно он потрогал себя под сердцем и вздрогнул, почувствовав след зубов Мириам.

Хасан повернулся к нему:

– Из уст твоих товарищей я слышу невероятные вещи. Так же, как и тебя, я оставил их вчера вечером в этой комнатке, а теперь они убеждают меня, что не проводили ночь здесь, а отправились прямиком на тот свет. Ты всегда был разумным и здравомыслящим, хоть ты избавь меня от обязанности поверить им. Иначе мне еще будет жутко жить вблизи места, где ночные духи в любой миг могут схватить за руки и за ноги и унести в бог знает какую немыслимую страну.

– Я знаю, что ты шутишь, Сайидна. Ты сам знаешь, кто отправил нас в это ночное путешествие, а теперь хочешь проверить меня.

– Что, и ты, мой ибн Тахир, утверждаешь, что не проводил ночь на этом месте? Значит, это не просто метафора, что у меня в руках ключ от райских врат?

– Прости, Сайидна. Сомнение никогда больше не проникнет в мое сердце.

– Хорошо. Что вы, друзья, скажете своим товарищам, если они спросят, где вы провели ночь?

– Мы скажем: мы были в раю по милости нашего Господина.

– Это правильно. Надеюсь, теперь ваша вера будет крепка и непоколебима. Будет такова, о которой говорят – горы свернет. Теперь возвращайтесь к своим товарищам.

Он позвал стражника и приказал ему увести их из башни.

Оставшись наедине с великими да’и, Хасан перевел дух:

– Итак, все прошло, как я и ожидал.

Абу Али бросился к нему.

– Клянусь своим сердцем! – воскликнул он. – Ты нашел Архимедову точку опоры.

Они обнялись.

– Я до последнего сомневался в успехе, – признался Бузург-Умид. – А теперь думаю, что тебе действительно удалось изменить человеческую природу. Из этих ассасинов ты выковал страшное оружие.

– Вот и подошло к концу третье действие, – сказал Хасан, смеясь. – Можно озаглавить его «Пробуждение» или «Возвращение из рая».

* * *

Приглашение троих друзей к верховному повелителю, а еще более их ночевка там заставили фидаинов строить догадки и вести оживленные обсуждения. В спальне они допоздна говорили об этом, ожидая, что товарищи вернутся и удовлетворят их любопытство.

– Наконец-то мы услышим, какой он, Сайидна, – сказал Обейда.

– Почему это, думаете, он их вызвал? – спрашивал Наим.

– Почему это? Наверное, чтобы упрекнуть их, что они утром вырвали у турок знамя.

Обейда хохотал:

– Тебя я не спрашивал. Я хотел услышать мнение кого поумнее.

– Ты же не думаешь, что он отправит их на небеса? – подшучивал Абдуллах. – Он вызвал их, чтобы в награду пригласить на пир со старейшинами.

– Похоже, ты прав, – сказал Джафар.

– Почему тогда их так долго нет? – размышлял Обейда. – Может, он поручил им какое-то особое, почетное, дело и они уже покинули крепость?

– Зачем переливать из пустого в порожнее? – сказал Абдур Ахман. – Мы и так не сможем догадаться, пока они не вернутся и сами не расскажут, где были и что видели. Давайте лучше спать и предаваться заслуженному отдыху.

* * *

Следующим утром фидаины давно встали, когда вдруг показались трое отсутствовавших. Все бросились к ним и окружили. Посыпались вопросы.

– Пойдем в спальню, – сказал Сулейман. – Там поговорим. Я голоден, и все тело у меня ломит, словно в ступе перемололи. Еле на ногах стою.

Они пошли в спальню, и трое друзей повалились на свои постели. Им принесли молока и хлеба.

Сулейман спросил:

– Кто будет говорить?

– Ты начинай, – ответил Юсуф. – Я слишком нетерпелив. Мне было бы трудно объяснить им. А если бы я увидел, что мне не верят, разозлился бы. И опять бы ничего хорошего не вышло.

Все собрались вокруг их постелей.

– Вы верите в чудеса? – спросил Сулейман.

Фидаины переглянулись.

– В древние – да, – сказал Наим. – В новые Пророк запретил нам верить.

– Ну ты и брюзга! А чему учит Сайидна?

– Не помню, чтобы он говорил о чудесах.

Раз уж Сулейман задавал такие вопросы, Наим стал осторожничать:

– Ты разве не учил, что Аллах передал Сайидна ключ от райских врат?

Воцарилось напряженное молчание. Сулейман переводил победоносный взгляд с одного на другого. Насладившись их любопытством, он сказал:

– Фидаины, прошлой ночью Сайидна оказал нам честь, открыв врата в рай.

Все молча переглянулись.

Тут Обейда громко расхохотался. Следом за ним разразились смехом и остальные. Лишь трое ночных путешественников остались серьезными.

– Они сговорились, чтобы разыграть нас, – сказал Абдур Ахман.

– Как обычно, Сулейман делает из нас дураков, – добавил Наим.

– Оставим их, – высокомерно сказал ибн Вакас. – Они напились прошлой ночью и потом отсыпались в каком-то хлеву. По лицу видно. Им теперь стыдно перед нами, вот они и хотят обратить все в шутку.

– Я знал, что все так и будет, – сердито прорычал Сулейман. – Ибн Тахир, ты им скажи, тебе хотя бы поверят.

– Хватит этой шутки, – разозлился Обейда. – Мне интересно, видели ли они вообще Сайидна.

Тогда заговорил ибн Тахир:

– Трудно, друзья, говорить о таких удивительных вещах, какие прошлой ночью случились с нами троими. Я прекрасно понимаю, что вы над нами смеетесь. Но все, что сказал Сулейман, – чистая правда. Поэтому прошу вас, наберитесь терпения и слушайте. Пусть он продолжает.

Его лицо было совершенно серьезно, в голосе не звучало и намека на шутку. И, несмотря на это, фидаины задавались вопросом, не было ли это случайно очень хорошим розыгрышем.

– Я бы собственного отца обвинил во лжи, – сказал Джафар, – если бы тот утверждал что-то подобное. Но мне кажется странным, что ты, ибн Тахир, решил поучаствовать в таком шутовстве. Пусть Сулейман говорит. Хотя бы послушаем, что вы для нас выдумали.

Сулейман выпрямился в постели. Он грозно огляделся по сторонам и заговорил.

Он повел рассказ с самого начала – как они поднимались на башню, как встретили великанов с дубинками и как Абу Али привел их к Сайидна. Если он забывал какую-то деталь, Юсуф сразу дополнял его. Так они во всех подробностях описали верховного повелителя и странный разговор с ним.

Фидаины с растущим напряжением слушали рассказ Сулеймана. А встревания Юсуфа в этот невероятный рассказ были лучшим невольным подтверждением его правдивости.

Когда Сулейман дошел до того момента, как Сайидна приказал им троим войти в комнату с тремя лежанками, слушатели затаили дыхание. Их глаза были словно прикованы к его губам.

Ибн Тахир тоже внимательно слушал Сулеймана. Невольно он провел рукой по груди и почувствовал на ней укус Мириам. Теперь, когда он вернулся к своей обычной жизни, его начал охватывать страх при воспоминании о непостижимом ночном происшествии. Впервые в нем пробудилась истинная вера, та вера, которую отрицает опыт и разум.

Затем Сулейман стал рассказывать, как Сайидна дал им чудодейственные шарики, от которых им стало казаться, что они летят над незнакомыми краями. Он рассказывал, какие сны видел, пока сознание не покинуло его.

Он дошел до пробуждения в раю. У фидаинов горели щеки, лихорадочно горели глаза. Они не могли усидеть на месте. Сулейман рассказал, что он увидел в первую очередь, подробно обрисовал павильон, не упустив ни одной детали. Затем перешел к описанию девушек.

– Может, тебе все приснилось.

Обейда пытался успокоить свое крайнее нервное напряжение. Остальным тоже стало невыносимо от этих волнующих фантазий. Они переглядывались и тяжело дышали. Наим сидел на корточках, согнувшись, у изголовья постели ибн Тахира и был бледен от сладостного ужаса. Мурашки бежали по его спине, словно он среди белого дня слушал жуткую историю о призраках.

– Я уверен, что все увиденное мной там было реально так же, как реально и то, что вы сейчас сидите вокруг меня, – продолжал Сулейман. – Более красивого зала и представить нельзя. Все в золоте и серебре. Лежанки покрыты коврами мягче мха и подушками, которые сами затягивают тебя. Несметное множество самых изысканных блюд, сладкого вина, веселящего, но не лишающего рассудка. Все именно так, как написано в Коране. А гурии, друзья! Кожа словно молоко и бархат. Большие, прозрачно чистые глаза. А груди, о Аллах! От одного воспоминания огонь разгорается в моем сердце.

Он подробно описывал свои любовные переживания.

– Вот бы и я там был, – вырвалось у Обейды из глубины души.

– Если бы ты хоть к одной притронулся, я бы тебя выпотрошил голыми руками.

Глаза Сулеймана безумно заблестели.

Обейда невольно отодвинулся.

Он достаточно долго знал Сулеймана, знал, что с ним действительно шутки плохи. Но такого, каким Сулейман был в этот миг, Обейда его еще не видел. Что-то подсказывало ему, что за эту ночь Сулейман как-то опасно изменился.

– Эти гурии мои! Вам ясно? Сейчас и на веки вечные. Я ни за что не отдам ни одной из них. О, мои милые лани! Источник моей радости! Родник моего счастья! Никто из вас не вправе пожелать ни одну из них. Аллах создал их для меня. Не могу дождаться, чтобы быть с ними навечно.

Все чувствовали – Сулейман за одну ночь стал другим человеком. На него смотрели с недоверием, граничащим с ужасом.

Возможно, Юсуф был единственным, кто этой перемены не заметил, точнее, она казалась ему вполне естественной. Подсознательно он понимал Сулеймана, ведь и в нем произошла подобная перемена.

Сулейман продолжал описывать свои приключения с гуриями.

Юсуф вдруг вспылил:

– Ты же не хочешь наплести нам, что за одну ночь ты сделал все девять гурий своими женами?

– С чего это – наплести? А ты разве не сделал?

Юсуф сердито хохотнул:

– Сулейман и в таких важных вещах не может обойтись без преувеличений.

Сулейман пронзил его взглядом:

– Придержи язык! Я преувеличиваю не более, чем Коран.

– Значит, Коран преувеличивает.

Фидаины засмеялись.

Сулейман закусил губу:

– Мои жены сложили стих о моей любви. Или вы будете утверждать, что гурии лгут?

– Расскажи его.

Он постарался напрячь память, но та подвела его.

Юсуф громко захохотал и от смеха хлопал себя по коленям.

Остальные смеялись с ним.

Тогда Сулейман стрелой перескочил через постель ибн Тахира и изо всех силы ударил Юсуфа кулаком по лицу.

Юсуф инстинктивно схватился за ушибленное место. Он непонимающе посмотрел и не спеша поднялся. Кровь прилила к его лицу.

– Что, этот кузнечик будет бить меня по лицу?

Резким движением он отбросил Сулеймана к противоположной стене. Сабли, висевшие на ней, зазвенели. Сулейман выхватил одну из них и смотрел на Юсуфа налитыми кровью глазами.

– Собачий сын! Не на жизнь, а на смерть.

Юсуф побледнел, его гнев мгновенно прошел.

Но не успел он ничего сделать, как ибн Тахир набросился на Сулеймана и схватил его за руку, державшую саблю. Джафар, ибн Вакас и остальные примчались ему на помощь и выхватили оружие у обезумевшего.

– Ты с ума сошел? Вчера ты был в раю по милости Сайидна, а сегодня бросаешься на друзей!

Ибн Тахир твердой рукой усадил его обратно на лежанку:

– А ты, Юсуф, зачем встреваешь в рассказ Сулеймана? Мы все не из одного теста, каждый живет по-своему.

– Ты прав, ибн Тахир, – сказал Джафар. – Пусть Сулейман расскажет до конца, а потом вы с Юсуфом на очереди.

Теперь все просили Сулеймана продолжать. Юсуф упрямо скрестил руки и стал смотреть в потолок. Сулейман бросил на него презрительный взгляд и продолжил рассказ.

Больше никто не сомневался, что эти трое действительно были в раю. Они расспрашивали обо всех подробностях, и вскоре каждый хорошо представлял себе то место и девушек, у которых был Сулейман. Втайне они уже начали мечтать о прекрасных гуриях и то и дело невольно влюблялись то в одну, то в другую.

– И ты проснулся в той самой комнате, в которой уснул прошлым вечером?

Наим расспрашивал как ребенок.

– В той самой. Все было так, как прошлым вечером. Только когда я провел рукой под рубахой, я почувствовал браслет, который мне в раю отдала Халима.

– Почему Сайидна забрал его у тебя?

– Может, боялся, что я могу его потерять. Но он обещал вернуть его, когда снова отправит меня в рай.

– Когда ты снова туда попадешь?

– Не знаю. Даст Аллах, как можно скорее.

Настала очередь Юсуфа рассказать о своих приключениях. Начало и конец все уже знали, и ему оставалось лишь сосредоточиться на своем пребывании в раю. Он описал пение и танцы девушек. Когда он начал говорить о Зулейхе, его охватил жар. Он описывал ее красоту, ее умение танцевать, ее достоинства и по мере своего рассказа стал осознавать, как сильно влюблен в нее. Теперь Юсуфу было жаль, что он хотел изменить ей с Джадой. Не вполне отдавая себе отчет в том, что все было не совсем так, он рассказывал, как верен был Зулейхе.

– Только она моя настоящая жена, – сказал он. – Остальные лишь ее рабыни, которым предназначено обслуживать нас. Ведь, хоть и каждая из них мила по-своему, ни одна не сравнится с ней в красоте.

Однако Сулейман, будучи первым рассказчиком, уже вызвал у слушателей сильнейшее напряжение. Рассказ Юсуфа уже не казался им и наполовину таким интересным. Лишь в одном месте у фидаинов захватило дух – когда он описывал свою прогулку по таинственно освещенным садам. Этого Сулейман не испытал, и теперь он втайне укорял себя, что позволил роскоши павильона настолько опьянить себя, что ему и в голову не пришло выйти наружу.

Лаконичнее всех был в своем рассказе ибн Тахир. Он поведал, что в раю его встретила Мириам, отвела его в сады и показала стену Аль-Араф, на которой двигалась тень – скорее всего, тень героя, павшего за ислам в борьбе, которую тот начал против воли своих родителей. О Мириам ибн Тахир сказал, что она была мудрее да’и Ибрахима. Он также упомянул, как в миг сомнения набросился на Мириам и как его при этом сбила с ног огромная кошка по имени Ахриман. Фидаинов больше всего удивил этот зверь, Аль-Араф и тень на нем. Они хотели узнать побольше подробностей, но ибн Тахир был не особо разговорчив.

– Дайте нам отдохнуть, – сказал он. – Со временем вы услышите все, что хотели бы знать.

Поэтому фидаины обратились к Юсуфу и Сулейману, которые были более щедры на объяснения. Все трое в глазах товарищей превратились в сильных пехлеванов, почти полубогов.

* * *

Апама всю ночь не сомкнула глаз. Из тьмы восстало ее прошлое, великие дни юности и божественные ночи. С ужасающей точностью она вспомнила все и испытала адские муки. Невыносимо осознавать, что когда-то она была первой, а теперь должна наблюдать свое падение, медленное падение на самое дно. Теперь в царстве любви правили другие.

Она встала, когда первые солнечные лучи позолотили вершины Эльбруса. С впалыми щеками, поседевшая и морщинистая, она выглянула из-под густых ветвей, закрывавших вход в ее хижину. Перед ней был Аламут, навсегда закрывший ей путь назад, в мир. Да и что ей там делать, старой и увядшей? Слава Аллаху, что Хасан спас ее от нищеты и вырвал из когтей забвения! Здесь она царствовала. Да, это было горькое царствование, ведь оно непрестанно напоминало ей о днях минувших. Но горькое величие павшего ангела лучше, чем погибель в мусорной куче.

Тяжелыми ночами Апама спрашивала себя, что для нее значил Хасан. Когда-то, много лет назад – юный любовник, полуодержимый, полупророк, которого время и множество лучших мужей почти полностью стерли из памяти. Она бы даже имя его забыла, если бы время от времени не слышала его в связи с различными заговорами и религиозными спорами. Когда менее двух лет назад она была уже на дне, незнакомец неожиданно принес ей письмо от него. Хасан писал, что владеет большой крепостью и хочет, чтобы Апама приехала, поскольку нужна ему. Ей было нечего терять, решение она приняла мгновенно. Тусклые, бледные надежды невольно закрались в сердце. Теперь она увидела Хасана во всей его власти. Раньше она с ним делилась, теперь делился он. Любила ли она его? Она не знала. Она осознавала лишь то, как больно быть рядом с человеком, который когда-то ее так пылко любил, а теперь она была ему настолько безразлична, что он даже в ее присутствии не скрывал своей страсти к другой.

Она вышла из хижины. В зарослях щебетали птицы. На траве, на листьях, на бутонах блестела роса. Летнее утро было так прекрасно, что у нее заболело сердце.

Отбросив грустные мысли, она умыла лицо в ведре воды и причесала растрепанные волосы. С трудом удалось ей скрыть следы бессонной ночи. Затем она отправилась к дому напротив.

Там спали евнухи. Через приоткрытую дверь раздавался их громкий храп. Их спокойный беззаботный сон разозлил ее. Она прокричала в двери, что уже день и пора работать.

– Проклятая ведьма!

Мустафа взбесился.

Ади засмеялся.

– Мерзкая моль, от тебя пользы ноль.

Рассвирепев, Апама открыла двери настежь. По воздуху пролетела сандалия и ударила ее по голове.

Она быстро отскочила:

– Погодите, псы! Сайидна вам спины исполосует.

Из дома раздался громкий хохот.

– К лодкам, скоты. Везите девушек домой, чтобы Сайидна не застал их врасплох.

Зевая, они встали и взяли пестрые халаты. Неряшливо одетые, они вылезли из дома. Они нарочно не смотрели на старуху, чтобы показать ей свое неуважение. Ни одна из сторон не понимала, откуда эта взаимная ненависть. Евнухи пошли к каналу и умылись в нем. Затем сели в лодки и взялись за весла.

Апама села в лодку к Ади. Евнухи нарочно гребли неаккуратно, чтобы обрызгать ее.

– Погодите, негодяи! Увидим, кто посмеется последним. О, Аллах не просто так лишил вас мужского достоинства.

Ади принялся опасно раскачивать лодку. Евнухи смеялись, наблюдая, как Апама судорожно хватается за края лодки, чтобы Ади действительно не «покрестил» ее в воде.

Они приплыли на остров, где спала Фатима с подругами.

Апама вышла из лодки и пошла по тропинке к павильону.

Вся природа уже проснулась. Освещенная солнцем полоса на склонах гор становилась все шире.

Апама заглянула сквозь стекло в павильон. Девушки беспорядочно лежали на подушках и крепко спали.

В гневе Апама ворвалась к ним через главный вход и схватила колотушку гонга. Дикое эхо ударов раздалось в павильоне.

Девушки в испуге повскакивали.

– Шлюхи! Всю ночь развратничали, а теперь спите среди бела дня. Немедленно по лодкам и домой! Чтобы Сайидна не застал вас такими!

Девушки завернулись в плащи и поспешили к каналу, не успев как следует проснуться. От громких ударов гонга, разбудивших их, и от ночного пьянства болели головы. С сонными лицами, растрепанными волосами, неубранные, они сели в лодки.

На среднем острове их приняла Мириам, идя им навстречу. Она уже привела себя в порядок, но, несмотря на накрашенные губы и щеки, было заметно, что она плохо спала. Они с Апамой переглянулись. Вдруг обе почувствовали, что понимают друг друга. Наверное, это было впервые, когда они ощутили свою близость.

Вскоре и девушки в павильоне встали. Апама с евнухами отправилась за девушками из третьего павильона.

Мириам проводила ее до берега. Апама спросила Мириам:

– Ты не спала?

– Нет. А ты?

– Я тоже.

– Да, да, как странна наша жизнь.

Она хотела сказать «страшна», но Апама и так ее поняла.

Вскоре и Зулейха с подругами вернулась домой. Они торопились привести себя в порядок, избавиться от последствий ночи. К третьей молитве все уже было как обычно. Жизнь снова шла своим чередом.

После обеда неожиданно появился Хасан в сопровождении четырех стражников с дубинками. Все снова встали полукругом. Он хотел знать различные подробности о прошлой ночи. Девушки отвечали ему дрожащим голосом.

Вдруг он достали из-под рубахи золотой браслет, показал девушкам и спросил:

– Чье украшение?

Халима сразу узнала его и едва удержалась на ногах. Она не могла произнести ни слова.

Остальные тоже испугались. Мириам переводила взгляд с одной на другую. Дойдя до Халимы, она сразу все поняла и бросила на Хасана умоляющий взгляд. Лукавая усмешка на его губах успокоила ее.

– Значит, это не ваш браслет? Значит, фидаин мне наврал.

Он пронзительно смотрел на Халиму.

Слезы залили ее лицо. Она так дрожала, что зубы стучали, когда она плакала. Воображение уже рисовало ей, как она кладет голову на плаху и как топор заносится над ней.

– Прекрасно, Халима. Ты знаешь, что я должен был бы приказать казнить тебя? И я сделал бы это без жалости, если бы твой проступок выдал юноше тайну. Но на этот раз я дарую тебе жизнь. Однако, если такое повторится, голове твоей не избежать топора.

Он убрал браслет под рубаху.

Мириам дала Халиме знак, и та, сияя от счастья, подбежала к Хасану и бросилась перед ним на колени. Она хотела поблагодарить его, но не смогла сказать ни слова и лишь поцеловала его руку.

– Я хочу, чтобы в следующий раз вы постарались получше, – сказал он на прощание. – Прошлой ночью вы набрались опыта, который вам пригодится в будущем. Будьте готовы денно и нощно.

Он кивнул им и позвал Мириам проводить его.

– Жди меня ночью. Мне о многом нужно поговорить с тобой.

– Как прикажешь, – ответила она. Впервые она не особо радовалась встрече с ним.

Вечером все собрались у пруда и обсуждали прошлую ночь. Девушки из разных павильонов делились впечатлениями. Халима сидела в стороне и молча слушала. Впервые она ощутила желание побыть одной. В сердце она носила большую тайну. Никто не знал о ней. Да и она бы никому не решилась открыть ее. Она любила Сулеймана. До безумия любила. Тяжелый вопрос камнем лежал в ее душе. Долго не отваживалась она задать его. Наконец она обратилась к Фатиме:

– Я кое-чего не поняла. В следующий раз к нам снова придут те же гости?

Фатима посмотрела на нее и сразу все поняла. Ей было жаль Халиму до глубины души.

– Никто не знает, милое дитя.

Халима смотрела на нее, широко открыв глаза. Она подозревала, что Фатима уклоняется от ответа. Неужели она больше никогда не увидит Сулеймана? Всю ночь ее терзали сомнения. Она не могла уснуть. Теперь у нее были свои, взрослые, заботы. Детство закончилось.

* * *

Слух о том, что Хасан открыл троим фиадинам врата в рай и что они провели там ночь, еще в тот же день разошелся по крепости. Абу Сорака пришел проверить, вернулись ли Сулейман, Юсуф и ибн Тахир. Он увидел их спящими, но их товарищи рассказали ему, что слышали от них.

Пот выступил на лбу Абу Сораки. Он сразу пошел к Абу Али и сказал, о чем говорят фидаины.

На лице Абу Али заиграла лукавая улыбка.

– Если так говорят, значит, это, должно быть, и вправду случилось с ними. Зачем им врать?

Абу Сорака с ужасом откланялся. Он нашел лекаря и поделился с ним новостью.

– Мне кажется, Хасан придумал эту байку, чтобы заткнуть нас за пояс, – сказал он. – Но чем он подкупил этих юношей, которые до сих пор были правдолюбивы, чтобы они стали так низко лгать?

– Боюсь, за этим скрывается что-то более опасное, – сказал грек. – Помнишь наш разговор о гаремах за крепостью? Может, он создал их как раз для тех юношей?

– Но почему он нам не рассказал? Он ведь наверняка знает, что чем меньше нам известно, тем больше догадок мы строим.

– Хочешь умный совет, мой да’и? Оставь все догадки и забудь все, что слышал. Иначе не знаю, будет ли твоя голова еще чего-то стоить. Ведь с верховным повелителем, а еще более с этими безумными горячими юношами шутки плохи. Я в жизни многое повидал. Но в ибн Саббахе есть нечто, превосходящее мой разум и опыт.

Взволнованный Абу Сорака пошел по своим делам. Но как бы он ни сопротивлялся, он постоянно возвращался в мыслях к странной ночной истории тех троих.

* * *

Совсем иначе воспринял новость да’и Ибрахим. Сначала он тоже удивился, но потом привел мысли в порядок.

– Сайидна знает, что делает, – сказал да’и Ибрахим. – Мы служим ему, и если он не посветил нас в это, значит, у него есть веские причины.

Зато в казармах эта новость вызвала бурные обсуждения. Десятники и некоторые рядовые, носившие еду фидаинам, подслушали их разговор и вернулись с известием о неслыханном чуде. Ведь в том, что посещение юношами райских садов было чудом, не мог сомневаться никто, поверивший рассказу фидаинов. Постепенно в это уверовало все войско.

– Должно быть, наш Господин великий пророк, раз Аллах наделил его такой властью, – говорили солдаты.

– А что, если фидаины все это выдумали? – беспокоились сомневающиеся.

– Исключено, – сказал один из тех, кто слушал фидаинов. – Все до сих пор захвачены рассказом тех троих.

– Значит, это лучшее свидетельство того, что исмаилизм – единственная правая вера. Лишь преступный пес, зная о таких чудесах, будет сомневаться в призвании Сайидна.

– Больше не будет поблажек еретикам. Кто вслух не признает Сайидна великим пророком, того я рассеку надвое.

– Теперь будет настоящим удовольствием биться с еретическими псами! Все должны умереть под нашими саблями.

Вошел эмир Минучехер. Некоторое время он молча слушал разговор, а потом позволил воинам рассказать ему все с начала.

Воины с любопытством наблюдали за ним. На его лице ни одни мускул не дрогнул. Когда он заметил, что от него ждут комментарий, он сказал:

– Если фидаины твердят, что были в раю по милости верховного повелителя, а тот этого не отрицает, значит, наша обязанность – верить в это и вести себя соответствующе.

Когда он пришел в свои покои, он заметно нахмурился. Он тоже задавался вопросом, почему повелитель не посветил его в свои планы. Но еще более его взволновал дикий пыл, который он заметил у своих мужей. Он не сомневался, что за всем этим скрывался некий обман. Но в чем тот заключался, представить себе не мог. Он чувствовал лишь то, что его старые, проверенные в бою воины превращаются в стаю пылких фанатиков, для которых он уже не был непосредственным командиром, ведь они все более подчинялись невидимому влиянию религиозного вождя. И похоже, он и сам плыл по этому новому течению. Хасан провозгласил его эмиром, но эта честь носила, скорее, религиозный, чем военный характер. Значит, нужно было терпеть и ждать, пока все не разрешится само собой. Теперь он стал частью того неумолимо работающего механизма, которым управляет Хасан. Стал деталью, шестеренкой в механизме Хасана.

* * *

Весь день и весь вечер до самой ночи говорили фидаины о том, как их товарищи побывали в раю. Обсуждали каждую мелочь, постоянно переспрашивая о тех или иных подробностях.

– Зверя, который набросился на тебя, звали Ахриман? – спросил Наим ибн Тахира. – Значит, это точно был один из прирученных демонов, которых Пророк изгнал из Демавенда. В наказание он теперь должен служить твоим гуриям.

– Вполне вероятно. Жаль, что я не успел побольше разузнать о нем. Просто было столько всего удивительного, времени на все не хватило.

Этой ночью никто из них долго не мог заснуть. Было душно и жарко. Фидаины ворочались на лежанках. Их мысли крутились вокруг рая, их воображение в живых красках рисовало красоты, ожидающие там избранных. Им представлялись полуголые девушки, поющие и танцующие вокруг них. Им казалось, что они чувствуют их теплое дыхание, что они лежат рядом на подушках и готовы услужить им. Раздавались приглушенные стоны и скрежет зубов.

Вскоре после полуночи в окно заглянула луна. Ибн Тахир посмотрел направо, налево. Сулейман и Юсуф спокойно спали. «Хорошо им», – подумал он. А самому ему было тревожно. Его терзали мучительные сомнения. Вдруг ему только снилось все, что он пережил прошлой ночью? Но разве мог он сомневаться в реальности Мириам, которую любил всем сердцем?

Близилось утро, когда он решился и встал. Осторожно подошел он к постели Наима.

– Ты спишь, Наим? – тихо спросил ибн Тахир.

– Нет, не могу. А что?

Он приподнялся и недоверчиво посмотрел на ибн Тахира.

– Ты умеешь хранить тайны?

Наим слегка испугался.

– Не бойся. Тебе ничего не грозит. Просто я хочу кое в чем признаться.

– Я никому не скажу, можешь на меня положиться.

– Клянешься святым именем Али?

– Клянусь, ибн Тахир.

– Хорошо. Пойдем к окну.

У окна ибн Тахир показал ему укус Мириам:

– Видишь?

– Да. Кажется, тебя кто-то укусил.

– Посмотри повнимательнее.

– О, Аллах! Какой маленький рот!

– Это след ее зубов, Наим.

– Мириам?

Мороз пробежал по его коже.

– Да. Это Мириам оставила мне на память. Вскоре след пропадет. Возьми кусок свечи и размягчи воск. Поможешь мне сделать слепок.

– С удовольствием, Авани.

Воск был вскоре готов. Ибн Тахир раскатал его в лепешку, а Наим, когда та стала достаточно мягкой, прижал ее к его груди. Затем не спеша снял. На ее поверхности, будто легкое дыхание, остался след зубов Мириам.

– О, Аллах! – воскликнул ибн Тахир, обезумев от счастья. – Теперь это будет моим самым большим сокровищем. Буду хранить его, как если бы это были останки самого Пророка.

Он обнял Наима:

– Спасибо, друг. Лишь ты знаешь мою тайну. Я на тебя полагаюсь.

– Ты счастливый, – вздохнул Наим. – Я бы тоже хотел так любить.

– Может, лучше не знать этого чувства. Любовь – это ад и рай одновременно.

Они попрощались и разошлись по своим постелям.

* * *

– Ты страшный господин, – сказала Мириам, когда Хасан пришел ночью. – Распоряжаешься жизнью и смертью всех нас. Что будешь делать с вчерашними гостями?

Хасан задумчиво посмотрел на нее:

– Не знаю... Смотря по обстоятельствам...

Он заметил, как осунулось ее лицо.

– Похоже, прошлая ночь была для тебя нелегкой, – сказал он с еле заметным презрением.

– Ты даешь мне слишком много пищи для размышлений, ибн Саббах.

– Когда женщина начинает размышлять, она становится опасной.

– Хотела бы быть.

– Для чего?

– Закричать фидаинам, чтобы остерегались тебя.

– Значит, хорошо, что моя башня отделяет их от тебя.

– Может, и не хорошо. Но так оно есть. И я ничего не могу поделать.

– О, женщины, женщины. Вы многословны, но, когда нужно действовать, трепещете. Когда-то я думал, что ты уже приблизилась ко мне. Я был так рад. Но теперь я снова один.

– Ничем не могу помочь. Меня пугает то, что ты делаешь.

Они долго молчали.

Потом она спросила:

– Что ты будешь делать с девушками, если возникнут последствия прошлой ночи?

– Апама знает вещества и снадобья, которые справятся с этим. А если не получится, оставим это на милость природы. Прибавление нам никогда не повредит.

– Бедные дети, будут расти без отцов!

– Не они первые, не они последние, Мириам.

Он бросил на нее взгляд.

– Кажется, ты хочешь о чем-то меня спросить, – сказал он с усмешкой.

– Не пойми неправильно.

– Говори.

– Как чувствует себя ибн Тахир?

Кровь невольно прилила к лицу Хасана.

– Он так много значит для тебя? Думаю, он мечтает и залечивает сердечные раны.

– Ты жесток.

– Жесток? Я сказал лишь то, что кажется мне наиболее вероятным.

– Выполни одно мое желание.

Хасан взглянул на нее, но ничего не сказал, лишь указал ей жестом, чтобы говорила.

– Пожалуйста, ради меня, будь милостив к нему.

– Милостив? Что ты имеешь в виду? Мне не известны ни жестокость, ни милосердие. Я просто следую своему замыслу.

– Понимаю. Я лишь хотела бы, чтобы ты, принимая решения, касающиеся ибн Тахира, в рамках своего замысла, учитывал мою просьбу.

– Многого хочешь. Зачем тогда эти двадцатилетние приготовления?

– Послушай. Я всегда подчинялась тебе и всегда буду. Пообещай мне лишь это.

– Ничего не могу обещать. Это не в моих силах.

– А что бы ты сделал, если бы он, скажем, сам догадался обо всем?

Он бросил на нее недоверчивый взгляд:

– Что ты имеешь в виду?

– Не бойся, я ничего ему не сказала, хотя, может, и стоило.

– Чтобы он сам догадался? То есть уже наполовину понял бы мой замысел? Тогда он понял бы меня. Стал бы моим духовным сыном. Нет, нет. Он бы считал меня обманщиком. Рассказал бы всему миру, что я мошенник. Как бы он в свои годы понял то, на что у меня ушла целая жизнь?

– А если бы все же понял?

– Ты задаешь много вопросов. Мы оба устали. Уже поздно.

Он встал. Его лицо было мрачным.

В глазах Мириам заблестели слезы.

– Он же еще ребенок!

Хасан молча пошел к берегу, где ждал его в лодке Ади.

Четырнадцатая глава

Последствия поражения султанского авангарда под Аламутом не заставили себя ждать. До крепости отовсюду долетали вести о развитии событий. На следующий день после битвы Абдуль-Малик со ста двадцатью всадниками поехал к крепости Рудбар. Вечером они выжидали на безопасном расстоянии. Соглядатаи доложили, что турок там не более сотни. С первыми лучами солнца Абдуль-Малик дал приказ атаковать. Словно ястребиная стая, пронеслись они по склону и в первой атаке побили почти половину противников. Остальные разбежались куда глаза глядят.

Затем Абдуль-Малик послал своих лазутчиков навстречу войску султана, а сам со своим отрядом поспешил к Казвину и далее, к Рею. Оттуда он вернулся в Аламут, приведя около тридцати пленников, захваченных в этом походе. Поход его длился всего четыре дня.

Во всей области Рудбара царило оживление. Народ, который издавна втайне почитал Али и ненавидел как султана, так и багдадского халифа, праздновал победу исмаилитов как свою собственную. Уже в первые дни после битвы в крепость стали приходить новые верующие, чтобы поступить на службу к верховному повелителю. У Абу Сораки было с ними много забот. Самых юных и сильных он отобрал для школы фидаинов. Из остальных Минучехер сформировал новые отряды. Многие старые солдаты, отличившиеся в бою, были повышены в десятники. Бывшие десятники и другие высшие чины также получили повышение. Не прошло и десяти дней после победы, как к старому войску присоединилось три новых отряда по сто человек.

– Необходимо заново пересмотреть всю систему и составить новые правила, – сказал Хасан великим да’и, – чтобы превратить эти беспорядочные толпы в единую армию, признающую единое учение и единого повелителя. Мохаммед был прав, запретив верующим пить вино. И с нашей стороны было бы глупо не последовать его примеру. Ведь мы нуждаемся в сильных отрядах и в выдающихся, решительных личностях больше, чем в огромных толпах. Чтобы достичь этого, мы должны иметь самые ясные и строгие заповеди. Нужно также следить за их неукоснительным исполнением.

Поэтому в тот день, когда три новых отряда принесли присягу, вместо ожидаемого шумного празднования Абу Али вслух зачитал ряд новых правил и законов.

Смертная казнь будет ожидать того, кто не будет повиноваться старшим по званию; того, кто не выполнит полученного приказа, если только ему не помешала высшая сила; того, кто в ссоре или из ненависти убьет другого исмаилита; того, кто будет неуважительно высказываться о верховном повелителе или критиковать его действия; того, кто будет пить вино или другие опьяняющие напитки; того, кто будет предаваться разврату...

Также были разработаны строгие телесные и духовные наказания – для тех, кто будет предаваться мирским забавам, кто будет играть или слушать прекрасную музыку, кто будет танцевать или наслаждаться танцем других, кто будет читать книги фривольного содержания или слушать, как их читают вслух другие...

В саму иерархию были введены новые чины. Между да’и и великими да’и были добавлены областные да’и. Любой верующий, способный носить оружие, становился воином. Для рафиков, которые должны обучать солдат, была создана отдельная школа. Для всех воинов был разработан новый учебный план. Кроме воинских дисциплин они должны были изучать догматику и историю исмаилизма.

Фидаины отныне получали отдельные задания, отвечающие способностям каждого из них. Джафар стал неизменным скорым гонцом между Аламутом и Музаффаром в Рее. Наим обучал новых воинов догматике, ибн Тахир – истории и географии, Юсуф и Сулейман обучали будущих фидаинов военному искусству – каждое утро они водили их из крепости на горное плато, как когда-то их самих водил Минучехер. Хитрый Обейда возглавил отряд лазутчиков, и с их помощью он следил за передвижениями армии султана. Его помощниками были назначены Абдур Ахман, ибн Вакас, Абдаллах и Хальфа, и вскоре они знали каждую тропинку между Казвином, Реем и Аламутом. Они быстро раскрыли замысел эмира Арслан-Таша, который разделил свои силы перед Казвином и Реем, чтобы тем самым полностью изолировать Аламут от остального мира и оттеснить исмаилитов к подножью Эльбрусских гор, где им были бы отрезаны пути к бегству.

На удивление захваченных турок, которые почти все были тяжело ранены, с ними обходились хорошо. Их раны быстро заживали благодаря умелым рукам лекаря и его помощников. Днем турки находились в своих комнатах, а вечером выходили охладиться в огороженном месте за казармами.

Врачи и воины, приносившие пленным еду и воду, все чаще вступали с ними в разговор. С замиранием сердца слушали пленники о фидаинах, которые провели ночь в раю, и о неслыханной власти, данной Сайидна Аллахом. Они были поражены непоколебимой верой исмаилитов в победу, спрашивали о причинах такой уверенности, просили доказательств. Ответ был всегда один: Сайидна – великий пророк, который будет править исламским миром.

Изредка тот или иной да’и, и даже сам Абу Али, посещал пленников. Расспрашивал их об особенностях армии султана, а также о воспитании воинов и их религиозных убеждениях. Потом он объяснял им учение исмаилитов, с помощью которого верховный повелитель намеревался установить в мире справедливость и правду. Это, и в большей мере милосердие и доброе обращение, поколебало убеждения турок и подготовило в них благодатную почву для принятия исмаилизма.

Некоторых пленных, которым из-за ран пришлось отрезать руку или ногу, и тех, кто был иначе сильно искалечен, Хасан приказал освободить. Он хотел, чтобы те рассказывали воинам султана об Аламуте и исмаилизме, тем самым ослабляя армию. Для них подготовили носилки на верблюдах и в сопровождении вооруженных воинов отвезли до Казвина, где отпустили.

* * *

Хотя Сулейман и Юсуф от усталости спокойно проспали первую ночь после посещения садов, вечером следующего дня их начало одолевать некое необычайное беспокойство. Они были взволнованны, чувствовали, что им чего-то не хватает, и не могли спать. По отдельности каждый из них решил пройтись по укреплениям, где они в итоге и встретились.

– Я хочу пить, – сказал Юсуф.

– В Шахруде воды достсточно.

– Вот сам ее и пей.

– Тебе же не хочется вина?

Сулейман захохотал. Юсуф мрачно посмотрел на него:

– Рог уже протрубил отход ко сну.

– Это говоришь мне ты? Тогда сам иди спать.

Они сели на ров и некоторое время молча слушали шум потока.

– Кажется, ты хотел со мной чем-то поделиться? – спросил Сулейман наполовину насмешливо, наполовину с любопытством.

Юсуф в ответ поинтересовался:

– А ты не чувствуешь нехватку чего-то?

– Говори прямо, что тебя мучает?

– У меня в животе словно угли шевелятся. В висках стучит. Мучает невыносимая жажда.

– А почему воды не попьешь?

– Я пью ее, пью, но мне кажется, будто я пью воздух. Это не помогает.

– Знаю. Это те проклятые шарики. Если бы снова принял один, сразу бы успокоился.

– Думаешь, Сайидна нас скоро снова пошлет в рай?

– Откуда мне знать? Лишь вспомню ту ночь, меня такой жар охватывает, что я готов растаять.

Мимо прошел стражник с факелом. Юноши присели за стенку.

– Идем. Нельзя, чтобы нас тут заметили, – сказал Сулейман.

Они осторожно пробрались в спальню.

Их товарищи уже спали. Лишь ибн Тахир сидел, опираясь на лежанку. Казалось, будто он к чему-то прислушивается. Увидев пришедших, он вздрогнул.

– Ты не спишь? – спросил Сулейман.

– Как и вы.

Пришедшие разделись и легли на свои постели. В комнате было душно и жарко, их мучила адская жажда.

– Уф, проклятое колдовство, – забормотал Сулейман и со вздохом перевернулся на другой бок.

– Воспоминания не дают уснуть? – спросил его ибн Тахир.

– Вот бы сейчас вина.

– Вы всю ночь спать не будете? – сердито спросил Юсуф.

– Думаешь, ты будешь спать? – раздраженно съязвил Сулейман, который места себе не находил.

Утром все трое проснулись со свинцовой тяжестью в теле...

Абу Сорака определил каждому фидаину его обязанности. Через несколько дней они переехали в новые покои на дне одной из двух передних башен. В их старой спальне поселились новички.

Теперь они жили по двое-трое в комнате. Юсуф жил с Обейдой и ибн Вакасом, ибн Тахир – с Джафаром, Сулейман – с Наимом.

* * *

Каждое утро ибн Тахир с глубокой тоской в сердце отправлялся в школу. Он смотрел на новичков – разве не был он еще вчера и сам одним из них? – и ему было больно от того, что все это уже так далеко позади и что он уже не мог быть таким, как они. Неприступная стена поднималась теперь между ними. С грустной улыбкой слушал он их беззаботную болтовню. «Если бы они знали!» – думал он.

Бессонные ночи вскоре стерли свежесть с его лица. Его щеки впали, а глаза глядели с отсутствующим и мрачным выражением.

– Ибн Тахир, один из тех, что были в раю, – шептались воины, увидев его. Еще вчера едва заметный школяр, сегодня он был сильным героем, чье имя заставляло молодые сердца биться быстрее. Когда-то он мечтал стать таким знаменитым. Теперь же ему было все равно. Иногда восхищенные взгляды даже раздражали его. Ибн Тахир хотел оказаться далеко от людей, далеко, в одиночестве, где был бы наедине со своими мыслями, со своей Мириам.

Да, Мириам была большой тайной, отделявшей его от всех новичков и от его товарищей. Как часто она снилась ему, если ему удавалось уснуть. Ему казалось, что она была всегда рядом. Поэтому любая компания мешала ему. Иногда, оставаясь в одиночестве, он закрывал глаза и оказывался в павильоне, будто той ночью, и Мириам склонялась над ним. Он видел ее так живо, видел все детали вокруг, и адской мукой для него была невозможность прикоснуться к ней. Действительно, он страдал не меньше, чем Фархад, которого Хосров Парвиз разлучил с Ширин. Он часто боялся, что сойдет с ума...

Сулейман и Юсуф днем находили утешение в своей славе. Рано утром выезжали они во главе своего отряда из крепости, сопровождаемые восхищенными взглядами.

Но их раздражение, вызванное бессонными ночами, часто находило выход именно на новичках. Юсуф ревел, как лев, когда что-то было не так, как он хотел. Но ученики вскоре поняли, что резкие, подавляемые вспышки Сулеймана намного опаснее. Часто Сулейман безжалостно высмеивал их ошибки. Его насмешки были словно удары кнута. Юсуф был щедр на объяснения. Ему нравилось, когда ему задавали вопросы и он мог отвечать на них. Юсуфу было достаточно страха и уважения, с которыми ученики обращались к нему. Но задавать вопросы Сулейману было равносильно риску получить страшную пощечину.

Такими они были днем. Но с приближением вечера их одолевала тревога и страх. Они знали, что снова почти всю ночь не смокнут глаз.

Однажды Сулейман сказал Юсуфу и ибн Тахиру:

– Я так больше не могу. Я пойду к Сайидна.

– С ума сошел? – испугался Юсуф.

– Не выйдет, Сулейман, – ответил ибн Тахир. – Придется потерпеть, как и нам.

Сулейман вспылил:

– Я же не деревянный! Я пойду к нему и все расскажу. Или пусть даст мне какое-нибудь задание, чтобы я снова смог попасть в рай, или я повешусь.

Глазами, сверкавшими звериным огнем, Сулейман вращал так, что были хорошо видны белки, и при этом безумно скрипел зубами.

На следующее утро Сулейман попросил у Абу Сораки разрешения видеть Абу Али.

– Что тебе нужно от него?

– Мне нужно поговорить с ним.

– О чем? Может, ты хочешь пожаловаться?

– Нет. Я попрошу его дать мне задание.

– Ты получишь его, когда придет время, и просить не придется.

– Но мне нужно поговорить с Абу Али.

Абу Сорака заметил в его глазах безумный блеск.

«Пусть сами расхлебывают то, что заварили», – думал он.

– Раз уж ты так настойчиво просишь, передам просьбу великому да’и.

Абу Али почувствовал что-то неприятное, услышав, что Сулейман хочет поговорить с ним.

– Подожди, – велел он Абу Сораке.

Он пошел к Хасану просить совета.

– Поговори с ним, – сказал Хасан. – Потом приходи доложить мне. Может, узнаем что-нибудь очень интересное.

Абу Али ожидал Сулеймана в большом зале. Они были одни в этом огромном помещении.

– Что у тебя на сердце, Сулейман, почему хочешь говорить со мной?

Сулейман опустил глаза:

– Я хотел попросить тебя, почтенный великий да’и, отвести меня к Сайидна.

Абу Али не скрывал удивления:

– Что тебе в голову взбрело? Сайидна работает с утра до вечера на наше благо. Ты хочешь отнять у него время? Я его наместник. Все, что ты хочешь сказать ему, скажи мне.

– Мне тяжело... Лишь он может меня исцелить.

– Говори, говори. Я передам ему.

– Я так больше не выдержу. Хочу получить задание, которое открыло бы для меня врата рая.

Абу Али невольно сделал шаг назад. На мгновение он встретился взглядом с Сулейманом – его взгляд был горяч, как огонь.

– Ты с ума сошел, Сулейман. Ты понимаешь, что твоя просьба звучит как бунт? И что бунт карается смертной казнью?

– Лучше умереть, чем и дальше так страдать.

Сулейман пробормотал это неразборчиво, но Абу Али его понял:

– Теперь иди. Я подумаю над этим. Возможно, помощь придет раньше, чем ты ожидаешь.

Когда Абу Али вернулся, Хасан встретил его вопрошающим взглядом.

– Сулейман хочет, чтобы ты дал ему поручение, чтобы он снова попал в рай. Говорит, что больше не выдержит.

Хасан усмехнулся.

– Я не ошибся, – сказал он. – Яд и сады сделали свое дело. Вскоре придет время последнего испытания.

* * *

Однажды ночью от постоянной безнадежности у Сулеймана помутился разум. Он встал, подошел к постели Наима и сел. Наим проснулся и увидел фигуру, сидящую у него в ногах. По очертаниям он узнал Сулеймана и невольно испугался:

– Что с тобой, Сулейман?

Сулейман не ответил, неподвижно смотря на Наима. В полутьме светилось его бледное лицо с впалыми щеками. Постепенно Наим стал понимать его выражение лица и ужаснулся.

Сулейман резким движением сорвал с него одеяло.

– Покажи груди!

Наим замер от страха. Сулейман схватил его за грудь.

– О, Халима, Халима! – стонал он.

– На помощь!

Безумный крик Наима раздался в ночной тишине.

В коридоре раздались шаги стражи.

Сулейман очнулся:

– Клянусь Аллахом! Задушу тебя, если выдашь меня. Тебе приснился кошмар!

Он быстро вернулся в свою постель.

Стражник вошел:

– Это ты кричал, Наим?

– Да. Мне приснился кошмар.

Воин ушел.

Наим встал и взял свое одеяло.

– Зачем уходишь? – Сулейман сверлил его взглядом.

– Я боюсь тебя, Сулейман.

– Дурак! Вернись в кровать и спи. Я тоже хочу спать.

Следующим утром Наим попросил Абу Сораку переселить его в другую спальню, потому что не хочет спать с Сулейманом в одной комнате.

– Почему?

Наим пожал плечами. Его крошечное лицо было бледным.

Абу Сорака больше не задавал вопросов. «Лучше мне поменьше знать об этих вещах», – думал он. Он выполнил просьбу Наима и к Сулейману отправил Абдур Ахмана.

* * *

Остальные фидаины пылко соревновались, кто лучше выполнит данное ему поручение. Обейда вернулся из Рудбара, куда он доставил приказ для ибн Исмаила, наместника Бузург-Умида, коменданта крепости, которого Хасан назначил областным да’и. Он принес подробные доклады о передвижениях войск эмира Арслан-Таша, стоявших лагерем и у Казвина, и у Рея. Ибн Вакас постоянно поддерживал связь с солдатами эмира, будучи в Казвине, а Хальфа – будучи в Рее. Многие исмаилиты за пределами крепости оповещали их о мельчайших подробностях действий вражеских отрядов.

Все указывало на то, что эмир не особо спешил добраться до Аламута. У прекрасного перса был с собой целый гарем жен. Он приглашал местную знать на веселые пиры или же сам принимал подобные приглашения. Он выпивал со своими офицерами и наслаждался большой компанией певиц и танцовщиц. Армия приспособилась к такому медленному походу. Низшие офицеры и солдаты самостоятельно ездили по округе. Они расхищали и вымогали все, что видели. Народ проклинал их вместе с султаном и великим визирем, пославшими их.

Из своей следующей вылазки Обейда привез еще более радостные вести. Освобожденные пленники рассказывали солдатам эмира о чудесной жизни исмаилитов в крепости Аламут и об их всемогущем повелителе, в чьей власти послать своих приверженцев в рай. Солдаты, давно уставшие от безделья, слушали с удовольствием. По вечерам обсуждали услышанное. Многих вдохновило учение исмаилитов, и они этого не скрывали. Теперь в Аламут, где правил «повелитель с гор» или «старец с гор», их гнало лишь любопытство. Лазутчики исмаилитов отваживались в открытую посещать солдатов эмира. Они обсуждали с ними религиозные и политические вопросы, горячо доказывая, что лишь учение их повелителя единственно верное. Даже те, кто не верил им или даже насмехался, не мешали им свободно приходить и уходить. Как может маленькая крепость с пятьюстами воинами противостоять тридцатитысячному войску, посланному на нее повелителем всего Ирана? Так соглядатаи могли сообщить в Аламут, что отряды эмира полностью расшатаны и вражеская армия близка к развалу.

Когда Абу Али принес эти вести Хасану, тот сказал:

– Разброд в армии наших врагов – это последствие двух вещей: поражения турецкой конницы и нашего удачного опыта с раем. Первое заставило эмира быть более осторожным и увеличить темп, что сейчас зависит от скорости обозов. Но в то время, как авторитет эмира день за днем уменьшается – ведь такое поражение напрашивается на забвение, – весть о чуде видимыми и невидимыми путями все более распространяется среди простых солдат. Да, такие сказочки – лучшая пища для воображения народа.

* * *

После прихода фидаинов жизнь в садах тоже заметно изменилась. На девушек, которые раньше уже были в гаремах, нахлынули старые воспоминания. Они сравнивали их с воспоминаниями недавними, и девушки, обделенные на сей раз вниманием юношей, хвалились своим былым опытом. А другие, наоборот, хвалили недавнюю ночь любви. Так возникали ссоры и размолвки, и все чувствовали какое-то особенное раздражение. Теперь они почти всегда только пряли, шили, занимались ремеслом и домашним хозяйством, и разговоры тянулись с утра до вечера.

Они также строили много догадок о том, придут ли в следующий раз в сады те же самые гости. Многим было все равно, а некоторые, кому при последнем визите не хватило внимания любовников, даже хотели перемен. Они надеялись, что в следующий раз их заметят. Большинство полагало, что Хасан пришлет к ним новых людей. Даже Зулейха, которая в первые дни безутешно плакала из-за Юсуфа, постепенно смирилась с этой мыслью. Лишь Халима не могла и не хотела принять то, что, возможно, больше никогда не увидится с Сулейманом.

Ее состояние вызывало у Мириам серьезное беспокойство. За несколько дней цветущее лицо Халимы увяло. Глаза покраснели от слез и бессонницы, под ними появились темные круги. Мириам утешала ее как могла.

Но и у нее самой было тяжело на душе. Она постоянно опасалась за судьбу ибн Тахира. Она ждала, когда Хасан снова позовет ее поговорить. Но он как нарочно не появлялся. К ибн Тахиру она чувствовала почти материнскую заботу. Ей казалось, что она в особом ответе за судьбу ибн Тахира и Халимы.

* * *

Через месяц после победы над авангардом султана отряд людей Музаффара привез в Аламут гонца, посланного к Хасану новым великим визирем и секретарем султанши Таджем аль-Мульком.

Хасан сразу принял его. Гонец рассказал, что весть о поражении авангарда армии султана застигла эмира на пути в Багдад, недалеко от Нехавенда. Одновременно с этим известием к эмиру прибыл и бывший великий визирь. Султан сильно разгневался. Он уже хотел дать приказ о низложении эмира Арслан-Таша и призвать его к ответу, но Низам аль-Мульк убедил его, что во всем виноват новый великий визирь, который вместе с султаншей является тайным приверженцем исмаилитов. Они помирились, и султан снова назначил Низама аль-Мулька своим визирем. Но султанша настаивает на том, чтобы это место осталось за Таджем аль-Мульком. Низам сейчас разбил лагерь у Нехавенда, где собирает отряды, чтобы пойти на Исфахан, низвергнуть своего соперника и восстановить свой и султанский авторитет. Эмиру Арслан-Ташу он послал приказ, чтобы тот не позднее чем через месяц захватил и разрушил Аламут. Иначе он обвинит его в государственной измене. Подобный приказ он послал и Кызыл Саругу, который по-прежнему безуспешно осаждал крепость Зур Гумбадан в Хузестане. Это сообщение, подкрепленное клятвой, передают Хасану султанша и ее визирь, прося его и в этой трудной ситуации оказать им помощь и поддержку.

Хасан ответил гонцу так:

– Сначала передай своим господам мое приветствие. Потом скажи им, что я был очень удивлен, когда они недавно нарушили свою клятву. Теперь они в тяжелом положении и снова обращаются ко мне. А я, несмотря на то что они нарушили свое слово, снова помогу им. Но скажи им, пусть в следующий раз хорошо поразмыслят, прежде чем вновь разочаровывать меня. Пусть им послужит предостережением то, как я свожу счеты с нашим общим врагом.

Хасан отпустил гонца и велел по-королевски угостить и одарить его.

– Наступил решающий момент, – сказал он потом великим да’и. Хасан казался необычайно спокойным. Это было спокойствие человека, только что принявшего твердое решение.

– Итак, Низам аль-Мульк вновь у руля. Это значит, что он будет безжалостен к нам и сделает все, чтобы раздавить нас и уничтожить. Поэтому пора действовать.

Великие да’и вопрошающе посмотрели на него.

– Что ты собираешься делать?

– Раз и навсегда уничтожить своего смертельного врага.

* * *

Свое беспокойство, свою тоску и раскол в душе ибн Тахир в эти дни выражал в стихах. Он записывал их на кусочках пергамента, которые заботливо укрывал от посторонних глаз. В постоянном исправлении отдельных стихов он нашел некоторое утешение горестей и мук своего сердца. Под предлогом подготовки заданий для учеников он уходил в свою комнату и там писал стихи или же предавался одиночеству и мечтам.

В своих стихах он говорил так:

* * *

Вечером Хасан велел позвать ибн Тахира:

– А теперь твоя вера крепка?

– Крепка, Сайидна.

– Веришь, что я могу открыть тебе врата рая, когда захочу?

– Верю, Сайидна.

Они были одни в комнате. Хасан мог хорошо рассмотреть ибн Тахира. Какое же изменение произошло с ибн Тахиром с того вечера, когда он послал его в сады! Юноша похудел, его щеки впали, а глаза глубоко запали. В них горел лихорадочный, болезненный огонь. Хасан понял, что его замысел работал со страшной непогрешимостью.

– Ты хочешь заслужить вечное наслаждение?

Ибн Тахир задрожал. Ясно и умоляюще посмотрел он на Хасана.

– О... Сайидна!

Хасан опустил глаза. Что-то щемило его сердце. Теперь он ясно понял, почему ему никогда не хотелось поближе познакомиться с фидаинами.

– Я не просто так открыл тебе врата в рай. Я хотел, чтобы твоя вера была крепка, чтобы ты всегда знал, что ждет тебя, когда ты выполнишь возложенную на тебя задачу... Ты знаешь, кто такой аль-Газали?

– Ты имеешь в виду того философа, Сайидна?

– Да. Того, кто в книге «Критерии различения ислама от еретических учений» грубо высказался против нашего учения. Год с небольшим назад великий визирь назначил его преподавателем в Багдадском медресе. Твоей задачей будет стать его учеником. Даю тебе его работу «О, дитя!», она небольшая. У тебя ясный ум, за ночь ты сможешь это прочитать и изучить. Завтра утром снова приходи ко мне. Теперь ты на моей личной службе. Никому не говори ни слова. Ты понял?

– Понял, Сайидна.

Хасан отпустил его. Взволнованный и едва не обезумевший от счастья, ибн Тахир вышел из комнаты.

* * *

На лестнице он встретил Абу Али и Бузург-Умида, которые, запыхавшись и покраснев от волнения, вели за собой какого-то человека. По нему было видно, что он явно проделал долгий и трудный путь. Он был покрыт пылью с головы до ног. Струйки пота оставили на его грязном лице длинные следы. Он тяжело дышал. Ибн Тахир прижался к стене, позволяя им троим пройти. Что-то говорило ему, что для Аламута наступают великие и трудные дни.

Стражник открыл завесу и пропустил мужчину с великими да’и к Хасану.

– Гонец из Хузестана, – задыхаясь, произнес Абу Али. – Из Зур Гумбадана...

– Что случилось?

Хасан с трудом держал себя в руках. По лицам пришедших он сразу понял, что те несут плохие вести.

Гонец упал на колени перед ним:

– О господин! Хусейн Аль-Каини мертв. Убит!

Хасан мертвенно побледнел:

– Кто убийца?

– Прости, Сайидна! Хосейн, твой сын.

Хасан вздрогнул, словно молнией пораженный. Он замахал руками, будто желая схватить кого-то невидимого. Зашатался, повернулся полукругом и рухнул на пол, как срубленное дерево.

Пятнадцатая глава

Сын верховного повелителя убил Хузестанского да’и! На следующий день об этом говорил весь Аламут. Никто точно не знал, как распространилось это известие. Гонец сначала передал весть великим да’и, которые сразу отвели его к Хасану. Возможно, эту весть случайно подслушал кто-то из да’и, стоявших неподалеку, а может, великие да’и и сами невольно выдали это кому-то по пути. Всем это стало известно, и бесполезно было скрывать это от верующих.

Ибн Тахиру пришлось долго ждать, пока Хасан принял его. Верховный повелитель хотел знать все подробности об убийстве, поэтому тщательно расспрашивал гонца.

– Голубь принес твой приказ в Зур Гумбадан, Сайидна. Кызыл Саруг нас тогда уже неделю осаждал. Он разрушил все менее крупные крепости и с двадцатью тысячами воинов разбил лагерь у нашей. Он предложил нам свободное отступление, но великий да’и отказался. А Хосейн, твой сын, требовал сдать крепость. Поэтому Аль-Каини просил твоего приказа, как поступить с ним. Ты повелел бросить его в кандалы. Аль-Каини передал ему это и потребовал, чтобы тот сдался добровольно. Хосейн обезумел от гнева. «Ты выдал меня отцу, ты, пес!» – кричал он на Аль-Каини. Выхватив саблю, он заколол нашего командира.

– Что вы сделали с убийцей?

– Мы заковали его и бросили в подземелье. Шейх Абдуль-Малик ибн Атташ взял командование крепостью.

– Какова ситуация в крепости?

– Тяжелая, господин. Воды мало, да и еды вскоре начнет не хватать. В крепости более трех тысяч правоверных. Весь народ Хузестана на нашей стороне. Но проклятый Кызыл Саруг жесток, люди его боятся. Не стоит особо рассчитывать на их помощь.

Хасан отпустил гонца.

Он вновь был собран и решителен.

– Как поступишь с сыном, ибн Саббах? – спросил Бузург-Умид.

– Будем судить его по нашим законам.

Он отпустил великих да’и и велел позвать ибн Тахира.

– Как Газали?

– Почти всю ночь я изучал его, Сайидна.

– Хорошо. Тебе известно, что случилось в Хузестане?

Ибн Тахир взглянул на него и заметил, как новые морщины избороздили лицо Хасана.

– Известно, Сайидна.

– Как бы ты поступил на моем месте?

Ибн Тахир бросил на него чистый, светлый взгляд:

– Я бы поступил так, как велит закон.

– Ты настоящий... А ты знаешь, кто такой Иблис?

– Иблис – это злой дух, искусивший первого человека.

– Не только. Иблис – отступник, предавший своего господина, его заклятый враг.

Ибн Тахир кивнул.

– Тот, кто предает истинное учение и становится его врагом, близок Иблису. Ведь истинное учение – это учение Аллаха. И лишь одно учение истинно.

– Да, учение исмаилитов.

– Верно. Знаешь ли ты кого-то, кто предал наше учение и стал его заклятым врагом?

Ибн Тахир заглянул Хасану в глаза, пытаясь угадать, к чему тот клонит.

– Может, ты имеешь в виду великого визиря?

– Да, того самого, который убил твоего деда, признававшего наше учение. Он наш Иблис, наш злой дух. А ты будь нашим архангелом и отомсти за своего деда. Готовь свой меч!

Ибн Тахир сжал кулаки и стоял перед Хасаном, выпрямившись, словно кипарис.

– Меч готов, Сайидна.

– Знаешь путь от Рея до Багдада?

– Знаю. Я родом из города Саве, что лежит на этом пути.

– Тогда слушай. Ты отправишься в путь. Поедешь в Рей, оттуда через Саве и Хамадан – до Нехавенда. Но избегай отцовского дома! Ведь весь путь ты должен думать лишь об одном – как достичь своей цели. Повсюду будь осторожен и разузнавай, где великий визирь и что он собирается делать. Я получил известия о том, что он собирает в Нехавенде большое войско против нас и против своего соперника в Исфахане, Таджа аль-Мулька. Ты успеваешь запоминать? Аль-Газали – его друг. А ты отныне будешь учеником Газали, Отман, который несет визирю просьбу от своего учителя. Поэтому возьми с собой и его книгу. Вот тебе черное одеяние суннитских учеников, вот мешочек монет в дорогу, а вот письмо для великого визиря. Печать, которую ты видишь на письме, откроет тебе путь к нему.

Ибн Тахир взял у Хасана черное одеяние и с радостным волнением рассматривал его. Мешочек он спрятал за пояс, а свиток – под рубаху.

– Как вести себя с великим визирем, ты научился у Хакима. Когда поедешь из Аламута, возьми с собой в мешке все, что я тебе дам. Покинув крепость, переоденься в укромном месте и оставь все, что могло бы выдать тебя. Я знаю Низама аль-Мулька. Услышав, что тебя послал аль-Газали, он с радостью примет тебя. Теперь хорошенько послушай! В том запечатанном письме спрятано длинное острое лезвие. Незаметно вытащи его, прежде чем отдать визирю свиток. Когда визирь станет разворачивать свиток, резко вонзишь ему острие в шею. Если заметишь хотя бы каплю крови, знай, ты справился. Но будь осторожен, не поранься сам. Острие лезвия пропитано страшным ядом. Стоит лишь поцарапаться острием, и ты не сможешь выполнить задания, и рай, в который ты так стремишься, будет для тебя навсегда потерян.

Бледный, но с горящими глазами ибн Тахир слушал.

– И... что мне делать потом?

Хасан бросил на него короткий, резкий взгляд:

– Потом... доверься Аллаху. Врата в твой рай будут открыты. Никто не сможет отобрать его у тебя. Мягкие подушки разложены на коврах. На них ждет тебя Мириам в окружении своих и твоих служанок. Если погибнешь, попадешь прямо в ее объятия. Ты понял?

– Понял, Сайидна.

Он поклонился и быстро поцеловал Хасану руку.

Хасан вздрогнул. Ибн Тахир был слишком поглощен своими переживаниями, чтобы заметить это. Затем верховный повелитель открыл полку и взял с нее золотую шкатулку, которую ибн Тахир уже знал. Открыв ее, он высыпал на кусок холста несколько шариков.

– По одному каждый вечер, и ты будешь все ближе к раю. Но смотри, последнюю сохрани до того момента, когда должен будешь предстать перед визирем. Хорошенько спрячь их. Ведь это ключ, который откроет тебе райские врата.

Хасан положил ему руки на плечи:

– Теперь в путь, сын мой.

Смущенный, бледный, гордый и необъяснимо растроганный ибн Тахир ушел. Хасан смотрел ему вслед, пока тот не исчез за завесами. Потом схватился за сердце. Воздуха не хватало. Он побежал на крышу башни и стал глубоко дышать.

– Можно было и подождать, – сказал он себе.

«Теперь было бы неплохо умереть», – подумал Хасан. Стоит лишь решиться перескочить парапет – и всему конец. Но бог знает, где бы он потом проснулся?

Вчера вечером, когда Хасан узнал об убийстве Аль-Каини, он был очень близок к этому состоянию. Великим да’и потребовалось немало времени, чтобы привести его в чувство. Когда он проснулся, его первой мыслью было то, что он умер и теперь проснулся в каком-то другом мире. Безумный страх охватил его: «Значит, есть что-то после смерти», – сказал он себе. Он ужаснулся своей жизни. Он понял, что все, что он делал, было таким, что после смерти от него осталось лишь великое ничто. Лишь голос двух его друзей вернул его к реальности.

Вскоре он вновь овладел собой. Слава Аллаху, слабость прошла. Он попрощался с великими да’и. Хусейн Аль-Каини, его правая рука, мертв, убит его собственным сыном! Закон будет исполнен безжалостно. Ибн Тахир должен отправиться в путь. Хасан написал пару слов в письме и запечатал его. Взял острое, шиловидное лезвие, очень похожее на стилос, смочил ядом и оставил сушить. Потом бросился на лежанку и уснул мертвым сном.

* * *

Да’и и другие предводители горячо обсуждали убийство в Хузестане. Как поступит Хасан? Будет ли он действительно придерживаться закона? Подпишет приговор собственному сыну?

– Ибн Саббаху тяжело, – говорил Абдуль-Малик. – Хусейн Аль-Каини был его ближайшим помощником. А убийца – его собственный сын.

– Закон превыше всего, – сказал Ибрахим.

– Да брось, ворон ворону глаза не выклюет.

Грек посмеялся. Ибрахим окинул его раздраженным взглядом:

– Его преступление велико.

– Знаю, да’и Ибрахим. Но мне трудно представить, чтобы отец вел сына на плаху.

– Хосейн – член братства исмаилитов.

– Да уж, – сказал Абу Сорака. – Он сам издал закон и сам попал под него.

– Нам легко говорить, – сказал Минучехер. – Но ему скоро придется вынести сыну приговор.

– Чужим сыновьям его легче выносить, – пробормотал грек.

– Легко вершить правосудие над другими, – добавил Абу Сорака.

– Не хотел бы я оказаться на его месте, – сказал Абдуль-Малик. – Аль-Каини был для него больше чем сын. Половиной успеха он обязан ему.

– Отец не всегда в ответе за действия своих сыновей, – сказал Ибрахим.

– Но, если он вынесет приговор сыну, все будут говорить: «Жестокий отец! В его власти изменить закон, а он этого не сделал», – сказал Абу Сорака.

Грек добавил:

– Иностранцы будут смеяться над ним. «Глупец! – скажут они. – Неужели он не нашел способа обойти закон?»

Ибрахим сказал:

– Верующие взбунтовались бы, если бы закон не исполнялся по всей строгости. Цель каждого закона – его универсальность.

– Действительно, наш предводитель оказался в нелегкой ситуации, – сказал грек. – В самый трудный момент он потерял своего самого надежного приспешника. Кто теперь будет за него собирать налог в Хузестане? Кто будет нападать на караваны неверных и грабить их? Возможно, ему действительно не остается ничего другого, кроме как в полной мере последовать закону.

* * *

Юсуф и Сулейман вернулись с утреннего выезда с учениками. Солнце безжалостно палило во дворе, поэтому они укрылись в холодных стенах комнаты. Лениво и безвольно лежали они на кроватях, жевали сухофрукты и время от времени перекидывались парой слов.

Пробужденная страсть, не находившая удовлетворения, полностью охватила их. Их головы отяжелели, глаза запали и покраснели.

Внезапно к ним ворвался Наим:

– Ибн Тахир был у Сайидна и собирается в путь.

Их будто громом поразило.

– Куда?

– Кто тебе сказал?

– Я видел, как он выходил из башни. А он меня даже не заметил, выглядел обезумевшим. Смотрел потерянно и смеялся сам себе. Потом попросил солдата оседлать ему коня.

– Он едет в рай!

Сулейман вскочил с постели:

– Идем к нему, Юсуф!

Тем временем ибн Тахир заботливо собрал свои вещи. Восковой слепок укуса Мириам уничтожил. Свои стихи завернул в свиток и отдал Джафару, когда тот пришел.

– Сохрани этот свиток для меня, пока я не вернусь. Если не вернусь через месяц, отдай его Сайидна.

Джафар пообещал ему это.

В комнату влетели Сулейман и Юсуф. Наим остался стоять в дверях.

– Ты был у Сайидна!

Сулейман взял ибн Тахира за плечи и вопросительно посмотрел ему в глаза.

– Ты знаешь?

– Да, Наим сказал.

– Значит, ты знаешь и то, что я должен сделать.

Ибн Тахир стряхнул руки Сулеймана. Взял мешок с вещами, которые дал ему Хасан.

Юсуф и Сулейман с грустью посмотрели на него.

Джафар кивнул Наиму, и они вышли из комнаты.

– Мне тяжело, но я должен молчать, – сказал ибн Тахир, когда они остались одни.

– Скажи хотя бы, вернемся ли мы в рай.

В голосе Сулеймана звучала беспомощная мольба.

– Потерпите. Делайте все, что прикажет Сайидна. Он думает обо всех нас.

Ибн Тахир попрощался с товарищами.

– Мы фидаины, – сказал он напоследок, – то есть те, кто жертвует собой. Мы видели награду, поэтому не боимся смерти.

Ему хотелось еще раз обнять их. Но он поборол это желание, помахал им на прощание и поспешил к своему коню.

* * *

Он вскочил на коня и велел опустить мост. Сказал пароль, и стража выпустила его из крепости. Посреди ущелья он еще раз обернулся. Как и несколько месяцев назад, он увидел две могучие башни, царственно возвышавшиеся над окрестностями. Это Аламут, орлиное гнездо, где творились чудеса и решалась судьба мира. Суждено ли ему вновь увидеть его? Странная тоска прилила к ибн Тахиру. Прощаясь, он чуть не заплакал.

В укромном месте он переоделся. Все, что не собирался брать с собой, он завернул в мешок и сложил в углубление, которое засыпал камнями.

Он осмотрел себя. Да, отныне он не мог быть прежним ибн Тахиром. Он был студентом Багдадского медресе, Отманом, учеником Газали. Черные штаны, черный кафтан, черное покрывало. Это был цвет суннитов, еретиков, врагов исмаилитского учения. В широких рукавах он укрыл книгу и письмо с лезвием. На бедре прикрепил бурдюк с водой и мешок с провиантом.

Ибн Тахир поскакал на юг. Он ехал весь день и полночи, пока светила луна. Потом нашел ночлег среди скал. Наутро он с вершины холма увидел в долине большой лагерь. Это был авангард султанской армии. Обойдя его стороной, ибн Тахир добрался к вечеру до Рея.

В корчме, где он решил заночевать, он узнал, что эмир Арслан-Таш все же наконец собрался напасть на Аламут. Вся армия, говорят, сейчас идет походом к горам. Султан приказал смыть позор поражения турецкой конницы. О великом визире он не узнал ничего.

Ему не терпелось лечь спать. Трясущимися руками он развязал сверток и взял первый шарик из тех, что Хасан дал ему в дорогу. Принял его и ждал, пока подействует.

Ибн Тахир вновь ощутил таинственную силу. Теперь он уже не чувствовал той слабости, как в первый раз. Он думал о Мириам, но совсем другие картины завладели его вниманием. Он увидел огромные угловатые здания с высокими башнями. Они сияли ослепляющей белизной. Потом стали таять, словно невидимая рука разбирала их на части. Выросли новые города, яркими цветами сверкали круглые купола. Ему казалось, что он всемогущий повелитель, по чьей воле это происходит. За верхом блаженства пришли усталость и сон. Утром он проснулся поздно, с чувством, будто его руки и ноги сломаны. О, почему пробуждение не было таким, как тогда!

– Пора в путь. Быстро! – сказал он себе.

Ибн Тахир объехал стороной родной город. Он боялся воспоминаний. Голова была тяжелая, а солнце безжалостно палило. Мысли притупились, он ясно видел перед собой лишь цель и все, что связано с ней. Ему хотелось лишь одного: поскорее добраться до ночлега, улечься, принять шарик и предаться его волшебной власти.

Перед Хамаданом ибн Тахир догнал отряд вооруженных всадников и поехал вровень с обозами.

– Откуда, пехлеван? – спросил его солдат.

– Из Исфахана. Вообще-то меня послали из Багдада передать просьбу великому визирю. Но в Исфахане я узнал, что он отправился по этому пути за султаном.

– Ты ищешь его светлость Низама аль-Мулька?

Солдат сразу начал проявлять большее уважение.

– Да, я должен передать ему просьбу. Остальные товарищи ждут в Исфахане.

– Тогда иди с нами! Его светлость в Нехавенде, где сейчас разбит военный лагерь. Туда собираются отряды. Говорят, он пойдет прямо на Исфахан.

– В столице я едва не попал в руки к тому, другому. По чистой случайности я в корчме узнал, что его светлость поспешил уехать. Не возник ли спор из-за каких-то еретиков?

– Имеешь в виду исмаилитов? Они не опасны. С ними разберутся эмиры Арслан-Таш и Кызыл Саруг. Сейчас есть дела поважнее.

Ибн Тахир погнал коня вровень с его конем:

– Не понимаю, о каких важных делах ты говоришь.

– Говорят, что идет ожесточенная борьба за престолонаследие. Низам аль-Мульк хочет, чтобы первенец Баркиярук был назначен наследником султана. Но султанша оказывает давление на его величество, чтобы тот отдал престол ее сыну Махмуду. Армия и народ на стороне Баркиярука. Я видел его однажды. Настоящий мужчина. Воин с головы до ног. А каким вырастет Махмуд, никто не может знать. Он едва вылез из колыбели.

По пути в Хамадан ибн Тахир узнал все, что в народе и среди солдат говорили о придворных интригах. В городе он услышал, что султан уже покинул Нехавенд и направляется в Багдад. Он оставил солдата с военными обозами, переночевал, как и прошлым вечером, в корчме, поменял коня и отправился в Нехавенд.

* * *

Со всех концов страны прибывали отряды в военный лагерь под Нехавендом. В широкой, выжженной солнцем степи стояли тысячи палаток. Кони, лошаки и верблюды жевали сухую траву, ходили табунами вокруг лагеря, рыли землю и убегали от конной стражи. В больших хлевах содержались тысячи голов скота, коз и овец. По утрам пастухи гнали стадо в горы, где еще зеленели пастбища. Отряды солдат ездили по деревням, захватывая и отбирая корм для скота и вообще все, хоть немного съедобное.

Посреди лагеря было расчищено место. Там еще пару дней назад стояли шатры султана. Об этом напоминала вытоптанная земля и пепелища больших костров, которые разводила султанская свита.

Лишь один шатер оставался там. Большой, роскошный, зеленый шатер, в котором пребывал великий визирь.

За несколько месяцев после ссоры со своим господином Низам аль-Мульк сильно постарел. Несмотря на то что ему было уже за семьдесят, он до последнего оставался крепким и полным сил. Все восхищались тем, как хорошо он держится в седле. Более тридцати лет он держал бразды правления. Отец нынешнего правителя, султан Алп-Арслан Шах, назначил его своим визирем и ни разу не пожалел об этом. Умирая, он посоветовал этого визиря своему сыну-наследнику. Один из титулов, который тот ему присвоил, был атабек, «отец-правитель». Визирь восстановил мир на границах, покрыл страну сетью дорог, строил города, мечети и школы, наладил сбор налогов и поднял безопасность и благосостояние страны на небывалый уровень. Он пользовался полным доверием султана, пока не вступил с султаншей в спор о престолонаследии. Враги и завистники и раньше очерняли его перед султаном, но султан их не слушал. Он был не против того, что визирь на его службе скопил большое состояние. Он также позволил визирю устроить двенадцать своих сыновей на высшие государственные посты. Однако Туркан-хатун постепенно удалось доказать султану, что визирь действовал самовольно, что обращался с ним, своим господином, как со школяром, и бесцеремонно злоупотреблял властью. Главное доказательство произвола визиря султан наконец увидел в одном из поступков его старшего сына, Муаяд-у-долаха. Султан порекомендовал ему принять на службу некоего Адила. Сын визиря отказался, сказав, что тот не годится на это место. «Неужели я и правда в своей стране ничего не значу?!» – воскликнул султан. Он немедленно приказал сместить сына визиря и назначил на его место того самого Адила, которого тот отверг. Такое обращение глубоко задело визиря. С горечью произнес он несколько слов о неблагодарности правителей. Эти слова достигли султана, и тот еще больше разгневался и пригрозил отнять у Низама ящичек с пером и чернилами и шапку, почетные знаки визиря. «С удовольствием верну султану перо и шапку, – сказал визирь с грустью. – Я добился мира и благосостояния в стране. Когда море штормило, его величество пожаловал меня своим доверием. Теперь, когда волны утихли и небо прояснилось, он слушает клеветников. Но вскоре он осознает, насколько крепко связаны перо и шапка в моих руках с его короной». Эти слова расстроили султана еще больше. И наконец, признание визиря в том, что он лгал о способностях Хасана, настолько уязвило гордость султана, что в гневе и злобе тот сместил его.

Теперь, перед лицом опасности, грозившей стране, они вновь помирились, и визирь стал постепенно приходить в себя. Он поставил перед собой две цели: свергнуть своего соперника Таджа аль-Мулька и уничтожить его союзника, своего смертельного врага, Хасана. Достигнув обеих целей, он вернул бы себе безграничную власть в целом Иране.

Все началось неплохо. Поражение турецкой конницы перед Аламутом, эту бесславную стычку авангардов, он подал так, что подорвал доверие султана к Таджу аль-Мульку. Ведь султан хорошо помнил, как султанша и ее секретарь старались удержать его от принятия мер против исмаилитов. Теперь визирь убедил султана в необходимости решительного удара по этим еретикам, если тот хочет сохранить свой авторитет среди собственных граждан. Поэтому султан уполномочил визиря окончательно свести счеты с Аламутом. И Низаму казалось, что пришло самое время. До него тоже дошли байки о чудесах в крепости, о фанатиках, рассказывавших, будто Хасан показал им рай. Несмотря на то что все эти вести казались ему глупостями, он не стал недооценивать их возможного влияния на народ. Он знал, что люди не просто доверчивы, а с настоящим удовольствием слушают сказки о чудесах и верят в них.

Сейчас военный лагерь под Нехавендом стал для визиря чем-то вроде временной канцелярии. Со всех сторон приходили к нему люди с просьбами и жалобами. Когда Тадж аль-Мульк был назначен великим визирем, он сместил многих прежних чиновников и назначил на их места своих приверженцев. Когда смещенные чиновники узнали, что султан снова возвысил бывшего визиря, то или сами поспешили к нему, или послали своих доверенных лиц с просьбой восстановить их на службе, оправдываясь тем, что они лишились места именно из-за своей преданности ему. Низам аль-Мульк принимал их и давал обещания. И одновременно собирал войско, чтобы заставить уйти своего соперника, пользовавшегося поддержкой султанши.

* * *

Однажды перед обедом его церемониймейстер сообщил, что некий Отман, ученик Газали, просит аудиенции. Говорит, что его послал из Низамии Багдада учитель с просьбой, которую тот должен передать.

Великий визирь полулежал, полусидел на куче подушек. Рядом стояла позолоченная тарелка с изюмом, посахаренными грецкими орехами и другими угощениями. Время от времени он протягивал руку и брал то или иное лакомство. Из медного кувшина наливал он себе в чашу медовое вино и не спеша попивал его. Он уже разобрался с множеством просьб и визитов, и его помощники, сидевшие по обе стороны, были загружены работой.

– Что? Говоришь, ученик Газали? Пусть войдет! Пусть войдет!

Попасть к великому визирю оказалось намного проще, чем к верховному повелителю исмаилитов. В этом ибн Тахир в тот день убедился сам. Перед лагерем он попался караулу. Он показал командиру письмо с печатью Багдадского медресе и сказал, что несет его великому визирю. Ибн Тахира пропустили и показали зеленый шатер Низама.

Он был на удивление спокоен и собран. В его голове звучал лишь приказ повелителя, который он должен был исполнить. Перед шатром он принял шарик и затем вошел в переднюю.

Стражники остановили его. Его язык не заплетался, когда он объяснял, зачем пришел. Шарик еще не подействовал. Он вспомнил о рае и о Мириам и по-детски улыбнулся. Все эти дни он особо не думал о ней. А теперь он вдруг осознал, что она ждет его как награда за его деяние. Значит, ему придется собрать все силы, чтобы сделать все правильно.

Стражник открыл ему проход в следующее помещение. В сущности, шатер визиря был настоящим домом. Ибн Тахир смело вошел в проход и остановился перед группой вооруженный мужей. Один из них, с посеребренной дубинкой на плече, был одет особо красиво. Расшитый серебром и золотом кафтан, красные шаровары и пестрый тюрбан с длинным птичьем пером. Это был церемониймейстер визиря. Он внимательно посмотрел на гостя и спросил, чего тот хочет.

Ибн Тахир глубоко поклонился. Ясным голосом сказал он, кто его послал. Показал письмо и печать на нем. Церемониймейстер кивнул солдату, и тот обыскал гостя с ног до головы. Нашел лишь книгу Газали и мешочек монет.

– Так у нас принято, – сказал церемониймейстер, извиняясь. Потом зашел за занавес к визирю и объявил ему о посетителе.

Эти минуты были самыми напряженными для ибн Тахира. Яд в его теле начал действовать. Он начал слышать голоса и вслушивался в них. Странная жуть пробрала его до дрожи. Ему казалось, что он слышит голос Мириам.

– О, Аллах! – сказал он себе. – Сайидна был прав. Я уже слышу шепоты рая вокруг.

Церемониймейстеру пришлось дважды позвать его, пока ибн Тахир не услышал и не вошел в проход, над которым солдат придержал завесу. На подушках увидел он прекрасного старика. Все в нем выражало благодушное величие. Ибн Тахиру показалось, что он что-то ему сказал, но голос будто доносился издалека.

Он глубоко поклонился. Когда снова выпрямился, перед ним все выглядело иначе.

– Павильон в раю! – воскликнул ибн Тахир вполголоса.

– Успокойся, сын мой, – произнес глубокий мужской голос. – Значит, тебя послал Газали.

Теперь он снова видел перед собой великого визиря, который приветливо улыбался ему, чтобы помочь справиться с волнением, за которое он принял его странное состояние.

Ибн Тахир сразу все понял. «Это шарик подействовал», – подумал он.

– Да, меня послал Газали, ваша светлость, с этим письмом.

Он подал старику письмо и спокойно вытащил из него заостренный стилос. Он сделал это так естественно, что никто из присутствовавших не обратил внимания.

Визирь сломал печать на свитке и развернул письмо.

– Чем занимается в Багдаде мой ученый друг? – спросил он.

Ибн Тахир быстро наклонился и вонзил ему острие в горло под подбородком. Визирь был так удивлен, что поначалу даже не почувствовал боли. Лишь широко раскрыл глаза. Затем еще раз перечитал единственное предложение в письме и все понял. Позвал на помощь.

Ибн Тахир не сдвинулся с места, словно его душа и тело окаменели. Предметы в комнате смешивались с воображаемыми. Он вспомнил о Мириам, и ему захотелось к ней. В руках и ногах он чувствовал тяжелую усталость. Больше всего ему хотелось лечь и предаться действию наркотика. Но мужчины уже повалили его на пол, остальные прибежали в шатер и бросились на него. Инстинктивно он стал защищаться. Он бил и кусал всех вокруг, до кого мог дотянуться. Его били кулаками и оружием, пинали и срывали одежду.

Вдруг ибн Тахир осознал, что его целью было именно умереть после выполнения задания. Он полностью успокоился и стал ждать смертельного удара. Сквозь кровь, заливавшую его глаза, он увидел прекрасное лицо Мириам.

До него донесся слабый голос визиря:

– Не убивайте его! Возьмите его живым!

Пинки и удары прекратились. Он почувствовал, как на ногах и руках затягиваются веревки. Кровь текла по его лицу, так что он ничего не мог разглядеть.

Огромные руки подняли его с земли. Страшный голос спросил его:

– Кто ты, убийца?

– Убейте меня. Я жертвенное животное нашего Господина.

Тем временем слуги промыли визирю рану и перевязали ее. Кто-то побежал за врачом.

Услышав ответ ибн Тахира, визирь застонал:

– О, глупец! Ты послушался преступника.

Командир личной стражи визиря наклонился и поднял письмо. Прочитав, молча передал его церемониймейстеру. Тот ужаснулся. Там было написано: «До встречи в аду. Ибн Саббах».

Пришел личный врач визиря и осмотрел рану.

– Плохо? – спросил визирь дрожащим голосом. – Я чувствую, что плохо.

Врач прошептал командиру стражи:

– Боюсь, что лезвие было отравлено.

– Предводитель из Аламута подослал убийцу, – так же тихо ответил командир.

По всему шатру стали шепотом передавать, что предводитель исмаилитов подослал к визирю убийцу.

– Что, старец с гор?

– Тот самый Хасан, которого визирь много лет назад осмеял при дворе в Исфахане?

– Да. Это его месть.

Дерзость ибн Тахира вселяла в них еще больший ужас и казалась еще более непонятной.

– Он приходит в чужой лагерь и посреди него вот так запросто закалывает командира. Совсем не боится смерти, которая безусловно ожидает его.

– Это верх религиозного заблуждения!

– Нет, это безумие.

И самые старшие мужи не могли вспомнить подобного дерзкого поступка. У некоторых он невольно вызывал тайное восхищение.

– Он действительно не боялся смерти.

– Презирал ее.

– Или даже желал ее.

Забили барабаны, и затрубили рога. Воины с оружием в руках собрались в лагере. Им сказали, что великий визирь тяжело ранен. Предводитель исмаилитов, старец с гор, подослал к нему убийцу.

Ответом были громкие гневные крики и яростные взмахи оружия. Если бы сейчас прозвучал приказ атаковать исмаилитов, все с большим пылом бросились бы в бой.

* * *

Несмотря на то что врачу удалось остановить кровотечение, раненый заметно ослабевал. Его вены вздувались. В голове страшно стучало.

– Наверняка острие было отравлено, – произнес он дрожащим голосом и посмотрел на врача беспомощно, как ребенок. – Неужели нет надежды?

Лекарь уклонился от ответа:

– Я посоветуюсь с товарищами.

В передней он собрал на консилиум тех врачей, которых смогли вызвать в столь короткое время. Большинство было за то, чтобы поскорее прижечь рану.

Потом пошли к больному. Он выглядел уже очень плохо.

– Рану необходимо прижечь, – сказал личный врач визиря.

Раненый испугался, холодный пот выступил на его лбу.

– Будет очень больно?

Его голос был плачущим и испуганным.

– Другого выхода нет, – сухо ответил лекарь.

– Аллах, помилуй меня!

Врачи подготовили инструменты. Слуга принес миску с горящими углями. Раздавался сухой звон металлических инструментов.

Визирь почувствовал, как яд разливается по всему телу. Он понял, что надежды нет.

– Не нужно жечь, – сказал он измученно, но спокойно. – Я умру.

Врачи переглянулись. Все почувствовали облегчение. Они знали, что любая попытка была бы напрасной.

– Вы оповестили султана?

– Гонец с посланием на пути к его величеству.

– Писец, записывай, – приказал визирь ослабевшим голосом.

Затем стал диктовать:

Разговор утомил великого визиря. Он тяжело дышал. Лекарь положил ему на лоб холодную ткань. Затем визирь надиктовал краткое прощание для своих сыновей.

Через некоторое время он спросил:

– Что с преступником?

– Его пытают, – ответил писец. – Хотят, чтобы он выдал все, что знает.

– Приведите его ко мне!

Всего в крови и разорванной одежде ибн Тахира втолкнули к визирю. Тот едва стоял на ногах.

Визирь взглянул на его лицо и ужаснулся.

– Он же еще ребенок! – прошептал визирь. – Почему ты хотел убить меня?

Ибн Тахир попытался выпрямиться. Его голос был ослабшим, когда он начал говорить:

– Я выполнил приказ Сайидна.

– Но разве ты не знал, что тебя ждет смерть?

– Знал.

– И не боялся?

– Смерть при выполнении приказа – счастье для фидаина.

– Какое безумие! – простонал визирь.

Затем его охватил гнев.

– Ты обманут. Не знаешь, что делаешь. Ты знаешь главный принцип исмаилизма?

– Знаю. Выполняй заповеди своего господина.

– Глупец! Фанатичный безумец! Ты не знал, что и я знаком с учением твоего господина?

– Знаю. Ты отступник. Предатель.

Визирь снисходительно улыбнулся:

– Послушай меня, юноша. Главный принцип исмаилизма гласит: «Ничто не истинно, все дозволено».

– Это ложь!

Ибн Тахира трясло от возмущения.

– Ты не знаешь, кто такой Сайидна, – сказал он. – Сайидна – самый выдающийся и могущественный из людей. Аллах дал ему власть открывать врата в рай своим правоверным.

– О, Аллах, прости его, ведь он не знает, что говорит.

– Не знаю, о чем говорю? Я сам был одним из тех, кто был в раю.

Великий визирь затаил дыхание. С трудом приподнялся на локте. Внимательно посмотрел в глаза ибн Тахира и увидел, что тот не лжет. Раскрыв глаза от изумления, визирь качал головой.

Затем он вспомнил байки об Аламуте. О юношах, рассказывавших, что провели ночь в раю. Он начал понимать:

– Значит, ты утверждаешь, что был в раю?

– Я видел его своими глазами, трогал своими пальцами.

– И после смерти вернешься туда?

– Да, смерть вернет мне рай.

Визирь повалился на подушки.

– Аллах, Аллах! – застонал он слабым голосом. – Какой грех! Вот зачем ему понадобилось столько красивых рабынь! Вот почему он их столько скупал на базарах!

Ибн Тахир вслушивался в его слова. Его лицо напряглось от внимания.

Визирь спросил его:

– А тебе никогда не приходило в голову, что ты был обманут? Что ты был в раю, созданном Хасаном? Что ты вовсе не покидал Аламута?

– В Аламуте нет таких садов. Сады, в которых я был, полностью совпадают с описаниями в Коране.

Один из присутствующих, старый офицер, знавший практически все крепости в Иране, вставил слово:

– Это могли бы быть сады дейлемских королей, разбитые ими за крепостью для развлечений. Я слышал рассказы о них.

Глаза ибн Тахира широко раскрылись, детский страх появился в них.

– Ты это наверняка нарочно выдумал...

Офицер покраснел от гнева:

– Придержи язык, злодей! Каждый, кто в прошлом служил на севере страны, подтвердит тебе, что за Аламутом лежат ухоженные сады дейлемских королей.

У ибн Тахира поплыло перед глазами. Он пытался ухватиться за последнюю ниточку.

– В садах я видел гепарда, кроткого, как ягненок, бегавшего за своей хозяйкой как пес.

Присутствующие засмеялись.

– У князей и вельмож таких кротких гепардов может быть столько, сколько хотят. Охотники используют их вместо гончих.

– А черноглазые гурии, обслуживавшие меня?

– Черноглазые гурии? – великий визирь с болью улыбнулся. – Рабыни и наложницы Хасана, которых тот скупал по всем базарам Ирана. Мои ведомства располагают точными сведениями об этих покупках.

Словно пелена упала с глаз ибн Тахира. Внезапно ему все стало ясно. Мириам – служанка и наложница Хасана. Он, ибн Тахир, беспомощная жертва их заговора, их обмана. Ему казалось, что его голова вот-вот взорвется.

У него подломились колени. Он опустился на пол и заплакал.

– Прости, Аллах!

От напряжения великий визирь потерял сознание. Из его горла раздавался тяжелый хрип. Писец опустился рядом с ним на колени.

– Умирает, – прошептал он, и слезы выступили на глазах.

Лекари окружили раненого. С помощью воды и благовоний его снова привели в чувство.

– Какое злодеяние! – зашептал визирь.

Он увидел ибн Тахира перед собой на коленях.

– Теперь ты понял? – спросил визирь его.

Ибн Тахир лишь кивнул. Слова застряли в горле. Вся его жизнь рушилась на глазах.

– Из-за твоей слепоты я умираю.

– О, Аллах! Аллах! Что я наделал?!

– Ты раскаиваешься?

– Раскаиваюсь, ваша светлость.

– Ты решительный юноша. Хватит ли тебе отваги, чтобы искупить свое злодеяние?

– Если это возможно!

– Возможно. Вернись в Аламут и спаси Иран от исмаилитского сатаны.

Ибн Тахир думал, что ослышался. По-детски улыбнулся сквозь слезы и огляделся. Увидел вокруг лишь мрачные, ненавидящие лица.

– Значит, боишься?

– Нет, не боюсь. Просто не знаю, что вы со мной сделаете.

– Мы отпустим тебя в Аламут.

Присутствующие стали возражать. Преступник должен понести наказание!

Нельзя отпускать его.

Визирь с трудом махнул рукой.

– Я знаю людей, – сказал он. – Если кто-то и сведет счеты с Хасаном, так это этот юноша.

– Но не можем же мы отпустить преступника. Что скажет его величество?

– Не волнуйтесь. Я еще жив и могу нести ответственность. Писец, пиши!

Он продиктовал приказ.

Присутствующие переглядывались и качали головами.

– Этот юноша, заколовший меня, больше, чем я, пострадал от аламутского палача. Правда озарила его. Теперь он отомстит за нас обоих. Пусть отряд сопроводит его до крепости. В крепость пусть не заходят. Там он сам сделает то, что сочтет нужным.

– Я всажу ему кинжал в живот.

Ибн Тахир поднялся. Его глаза сверкали ненавистью.

– Клянусь, что не остановлюсь, пока не отомщу или не погибну сам.

– Слышали? Это правильно... Теперь умойте его и перевяжите раны. Дайте ему новую одежду... Я устал.

Визирь закрыл глаза. Кровь в жилах горела, как раскаленные угли. Его затрясло.

– Конец близок, – прошептал врач.

Визирь дал знак, и все, кроме врача, вышли. Стражники отвели ибн Тахира в отдельный шатер. Его умыли, перевязали, переодели и затем привязали к колесу.

Как жутка была жизнь! Человек, которого все его приверженцы почитали как святого, был на самом деле самым подлым обманщиком. Он играл счастьем и жизнью людей, словно ребенок с камешками. Злоупотреблял их доверием. Спокойно смотрел, как его почитали будто пророка и посланника Аллаха. Как такое вообще возможно? Ибн Тахиру нужно в Аламут! Он должен убедиться, вдруг он все же ошибается. А если нет, то самым большим наслаждением для него будет пронзить тело подлеца отравленным клинком. А сам он и так приговорен к смерти. Все будет по воле Аллаха.

Визирь провел ночь в страшной лихорадке. Он почти не приходил в сознание. А если время от времени и приходил в себя, то его мучили ужасные видения. Он стонал и призывал Аллаха на помощь.

К утру силы почти покинули его. Он уже ничего не осознавал. К обеду его сердце остановилось.

Гонцы разнесли весть во все концы света:

«Низам аль-Мульк, законодатель мира и страны, Джелалу дулах-аль-динх. Честь государства и веры, великий визирь султана Алп-Арслана Шаха и его сына Мелика, величайший государственный деятель Ирана, пал жертвой аламутского повелителя!»

Шестнадцатая глава

На следующий день, после того, как ибн Тахир покинул Аламут, в крепость примчался лазутчик и сообщил, что отряды эмира Арслан-Таша быстро приближаются. Забили барабаны, затрубили рога. В большой спешке воины заняли свои места на укреплениях. Караул, стоявший перед ущельем, получил приказ дождаться, пока на горизонте не появятся первые всадники, а затем отступить в крепость, оставив за собой в ущелье заранее заготовленные препятствия.

Теперь почти каждый час один за другим возвращались лазутчики, сообщая о передвижениях вражеской армии. Следующим утром, как только рассвело, Хасан с великими да’и отправился на вершину башни. Там они ждали, пока на горизонте не появится враг.

– Ты все это предвидел? – спросил Абу Али, бросив на Хасана настороженный взгляд.

– Все идет так, как я ожидал. На каждый удар я подготовил ответный удар.

– А ты, случайно, не посылал ибн Тахира в Нехавенд?

Бузург-Умид сам испугался собственной дерзости.

Хасан нахмурил брови. Он скользил взглядом по горизонту, словно не слышав вопроса.

– Все, что я предпринял, – сказал он через некоторое время, – я предпринял ради победы нашего общего дела.

Великие да’и коротко переглянулись. Они хорошо понимали, какой ответный удар подготовил Хасан. Они ужаснулись. И помимо всего прочего, успех или провал могли зависеть от тысячи мелких случайностей. Что-то с Хасаном наверняка было не так, если он настолько уверенно полагался на свои расчеты.

– Предположим, например, – вновь полюбопытствовал Бузург-Умид, – что войско эмира осталось бы до зимы у крепости.

– Ты же не думаешь, что мы бы умерли от жажды? – улыбнулся Хасан. – Укрепления надежны, а продовольствия хватит на год.

– Это войско могло бы сменить другое, а потом и третье. Что тогда?

– Я правда не знаю, дорогой. Я привык думать лишь в пределах периодов более коротких или длительных, чем этот.

– Чертовски опасно, – сказал Абу Али, – что у нас нет пути к отступлению ни с одной стороны.

– По горам, мой дорогой. Я бы вас всех погнал по горам.

Хасан тихо посмеивался. Затем, словно желая их успокоить, сказал:

– Предполагаю, эта осада не будет долгой.

Бузург-Умид указал на флаг на сторожевой башне перед ущельем, который взвился и исчез.

– Караул отходит, – сказал он, затаив дыхание. – Враг приближается.

Вскоре на горизонте показался вал всадников. Черные флаги развевались на ветру. Всадники, вздымая пыль, неслись на холм, где стояла сторожевая башня. На ней теперь развевался большой черный флаг суннитов.

Новые отряды все прибывали и прибывали. Все плоскогорье перед ущельем было покрыто палатками. Начали занимать и соседние холмы.

К вечеру в лагерь подоспели повозки с осадной техникой и с лестницами для атаки. Их было около сотни. С башни за этим наблюдали трое предводителей.

– Они шутить не собираются, – сказал Абу Али.

– Для серьезной победы нужен серьезный соперник, – ответил Хасан.

– За два-три дня они могут закончить приготовления, – сказал Бузург-Умид. – Затем атакуют нас.

– Из ущелья они не нападут, – сказал Абу Али. – Оно настолько тесное, что мы бы перебили их одного за другим, прежде чем кому-либо удалось бы добраться до стен. Скорее всего, они постараются занять соседние вершины и по скалам спуститься прямо к крепости. Но и это не представляет особой угрозы, если мы постоянно будем настороже.

– У них должен быть очень изобретательный полководец, – заметил Хасан, – если они хотят захватить крепость иначе, чем уморив нас голодом. Но слава такого полководца должна была бы греметь не только во всем Иране, но и в целом мире. А мы ни о ком подобном не слышали.

– Их сильнейший союзник – время, – сказал Бузург-Умид.

– А наш – мой рай, – с улыбкой ответил Хасан.

В крепости все кишело, словно в улье. Передние башни и крепостные стены возле них были заняты солдатами. Механизмы подтягивали камни и тяжелые бревна. Везде были подготовлены котлы для нагревания свинца, смолы и масла, висевшие над самыми обычными каменными огнищами. Машины для выливания раскаленных жидкостей на врага были быстро установлены. Командиры в боевых шлемах и легких чешуйчатых кольчугах бегали по позициям, проверяя, в порядке ли механизмы. За всей этой суетой наблюдали, сидя на конях, Минучехер и два его помощника. Людей начало охватывать жуткое ощущение. Они знали, что их осадило многочисленное войско. Но в крепости никто не видел врага. Лишь где-то на задней башне трое предводителей видели все поле боевых действий.

Новички, учившиеся сейчас в школе для фидаинов, с бледными лицами ожидали дальнейших указаний. Учебу на время приостановили. Сулейман и Юсуф были назначены командирами фидаинов. Они снова и снова рассказывали им в подробностях о битве с турецкой конницей. Их широкие жесты вдохновляли фидаинов и вселяли в них надежду. Они уже были настолько приучены к дисциплине, что являли взору пример идеального порядка. Чем сильнее они боялись, тем сильнее была их жажда боевых лавров. Фидаины понимали, что они избранный отряд, и вели себя соответствующе.

После обеда они получили приказ занять крышу башни, где была голубятня. Фидаины вооружились луками и копьями. Им выделили отряд из шести солдат, которые подготовили котлы для смолы и масла.

После третьей молитвы новички принесли Сулейману и Юсуфу обед. Они сидели одни на стене, расстегнув ремешки боевых шапок, чтобы не сопреть. Но, несмотря на это, пот лил по их лицам. Тот, кто видел их еще полгода назад, с трудом узнал бы прежних жизнерадостных юношей. Их лица потемнели и осунулись. Черты лица стали жесткими, почти суровыми, выдавая решимость, вызывавшую страх не только у их учеников.

– Мы позволили загнать себя в крепость, словно мышь в нору, – сказал Сулейман. – В первый раз было иначе. Бей врага шашкой по голове! Вот это в моем вкусе.

– Подождем. Возможно, Сайидна готовит что-то особое. Говорят, еретиков более тридцати тысяч.

– Цифра не имеет значения. Если бы он сейчас приказал, я бы немедленно бросился на них. Неужели нам вечно придется терпеть эти адские муки безделья?!

– Полностью согласен. Я бы сейчас показал этим еретическим псам!

– Знаешь, что целый день вертится у меня в голове? Только не говори никому. Я скажу Сайидна, что готов проникнуть во вражеский лагерь и заколоть этого пса, Арслан-Таша.

– Он не позволит. Мы дали клятву и должны ждать приказа.

– Проклятое ожидание! Говорю тебе, я так скоро с ума сойду. Иногда меня такие странные мысли посещают. Послушай, два дня назад, между четвертой и пятой молитвой, у меня внезапно все стало кровавым перед глазами. Сам не знаю, как у меня в руках оказался кинжал. Я был на верхнем укреплении, а внизу шли трое новичков. Разговаривали и приближались. У меня кровь в жилах закипела. С непреодолимой силой мне захотелось зарезать их, чтобы почувствовать, как кинжал вонзается в их кишки. Они шли как раз подо мной. Я соскочил прямо к ним. Они завизжали от страха как женщины. Я поднял кинжал и в тот же миг пришел в себя. Я так запыхался, что едва стоял на ногах. Из последних сил я улыбнулся. «Эх, плохие вы герои, – сказал я им. – Я хотел испытать вашу смелость и вижу, что вы не были готовы». Затем я стал им выкладывать, как какой-нибудь Абдуль-Малик, что исмаилит, а особенно фидаин, должен быть постоянно настороже и что позорно позволять кому-либо застать себя врасплох. Так я вышел из положения. Но с тех пор меня мучает страх, что однажды я сойду с ума и озверею, если Сайидна не спасет нас в ближайшее время.

Юсуф невольно отступил на шаг. Ему стало страшно.

– Наверное, всему виной тот шарик Сайидна, – сказал Юсуф. – С его помощью он открыл нам путь в рай, и теперь нас все время мучает желание вернуться туда.

– А кто бы не стремился обратно в рай, однажды там побывав? О, Аллах, Аллах! К чему такое долгое испытание?

* * *

Так, в лихорадочной подготовке и зловещей тишине прошло два дня. Нервы каждого воина были на пределе.

Хасан и великие да’и наблюдали с башни за перемещениями врага. Они подозревали, что враги что-то замышляют, но возвышенность над ущельем не позволяла увидеть, что те делают. Хасан через Абу Али передал Обейде приказ, чтобы тот со своими лазутчиками попытался установить контакт с воинами султана.

Враг уже устранил препятствия в ущелье. Трое с башни заметили, что люди эмира перемещались по нему, изучая местность.

Хальфа и ибн Вакас получили приказ с первыми лучами солнца перелезть крепостную стену, перебраться через поток и взобраться на берег над ущельем.

За их опасным подвигом наблюдали почти все аламутские воины. У старых солдат дух перехватило, когда они увидели, как фидаины лезли по отвесной стене наверх. Ибн Вакас лез первым. Добравшись до безопасного места, тот сбросил веревку и подтянул Хальфу. Солнце уже поднялось высоко над горами, когда они подошли к возвышенности. Там уже были установлены сошки. Держась за них, фидаины осторожно приближались к вершине.

Наблюдатели из Аламута увидели, как они внезапно исчезли. Лучники натянули тетиву, готовясь защищать их в случае опасности. Проворно, как обезьянки, лазутчики начали спускаться обратно, держась то за одну, то за другую сошку. Затем они закрепили веревку вокруг ствола могучего дерева и спустились по ней к потоку. Перешли поток, и солдаты успешно подтянули их на веревках обратно на стену.

– Враги перебрались через укрепления и установили катапульты для метания камней и огня!

Этот крик мгновенно разошелся по всей крепости.

И в самом деле! Едва лазутчики успели сообщить об увиденном, тяжелый круглый камень перелетел поток и врезался в подножье аламутской скалы. За ним в равные промежутки времени посыпались новые десятки камней. Их удары по скалам заглушили шум Шахруда. Некоторые камни попали по стене. Солдатам, находившимся на ней, казалось, будто земля затряслась под ними. С бледными лицами ждали они появления врага.

Внезапно по другой стене скатился огромный валун, задевая то один, то другой выступ скал и высоко подскакивая, и наконец свалился в Шахруд, круша все на своем пути. Следом полетели другие валуны, привязанные к тяжелым бревнам. Одни унесло течением, другие, попавшие на мелководье, остались лежать. Постепенно они скапливались там, и вскоре посреди горной реки стала возникать настоящая плотина, о которую с пенными брызгами разбивалась вода.

Теперь люди в Аламуте заметили движение на противоположной вершине. Они разглядели мужчин, тянувших за собой машины. Минучехер дал приказ, и рой стрел полетел на них. Но они были слишком далеко, чтобы стрелы могли нанести серьезный урон.

Горящий шар ударил в Аламут, разбившись о стены. За ним последовали другие. Стрелы посыпались на осажденных. Один солдат был ранен.

Минучехер бросился туда:

– Глупцы! Не подставляйте себя под удар! Пригнитесь!

Он громко хрипел от волнения и гнева.

Побледневшие воины улыбались друг другу. Против такой тактики боя они были бессильны.

– Это все просто мишура, – ревел Минучехер. – Обман без малейшей опасности.

Но беснующиеся каменные и огненные снаряды произвели на воинов впечатление. Они знали, что из крепости некуда отступать. Каждый предпочел бы помериться силами с врагом в открытом поле.

– Если бы Сайидна только разрешил, я бы со своими фидаинами перелез стену и перебил бы всех там на вершине, – говорил Абдуль-Малик, скрипя зубами в бессильном гневе.

Юсуф и Сулейман тоже сжимали кулаки от гнева. Они первыми бросились бы через стену. Но Сайидна, видимо, гулял по террасе своей башни и вел с великими да’и разговоры о святых вещах. Сулейман еле сдерживал нетерпение.

Абу Али сходил проверить положение на укреплениях и затем вернулся к Хасану.

– Воины, однако, слегка встревожены, – сказал он с улыбкой.

– Арслан-Таш только этого и добивался, – ответил Хасан. – Он хотел произвести впечатление, чтобы подорвать боевой дух, напугать. Но если он хочет воспользоваться такими настроениями, медлить ему нельзя. Ведь дня через два-три наши солдаты так привыкнут к этой шумихе, что будут ради забавы бросать арканы на снаряды.

– Значит, думаешь, они скоро пойдут с лестницами в атаку?

– Нет-нет, не пойдут. Но могут сообщить нам о чем-то, что их тяготит.

При третьей молитве солдаты эмира резко прекратили обстрел. Настала зловещая тишина. В крепости подозревали, что утренняя шумиха лишь предваряла что-то необычайно серьезное, что должно было вскоре произойти.

Старейшины на башне первыми заметили троих всадников, проскакавших в ущелье. Вскоре они остановились на другой стороне моста перед Аламутом, подавая знаки, что идут с миром.

– Возможно, это ловушка, – сказал офицер Минучехеру.

– Не будем опускать мост, пока не получим приказа от верховного повелителя, – ответил комендант крепости.

Приказ был вскоре получен. Железо зазвенело, и трое посланников вражеской армии, бледные, но сохранявшие достоинство, въехали по мосту в крепость. Минучехер встретил их с изысканной вежливостью.

Тем временем по приказу Хасана воины, за исключением необходимых на стенах караульных, построились на нижней и средней террасах. На первой с одной стороны стояли фидаины и их ученики, с другой – лучники; на другой в ровном строю – легкая и тяжелая кавалерия.

Минучехер с офицерами провел посланников на среднюю террасу, где те остановились, ожидая дальнейших указаний.

– С утра они попытались произвести на нас впечатление, – сказал Хасан. – А теперь я впечатлю их так, что они до судного дня не забудут.

В его голосе и выражении лица опять показалось что-то, что вызвало у великих да’и жуткое ощущение. Была в нем какая-то тайна, как и в тот вечер в обсерватории, когда он послал фидаинов в сады.

– Ты собираешься порубить их саблями и выставить головы на башне? – спросил Абу Али.

– Было бы глупо с моей стороны сделать что-либо подобное, – ответил Хасан. – Воинов эмира охватила бы такая ярость, что они потеряли бы последний страх перед нами. А именно чувство страха мы должны пестовать в них, если хотим в конце концов победить.

– Воины построились, посланники ожидают, – сказал Бузург-Умид, глядя с башни.

– Пусть ждут. Они хотели подорвать наш дух обстрелом, а мы подорвем их дух – ожиданием.

Посланник эмира Арслан-Таша, кавалерийский сотник Абу Джафар, стоял между фидаинами и лучниками. Слегка опираясь на рукоять своей сабли, он с наигранным безразличием и презрением осматривал вражеское войско. Его спутники стояли навытяжку с обеих сторон от него, крепко держа рукояти сабель и свирепо и мрачно озираясь по сторонам. Всем троим понадобилось большое самообладание, чтобы побороть растущее нетерпение и страх за свою судьбу.

Минучехер с офицерами стоял шагах в десяти от них. Вызывающе смотрел он на посланников, время от времени шепотом перекидываясь парой слов с рядом стоящими и незаметно оглядываясь на дом верховного командования.

Но с той стороны не подавалось ни намека на какое-либо решение. Словно Хасан и забыл, что здесь, внизу, целая армия и трое вражеских посланников ожидают движения его руки.

Солнце безжалостно палило воинов и животных, но никто не проявил ни малейшего признака нетерпения. Воины равнодушно наблюдали за вражескими посланниками, постепенно начавшими проявлять беспокойство.

Наконец Абу Джафару надоело долгое ожидание. Повернувшись к Минучехеру, он спросил его с насмешливой вежливостью:

– Это ваш обычай, заставлять чужих посланников ждать на дворе под палящим солнцем?

– Мы знаем лишь один обычай – подчиняться приказам верховного повелителя.

– Тогда мне ничего другого не остается, кроме как доложить об этой задержке его светлости, моему господину Арслан-Ташу, как о части ответа твоего повелителя.

– Как изволит твое благородие.

Снова замолчали. Абу Джафар в ярости поднимал глаза к небу, рукой вытирая пот с лица. В его душу закралась неуверенность. Почему их поставили посреди войска? Воображение разыгралось, и вновь его охватил страх.

Тем временем старейшины оделись в белые одежды, на плечи повесили широкие белые плащи. В окружении личной стражи вышли они из здания.

Впервые Хасан решил предстать перед верующими, с тех пор как завладел Аламутом. Он знал, что это будет значить для них. Он и сам невольно ощутил волнение.

Рог протрубил о его приближении. Все взгляды устремились на верхнюю террасу. На ней показались трое мужей в сияющих белых одеждах, окруженные полуголыми темнокожими с дубинками. У воинов перехватило дух. Один из этой троицы был незнаком им. Они догадались, что это Сайидна.

Юсуф и Сулейман широко открыли глаза.

– Сайидна! – зашептали они.

Это слово передавалось из уст в уста.

Сайидна показался! Должно было произойти что-то необычайное. Беспокойство, охватившее людей, передалось и животным. Они засуетились и стали нетерпеливы.

Странную тревогу ощутили и трое посланников. Увидев трех старейшин в торжественном одеянии, они невольно выпрямились. Кровь отхлынула от их лиц.

Хасан со свитой подошел к краю верхней террасы. Наступила необыкновенная тишина. Слышался лишь приглушенный шум Шахруда, вечный спутник жизни в Аламуте.

Хасан поднял руку в знак того, что собирается говорить. Затем чистым голосом спросил Абу Джафара:

– Кто ты, чужак? Зачем ты пришел в Аламут?

– Господин! Я сотник Абу Джафар, сын Абу Бакра. Я пришел по приказу своего господина, его светлости эмира Арслан-Таша. Его прислал его величество, счастье и сияние державы, всемогущий султан Малик-Шах, чтобы забрать у тебя крепость Аламут, которой ты незаконно завладел. Его величество считает тебя своим подданным. Он приказывает тебе в срок до трех дней передать крепость его полководцу, его светлости эмиру Арслан-Ташу. Тебе и твоему отряду мой господин гарантирует свободное отступление... Если ты ослушаешься этого указа, его светлость будет считать тебя врагом государства. Мой господин будет беспощадно преследовать тебя, пока полностью не уничтожит. Ведь сам великий визирь, его светлость Низам Аль-Мульк идет с большой армией на Аламут. Он не проявит милосердия к исмаилитам. Это приказал сообщить тебе мой господин.

При последних угрозах его голос слегка задрожал.

Хасан насмешливо улыбнулся и ответил, подражая торжественному голосу посланника:

– Абу Джафар, сын Абу Бакра! Сообщи своему господину, его светлости эмиру Арслан-Ташу, следующее: Аламут хорошо подготовлен к его приходу. Мы ни в коем случае не считаем себя его врагами. Но если он будет слишком долго бряцать у нас оружием, с ним может случиться то же, что и с командиром его авангарда. Его голова будет возвышаться на колу вон на той башне.

Кровь прилила к лицу Абу Джафара. Сделав шаг назад, он взялся за саблю:

– Как ты смеешь позорить моего господина? Ты самозванец! Египетский наемник! Ты знаешь, что нас тридцать тысяч у крепости?

Исмаилиты, слышавшие разговор, зашумели оружием. Волна возмущения прокатилась по их рядам.

Хасан сохранял полное хладнокровие. Он спросил:

– Это у людей султана такой обычай оскорблять чужих повелителей?

– Нет, единственный наш обычай – око за око.

– Ты что-то говорил о тридцати тысячах, которые ожидают у крепости. Я спрашиваю: эти мужи пришли ловить сверчков или слушать нового пророка?

– Если исмаилиты – сверчки, тогда они пришли ловить сверчков. А чтобы где-то здесь поблизости был новый пророк, мне неизвестно.

– Значит, ты еще ничего не слышал о некоем Хасане ибн Саббахе, господине неба и земли? Которого Аллах наделил властью открывать живым врата рая?

– Я слышал о некоем Хасане ибн Саббахе, вожаке еретиков. Если моя догадка верна, я сейчас стою перед ним. Но я не знаю, чтобы этот Хасан ибн Саббах был господином неба и земли, как не знаю и того, чтобы Аллах наделил его такой властью.

Хасан стал искать глазами Сулеймана и Юсуфа. Позвал их. Они вышли из строя и подошли к лестнице, ведущей на верхнюю террасу. Он спросил их:

– Вы можете поклясться всеми пророками и мучениками, что вы были в раю живыми, здоровыми и в полном сознании?

– Можем поклясться, Сайидна.

– Поклянитесь.

Ясно и четко они поклялись.

Абу Джафар хотел было рассмеяться, но в их голосах звучала такая крепкая вера и такая искренняя убежденность, что у него мурашки по спине побежали. Он посмотрел на своих спутников. На их лицах было написано, как счастливы они, что они не на его месте. Очевидно, он позволил вещам принять неправильный оборот. Уже не так уверенно, как сначала, он сказал:

– Господин, я пришел не затем, чтобы пускаться с тобой в религиозные споры. Я принес тебе приказ его светлости, моего господина эмира Арслан-Таша, и теперь жду твоего ответа.

– Почему ты уходишь от разговора, мой друг? Разве тебе не все равно, сражаешься ли ты за настоящего или ложного пророка?

– Я не сражаюсь ни за какого пророка. Я лишь служу его величеству.

– Так говорили и те, кто сражался против Пророка, служа другим правителям. Поэтому они все погибли.

Абу Джафар упрямо смотрел в землю и молчал.

Хасан повернулся к Юсуфу и Сулейману. Они стояли, словно прикованные, у подножия лестницы и горящими глазами смотрели на него. Он спустился на несколько ступеней к ним и достал из-под плаща браслет.

– Тебе знаком этот браслет, Сулейман?

Сулейман стал белее стены. В уголках губ у него выступила пена. Голосом, дрожащим от безумного блаженства, он пробормотал:

– Знаком, господин.

– Ты пойдешь и вернешь браслет его хозяйке.

У Сулеймана ослабли колени. Хасан снова достал что-то из-под плаща. Теперь в его руках был шарик, который он передал Сулейману.

– Прими его, – приказал Хасан.

Затем он повернулся к Юсуфу:

– Ты был бы счастлив, Юсуф, если бы я послал тебя в путь с Сулейманом?

– О... Сайидна.

У Юсуфа заблестели глаза от блаженства. Ему Хасан тоже протянул шарик.

С растущим беспокойством посланники эмира следили за происходящим. Вскоре они заметили, что взгляд обоих юношей приобрел какое-то странное отсутствующее выражение, словно они видели какой-то совершенно чуждый, незримый другим мир.

Абу Джафар боязливо спросил:

– Что все это значит, господин?

– Увидишь. Говорю тебе: открой глаза пошире. Ведь то, что сейчас произойдет, еще не бывало в истории человечества.

Затем он торжественно выпрямился и глубоким голосом произнес:

– Юсуф! Зулейха ждет тебя в раю. Посмотри на ту башню! Беги туда и прыгни с нее. Ты упадешь в объятия Зулейхи.

Лицо Юсуфа засияло счастьем. Когда он принял шарик, к нему вернулось долгожданное спокойствие. Прекрасное, благостное спокойствие. Все было именно так, как когда он с товарищами отправлялся в рай. Как только он понял приказ Хасана, развернулся на пятках и побежал к башне с голубятней.

Тогда Хасан посреди гробовой тишины повернулся к Сулейману:

– У тебя с собой кинжал, Сулейман?

– Вот он, Сайидна.

Трое посланников невольно потянулись к саблям. Но на это Хасан с улыбкой покачал головой:

– Возьми браслет! Вонзи кинжал в сердце и в тот же миг сможешь вернуть браслет его хозяйке.

С безумной радостью схватил Сулейман браслет и прижал к груди. Другой рукой он, с силой замахнувшись, всадил кинжал в сердце. По-прежнему сияя от счастья, со вздохом облегчения повалился он на землю перед лестницей.

Трое посланников и все, стоявшие поблизости, замерли от ужаса.

Хасан, побледневший, с усталой улыбкой показал на труп.

– Подойдите и посмотрите, – сказал он посланникам.

Те с нерешительностью послушались. Кинжал был воткнут по рукоять в тело юноши. Тонкая струйка крови окрасила белую одежду. И в смерти его лицо улыбалось от счастья.

Абу Джафар прикрыл глаза руками.

– О, всемилостивый Аллах! – застонал он.

Хасан жестом приказал евнуху покрыть тело плащом. Затем повернулся к башне и указал на нее:

– Взгляните туда!

Юсуф как раз добрался до вершины, запыхавшись. Его сердце колотилось в груди. Стражники на террасе башни ошеломленно замерли. А Юсуф вскочил на парапет. Под собой он видел море дворцов, башен и куполов. Все горело яркими цветами.

– Я орел! Я снова орел! – зашептал он.

Он взмахнул руками. Ему казалось, что у него в самом деле выросли крылья. Мощным рывком он бросился в пропасть.

С глухим шумом тяжелое тело ударилось оземь.

Кони, бывшие рядом, отскочили с диким ржанием, перемешались и разбили строй. Всадники с трудом угомонили их.

– Идите туда и взгляните на труп, – сказал Хасан посланникам.

– Мы увидели достаточно, – ответил Абу Джафар. В его голосе по-прежнему звучал страх.

– Хорошо, Абу Джафар! Передай своему господину в качестве ответа то, что ты видел. И еще скажи ему: правда, в твоей армии тридцать тысяч человек. Но таких воинов, как эти два, не хватает в ней. Что касается запугивания великим визирем, скажи ему, что я знаю о нем кое-что очень важное, о чем он узнает лишь через шесть или даже двенадцать дней. Пусть тогда вспомнит обо мне и о моем сообщении... Счастливого пути!

Он велел привести посланникам коней. Абу Джафар со спутниками глубоко поклонились. Хасан дал приказ разойтись. Его стражники взяли трупы с собой. Затем Хасан вернулся со своей свитой в башню.

* * *

Воины, все еще охваченные величественным ужасом, вернулись к своим обязанностям. Какое-то время никто не мог найти слов, чтобы выразить свои мысли и чувства. Но постепенно языки исмаилитов развязались.

– В самом деле! Сайидна повелевает жизнью и смертью своих подданных. У него есть власть послать в рай кого он хочет.

– А если бы он тебе приказал заколоть себя?

– Я бы заколол себя.

Их глаза лихорадочно светились от большого страха и страстного желания проявить себя перед Сайидна, перед исмаилитами и перед всем миром.

– Ты видел, как посланники побледнели? Как вдруг присмирел Абу Джафар?

– Ни один правитель не сравнится с Сайидна.

– Вы слышали, что он назвал себя новым пророком?

– А разве мы этого не знали?

– Как он тогда по-прежнему может быть на службе египетского халифа?

– А может, все наоборот?

Фидаины инстинктивно собрались на своем месте на крепостной стене. Бледные, смотрели они друг на друга, не решаясь заговорить.

Наконец Обейда нарушил молчание.

– Сулейман и Юсуф теперь для нас потеряны, – сказал он. – На этом свете мы их больше никогда не увидим.

Глаза Наима заслезились.

– Ты уверен?

– Ты что, не видел, как евнухи унесли их тела?

– А теперь они в раю?

Обейда с опаской усмехнулся:

– Похоже, они были в этом уверены.

– А ты нет? – спросил ибн Вакас.

– Так сказал Сайидна. Значит, я не могу сомневаться.

– Усомниться было бы преступлением, – серьезно добавил Джафар.

– Кажется, стало как будто пусто теперь, когда их нет, – с грустью произнес ибн Вакас. – Сначала нас оставил ибн Тахир, теперь и эти двое.

– А что с ибн Тахиром? Где его носит? Он тоже уже в раю? – спрашивал Наим.

– Это знают наверняка лишь Аллах и Сайидна, – ответил ибн Вакас.

– Было бы счастьем увидеть его снова, – сказал Наим.

– Боюсь, ему был предназначен тот же путь, что и его товарищам по раю, – сказал Обейда.

* * *

– Самым удивительным, твоя светлость, – говорил сотник Абу Джафар эмиру Арслан-Ташу, вернувшись из Аламута в лагерь, – было не то, как быстро юноши выполнили приказ своего господина. В конце концов, что бы им оставалось с таким-то жестоким повелителем? Больше всего поразила нас и вселила в нас ужас безумная, дикая радость, с которой они поспешили на смерть. Видел бы ты, твоя светлость, как засияли их глаза от радости, когда он сказал, что после смерти они отправятся прямо в рай! Даже тень сомнения не закралась в их сердца. Должно быть, их вера в то, что они вернутся в рай, в котором они когда-то побывали, была крепче аламутской скалы. Мои спутники все это подтвердят.

Эмир Арслан-Таш задумчиво ходил туда-сюда по своему шатру. Это был красивый высокий мужчина. По его заботливо ухоженному виду можно было догадаться, что он любит радости жизни и приятное удобство. На его лице читалась озабоченность. Его совсем не обрадовал ответ Хасана. Всем троим посланникам он по очереди смотрел в глаза. Он спросил их:

– Вы уверены, что не стали жертвой обмана?

– Уверены, – ответил Абу Джафар. – Сулейман заколол себя всего в пяти-шести шагах от нас. И весь Аламут видел, как Юсуф бросился с башни.

Арслан-Таш покачал головой:

– Никак не могу поверить. Я слышал о волшебниках из Индии. Они делают чудеса лишь с виду. Подбрасывают, например, веревку вверх, и та остается висеть в воздухе. Помощник волшебника начинает лезть по ней. Когда он забирается высоко, волшебник дает команду. Веревка падает, и вместе с ней падает на землю помощник. Волшебник покрывает мертвеца корзиной. Произносит молитвы, а потом, когда он поднимает корзину, его помощник улыбается, живой и здоровый. Вся эта сцена оказывается обманчивой иллюзией.

– Такого волшебства не было в Аламуте. Нож был вогнан по рукоять в сердце Суеймана. Его одежда была в крови.

Эмир вновь замолчал. Он думал. Все это казалось ему более чем странным.

Затем он сказал:

– Приказываю вам, что бы ни случилось, молчать как могила обо всем, что вы видели в Аламуте. Воины могли бы взбунтоваться и отказаться подчиняться приказам, если бы узнали, что за враг перед ними. Великий визирь идет к нам походом, и, если не выполним его приказ, будет не до шуток.

Спутники Абу Джафара в страхе переглянулись. По пути они уже кому-то рассказали о приеме в Аламуте.

Эмир не заметил их взглядов. В беспокойстве ходил он по шатру.

– Что же имел в виду главарь исмаилитов, когда намекал, что знает кое-что о великом визире, о чем я узнаю лишь через шесть или даже двенадцать дней?

– Я передал твоей светлости все, что он сказал, – ответил Абу Джафар.

– Скорее всего, он хотел просто напугать меня. Что он может знать о великом визире, чего бы не знал и я? Что он на пути в Исфахан? Что потом собирается в Аламут?

С недовольством махнул он рукой:

– Выпала же мне сомнительная честь покорять этих еретиков! Разве это вообще честный противник? Сидит в своей крепости, избегает открытого боя, отравляет воображение невежд какими-то чудными байками, превращая их в опасных безумцев. Как же с ним по-серьезному разобраться?

– Хорошо. Идите! – сказал эмир через некоторое время. – Ваше сообщение я принял к сведению. Теперь ни слова об этом.

Посланники поклонились и вышли.

Эмир повалился на мягкие подушки, налил себе полную чашу вина и выпил залпом. Его лицо просветлело. Он захлопал в ладоши. Из-за завесы вышли две красивые молодые рабыни. Сели к нему и заключили в объятия. Вскоре были забыты и Аламут, и его жестокий правитель.

* * *

Воины, однако, вели оживленные разговоры об аламутских приключениях посланников. Вести о них разлетелись, как вихрь, по всему лагерю. Когда Абу Джафар со своими спутниками покинул шатер эмира, друзья засыпали его вопросами. Он поднес палец к губам и прошептал, что эмир строго-настрого приказал молчать обо всем как могила. Это означало, что офицеры должны были собраться в отдельном шатре, выставить перед ним стражу и потом во всех подробностях могли обсуждать все, что сумели рассказать им посланники.

Солдаты по-своему судачили о случившемся в Аламуте.

– Господин в Аламуте может быть настоящим пророком. Мохаммед тоже начинал с горстки людей. Теперь за него сражаются тысячи.

– Исмаилиты поддерживают партию Али. Разве не были среди них и наши отцы? К чему тогда сражаться с ними, если они остались верными учению своих и наших отцов?

– У Пророка не было такой силы, как у аламутского повелителя. Он, конечно, сам мог посещать рай. Но мог ли он послать туда кого-либо другого, да еще и живьем?

– Говорили, что оба юноши, которые убили себя перед нашими посланниками, уже бывали в раю. Иначе как бы они пошли на смерть с такой радостью?

– Я хоть и стар, но ни о чем подобном не слышал. Есть ли тогда какой-то смысл в борьбе против такого могущественного пророка?

– Исмаилиты, что, турки или китайцы, что султан объявил им войну? Они иранцы, как и мы, и хорошие мусульмане.

– Великий визирь хочет снова снискать милость султана. Вот и послал нас в Аламут, чтобы казаться важным и нужным. Знаем мы такое. Не вчера родились.

– Нам повезло, что наш эмир такой умный человек. Никуда не торопится. Мороз ударит, и пойдем отсюда на наши южные зимовки.

– Действительно, глупо сражаться с противником, которого никто не ненавидит.

* * *

Молча сопроводили великие да’и Хасана в его покои. Верховный повелитель заметно очень устал. Сбросил белый плащ с плеч и лег на подушки.

Великие да’и остались стоять.

– Знаете, кого мне сегодня не хватает рядом? – наконец прервал Хасан молчание. – Омара Хайяма.

– Почему именно его?

Голос Абу Али был резок и мрачен.

– Не знаю точно. Я бы хотел поговорить с ним.

– Тебя совесть мучает?

Бузург-Умид бросил на него острый взгляд.

Хасан невольно приподнялся. Вопрошающе смотрел он на великих да’и. На вопрос он не ответил.

– Ты знаешь, что в ту ночь, когда ты ушел ненадолго в сады, где были юноши, я предложил Абу Али убить тебя и бросить с башни в Шахруд?

Хасан невольно коснулся рукояти сабли.

– Да, я что-то такое подозревал. Почему вы не сделали задуманного?

Бузург-Умид пожал плечами. Абу Али ошеломленно смотрел на него.

– Я уже пожалел, что тогда передумал.

– Видишь. Наверное, поэтому я так хотел видеть Омара Хайяма. Но не думай, что я чего-то боюсь. Я просто хочу с кем-то обо всем поговорить.

– Говори. Мы будем слушать.

– Задам вам вопрос: радость ребенка от ярких игрушек – это настоящая радость?

– К чему опять эти окольные речи, ибн Саббах? – сказал с заметным нетерпением Бузург-Умид. – Говори прямо, что хочешь нам сказать.

– Вы сказали, что будете слушать.

Голос Хасана снова обрел твердость и решимость.

– Я не собирался оправдывать перед вами свой поступок. Я лишь хотел объяснить его вам. Ясно, что радость ребенка от ярких игрушек настолько же ощутима, как и, скажем, радость взрослого мужчины от денег или женщины. С точки зрения каждого человека, любая радость, которую он чувствует, – настоящая, реальная радость. Каждый счастлив по-своему. И если для кого-то смерть означает радость, тогда он так же радуется смерти, как кто-то другой – деньгам или женщине. А после смерти сожалеть не о чем.

– Лучше быть живым псом, чем мертвым царем, – пробормотал Абу Али.

– Будь ты хоть псом, хоть царем, все равно умрешь. Поэтому будь царем!

– Тебе легко говорить, ты повелеваешь жизнью и смертью, – сказал Бузург-Умид. – Но я лучше буду бездомным псом, чем умру той смертью, как твои фидаины.

– Ты не понял меня, – сказал Хасан. – Тебе разве кто-то уготовил такую смерть? Между твоим и их взглядом на вещи огромная разница. То, что для них было апогеем счастья, тебя повергло бы в неописуемый ужас. Можешь ли ты знать, не будет ли то, что тебе видится высшим счастьем, для кого-то или с другой точки зрения, – самым большим страхом? Никто из нас не может оценить своих поступков со всех точек зрения. Наверное, это было дано лишь всевидящему богу. Поэтому допусти, что каждый может быть счастлив по-своему!

– Но ты сознательно ввел фидаинов в заблуждение! Почему ты решил, что ты вправе так обращаться с людьми, которые тебе бесконечно преданы?!

– Я вправе, потому что понял, что главное изречение исмаилитов истинно.

– И при этом говоришь о каком-то всевидящем боге?

Тогда Хасан выпрямился. Казалось, будто он стал на голову выше.

– Да, я говорил о каком-то всевидящем боге. Ни Иегова, ни христианский бог, ни Аллах не могли создать того мира, в котором мы живем. Мира, в котором нет ничего лишнего, где солнце светит с одинаковой добротой овце и тигру, мухе и слону, скорпиону и бабочке, змее и голубю, зайцу и льву, цветку и дубу, царю и нищему. Где болезни приходят к справедливым и несправедливым, сильным и слабым, умным и глупым. Где счастье и боль слепо разлетаются со всеми ветрами. И где каждое живое создание ожидает одно – смерть. Видите! Я пророк вот такого бога!

Великие да’и невольно отошли на пару шагов. Значит, вот что было сутью этого человека, вот что было тем «безумием», той пылкой убежденностью, которая так неминуемо вела его к той точке, в которой он сейчас пребывал? Значит, он втайне все же считал себя пророком? И все его мудрствования было лишь приманкой для разума сомневающихся? Или, может, для него самого? Значит, по своей вере, по своему духу он был ближе к фидаинам, чем к предводителям исмаилитов?

– Значит, ты веришь в какого-то бога? – спросил Бузург-Умид несмело.

– Ты слышал.

Теперь между ними разверзлась глубокая пропасть.

Великие да’и поклонились на прощание.

– Выполняйте свои обязанности! Вы будете моими наследниками.

Хасан улыбнулся им на прощание так, как отец улыбается своим детям.

Когда они вышли в коридор, Абу Али воскликнул:

– Какой материал для Фирдоуси!^[33]

Семнадцатая глава

– Четвертое действие нашей трагедии подошло к концу, – сказал Хасан, оставшись один.

Вечером он повелел вызвать Обейду, Джафара и Абдур Ахмана. Абу Сорака передал им его приказ.

Фидаинов охватило беспокойство. Когда Обейда услышал, что его ждет, его темное лицо стало пепельно-серым. Он озирался, словно зверь, ищущий пути спасения от грозящей опасности.

Абдур Ахман тоже был напуган.

– Зачем это Сайидна вызывает нас? – спрашивал он.

– Похоже, он собирается послать вас в рай, раз у него больше нет Сулеймана, Юсуфа и ибн Тахира, – ответил ибн Вакас.

– Нам тоже придется броситься с башни или заколоть себя?

– Спроси Сайидна.

Джафар принял приказ с безразличным смирением.

– Аллах – господин нашей жизни и нашей смерти, – сказал он. – А Сайидна – его наместник.

У дома верховного повелителя их встретил Абу Али и повел к Хасану в башню.

Когда Абу Сорака оповестил фидаинов, он в тревоге стал искать Минучехера и нашел его на стене, когда тот как раз проверял котлы со смолой. Отвел в сторону и спросил:

– Что думаешь, эмир, о смерти обоих фидаинов?

– Сайидна – могущественный господин, друг мой.

– Ты согласен с его поступками?

– Я об этом не рассуждаю, дорогой мой. То же и тебе советую.

– А сможем ли мы такими средствами дать отпор армии султана?

– Это знает лишь Сайидна. Я знаю лишь то, что с одними нашими отрядами мы не смогли бы долго сопротивляться.

– У меня до сих пор мороз по коже.

– Не только у тебя, может, и у кого другого. Например, у людей Арслан-Таша.

– Значит, думаешь, Сайидна достиг своей цели?

– Что-то мне подсказывает, что мы можем полностью ему довериться. Того, что мы пережили здесь, в Аламуте, еще свет не видывал.

Качая головой, Абу Сорака оставил Минучехера. Он нашел лекаря и тоже спросил его мнения.

Грек сначала оглянулся, чтобы убедиться, что никого нет поблизости. Затем подошел вплотную к Абу Сораке и прошептал ему:

– Мой почтенный да’и! Сегодня я проклял тот миг, когда вышел из византийской тюрьмы. Потому что то, что мы видели сегодня своими глазами в этой крепости, превосходит самое горячее воображение греческих трагедов. Сцена, которую нам утром изволил показать наш верховный повелитель, была подготовлена с такой изысканной жутью, что ей бы искренне позавидовал сам царь преисподней. У меня мороз по коже при мысли о том, что и я мог бы стать участником его райских забав за стенами Аламута.

Абу Сорака побледнел:

– Думаешь, он и нас пошлет в сады за крепостью?

– Откуда мне знать, друг мой? В любом случае осознание того, что врата в его рай открыты денно и нощно, не очень воодушевляет тех, кому выпала честь жить в этой крепости.

– Ужас! Ужас! – забормотал Абу Сорака и рукавом вытер холодный пот со лба. – Одно хорошо, что наши семьи у Музаффара.

– Да, правда, – кивнул грек. Абу Сорака не заметил, как усмехнулся грек за его спиной, когда он уходил.

* * *

В садах уже все было готово к новым гостям. Когда девушки услышали, что сегодняшний вечер будет посвящен им, их охватило праздничное настроение. Да, теперь девушки знали, в чем их предназначение. Любовь была их профессией, и это не казалось им таким уж плохим.

Они боялись только за Халиму. С истинной преданностью пестовала она воспоминания о Сулеймане. Она видела в нем своего господина, в душе она спрашивала его совета по любым вещам. Она искала одиночества. Тогда она ощущала его близость и говорила с ним. Часто она говорила громким шепотом, и девушки много раз замечали, как она мило и весело улыбалась, будто бы действительно с кем-то беседовала. Сначала они пытались убедить ее в том, что Сулейман, возможно, никогда не вернется. Но, увидев, что она воспринимает их намеки как шутки или озорство, оставили Халиму с ее верой.

Узнав о том, что сегодня вечером прибудут юноши, она задрожала как осиновый лист. Румянец исчез с ее щек. Она упала и потеряла сознание.

– Бог справедливый! – воскликнула Мириам. – Что нам с ней делать?

– Сайидна позволил тебе не ходить к юношам, – сказала Зулейха. – Попроси его, чтобы разрешил и ей.

– Она подумает, что мы нарочно хотим разлучить ее с Сулейманом, – не согласилась Фатима. – Тогда она точно что-то с собой сделает.

– Как это она могла вбить себе в голову, что Сулейман еще когда-нибудь вернется? – спрашивала Рокайя.

– Она его любит. Он сказал, что вернется, вот она и верит. В ее глазах он более великий пророк, чем Сайидна.

Так ответила Фатима.

Тем временем Халиму привели в чувство. Она удивленно посмотрела на девушек. Вспомнив о пришедшей вести, она густо покраснела. Она вскочила и побежала к себе в спальню готовиться.

– Я все ей расскажу, – сказала Мириам.

– Она не поверит, – ответила Зулейха. – Я ее знаю. Она упрямая и, скорее, подумает, что мы не хотим счастья для них с Сулейманом.

– Но, если она увидит кого-то другого вместо него, у нее сердце разорвется!

– Пусть привыкает, как и все мы, – сказала Сара.

– Халима совсем не такая, как мы, – ответила Мириам. – Я лучше попрошу Сайидна.

– Нет, Мириам, – сказала Фатима. – Лучше попробуем снова поговорить с Халимой. Может, она одумается.

Девушки пошли к Халиме в спальню.

Там она сидела перед зеркалом и, улыбаясь, красилась. Заметив подруг, она нахмурила брови. Ее раздражало, что они отвлекали ее от приятных мыслей.

У Мириам сердце сжалось от боли.

– Ты с ней поговори, – шепнула она Фатиме.

– Ждешь не дождешься вечернего гостя?

– Отстаньте от меня. Не видите, что мне нужно подготовиться?

– Послушай, Халима, – сказала Мириам. – Каждый гость приходит в наши сады лишь раз. Ты знаешь это?

Ахриман проскользнул в двери и стал увиваться вокруг Халимы.

– Да, гони их, Ахриман. Они стали злыми.

– Мириам говорила серьезно, – сказала Фатима.

– Идите уже!

– Какая ты упрямая, – разозлилась Сара.

Они вышли из спальни.

– Не поверила, – сказала Зулейха.

– Нет, она не поверила тебе, Мириам, – подтвердила Фатима.

Апама пришла со строгим приказом Сайидна, чтобы каждая девушка изменила свое имя или взяла себе другое. Вечером никому из них нельзя ошибиться.

Мириам и Фатима стали раздавать новые имена.

– Халима! Этим вечером ты будешь не Халима, а Сафия. Поняла? Повторяй это имя так долго, пока не привыкнешь к нему.

Халима усмехнулась. «Они что, думают, он меня не узнает?» – сказала она себе.

– Не усмехайся! – сказала ей Мириам. – Все очень серьезно. Да и размещение в садах теперь будет другим.

Лишь теперь Халима впервые по-настоящему испугалась.

– Что это значит? – спросила она.

– Надеюсь, теперь ты понимаешь ситуацию, – сказала Мириам.

Слезы навернулись на глаза Халимы.

– Вы стали так злы ко мне.

Она убежала и спряталась в укромном уголке.

Там ее застала Сара.

– Ты еще не знаешь, что у Фатимы и Зулейхи будут дети, – сказала она Халиме. – Я слышала, как они признавались Мириам. Так что не говори никому, что это я тебе рассказала.

– Почему только у них двоих?

– Посмотрите на нее! Ты что, тоже ребеночка хочешь?

Халима показала ей язык и отвернулась.

К вечеру Хасан позвал Мириам в один из пустых садов. Она рассказала ему, что происходит с Халимой, как она верит в возвращение Сулеймана этим вечером.

Хасан мрачно взглянул на нее:

– Вы должны были вовремя налить ей чистого вина. Вы тоже понесете ответственность, если что-то пойдет не так.

– Убереги ее, прошу, от этого разочарования.

– Сегодня ее, завтра другую, послезавтра третью. Двадцать лет я не поддавался слабости, разрабатывая свой план. А ты хочешь, чтобы я сейчас ей поддался!

Мириам бросила на него взгляд, полный ненависти:

– Позволь хотя бы мне пойти вместо нее.

Хасан вновь стал тверд и непреклонен.

– Нет, не позволю. Вы сами заварили эту кашу. Теперь расхлебывайте ее... Вечером, в назначенный час, вернись в сад. Будешь ждать со мной, чем все закончится. Поняла?

Она заскрипела зубами. Ушла, не прощаясь.

Вернувшись к девушкам, она сразу стала искать Халиму.

– Ты поняла, что Сулеймана не будет сегодня? Смотри, не наделай глупостей. На кону твоя голова.

Халима упрямо топнула ножкой. Она по-прежнему была вся в слезах. «Почему сегодня все так злы ко мне?» – спрашивала она себя.

* * *

Обейда в точности запомнил все, что рассказали первые три фидаина о своем посещении рая. Учитывая свою природную недоверчивость, он и раньше мысленно спрашивал себя, как бы поступил на их месте. Многое не сходилось, многое вызывало подозрения.

Когда вечером он с товарищами предстал перед верховным повелителем, его любопытство было не меньшим, чем его страх. Но он отлично держал себя в руках. Ясно и с решимостью отвечал он на вопросы Сайидна.

Великих да’и не было рядом, да они и не были нужны Хасану. Первое, самое тяжелое, испытание было позади. Теперь все работало, как точно настроенный механизм.

Джафара и Абдур Ахмана охватил священный трепет, когда они оказались прямо перед Сайидна, в покоях, из которых он правил исмаилитским миром и повелевал ими. Никакие сомнения не терзали их больше. Они были счастливы отвечать на его вопросы, выполнять его приказы.

Когда они услышали, что он и их троих отправит в рай, их глаза засияли. Они были полностью в его власти.

Лицо Обейды слегка посинело. Он решил, что будет внимательно следить за всем, что с ним будет происходить, не выдавая себя.

Хасан отвел их в подъемную камеру и указал на лежанки. Напоил вином и каждому сам положил шарик в рот. Джафар и Абдур Ахман быстро проглотили шарики. А Обейда, не сгибая ладони, незаметно вытащил шарик из уголка своих полных губ и ловко спрятал под халат. Из-под прикрытых век он наблюдал за стонами и метаниями своих товарищей и повторял все за ними.

Абдур Ахман уснул первым. Джафар еще некоторое время сопротивлялся, но наконец сон победил и его. Он перевалился на другую сторону лежанки и, издав храп, уснул.

Тревога охватила Обейду. Он едва осмеливался подсматривать из-под ресниц. Хасан стоял неподвижно, держа завесу над входом, чтобы свет из комнаты проникал сюда. Очевидно, он ждал, пока все трое уснут. Что же он будет делать потом?

Обейда начал хрипеть и перевалился на другой бок, повторяя за своими товарищами. Затем стал ровно дышать. Наступила непроглядная темнота. Он почувствовал, как Хасан бросил на него какое-то покрывало.

Раздался удар гонга.

Внезапно комната закачалась и стала опускаться. Обейда едва не закричал от страха. Судорожно схватился за края лежанки и с ужасом ожидал, что будет дальше.

Его мозг судорожно работал. Все его органы чувств были напряжены. Теперь он почувствовал, что комната остановилась. Вокруг повеяло холодом. Через покрывало он заметил развевающийся свет факелов.

– Все в порядке? – услышал он голос Хасана.

– Все в порядке, Сайидна.

– Будьте готовы, как и в прошлый раз.

Руки взяли и подняли лежанку Обейды. Он чувствовал, как его несут по небольшому мосту. Потом его вместе с лежанкой положили в лодку и повезли. Когда пристали к берегу, его понесли в какое-то место, откуда доносилась музыка и девичьи голоса. Там Обейду взяли за ноги и за плечи и положили на мягкое. Затем ушли.

«Значит, это рай нашего Господина? – сказал он про себя. – И чтобы вернуться сюда, Юсуф и Сулейман утром убили себя?»

Невыразимый ужас охватил его. «Какой обман! – подумал он. – А Абдур Ахман и Джафар ни о чем не подозревают!» Что теперь будет с ними со всеми? Он же не может выдать себя! Что ему делать, если Сайидна прикажет ему, как и Сулейману, заколоть себя? Если ослушается, его ожидает еще более страшная смерть. «Ужас! Неслыханный ужас!» – вздыхал он про себя.

Легкие шаги приблизились к его лежанке. Теперь ему придется притворяться, что он действительно проснулся в раю. Кто-то снял с него покрывало. На мгновение Обейда открыл глаза. Этого было достаточно, чтобы запечатлеть образ в памяти. Одна за другой подходили к нему прекрасные девушки. Смотрели на него с любопытством и страхом. Неизмеримая, безумная страсть охватила его. Больше всего ему хотелось подскочить к ним и дать волю своей страсти. Но пока было нельзя. Что там говорил Сулейман о своем пробуждении? Обейда притворялся, что все еще крепко спит. И в то же время напряженно вслушивался.

Долгие убеждения Халимы в том, что Сулейман никогда не вернется в сады, не дали никаких результатов. Ее маленькое, глупое сердце с непреклонным упорством верило, что он придет. Как и в первый раз, Фатима снова стала главной в их группе, и Сара тоже была с ней. Но Зайнаб и кое-кто еще оказались в другом месте. Да и их сад теперь был другим. Они очутились в среднем саду, где в первый раз всем руководила Мириам.

Когда евнухи принесли носилки со спящим юношей, Халима вся затрепетала. Спряталась за Сарину спину и с ужасом ожидала, когда Фатима откроет гостя. Когда это случилось, вместо прекрасного лица Сулеймана показалось темное лицо Обейды.

Халиму словно громом поразило. Весь ее чудесный мир разрушился. Она широко раскрыла глаза. Ни слова не сошло с ее уст. Она засунула руку в рот и от боли закусила ее. Постепенно Халиме стало ясно, что Сулейман для нее навсегда потерян.

Как пущенная стрела понеслась она вдруг к выходу. Да, теперь над ней все могут смеяться, раз она не хотела им верить. Она пробежала по коридору, и не успели ее подруги опомниться, как она уже неслась по тропинке к скалам, на которых днем грелись ящерицы.

– Рокая! Сара! За ней! – тихо приказала Фатима. Обе побежали в сады, даже не заметив, что к ним присоединился Ахриман. Они бежали прямо к берегу горной реки.

На вершине скалы они увидели Халиму. Она замахала руками и бросилась в волны. Раздался отчаянный крик и тяжелый всплеск, и дикий поток унес ее.

Ахриман прыгнул за ней. Догнал ее, схватил зубами за волосы и пытался оттащить к берегу. Но течение было слишком сильным. Халима в смертельном ужасе обнимала шею Ахримана. Они плыли все ближе к аламутским скалам. Его глаза, привыкшие к темноте, уже распознавали ближний берег. Ахриман напрягал все силы, чтобы добраться до него. Все напрасно. Он отчаянно заревел и выпустил свой груз. Руки разорвали объятие, и тело исчезло в волнах. Но и Ахриман сам был уже среди высоких скал. Он добрался до них, но его когти скользили по гладкой скале. Он пытался плыть против течения, назад, к берегу садов, но выбился из сил. Водоворот закружил его и унес в глубину.

С ужасом в глазах Сара и Рокайя вернулись. У входа их встретила Зофана. Они расплакались.

– Ее больше нет. Бросилась в воду. В поток.

– О, Аллах, Аллах! Но ни слова. Парень проснулся и ведет себя странно. Не похоже, чтобы он считал нас гуриями. Что же скажет Сайидна!

Они вытерли слезы и пошли за Зофаной.

Обейда сидел на подушках, самоуверенно обнимал то Фатиму, то Джовайру, при этом высокомерно посмеиваясь. Зря старались они опоить его. Он едва смочил губы вином.

Затем он начал с хитрой усмешкой рассказывать о жизни в Аламуте, внимательно наблюдая за выражениями лиц девушек. Когда он упомянул Сулеймана и Юсуфа, он заметил, что некоторые переглянулись. С каким-то злорадным наслаждением описывал он, как те сегодня утром отправились в рай. Он видел, как они бледнели и напрасно пытались скрыть свои чувства. При этом он чувствовал некое удовлетворение. Его терзала мысль о том, что те двое насладились сладостью этих красавиц до него.

И вот он увидел Сару и вздрогнул. «Это черная Сара, о которой рассказывал Сулейман, хотя теперь ее зовут иначе», – сказал он про себя. Кровь предков заговорила в нем. Так, должно быть, выглядели рабыни их вельмож.

Он вытянул руку, схватил ее за запястье и резко притянул к себе. Его ноздри широко раздувались. Он сорвал с нее розовое покрывало и так крепко сжал в объятиях, что у обоих кости захрустели. Потом, когда желание победило его, он закричал, как кот, и зверски набросился на нее. Сара при этом забыла о судьбе Халимы.

Теперь его было легко напоить. Бессильно и безвольно брал он все, что ему подавали. Усталость свалила его, и он вскоре задремал.

– Рокайя! Быстро найди Мириам! Все ей расскажи! Что Халима бросилась в реку и что Обейда не верит.

У берега канала была привязана лодка. В ней сидел Моад. Рокайя тоже запрыгнула в лодку:

– Вези меня к Мириам! Немедленно!

– Мириам у Сайидна.

– Тем лучше.

И лодка рассекла водную гладь.

По пути они встретили Мустафу, который вез Апаму из другого сада.

– Халима утонула в потоке! – закричала ей Рокая.

– Что ты говоришь?

Рокая повторила. Старуха и евнухи ужаснулись.

– Покажи, где! Может, мы еще можем спасти ее.

– Слишком поздно. Ее уже давно унесло за пределы крепости.

– Аллах, Аллах! Зачем все это?

Мустафа выпустил весла и закрыл лицо руками.

* * *

Хасан и Мириам долго молча сидели в маленькой беседке. Наконец он прервал молчание.

– Ты еще не знаешь, – сказал он, – что мои великие да’и той ночью, когда я послал первых фидаинов рай, хотели сбросить меня с башни в Шахруд?

Мириам удивленно посмотрела на него:

– Почему?

– Потому что не могли понять, что человек сам перед собой обязан довести до конца начатое им однажды.

– Это значит, они ужаснулись твоему поступку. Что ты с ними сделал?

– Что я с ними сделал? Ну, они гуляют по крепости, как и раньше. Мы все полны злых желаний. Поэтому я и не обиделся на них. Да и что бы они мне сделали? Наше общее спасение зависит от правильной работы созданного мной механизма. Чтобы ему удалось уничтожить и нашего самого заклятого врага.

Он почти неслышно засмеялся:

– Это значит – моего старого соперника, моего заклятого врага, моего смертельного врага.

– Я знаю, о ком ты, – пробормотала она.

Снова долго молчали. Он знал, что тяготит Мириам. Но сам избегал щекотливой темы, да и она не решалась заговорить об этом. Лишь через некоторое время она спросила:

– Скажи, что ты сделал с первыми троими, которые побывали в садах?

– Юсуф и Сулейман сегодня утром подорвали дух султанской армии, которая осаждает нас.

Она посмотрела на него так, словно пытаясь прочесть его мысли:

– Ты убил их?

– Нет, они сами. И были при этом счастливы.

– Ты жестокий зверь. Говори.

Он повиновался. Она слушала его с ужасом и изумлением.

– И ты ничего не почувствовал, когда пожертвовал двумя людьми, которые были преданы тебе до смерти?

Она видела, что ему тяжело и что он защищается.

– Тебе этого не понять. Я должен был завершить начатое. Но когда я дал приказ фидаинам, я и сам ужаснулся. Что-то во мне заговорило: «Если есть над нами высшая власть, она не допустит этого. Или солнце погаснет, или земля затрясется. Крепость разрушится и похоронит тебя с твоим войском...» И скажу я тебе, в душе я дрожал, как дрожит ребенок перед призраками. Я ждал хоть малейшего знамения. И правда, если бы произошло хоть что-нибудь, если бы в тот момент, например, облако внезапно закрыло солнце или если бы вдруг поднялся ветер, я бы передумал. Когда все случилось, я по-прежнему ожидал удара. Но солнце точно так же светило на меня, на Аламут и на мертвые тела передо мной. Я думал: или нет над нами высшей власти, или же она бесконечно равнодушна ко всему, что тут, внизу, происходит. Или же смотрит милостиво на мои поступки. Тогда я понял, что я по-прежнему где-то в глубине души верил в некое божество. Но это божество было совсем другим, чем в юности. Оно было самим светом, движущимся в тысяче противоположных направлений, но все же строго заключенным в меры и числа. Безграничным в своих границах. Огромный хаос в стеклянной миске. Страшный, хохочущий дракон. И тогда я понял, что всю свою жизнь я втайне служил ему.

Он смотрел куда-то мимо нее, с широко открытыми глазами, словно видя перед собой невиданные чудеса.

«Безумный шайтан», – подумала Мириам.

– Где ибн Тахир?

Хасан опустил глаза.

– Ты послал его к своему «заклятому врагу»?

Теперь он пристально посмотрел на нее.

– Разве ты не говорила когда-то, что ты ни во что на свете не веришь и ничего не боишься? Где теперь твоя сила, когда нужно нести бремя поступков, которое несу я? Твое сердце способно на малое. Но иногда нужно быть способным и на великое.

Тогда к берегу пристал Моад. Рокайя подбежала к Мириам, по-прежнему дрожа. Не взглянув на Хасана, она закричала:

– Халима бросилась в поток!

Мириам схватилась за сердце. Она посмотрела на Хасана, словно говоря: «Это твоих рук дело!»

Хасан тоже вздрогнул. Он хотел слышать подробности.

– Увидев, что вместо Сулеймана принесли Обейду, она убежала? А Обейда не верит, что он в раю, говоришь?

Он посмотрел на Мириам. Та закрыла лицо руками и сотрясалась от рыданий.

Он выпрямился:

– Смотрите, чтобы отныне все шло гладко!

Хасан пошел к берегу, где его в лодке ждал Ади.

– Обратно! В замок! – приказал он.

* * *

– Того, из среднего сада, задушите, – сказал Хасан евнухам, – когда останетесь с ним наедине. Обыщите его и принесите мне все, что найдете у него. Потом похороните рядом с теми двумя в дальнем конце садов, у подножья горы. Тех двоих из других садов привезите обратно.

Строгий и мрачный, приказал он поднять себя на башню. С башни он дал знак, что юношам пора покинуть сады. Ему было хорошо, что рядом нет Абу Али и Бузург-Умида. О чем ему еще с ними говорить? Миру он должен будет оставить пояснение и оправдание своих поступков. Верующим он должен будет написать сборник своих умозаключений, простым языком, в притчах. Своим наследникам он должен будет объяснить последние тайны. Его ждало много работы. А жизнь коротка, и он был уже стар.

До смерти измученный, вернулся он в свою комнату. Упал на кровать и попытался уснуть. Не удалось. Днем он ничего не боялся. Теперь же перед ним во всех подробностях возникло лицо Сулеймана. Да, он выглядел счастливым. Но через мгновение жизнь в нем угасла. Великий бог! Какое страшное испытание!

От жути пот выступил на лбу Хасана. Теперь он видел ибн Тахира, как тот скачет, подгоняемый своими мыслями, в Нехавенд. Да, там жил его смертельный враг. Его противоположность. Великий визирь Низам аль-Мульк, великолепный и светлый ум, исповедовавший все, что человечество считало важным и хорошим. И все же где-то в глубине его души скрывалась большая ложь. Он угождал народу и его верованиям вопреки некоему более высокому убеждению, которое было в нем, и Хасан это знал. Он завоевал сердце народа и стал могущественен. Он достиг этого добротой, великодушием, некоторыми уступками дешевым желаниям народа. Было ли место для кого-то еще, равного ему? Низам аль-Мульк во всем опередил его. Что ему еще оставалось, кроме как удариться в противоположное? «Он улыбающийся, я мрачный. Он снисходителен, я тверд. Он мил, я страшен». Однако Хасан знал, что и великий визирь может быть безжалостен и беспощаден. Даже больше, чем он. «Если потесню визиря, стану единственным правителем в Иране».

– Скорее бы ночь закончилась! – вздохнул он. Надел плащ и снова вышел на крышу башни.

Посмотрел на сады. Евнухи как раз снимали фонарики. Затем повернулся к подножью гор. Там горели огни. Мороз пробежал по коже. «Мертвых хоронят», – сказал он про себя. Неизмеримый ужас охватил его от мысли, что и он однажды исчезнет в пустоте.

«Мы ничего не знаем наверняка, – подумал Хасан. – Звезды над нами немы. Нам остаются лишь догадки, мы поддаемся заблуждениям. Страшен бог, правящий нами».

Он вернулся в свои покои и заглянул в подъемную камеру. Джафар и Абдур Ахман крепко спали. Он снял с них покрывала. Светильник в его комнате тускло освещал их усталые лица. Он долго смотрел на них.

– Действительно, человек – самое причудливое существо в мире, – прошептал он. – Хочет летать, как орел, но не имеет орлиных крыльев. Хочет быть сильным, как лев, но не имеет его лап. Каким же несовершенным ты создал его, господь! И в наказание ты дал ему еще и разум и силу, чтобы осознать свою беспомощность.

Хасан снова лег и постарался уснуть. Но лишь к утру он наконец задремал.

* * *

– Ибн Саббах – настоящий пророк. Он верит в некоего бога, – сказал тем вечером Абу Али Бузург-Умиду, почти по-детски посмотрев на него. Затем доверительным тоном продолжал: – Видишь, я в нем не ошибся. Хоть он и вел такие безбожные речи, я всегда верил, что лишь он может вести за собой исмаилитов. Ведь лишь у него есть такое большое сердце, которое нужно для этого. Слава Аллаху! У нас есть пророк!

– Страшный пророк, да уж, – забормотал Бузург-Умид.

– Мухаммед был не менее страшен. Тысячи отправлял на смерть. И все же все в него верили. А теперь ожидают Махди.

– А ты что, тоже его ожидаешь?

Абу Али лукаво усмехнулся и ответил:

– Народ никогда никого не ожидал просто так. Поверь. Об этом свидетельствует история. Будь хороший, будь страшный, он придет, когда его призовет желание тысяч и тысяч сердец. В этом скрыта большая тайна человечества. Не знаешь, ни когда, ни откуда он придет. Внезапно он просто появится.

– Похоже, и тебя начало охватывать какое-то безумие. Ты веришь! Хотя и знаешь, что человечество живет в вечном самообмане!

– Если он верит, почему бы и мне не верить?

– Вроде вы все давно этого хотели!

– Да’и нам не доверяют, думают, что мы заодно с повелителем. Ключ к фидаинам у него. Мы должны вернуться к нему.

– Мне не особо нравятся эти метания. Но ты прав. У да’и нам не на что рассчитывать. Своих людей у нас нет. Значит, наше место – рядом с повелителем.

* * *

Тем временем девушки дома отчаянно оплакивали Халиму. Они собрались вокруг бассейна, и Фатима рассказывала им, как все произошло. Словно ястреб налетел на стаю голубей. Робко склонив головы друг к другу, они горько плакали по бедной подруге. Вернулись и девушки из других садов. Страшное известие заставило их почувствовать, что они все одна семья.

– Халима была лучшей из нас.

– Без нее в садах будет пусто и одиноко.

– Скука смертная будет.

– Как нам вообще жить без нее?

Мириам сидела особняком. Она слушала, что говорили девушки, и у нее на душе было намного тяжелее. Она чувствовала, что совсем обессилела и что жизнь потеряла смысл. Зачем дальше мучиться? Когда начало светать, она сказала девушкам идти спать. А сама нашла острый клинок, пошла в свою ванную, разделась и легла в бассейн. И вскрыла себе вены на запястье.

Теперь ей стало приятно. Вода постепенно становилась красной. С кровью из нее уходила жизнь. Она ощутила сильную усталость. «Спать хочется», – сказала она про себя. Закрыла глаза. Погрузилась в воду.

Когда следующим утром Фатима пришла за Мириам в спальню, она нашла ее, бледную, мертвую, в воде, красной от крови. Крик Фатимы эхом раздался по всему дому. Затем она потеряла сознание.

Примерно в то же время солдат султанской армии привел коней и лошаков напиться к реке. Он заметил в небольшом заливе среди коряг тело молодой девушки, полностью обнаженное. Он вытащил ее на берег и невольно воскликнул:

– Какая красавица!

Тогда же немного подальше он заметил труп большого зверя. «Гепард какой-то», – подумал он. Его он тоже вытащил на берег.

Животные заржали от страха.

– Что ж, пойду доложу командиру.

Люди эмира толпой пришли на берег посмотреть на странную находку.

Старый солдат сказал:

– Это плохой знак. Гепард и дева в объятиях смерти.

Сотник приказал похоронить их рядом.

Восемнадцатая глава

Следующие дни армия эмира по-прежнему лениво обстреливала Аламут. Исмаилиты совсем свыклись с громкими ударами снарядов по стенам крепости. Слова Хасана подтвердились почти буквально. Солдаты, стоявшие на крепостных стенах, взглядом провожали снаряды. Каждый выстрел они оживленно обсуждали, плохие выстрелы сопровождали диким свистом и хохотом, хорошие – громким одобрением. Никто не ощущал ни малейшего страха. С противником они общались знаками. Ибн Вакас, занявший место командира лазутчиков после смерти Обейды, вскоре нашел в этих хороших отношениях с врагом удобную возможность восстановить утраченный прямой контакт с армией эмира. С одним из пленных он послал к людям эмира своего человека. Пленник рассказал, что его товарищам в крепости живется хорошо и что исмаилиты достойно обращаются с ними. Исмаилит же спросил, не хотят ли люди эмира самостоятельно вести торговлю с Аламутом. Денег в крепости было достаточно, и за одну ночь между врагами расцвела оживленная контрабанда.

Вести, которые этим путем получал ибн Вакас, оказались для осажденного Аламута драгоценными. Во-первых, он узнал, что армия эмира насчитывала не тридцать с лишним тысяч воинов, а едва ли половину этого. Во-вторых, даже такому количеству воинов начало не хватать провианта, поэтому солдаты часто жаловались и требовали отступить. Эмир Арслан-Таш был бы не против послать хотя бы тысяч пять солдат обратно в Рей или Казвин. Но, учитывая вести о неуклонной решимости и боевых навыках исмаилитов, он боялся, что численного преимущества будет недостаточно и он разделит судьбу командира авангарда.

Прошло чуть больше недели, когда в лагерь эмира прискакал гонец со страшной вестью, что некий исмаилит заколол великого визиря посреди его собственного войска в Нехавенде. Арслан-Таш застыл, будто громом пораженный. Воображение мгновенно нарисовало ему коварного убийцу, который собирается прийти и за ним. Холодный пот выступил на его лбу.

– Позовите Абу Джафара! – приказал он.

Сотник пришел.

– Ты слышал? – без предисловий спросил его эмир.

– Слышал, светлость. Низам аль-Мульк убит.

– Что сказал аламутский господин?

– Что знает о визире кое-что, что твоя светлость узнает лишь через шесть или даже двенадцать дней. Пусть тогда вспомнит обо мне и о моем послании.

– О, Аллах, Аллах! Он все знал уже тогда. Он сам послал убийцу в Нехавенд. Что такого он имел в виду, говоря, пусть я вспомню о нем?

– Боюсь, ничего хорошего это для тебя не значит.

Эмир прикрыл глаза руками. Затем, словно олень, побежал к выходу.

– Начальник стражи! Быстро! Увеличь свои отряды в десять раз. Пусть никто не выпускает из рук оружия. Поставь караулы повсюду вокруг. Никого не пропускай, кроме моих офицеров и тех, кого я сам позову.

Потом он вернулся к Абу Джафару:

– Позови барабанщиков! Все солдаты должны быть в боевой готовности. Кто будет поддерживать какой-либо контакт с Аламутом, будет немедленно обезглавлен.

Не успел Абу Джафар исполнить приказ, как в шатер влетел офицер:

– Измена! Воины, отвечавшие за катапульты, оседлали коней и лошаков и бежали на юг. Офицеров, попытавшихся остановить их, они избили, повалили на землю и связали.

Арслан-Таш схватился за голову:

– Ты, пес! Сукин сын! Как ты мог это допустить?

Офицер сердито насупился:

– Они голодны. С таким могущественным пророком, как господин с гор, они не хотят воевать.

– Скажите тогда, что мне делать?

Абу Джафар сухо ответил:

– Великий визирь, самый заклятый враг исмаилитов, мертв. К власти пришел Тадж аль-Мульк. Он благосклонен к повелителю Аламута.

– Что ты имеешь в виду?

– Солдаты, умевшие управлять осадными машинами, бежали. Зачем теперь сидеть вокруг крепости?

Арслан-Таш вздохнул с заметным облегчением. Скорее, исключительно из чувства долга он воскликнул:

– Значит, ты советуешь мне позорный побег?

– Нет, твоя светлость. Просто со смертью визиря ситуация значительно изменилась. Мы должны подождать, что прикажет султан и новый визирь.

– Это другое дело.

Он собрал офицеров. Большинство было за отступление. Солдаты были против войны с исмаилитами.

– Хорошо, – сказал он. – Пусть собирают палатки, и пусть вся армия незаметно готовится к отступлению.

Следующим утром солнце осветило пустое, безлюдное плоскогорье. Лишь вытоптанная земля и бесчисленные огнища лагерных костров напоминали о том, что еще вчера там стояло лагерем многочисленное войско.

* * *

Ибн Вакас от своих лазутчиков немедленно узнал о смерти великого визиря.

– Исмаилит убил великого визиря посреди его собственного лагеря! Армия султана, стоящая у Аламута, распадается!

Эта весть за мгновение облетела всю крепость. Ибн Вакас передал известие Абу Али. Тот нашел Бузург-Умида.

– Ибн Тахир исполнил приказ. Низам аль-Мульк мертв!

Они пошли к Хасану оповестить его.

С тех пор как верховный повелитель узнал, что Мириам в ванной вскрыла себе вены, он еще больше погрузился в свое одиночество. Его механизм, конечно, работал по плану, но в то же время захватывал в свои тиски и тех, кого не нужно было. Первая жертва повлекла за собой вторую, а та – третью. Хасан чувствовал, что уже не управляет механизмом полностью, что тот выходит за пределы его власти, уничтожая тех, кто был ему дорог и в ком он нуждался.

И вот он стоял здесь, одинокий и пугающий даже своих собственных людей. После самоубийства Мириам он ощутил, что ушел последний человек, с которым он мог быть самим собой. Вот бы с ним был Омар Хайям! Что бы он сказал о его поступках? Наверняка он бы их не одобрил, но понял бы. А именно это важнее одобрения.

Великие да’и вошли в комнату Хасана. По их торжественному виду он понял, что они принесли важные известия.

– Армия эмира бежит сломя голову. Твой исмаилит убил великого визиря.

Хасан вздрогнул. Первого из тех троих, связанных юношеской клятвой, больше не было. Теперь его путь был свободен.

– Однако, – зашептал Хасан. – Смерть этого шайтана – начало счастья.

Все трое немного помолчали. Потом он спросил:

– Вы слышали, что стало с тем, кто это сделал?

Бузург-Умид пожал плечами:

– Не слышали. Но разве это не очевидно?

Хасан посмотрел им в глаза, пытаясь прочитать мысли. Лицо Абу Али выражало преданность и доверие. Лицо Бузург-Умида – признание, граничащее с восхищением.

Он выдохнул с облегчением:

– Передайте исмаилитам, пусть отныне почитают ибн Тахира как нашего достойнейшего мученика. Кроме его имени, пусть не забывают в своих молитвах Сулеймана и Юсуфа. Это мой приказ. Теперь нас ждет стремительный взлет. Все осажденные крепости будут освобождены. Гонец должен немедленно отправиться в Зур Гумбадан. Хусейн Аль-Каини должен быть отмщен. Как только Кызыл Саруг отступит от крепости, пусть моего сына отправят с караваном сюда, в Аламут.

Он отпустил да’и, а сам пошел на верх башни, откуда наблюдал за отступлением отрядов эмира.

Следующим утром гонцы понеслись во все крепости исмаилитов. Ибн Вакас получил задание установить связь с Рудбаром.

Когда день клонился к вечеру, Абу Али, весь запыхавшийся, прибежал к верховному повелителю.

– Случилось нечто непостижимое, – заговорил он издалека. – Ибн Тахир вернулся в крепость.

* * *

Ночь после нападения на великого визиря была для ибн Тахира самой страшной в жизни. Весь избитый и израненный, связанный по рукам и ногам, лежал он, прикованный к центральному столбу шатра. Его терзали отчаянные мысли. Ему казалось, что он слышит издевательский хохот аламутского старца. Как он мог быть так слеп, что с самого начала не заметил обмана? Аллах, Аллах! Разве мог он подумать, что религиозный предводитель, который, как все его люди верили, служит правде и справедливости, может быть таким подлым обманщиком! Таким хладнокровным, расчетливым шарлатаном! А Мириам, создание ангельской красоты, его помощница, в десять раз гнуснее его, если для своих подлых целей использовала такое возвышенное чувство, как любовь. О, как безгранично ибн Тахир презирал ее теперь!

Ночь тянулась бесконечно. Ноющая боль не прекращалась, а сон все не приходил. Была ли Мириам любовницей страшного старика? Смеялись ли они вместе над его детской доверчивостью? А он, ибн Тахир, писал ей тогда стихи! Мечтал о ней, тосковал по ней и умирал. И, может быть, все это время подлый старик играл с ней, распалял с ней свою похоть, наслаждался вином и ее очарованием, отправляя при этом на смерть тех, кто верил в него, уважал его и любил. Аллах, Аллах, какой ужасной оказалась правда!

Но как это все было возможно? Разве нет над нами никого, кто карал бы за такие преступления? Никого, кто положил бы конец этой гнусности?

Мириам – блудница! Эта мысль была самой невыносимой. Вся ее красота, весь ее ум, вся ее прелесть лишь приманка для такого глупца, как он! Такого позора он не мог снести. Поэтому ему нужно в Аламут, свести счеты со стариком. Он убийца, поэтому сам заслуживает смерти. Чего ему бояться?

Ах, и все же! Разве не была красота Мириам сладчайшим чудом? Какое сильное пламя она разожгла в нем! Она пробудила в нем огромную, доселе неизвестную силу. И вот теперь – правда раскрыта. О, вот бы он мог еще раз обнять ее. В миг наслаждения раздавить, задушить ее!

На следующий день ему сообщили, что великий визирь умер. В Аламут ибн Тахира еще не послали. Ждали, что предпримет султан.

Султан Мелик-шах, находясь уже на полпути к Багдаду, немедленно прервал свое путешествие, когда узнал, что Низам аль-Мульк был убит. Через два дня он уже вернулся в Нехавенд.

На высоком помосте, под небесно-голубым балдахином, среди бесчисленных знамен, венков и знаков отличия лежало тело визиря, надушенное, помазанное и временно забальзамированное, одетое в пурпур, с красным тюрбаном на голове. Черная шапочка и ящичек с пером и чернилами, почетные знаки визиря, были поставлены к его ногам. Восковое лицо, обрамленное красивой белой бородой, выражало благородство и наполненное достоинством спокойствие.

Один за другим прибывали его сыновья на самых быстрых конях со всех концов страны. Опускались перед отцом на колени и целовали его холодные, затвердевшие пальцы. Плач и причитания раздавались вокруг помоста.

Увидев труп своего визиря, султан заплакал как дитя. Тридцать лет служил покойный его семье! «Отец-правитель – атабек», этот титул принадлежал ему по праву! Теперь султан горько сожалел о том, как жестоко обходился с ним в последний год. Как он мог допустить, чтобы женщина вмешивалась в государственные дела?! Лучше бы держал ее взаперти в гареме, как и всех остальных.

В лагере султан узнал подробности страшного убийства. Хасан показал свое настоящее лицо! С какой легкостью убийца мог бы вместо визиря найти его! Ему было жутко. Нет, нельзя позволить этому злодейству разрастись. Хасан должен исчезнуть! И все исмаилиты с ним. Все их крепости должны быть разрушены до основания.

Он позволил сыновьям визиря перевезти тело отца в Исфахан и там похоронить с почестями. Что касается убийцы, все считали, что тот должен исполнить последний приказ покойного.

– В Аламуте он в любом случае погибнет, – говорили они. Поэтому султан велел привести ибн Тахира к нему.

Связанного и всего в синяках и крови от ударов и ран, его втолкнули в шатер султана. Султан удивился, увидев ибн Тахира. За долгие годы правления он научился быстро разбираться в людях. А по этому исмаилиту нельзя было сказать, что он убийца.

– Как ты мог совершить такое ужасное преступление?

Ибн Тахир не спеша рассказал. В его словах не было ничего наигранного или притворного. Султана прошибал холодный пот. Он хорошо знал историю. Но этот рассказ был самым жутким из всех, что он когда-либо слышал.

– Понимаешь теперь, что ты был лишь орудием в руках подлого старца с гор? – спросил он ибн Тахира, когда тот кончил рассказ.

– Мое единственное желание – искупить свое преступление и спасти мир от аламутского чудовища.

– Я доверяю тебе и отправляю тебя в путь. Тридцать воинов сопроводят тебя в Аламут. Приложи все усилия, чтобы не выдать себя раньше времени. Укрощай свой гнев, пока тебя не приведут к повелителю. Ты решительный и умный юноша. У тебя все получится.

Разобравшись со всем, султан продолжил свое путешествие в Багдад.

* * *

Тридцать воинов, сопровождающих ибн Тахира в Аламут, ехали с необычайной скоростью. И, несмотря на это, весть о смерти визиря опередила их на день. Между Реем и Казвином им навстречу попались целые толпы солдат, возвращавшиеся из-под стен Аламута. От солдат они узнали, как подействовала весть на эмира и его армию. Значит, была опасность попасться в руки какому-нибудь отряду исмаилитов.

Ибн Тахир сказал:

– Я знаю тайный путь по ту сторону Шахруда. Там мы смогли бы проехать более-менее безопасно.

Он повел их к мелководью, по которому они смогли перейти реку вброд. Они доехали до тропы, вившейся у подножья гор вдоль реки, среди камней и зарослей. Они продолжали путь к Аламуту, пока воин, ехавший первым, не сообщил, что навстречу едет всадник. Они попрятались в зарослях по обеим сторонам дороги и засели в засаде.

Теперь и ибн Тахир увидел всадника, приближавшегося к ним. Он узнал ибн Вакаса. Странная тревога охватила ибн Тахира. «Наверняка Сайидна послал его в Рудбар», – подумал ибн Тахир. Какая-то часть его втайне желала, – за что он себя корил, – чтобы фидаин не попал в засаду. «В конце концов, ибн Вакас не виноват, – утешал ибн Тахир себя. – Он, как и я, жертва старого шарлатана». Несмотря на это, его все еще не покидало какое-то странное ощущение принадлежности к аламутскому миру.

Ибн Вакас подъехал к засаде. Со всех сторон его молниеносно окружили. Ибн Вакас был слишком близко, чтобы мог использовать копье, поэтому положил его на землю и выхватил саблю.

– Прииди, аль-Махди!

Прокричав это, он бросился на нападавших. Стоявшие поблизости в страхе отскочили, увидев такой отпор. Ибн Тахир побледнел. Все в нем сжалось. Он вспомнил свой первый бой перед крепостью. Тогда он вырвал у турок знамя. Память нарисовала ему Сулеймана, как тот упал на землю и ревел от гнева, когда Абу Сорака не пустил его в бой. Он видел восходящее величие и могущество исмаилизма. Теперь тысячеглавое войско султана разбежалось от Аламута. Новый пророк подал голос в Иране. Великий и страшный пророк... Ибн Тахир опустил голову на шею коня и заплакал...

Тем временем ибн Вакасу, смело оборонявшемуся, почти удалось вырваться. Удары его сабли градом сыпались на щиты и шлемы нападавших. Тогда один из них соскочил с коня, схватил копье фидаина и всадил в живот его коня. Конь поднялся на дыбы и повалился, придавив своего наездника. Ибн Вакас быстро вылез из-под коня, но удар дубиной по голове лишил его сознания. Воины связали ибн Вакаса. Затем его рану промыли и с помощью воды привели в чувство.

Когда он открыл глаза, увидел перед собой только ибн Тахира. Он вспомнил, что того вчера провозгласили мучеником, и ужаснулся.

– Значит, я мертв? – робко спросил он.

Тогда к нему подошел командир неприятельского отряда. Ибн Вакас широко раскрыл глаза. Затем усталость одолела его, и он откинулся назад.

Ибн Тахир потряс его за плечо:

– Проснись, ибн Вакас. Ты что, не узнаешь меня?

Раненому принесли воды. Тот жадно выпил ее:

– Ты ибн Тахир? И ты не мертв? Что ты делаешь с ними?

Он показал на вражеского офицера.

– Возвращаюсь в Аламут, чтобы зарезать самого большого лжеца и шарлатана всех времен. Хасан ибн Саббах не пророк, а подлый мошенник. Рай, в который он отвел нас, – это сады давних дейлемских королей за крепостью.

Ибн Вакас слушал это, и его лицо искривила презрительная усмешка.

– Предатель!

Ибн Тахир покраснел:

– Ты мне не веришь?

– Я верю лишь в клятву, которую дал Сайидна.

– Но он же нас обманул! Разве может быть такая клятва действительной?

– С ней мы победили армию султана. Теперь все враги исмаилизма трепещут перед нами.

– За это благодарите нас. Я убил великого визиря.

– Нам сказали. Поэтому верховный повелитель провозгласил тебя мучеником. А ты теперь возвращаешься, чтобы убить и его?

– Если бы я раньше знал то, что знаю теперь, я бы убил только его.

– Убить его?! По его приказу на наших глазах Сулейман заколол себя, а Юсуф бросился с башни. И лица обоих даже после смерти выражали наивысшее блаженство.

– О, этот бессердечный убийца! Скорее, скорее! Чем быстрее я всажу нож ему в кишки, тем быстрее мир будет спасен от этого ужаса!

Они продолжили путь. Примерно в полуфарсанге от Аламута остановились.

– Ты иди в крепость, – сказал командир отряда. – Пленника мы возьмем в заложники. Желаю тебе, чтобы твоя месть удалась. Пусть Аллах даст тебе легкую смерть.

Ибн Тахир на коне перешел через реку. На другом берегу он нашел место, где спрятал свою одежду, когда покидал крепость. Переоделся и поехал к ущелью. Глаза его спутников следили за ним, пока он не скрылся из виду. Затем командир приказал возвращаться в Рей.

Стража на башне перед ущельем узнала его и пропустила. Из крепости опустили мост. Увидев ибн Тахира, солдаты смотрели на него с таким удивлением, будто он вернулся с того света.

– Я должен поговорить с Сайидна. Немедленно! – сразу сказал он офицеру в карауле. – Я несу очень важные вести из лагеря султана.

Офицер поспешил с новостью к Абу Али, а тот – к Хасану.

Ибн Тахир ожидал, мрачный и решительный. Желание расплатиться с обманщиком было сильнее страха. Он невольно ощупал короткий меч, висевший под халатом. За поясом был спрятан кинжал, а в рукаве отравленный стилос, которым он заколол великого визиря.

* * *

Узнав, что ибн Тахир вернулся, Хасан безмолвно застыл. Он уставился на Абу Али, словно не видя его. Мысленно перебирал он все возможности, пытаясь понять неслыханное событие, будто мышь, ищущая выход из ловушки, в которую попалась. Наконец он инстинктивно догадался, что случилось.

– Иди. Пусть ибн Тахир придет ко мне. Прикажи страже беспрепятственно его пропустить.

Пять своих евнухов он спрятал за завесу в передней. Он велел им схватить человека, который войдет, разоружить и связать.

И стал ждать.

Услышав, что верховный повелитель зовет его к себе и что путь открыт, ибн Тахир мгновенно собрался с духом. «Я должен достичь своей цели, – сказал он про себя. – И помоги мне Аллах!» Он вспомнил тренировки с Абдуль-Маликом. Он учитывал вероятность, что Хасан устроит ему ловушку. Лишь бы добраться до комнаты!

Бледный, полный решимости, вошел он в башню повелителя. Одной рукой он касался рукояти меча под халатом, другую руку держал наготове, чтобы быстро схватить кинжал. Он лишь слегка замедлил шаг, проходя мимо темнокожих стражников. Они стояли неподвижно у каждого входа и в начале каждого коридора. Он поборол желание оглянуться. Поэтому шел все быстрее.

По лестнице он поднялся наверх. Даже жуткий стражник с дубинкой на конце лестницы не обратил на него внимания. Теперь ибн Тахир должен был действовать со всей решимостью, что бы ни случилось. Он быстро миновал коридор. У передней стоял стражник. Тот приподнял завесу и жестом указал ему войти.

По его спине пробежали мурашки. «Быстро, быстро! – говорил он себе. – Поскорее покончить с этим». Осторожно, решительно, со сжатыми губами, он вошел.

Удары тяжелых кулаков обрушились на него. Его пытались схватить за запястье. Сильным рывком он освободился и выхватил меч. Удар по затылку свалил его наземь. Великаны набросились на него и связали по рукам и ногам.

– О, я глупец! – застонал ибн Тахир. В страхе, в бессильном гневе скрипел он зубами.

Хасан вышел из своей комнаты:

– Приказ выполнен, Сайидна.

– Хорошо. Идите в коридор и подождите там.

Он посмотрел на ибн Тахира, лежавшего перед ним на полу, и как-то по-особенному улыбнулся ему.

– Злодей! Палач невинных! Разве тебе недостаточно крови?!

Хасан спросил его, словно пропустив оскорбления мимо ушей:

– Ты исполнил приказ?

– Зачем ты спрашиваешь, обманщик? Ты сам прекрасно знаешь, как ты меня провел.

– Ладно. Как тебе удалось вернуться?

Ибн Тахир болезненно захохотал:

– Так тебя это волнует? Я просто вернулся. Пришел, чтобы засадить тебе кинжал в кишки.

– Трудновато будет, герой мой.

– Вижу. Я снова оказался глупцом.

– Почему? Будучи фидаином, ты был посвящен смерти. Мы провозгласили тебя мучеником. А ты приходишь сбить нас с толку. Придется поскорее отправить тебя в обещанный рай.

– Я знаю. Лжец! Ты водил нас в сады дейлемских королей и, как какой-то базарный лицедей, врал нам, что открыл нам врата рая. А я из-за этого пошел зарезать благородного человека, который в свой смертный час сделал доброе дело, открыв мне глаза. Какой ужас!

– Успокойся, ибн Тахир. В заблуждении, подобном твоему, живет почти все человечество.

– И как не жить?! Если людей используют те, кому они больше всего доверяют?! О, как я тебе верил! Я мог бы подумать о тебе, о ком половина исламского мира говорила как о пророке, что угодно, кроме того, что ты плут и обманщик. Что ты намеренно вводишь своих преданных приверженцев в заблуждение! Что используешь их преданность в своих преступных целях!

– У тебя есть еще какое-то пожелание?

– Будь ты проклят!

Хасан улыбнулся:

– Таких слов я меньше всего боюсь.

Ибн Тахир обессилел. Он кое-как успокоился.

– Кое о чем я бы хотел спросить, пока ты не убил меня.

– Спрашивай.

– Как ты мог выдумать такую подлость именно для нас – тех, кто был предан тебе душой и телом?

– Хочешь услышать серьезный ответ?

– Да. Хочу.

– Тогда слушай... Пусть это будет последней милостью для тебя. Своим приверженцам я говорил, что я из арабского рода. Мои противники доказывали, что это не так. И это правда. Мне пришлось вести себя так, потому что вы, иранцы, стыдитесь своего происхождения. Ведь тот, кто происходит из земель Пророка, пусть он и самый жалкий нищий, кажется вам намного благороднее. Ведь вы забыли, что вы потомки Рустама и Сухраба, Минучехера и Фаридуна; что вы наследники славы иранских царей, Хосровов, Фархадов, и пехлеванов. Вы забыли, что ваш язык – прекрасный язык пехлеви, язык Фирдоуси, Ансари и бесчисленных других поэтов. Сначала вы переняли веру и духовную культуру от арабов. А теперь вы покорились туркам, тем конокрадам из Туркестана! Уже полвека вы, гордые сыны Заратустры, позволяете править вами сельджукским псам! В юности мы с визирем, которого ты убил, и с Омаром Хайямом поклялись, что сделаем все, что будет в наших силах, чтобы низвергнуть сельджукских самозванцев. Мы решили постараться занять как можно более высокие посты, чтобы стать как можно влиятельнее и помогать друг другу. Я искал орудие власти у приверженцев Али, противостоящих Багдаду, а значит, и сельджукам. А визирь пошел к ним на службу. Сначала я думал, что этот способ он выбрал, чтобы исполнить нашу клятву. Но глянь! Когда я призвал его к ответу, он смеялся надо мной и удивлялся, что я все еще цепляюсь за «те ребячества». Он оказал мне лишь ту услугу, что помог устроиться при дворе. Но вскоре ему пришлось заметить, что я остался верен нашим давним решениям. Он переиграл меня и изгнал со двора. А увидев, что мое влияние растет, решил уничтожить меня. Десять тысяч золотых пообещал он за мою голову! Вот так погибла наша юношеская мечта. Визирь сидел у кормушки, прислуживая иностранцам; Омар Хайям пил вино, любил женщин, плакал по утраченной свободе и смеялся надо всем миром. А я не сдавался. Но этот опыт и многие другие помогли мне окончательно прозреть. Я понял, что народ бесполезен и ленив и что не стоит жертвовать собой ради него. Я зря кричал и призывал. Думаешь, подавляющему большинству людей есть дело до правды? Какое там! Они хотят спокойствия для себя и баек для своего голодного воображения. А что справедливость? Им все равно, лишь бы ты угождал их личным нуждам. Я больше не хотел обманываться. Если человечество таково, тогда используй его слабости для достижения своей высокой цели, что было бы и людям на пользу, которой они, однако, не осознают. Я играл на глупости и доверчивости людей. На их тяге к наслаждениям, на их самолюбивых желаниях. И двери передо мной отворились настежь. Я стал народным пророком, таким меня знал и ты. Теперь толпы стремятся ко мне. Все мосты за мной сожжены. Я должен идти вперед. Вперед, пока не будет свергнута власть сельджуков... Разве не так? Ты не понимаешь?.. Или?

Ибн Тахир слушал его с широко раскрытыми глазами. Он всего ожидал, но не того, что Хасан будет оправдываться, да еще как оправдываться!

– Ты сказал, что вера фидаинов была крепка. Вовсе нет! Я прожил свои шестьдесят лет в смертельной опасности. И если бы я знал, что своей смертью я освобожу иранский престол от чужаков, я бы несся ей навстречу, не ожидая награды в каком-то раю! Да, в то время. И вот я подумал и понял, что сбрось я с престола одного, его место занял бы другой. Ведь не было никого, кто мог бы воспользоваться моей смертью. Так мне пришлось найти других, которые были бы готовы вместо меня бить по высокопоставленным головам. Добровольно никто бы не пошел. Ведь ни у кого не было такого высокого чувства долга и такой большой гордости, чтобы жертвовать собой для высокой цели. Мне пришлось найти другое средство. Это средство... Это средство – искусственный рай за крепостью – это сады дейлемских королей, как ты совершенно верно сказал ранее. Где в жизни начинается обман и где кончается правда? Трудно сказать. Ты еще слишком молод, чтобы понять. Но если бы у тебя за плечами были мои годы! Тогда ты бы знал, что рай – настоящий для того, кто считает его раем. И его наслаждения в нем – настоящие наслаждения. Если бы ты ничего не узнал, умер бы в этой блаженной убежденности, как умерли Сулейман и Юсуф... Ты что-нибудь понял?

Ибн Тахир, не переставая удивляться, кивнул:

– Кажется, я начинаю понимать тебя. Познание страшно.

– Ты знаешь, что такое Аль-Араф?

– Знаю, Сайидна. Это стена, отделяющая рай от ада.

– Да. Было сказано, что на эту стену попадут те, кто боролся за высокую цель вопреки воле своих родителей и пал с мечом в руке. В рай им нельзя, ад они не заслужили. Их удел – смотреть и на тех, и на других. И познавать! Да, Аль-Араф – это метафора положения всех тех, чьи глаза открылись, и тех, кто имеет смелость действовать согласно своему познанию. Смотри! Когда ты верил, ты был на небесах. Теперь, когда ты видишь и отрицаешь, ты попал в ад. А на Арафе нет места ни для радости, ни для разочарования. Аль-Араф – весы добра и зла. Долог и крут путь, ведущий на него. Мало кому дано заметить этот путь. Еще меньше тех, кто решится пойти по нему. Ведь на Арафе ты останешься один. Это граница между тобой и твоими сочеловеками. Чтобы удержаться там наверху, твое сердце должно стать стальным... Теперь понимаешь?

Ибн Тахир застонал:

– Это страшно.

– Что тебе кажется таким страшным?

– Что познание пришло так поздно. Лишь теперь стоило бы начать жить.

Хасан окинул его быстрым взглядом. Его лицо просияло. Однако в голосе еще трепетало легкое недоверие, когда он спросил:

– Скажем, что бы ты сделал, если бы лишь теперь начал жить?

– Сперва я хотел бы познать все, что доселе познали высшие духом. Я хотел бы изучить все науки, проникнуть во все тайны вселенной и природы. Я посетил бы самые знаменитые школы мира, исследовал бы все библиотеки...

Хасан улыбнулся:

– А как же любовь? Ты забыл о ней?

Лицо ибн Тахира потемнело.

– Этого зла я бы избегал. У женщин нет стыда.

– Смотри-ка, откуда такие глубокие познания?

– Тебе лучше знать...

– Имеешь в виду Мириам? Тогда знай, что она долго просила за тебя. За всех вас! Ее больше нет. Она вскрыла вены и истекла кровью.

Ибн Тахир откинулся на спину. Его сердце сжималось от горечи. Да, он по-прежнему любил ее.

– Тот, кто хочет на Аль-Араф, должен быть сильнее любви.

– Понимаю.

– Что ты теперь думаешь обо мне?

Ибн Тахир улыбнулся:

– Ты стал мне намного ближе.

– Может, ты теперь понимаешь и то, что значит сорок лет наблюдать за миром, нося в сердце великий замысел? И двадцать лет искать возможность воплотить большую мечту? Такая мечта, такой замысел словно приказ, полученный от неизвестного повелителя. А мир вокруг тебя словно вражеское войско, осаждающее крепость. Ты должен выбраться живым из крепости, чтобы исполнить указ, невзирая на вражеские отряды. Ты должен быть смел, но при этом беречь голову. Отважен и осторожен одновременно... Теперь тебе понятно?

– Да, теперь мне становится ясно, Сайидна.

– Ты по-прежнему думаешь, что я подлый злодей?

– Нет. С той точки зрения, которую ты сейчас открыл для меня, ты не злодей.

– Ты бы набрался смелости отправиться на Аль-Араф?

– Отныне это мое единственное желание.

Хасан подошел к нему и разрезал веревки.

– Встань. Ты свободен.

Ибн Тахир непонимающе смотрел на него.

– Что? Не понимаю... – заикался он.

– Ты свободен!

– Что? Я? Свободен? Тот, кто пришел убить тебя?

– Ибн Тахира больше нет. Теперь ты лишь Авани. Ты начал восхождение на Аль-Араф. Ворон ворону глаза не выклюет.

Ибн Тахир заплакал и бросился к его ногам.

– Прости! Прости!

– Уходи подальше отсюда, сын мой. Учись и познавай. Ничего не бойся. Все предрассудки отбрось. Пусть ничто не будет для тебя ни слишком высоким, ни слишком низким. Берись за все. Будь смел. Когда не останется ничего, что мир мог бы дать тебе, тогда вернись. Может, меня уже не будет. Но мои люди останутся. Тебе будут рады, я позабочусь об этом. Тогда ты будешь уже на Арафе.

Ибн Тахир горячо поцеловал его руку. Хасан поднял ибн Тахира на ноги и долго, глубоко смотрел ему в глаза. Затем обнял его и поцеловал.

– Сын мой... – заикаясь, проговорил он, и глаза его влажно блестели. – Мое старое сердце радо тебе. Я дам тебе денег. Прикажу дать тебе в путь все, что попросишь...

Ибн Тахир был растроган:

– Я мог бы еще раз заглянуть в сады?

– Иди со мной на верх башни.

Они пошли на террасу башни и посмотрели в сады. Ибн Тахир вздохнул. Он больше не мог сдерживаться и заплакал с облегчением, опустив голову на парапет.

Они вернулись, и Хасан дал необходимые распоряжения. Ибн Тахир взял свои вещи. И стихи. Они были его дорогим воспоминанием. В тот же день он покинул крепость, хорошо вооруженный, с запасом денег и груженым ослом. Солнце светило на него в полную силу. Широко открытыми глазами он смотрел вокруг. Весь мир казался ему переродившимся, новым. Он чувствовал себя так, словно ему только что открылась истина. Тысячи вопросов ожидали ответа. Фидаин ибн Тахир действительно умер. Родился философ Авани...

Хасан с неведомым ему, но прекрасным ощущением в сердце вернулся в свои покои. Через некоторое время великие да’и, запыхавшись, прибежали к нему.

– Что это значит? Ты знаешь, что ибн Тахир уехал из крепости? Все его видели.

Хасан весело улыбнулся:

– Вы что-то перепутали. Ваши глаза обманули вас. Ибн Тахир погиб как мученик за дело исмаилитов. Наверное, это кто-то другой уехал. Ничего не знаю... Да, со мной случилось кое-что хорошее, должен поделиться с вами: у меня появился сын...

Великие да’и переглянулись и покачали головами...

* * *

Отряд, сопроводивший ибн Тахира в Аламут, возвращался с пленным ибн Вакасом в Нехавенд. Всю дорогу они справлялись о новостях. Они ждали, когда же разлетится весть об убийстве предводителя исмаилитов. Но весть не приходила.

Потом в Нехавенде Фахр аль-Мульк, сын убитого великого визиря, повелел торжественно казнить ибн Вакаса как его убийцу, чтобы отомстить за смерть своего отца и вместе с тем скрыть побег настоящего преступника...

В это время ибн Тахир уже пересек границу Ирана и прибыл в Индию.

Девятнадцатая глава

Весть об убийстве великого визиря летела со скорыми гонцами из края в край, вызывая страх во всей огромной державе сельджуков. Она имела множество непредвиденных последствий и вызвала общее недоумение и смуту.

Крепость Зур Гумбадан у города Гирдкуха^[34], центр исмаилитов Хузестана, готовая уже было сдаться от голода и жажды, была, как и Аламут, за одну ночь освобождена от осаждающих. Великий визирь, смертельный враг исмаилитов, был мертв. Его наследник, Тадж аль-Мульк, считался другом Хасана. Поэтому отряды Кызыл Саруга прекратили осаду и на свое усмотрение разбрелись еще до получения полководцем каких-либо указаний от султана или от нового визиря. Для гонца Хасана, несшего наследнику Хусейна Аль-Каини, шейху ибн Атташу, приказ о выдаче убийцы великого да’и, путь в крепость был свободен. Уже на следующий день многочисленный и хорошо вооруженный караван со скованным Хосейном отправился в Аламут.

Весть об убийстве великого визиря достигла наконец и старшего сына султана, Баркиярука, застав его в военном походе против мятежников на индийских границах. Он передал командование частью армии своему брату Санджару, а сам с оставшимися отрядами поспешно выехал в Исфахан, чтобы защитить свои наследственные права и предотвратить возможные козни своей мачехи Туркан-хатун и ее визиря Таджа аль-Мулька.

Тем временем Тадж аль-Мульк в Исфахане подготовил все, чтобы провозгласить четырехлетнего Мохаммеда престолонаследником. Главного противника этого замысла больше не было, и у нерешительного султана не было больше никого, кто поддержал бы его волю против требований его младшей и очень решительной жены. Именно в то время он проводил дни в Багдаде среди самых больших праздников и торжеств. Кроме халифа ему поклонилось более тысячи подданных королей, князей и вельмож со всех уголков его царства. Он был на вершине славы и могущества. Даже смерть его долголетнего преданного советника не могла омрачить его ощущения собственного величия. Он не хотел большего. Он был полностью счастлив.

Весть о расходе султанского войска перед Аламутом и Зур Гумбаданом обратила внимание Таджа аль-Мулька на опасность для государства, исходившую от его вчерашнего союзника Хасана. Теперь, когда он занял место Низама аль-Мулька, управителя великой иранской державы, он ощутил полную ответственность за порядок и мир в стране. Строгий приказ султана ударить по исмаилитам со всей беспощадностью пришелся кстати. Он немедленно снял с должностей эмиров Арслан-Таша и Кызыла Сарика, назначив на их места молодых и решительный турецких офицеров, которые должны были собрать и организовать разбредшиеся отряды и вновь нанести удар по Аламуту и Зур Гумбадану.

* * *

– Достаточно было волнений за прошедшее время, – сказал Хасан великим да’и. – Нам нужна передышка, чтобы подготовиться к дальнейшей борьбе. Также нам нужно закрыть образовавшиеся прорехи в нашей системе. Значит, надо попытаться заключить с султаном достойное перемирие.

Фидаин Хальфа был выбран отправиться с письменными условиями мира к султану в Багдад. Хасан сделал ему следующие предложения: вернуть исмаилитам замки и крепости, которые те удерживали до похода на них великого визиря. За разрушенные – султан должен выплатить компенсацию. В качестве ответной услуги Хасан обязуется не захватывать новых стратегических территорий. Также он готов защищать всю северную границу страны от набегов варваров. А султан должен будет ежегодно платить за содержание этого войска пятьдесят тысяч золотых.

Ставя свою печать на письмо, Хасан не мог удержаться от смеха. Он хорошо понимал, что его предложения довольно дерзки. Ему было любопытно, как султан воспримет их. Ведь он требовал от всемогущего иранского правителя не что иное, как плату годового налога!

Несмотря на то что Хальфа был уполномоченным послом, его уже в Хамадане схватили люди султана и закованного погнали в Багдад. Командир личной стражи принес султану письмо от Хасана посреди самого большого торжества. Правитель сорвал с него печать и быстро прочитал. Он побледнел. Его губы затряслись от гнева.

– Как ты посмел явиться ко мне посреди торжества с этим бесстыдством? – заревел он на командира.

Командир стражи пал ниц и просил пощадить его.

– Вот, читай! – кричал султан.

Султан распустил весь двор. Лишь теперь он в полной мере предался гневу. Сорвал завесы и ковры с окон и стен, разбил все, что мог, а потом, обессилевший, с хрипом повалился на подушки.

– Приведите ко мне злодея! – приказал он хрипящим голосом.

Привели Хальфу, связанного и напуганного.

– Кто ты?!

Хальфа, заикаясь, ответил.

– Фидаин?! То есть профессиональный убийца? – простонал султан.

Он вскочил, повалил Хальфу на пол, скакал на нем, все более распаляясь от гнева. Наконец выхватил саблю и изрубил ею несчастного посла.

Вспышка гнева угасла так же быстро, как и началась. Увидев перед собой мертвеца, султан быстро пришел в себя. Он попросил у своего личного писца, а также у командира совета, что ответить на бесстыдную дерзость Хасана.

– Твоему величеству лучше ускорить все военные походы против исмаилитов, – советовал начальник личной стражи.

– Но и на само это бесстыдство стоит ответить, – сказал секретарь. – Позволь от имени твоего величества составить ответ.

Они решили отправить гонца в Аламут. В письме секретарь назвал Хасана убийцей, предателем родины и наемником каирского халифа. Приказал ему незамедлительно освободить все свои крепости, незаконно им захваченные. Иначе от них камня на камне не останется, а исмаилиты будут истреблены вместе со своими женами и детьми. А его самого ждет самое суровое наказание. Это сообщает Хасану в ответ его величество.

Гонцом был избран молодой офицер, некий Халеф из Газни. Он сел на коня и уже за шесть дней добрался до Аламута, меняя коней на каждой остановке в пути.

Минучехер задержал его в своей башне, отнес письмо Абу Али, а тот передал Хасану.

Хасан прочитал его и затем равнодушно показал Абу Али. Приказал позвать и Бузург-Умида. И сказал:

– Султан, ослепленный собственным величием, закрывает глаза перед грозящей ему опасностью. Он не хочет иметь с нами дел. Тем хуже для него.

Он велел заковать гонца и привести к себе.

Халеф сопротивлялся, когда его связывали.

– Это преступление! – закричал он. – Я гонец его величества, султана и шаха Ирана. Связывая меня, вы унижаете его.

Ничего не помогло. Пришлось ему, связанному, предстать перед верховным повелителем.

– Я решительно возражаю против такого обращения, – сказал он с возмущением, оказавшись в передней, где ждали его предводители.

– Где мой гонец? – холодно спросил Хасан.

– Сначала... – попытался Халеф и далее демонстрировать возмущение.

– Где мой гонец?!

Хасан впился глазами в офицера. Его голос был тверд и властен.

Халеф упрямо опустил глаза. Он молчал.

– Ты онемел? Погоди! Сейчас покажу средство, которое развяжет тебе язык.

Он приказал евнуху привести палача с помощниками и с пыточными инструментами. Затем повернулся к великим да’и и стал беззаботно беседовать с ними.

Внезапно Халеф заговорил:

– Я пришел от имени его величества. Я лишь выполняю его указ.

Хасан не обращал внимания на его слова. Даже не посмотрел на него.

Пришел палач с двумя помощниками. Все трое были настоящими великанами. Без промедления начали готовить дыбу. На пол поставили каменную жаровню и раздули в ней угли. В отдельном ящике лежали пыточные инструменты; они неприятно зазвенели, когда их ставили в угол.

У Халефа на лбу проступил пот. Он стал глотать слюну, так что у него во рту вскоре совсем пересохло.

– Откуда мне знать, что с твоим гонцом? – произнес он дрожащим голосом. – Я лишь получил приказ и выполнил его.

Хасан словно оглох.

Когда подготовка к пыткам была окончена, палач сказал:

– Все готово, Сайидна.

– Начни с прижигания!

Палач взял из ящика заостренный железный прут и стал нагревать его на огне.

Халеф закричал:

– Расскажу все, что знаю!

Хасан и на этот раз не отреагировал.

Прут был уже раскален. Палач достал его из огня и поднес к пленному. Увидев это, тот застонал:

– Господин! Пощади! Султан саблей зарубил твоего гонца.

Лишь теперь Хасан повернулся к Халефу. Дал палачу знак отойти.

– Значит, к тебе все же вернулся дар речи? Султан, говоришь, собственноручно зарубил моего посланника? Нехорошо, нехорошо.

Он долго думал, как поставить султана на место. Теперь, когда он смотрел на гонца, в его голове внезапно созрел план.

– Позови лекаря! – приказал он евнуху.

Халеф вздрогнул. Он догадался, что этот приказ не может сулить ему ничего хорошего.

Хасан жестом дал знак великим да’и следовать за ним в его комнату.

– Нельзя останавливаться на полпути, – сказал он им. – Врага нужно бить быстро, чтобы он нас не опередил. Не стоит питать иллюзий. Султан отныне направит все силы на то, чтобы уничтожить нас.

Но что именно он задумал, он им не сказал.

Евнух доложил о приходе Хакима.

– Пусть войдет, – сказал Хасан.

Грек, глубоко поклонившись, вошел в комнату.

– Ты осмотрел пленного? – спросил его Хасан.

– Да. Он ждет здесь, снаружи.

– Иди и снова внимательно осмотри его.

Грек повиновался. Вскоре он опять вернулся.

– Знаешь кого-нибудь из фидаинов, кто был бы на него похож?

Лекарь непонимающе посмотрел на него.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, Сайидна, – сказал он. – Лицом немного напоминает покойного Обейду.

Хасан нетерпеливо повел глазами.

– Или же... держится он вроде как тот Хальфа, которого ты недели две назад послал не знаю куда... Нет? Может, он похож на Афана? Тогда я правда не знаю... Ноги кривые, как у Джафара... Ты его имел в виду?

Грек весь вспотел.

Хасан улыбнулся:

– Ты врач и умелый цирюльник. Ты смог бы превратить, скажем, Джафара в этого человека?

Лицо Хакима просияло.

– В этом искусстве я хорошо разбираюсь. У нас дома это умеют.

– Видишь, видишь, мы поняли друг друга.

– О, шутить изволишь, Сайидна. У человека, ожидающего снаружи, короткая кудрявая борода, слегка кривой нос и заметный шрам на щеке. Все это словно создано, чтобы быть перенесенным на кого-то другого. Тебе лишь придется позволить мне все время держать оригинал перед глазами, когда я буду работать.

– Ладно. Ты можешь гарантировать мне, что подобие будет достаточно велико?

– Яйцо не может быть более подобным другому яйцу... Позволь лишь подготовить все, что мне понадобится в работе.

– Хорошо. Подготовь все.

Лекарь ушел. Хасан послал за Джафаром.

Когда тот пришел, Хасан сказал ему:

– У меня для тебя есть замечательное задание. Когда ты его выполнишь, исмаилиты будут превозносить твое имя. Врата рая будут настежь открыты для тебя.

Джафар вспомнил ибн Тахира. Его все еще прославляли как мученика, хотя он собственными глазами видел, как тот вернулся в Аламут и как потом, весь радостный, с сияющим взглядом, снова ушел, взяв у него свиток, который доверил на хранение перед отъездом в Нехавенд. Одни чудесные и загадочные тайны.

– Приказывай, Сайидна!

Его лицо светилось гордостью.

Все это время Халеф в передней испытывал адские муки страха и неизвестности. Лишь в паре шагов от него стоял крепкий палач, скрестив мускулистые руки на голой груди и время от времени бросая на посланника насмешливый взгляд. Его помощники то и дело раздували огонь, между делом играясь с дыбой и вызывающе разглядывая пыточные инструменты.

Лекарь вернулся с необходимыми принадлежностями.

Хасан сказал Джафару:

– Сначала ты хорошо осмотришь пленника в передней. Тебе придется точно запомнить каждый его жест, его манеру говорить и выражать мысли и все то, что он расскажет о себе, отвечая на мои вопросы. Смотри, не пропусти ничего! Ведь тебе придется подражать ему так, чтобы каждый, кто повстречает тебя, думал, что ты – это он. В общем, ты станешь им.

Они вошли в переднюю. Хасан намекнул палачу быть наготове. Затем спросил пленника:

– Как тебя зовут и откуда ты?

Халеф попытался вновь собраться:

– Я посол его величества...

Хасан разозлился:

– Палач, готовь инструмент!.. А тебя я в последний раз предупреждаю, что ты должен точно отвечать на все вопросы. Сразу скажу, я буду держать тебя в Аламуте. Если хоть что-то, сказанное тобой будет неточным, я прикажу четвертовать тебя внизу, во дворе. Теперь ты знаешь свое положение. Говори!

– Я Халеф, сын Омара. Мой род происходит из Газни. Там я родился и там провел юность.

– Запоминай, Джафар!.. Сколько тебе лет и как давно служишь в армии султана?

– Мне двадцать семь лет. В армии служу с шестнадцати лет.

– Как ты был принят в армию?

– Мой дядя Отман, сын Хусейна, будучи сотником в личной страже, порекомендовал меня его величеству.

– Перечисли места, где ты служил!

– Я пришел прямо ко двору в Исфахане. Потом сопровождал его величество в качестве гонца по всей стране.

Он перечислил места, которые проезжал и в которых некоторое время задерживался. Затем караванные и военные дороги, по которых они двигались. При дальнейших расспросах он рассказал, что у него две жены, каждая родила ему по сыну. Хасан требовал все больше и больше подробностей. Пришли на очередь его вышестоящие, его привычки и личные дела; затем его товарищи, его служба и распорядок дня. Он описал, как общается с тем или иным человеком, сколько раз говорил с султаном и как тот к нему относится. Рассказал, где живет в Исфахане и где в Багдаде; что должен сделать, чтобы его пустили к правителю. Подробно описал расположение дворца султана в Багдаде и пути доступа в него, а также целый придворный церемониал...

За это короткое время Джафар узнал какую-то совсем другую жизнь и пытался вжиться в нее.

Наконец Хасан велел пленному точно описать его поездку в Аламут. Ему пришлось перечислить все остановки, где менял коней и ночевал. Затем Хасан велел палачу развязать пленника, чтобы тот мог раздеться.

Халеф испугался:

– Что это значит, господин?

– Быстро! Не медли! Не заставляй меня обратиться к другим средствам. И тюрбан сними.

Халеф застонал:

– Только не это, господин! Не унижай меня так!

По знаку Хасана палач твердой рукой схватил гонца за шею. Помощник принес раскаленное острие, и мастер стал медленно приближать его к голой груди пленника. Не успел он дотронуться, как кожа зашипела и опалилась.

Халеф дико застонал:

– Делайте со мной что хотите. Только не жгите!

Его раздели догола и снова связали руки за спиной.

Джафар наблюдая за этим всем и глазом не повел. Он хорошо держал себя в руках. Это втайне заставляло его гордиться собой.

– Пришел черед твоего искусства, лекарь, – сказал Хасан. – Пленник! Откуда эти раны на теле?

Халеф, все еще дрожа от перенесенного ужаса, рассказал о споре, который возник у него с одним евнухом султана. Грек тем временем подготовил тонкое, острое лезвие, длинную иглу, различные жидкости и мази. Затем сказал Джафару раздеться сверху по пояс. Словно настоящий художник, грек закатал рукава. Одному из помощников палача он велел держать ящик, наполненный самыми различными принадлежностями. Затем приступил к работе.

Сначала он намазал Джафару отдельное место какой-то мазью, по которой он затем прочертил контур шрама и отметины. Потом велел другому помощнику раскалить в огне лезвие и иглу. Ими он принялся чертить и прокалывать кожу. Джафар сжал губы. Он немного побледнел от боли, но, когда Хасан посмотрел на него, он улыбнулся повелителю, будто ничего и не случилось.

Теперь Халеф начал понемногу понимать задумку Хасана. Его охватил ужас. Ведь этот юноша-исмаилит, если превращение удастся, смог бы беспрепятственно пройти во дворец султана! О том, что произошло бы при этом, красноречиво свидетельствовало убийство великого визиря. «На меня падет проклятие, ведь я посодействовал такому злодеянию», – подумал он. «Побори страх! – приказывало что-то внутри него. – Подумай о своем долге перед султаном!»

Его ноги не были связаны. Он выждал момент, когда лекарь воткнул Джафару лезвие в кожу на щеке. Тогда он подскочил к лекарю и с размаху пнул в живот.

Грек от удара провел лезвием по половине лица Джафара, и тот был в мгновение залит кровью. Его самого занесло так, что он упал. Халеф потерял равновесие и опрокинулся на него. Ртом пленник задел локоть лекаря и инстинктивно изо всех сил укусил. Грек застонал от боли.

В тот же миг подоспели Абу Али, Джафар и палач и стали безжалостно бить Халефа, чтобы заставить его отпустить свою жертву. Но лишь когда помощник всадил раскаленное лезвие пленнику в спину, тот ослабил хватку. Он заревел, стал кататься по полу и пытался схватиться за раненое место.

Тогда Хасан приказал:

– На дыбу его!

Халеф сопротивлялся изо всех сил, но напрасно. Железные кулаки быстро схватили его. Вскоре он был растянут на дыбе.

Тем временем грек со стоном встал. Ему промыли, намазали и перевязали укус на руке. Все это время Джафар, весь залитый кровью, спокойно ждал продолжения своего превращения.

– Прохвост все мне испортил, – посетовал грек, поближе осмотрев его. – Что мне делать с этой большой раной на щеке?

– Рану сперва промой, – сказал Хасан. – Потом посмотрим, что можно сделать.

Затем Хасан приказал палачу:

– Начни пытку. Когда он потеряет сознание, будет снова полезен.

Инструмент начал растягивать ноги и руки пленника. Суставы защелкали, кости заскрипели. Халеф дико завыл.

Хаким побледнел. Он сам лечил раны, но такого звериного крика еще не слышал.

Он быстро промыл Джафару рану. Хасан посмотрел на нее и сказал:

– Джафар! Скажешь, что тебе, гонцу его величества, нанес эту рану в Аламуте предводитель исмаилитов. Так сильно его разозлило письмо султана. Скажешь, что он ударил тебя саблей. Понял?

– Понял, Сайидна.

– Лекарь! Заканчивай работу!

Халеф все это время прерывисто стонал. Затем стоны соединились в один дикий рев.

Палач внезапно прекратил растягивание. Пленник потерял сознание.

– Хорошо, – сказал Хасан. – Закончите без нас.

Он ушел с великими да’и на верх башни.

А лекарь умелой рукой превратил Джафара в Халефа, посла его величества.

Через несколько часов Джафар, значительно изменившийся и переодетый в одежду пленника, предстал перед верховным повелителем. Хасан невольно вздрогнул, настолько велико было сходство. Та же борода, те же усы, тот же старый шрам на щеке, тот же нос с горбинкой и даже то же родимое пятно возле уха. Новой была лишь длинная, свежая рана на лице.

– Кто ты?..

– Я Халеф, сын Омара. Мой род происходит из Газни...

– Хорошо. Все остальное ты тоже запомнил?

– Да, Сайидна.

– Теперь слушай внимательно. Сядешь на коня и еще сегодня выедешь в Багдад по тому самому пути, по которому приехал гонец султана в Аламут. Ты понесешь его величеству устный ответ аламутского повелителя. Ночевки и стоянки, где поменять коня, ты знаешь. Не будь слеп и глух. Расспрашивай, не отправился ли случайно султан уже в путь. Любой ценой требуй, чтобы тебя пропустили к нему. Не сдавайся! Настаивай на том, что ответ можешь сообщить только султану лично. Рассказывай, как плохо тебя приняли в Аламуте. Ты понял?.. Держи, вот несколько шариков! Узнаешь их? Возьми их в дорогу. Принимай по одному, как проснешься. Последний прибереги до момента, когда предстанешь перед султаном. Вот лезвие. Будь с ним осторожен, потому что малейшая царапина означает смерть. Когда предстанешь перед султаном, ты знаешь, что делать, чтобы заслужить рай, а на этом свете – бессмертную славу среди исмаилитов. Тебе все ясно?

– Да, Сайидна.

Щеки Джафара лихорадочно горели.

– Твоя вера крепка?

– Крепка, Сайидна.

– А твоя решимость?

– Непоколебима.

– Я верю, что ты не разочаруешь меня. Возьми вот этот кошель. Благословляю тебя в путь. Прославь себя и исмаилитов.

Он отпустил Джафара. Еще один живой кинжал покинул Аламут.

Хасан пошел в сады.

С тех пор как Мириам и Халима так печально расстались с жизнью, жителей садов не покидало удрученное настроение. Это чувствовали не только девушки, но и евнухи, и даже Апама.

Мириам похоронили в небольшой могиле среди кипарисовой рощи. Девушки посадили на могиле тюльпаны, нарциссы, фиалки и первоцветы. Фатима вытесала из обломка скалы красивый памятник в виде скорбящей женщины. Но написать на памятнике она ничего не смогла. Рядом с могилой Мириам оградили еще один участок земли. Туда поставили каменное изваяние газели, тоже вытесанное Фатимой. Повсюду вокруг посадили кусты роз. Это было сделано в память о Халиме. Каждое утро девушки ходили туда и плакали по ушедшим подругам.

Место Мириам теперь заняла Фатима. Но та общалась с Хасаном только через Апаму. Никаких споров между ними не возникало. Апама стала совсем отшельницей. Часто видели, как она быстрыми шагами ходила по тропинкам, оживленно жестикулируя и громко разговаривая с кем-то невидимым. Иногда они смеялись над ней. Но, стоя перед Апамой, девушки по-прежнему испытывали былой страх. Ее умение избавляться от последствий ночных визитов не вполне оправдало себя. Зулейха, Лейла и Сара чувствовали, как внутри них зарождается новая жизнь. Это было нетерпеливое, но приятное ожидание. Больше всех радовались Джада и Сафия. Они не могли дождаться появления новых жителей садов.

Вместо ушедших подруг Хасан послал им двух новых. Они были тихи и скромны, но привнесли некую перемену в вечное однообразие.

– Уже осень, и скоро придет зима, – сказал Хасан Апаме, когда они прогуливались по одному из безлюдных садов. – Нужно воспользоваться последними теплыми вечерами. Пару новых юношей нужно послать в сады. Ведь придут дожди, а за ними – снег и холод. Тогда будет не время для райских утех.

– Что тогда делать девушкам?

– У вас достаточно верблюжьей и овечьей шерсти. Да и шелка. Пусть прядут, вышивают и шьют. Пусть совершенствуются во всех искусствах. Ведь Аламуту нужно многое.

– А что со школой?

– Тебе нужно их еще чему-то научить?

– Ничему, кроме искусства любви, которому они, однако, научиться не могут.

Хасан засмеялся, впервые за долгое время:

– Ну, для нас достаточно. Видишь, как мы похожи. У меня нет никого, кому я мог бы передать свои знания.

– У тебя есть сын.

– Да. Каждый день жду, когда его привезут в крепость. Собираюсь лишить его головы.

Апама с ужасом посмотрела на него:

– Ты шутишь?

– Какие шутки? Разве подлец, убивший моего самого хорошего помощника, заслуживает чего-то лучшего?

– Но он твой сын!

– Мой сын? Что это значит? Возможно – говорю «возможно», ведь ты знаешь мою осторожность, – он плод моей плоти. Но он никогда не был плодом моего духа! Ранее я немного преувеличивал. Но, может, у меня есть кое-кто, кто смог бы однажды перенять мое наследие. Вот только он сейчас странствует где-то по свету. Его имя ты знаешь. Это ибн Тахир.

– Что ты сказал? Ибн Тахир? Он разве не мертв? Разве он не убил визиря?

– Да, убил. Но вернулся живым и невредимым.

Он рассказал ей об их последней встрече. Ее удивлению не было границ.

– И ты, Хасан, сам отпустил его?

– Да, именно.

– Но как это возможно?

– Если бы ты по-настоящему знала мое сердце, ты бы поняла меня. Он стал одним из нас. Мой сын, мой младший брат. Каждый вечер я думаю о его пути. И вновь проживаю свою юность. Я беспокоюсь за него. Мысленно я слежу, как открываются его глаза, как он начинает познавать, как формируется его взгляд на мир и его характер. О, как сильно я сопереживаю ему!

Апама покачала головой. Для нее это был совсем новый Хасан. Когда он ушел, она говорила сама с собой:

– Наверняка он должен быть очень одинок, если он так крепко привязался к кому-то. Да, он страшный и хороший отец.

* * *

На следующий день караван из Зур Гумбадана привез сына Хасана, Хосейна, в Аламут. Вся крепость собралась, чтобы своими глазами увидеть убийцу хузестанского великого да’и.

Хосейн, закованный в тяжелые кандалы, мрачно смотрел перед собой, опустив глаза. Он был немного выше отца, но лицом был довольно похож на него. Только в глазах Хосейна было что-то дикое, почти звериное. Он то и дело искоса поглядывал то на одного, то на другого. У всех мороз пробегал по коже. Казалось, что он хочет наброситься на них и растерзать на мелкие кусочки. Очевидно, он испытывал адские муки, потому что оковы не позволяли ему этого сделать.

Минучехер принял его как пленника.

– Немедленно веди меня к отцу!

Минучехер будто не слышал его слов:

– Абуна! Возьми шестерых воинов, бросьте пленника в подземелье!

У Хосейна выступила пена на губах.

– Ты что, не понял, что я тебе сказал?!

Минучехер отвернулся.

Хосейн заскрипел зубами. И хотя его ноги были связаны цепью, одной ногой он все же пнул Минучехера, стоявшего к нему спиной.

Минучехер резко повернулся, его щеки горели. Размахнувшись, он ударил Хосейна по лицу.

Хосейн завыл от гнева:

– Был бы я свободен! Руками бы вырвал тебе кишки, ты, пес, сукин сын!

Абуна и его люди схватили пленника. С трудом его оттащили в подземелье под сторожевой башней, где находилась самая страшная темница в Аламуте. Его грубо бросили в камеру. Он запнулся и упал на живот.

– Погодите! Когда я освобожусь, перебью вас, как шелудивых псов! – кричал он, когда за ним запирали двери.

Уже два месяца он провел в кандалах. Он чувствовал себя будто дикая кошка, пойманная и запертая в клетке. Он возненавидел весь мир. Он чувствовал, что убил бы первого, кто попался бы ему под руку, если бы он освободился. Он не сожалел, что убил Хусейна Аль-Каини. И за свою судьбу и свою жизнь он не боялся. Еще будучи ребенком, он наводил страх на всех вокруг. Был необуздан, неукротим в гневе. Отец оставил его еще в раннем детстве. Хосейн был сыном от второй жены, как и Хадиджа и Фатима. Он с матерью жил у ее родителей в Фирозкухе. Дед пытался укротить его с помощью палки и строгого поста. Но Хосейн не поддавался. Против него, как и кого-либо другого, он бунтовал, если его хотели ограничить в проявлении его страстей. Дед стал первым, кого Хосейн возненавидел. Однажды он подкараулил деда в засаде и сильно ударил камнем. С тех пор семья и вся округа начали его не на шутку бояться. Он не хотел ни работать в поле, ни пасти скот. Больше всего он любил путаться с военными и скакать на их конях.

Когда ему сказали, что отец вернулся из Египта на север Ирана, Хосейн сразу решил найти его. Он еще совсем не знал отца. Он слышал только, что тот много путешествовал и вел бурную, беспокойную жизнь. Поэтому Хосейн думал, что с ним его ждут яркие приключения и приятные, бесцельные странствования. Но как только он встретился с Хасаном, сразу понял, как глубоко ошибался. Отец ожидал от него именно того, что было ему так отвратительно и что он больше всего презирал: учебы, послушания и прилежания. Хосейн быстро возненавидел его. Сначала он это скрывал, но вскоре у него вырвалось с одичалой силой: «Учатся пусть дураки, а послушные пусть прислуживают тебе! Мне не хочется ни того, ни другого. Учеба мне омерзительна, а послушание я презираю!» «Ладно», – ответил Хасан. Он велел привязать Хосейна к столбу и высечь при всем гарнизоне. Затем передал его Хусейну Аль-Каини в качестве рядового, чтобы сломить его упрямство. В Зур Гумбадане Хосейн взбунтовался против великого да’и и, когда тот хотел сковать его по приказу Хасана, заколол.

О возможном наказании, ожидавшем его за это убийство, он не особо думал. Да он и не знал точно, насколько серьезным было его преступление в глазах исмаилитов. То, что Хусейн Аль-Каини хотел бросить в кандалы его, сына верховного повелителя, казалось Хосейну такой несправедливостью, что он не мог иначе ответить на нее. И из-за своего знатного происхождения он считал само собой разумеющимся, что ему позволено больше других. Так же он, если бы только мог, поступил бы и с шейхом ибн Атташем, который в итоге заковал его. Теперь он бесновался в гневе, поскольку его бросили в темницу, вместо того чтобы немедленно привести к отцу.

Абу Али сообщил Хасану, что его сына привели в крепость.

– Хорошо. Я поговорю с ним. Пусть его пошлют ко мне.

Абуна с воинами пошел за пленником:

– Быстро! Встань! Ты должен предстать перед Сайидна!

Хосейн разразился диким хохотом:

– Слава Аллаху! Скоро я нарежу ремней из ваших спин.

Перед входом в дом верховного повелителя Абуна передал Хосейна воинам личной стражи Хасана. Странный, инстинктивный страх охватил его. Он видел, что жизнь в крепости значительно изменилась с тех пор, как он покинул ее. Повсюду ощущался холодный, железный порядок. Все говорило о том, что крепостью управляет твердая и сильная рука.

Оскопленные великаны в коридорах и у дверей пробуждали в нем недоверие. Великан с дубинкой, стоявший наверху лестницы неподвижно, как статуя, чьи глаза, однако, следили за каждым движением Хосейна, казался ему неким зловещим предзнаменованием его судьбы. Он и подумать не мог, что отец окружил себя такой серьезной охраной!

Войдя в комнату Хасана, он упрямо встал у входа. Его отец лежал на приподнятой лежанке и, очевидно, был погружен в изучение каких-то документов. Не сразу он поднял глаза на сына. Хасан встал. Дал знак стражникам удалиться. Затем окинул Хосейна взглядом с головы до пят.

– Сначала сними с меня кандалы!

Голос Хосейна был полон бунтарства.

– Где это видано – злодей без кандалов?

– А когда это сыну приходилось стоять в оковах перед отцом?

– Если никогда, то сейчас точно.

– Ты меня боишься.

– И бешеный пес должен быть на привязи, пока его не усыпят.

– Замечательный отец, да уж!

– Ты прав. Сейчас я должен расплатиться за грех, который совершил, когда зачал тебя.

– Значит, ты не собираешься снять с меня кандалы?

– Кажется, ты не совсем отдаешь себе отчет в том, что ожидает тебя за твое злодеяние. Я сам написал законы и сам стану первым, кто будет их чтить.

– Нисколько не боюсь твоих угроз.

– Идиот! Глупый скот!

– Давай, оскорбляй. Мне все равно.

– О, небеса! Ты не понимаешь, какое преступление ты совершил?!

– Никто не будет безнаказанно сковывать меня.

– Поэтому, значит, ты убил моего лучшего друга и помощника, когда он хотел исполнить мой указ?

– Тебе друг важнее сына?

– Увы, это так.

– Весь Иран может гордиться таким исключительным отцом! Что будешь делать со мной?

– Какое наказание я утвердил за убийство старейшины?

– Я не изучал твой кодекс.

– Ничего. Я сам тебе скажу. Закон предполагает наказание в виде отсечения правой руки и обезглавливания в присутствии верующих.

Хосейн удивленно смотрел:

– Ты же не хочешь сказать, что меня ожидает это наказание?

– Думаешь, я в шутку писал свои законы?

– Да уж. Такому отцу ужаснулся бы весь мир.

– Ты меня плохо знаешь.

– С удовольствием признаю это.

– Ты всегда такой наглый.

– Что поделаешь. Яблоко от яблони недалеко падает.

– У меня не так много времени, чтобы тратить его на твои остроты. Завтра ты предстанешь перед судом да’и. Ты знаешь, что тебя ждет. Со мной больше не будешь говорить. Что мне передать твоей матери?

– Что я благодарю ее за такого образцового отца. Ни один зверь так бы не поступил со своим детенышем.

– На то он и зверь. У людей есть разум и строгие, но справедливые законы... Хочешь еще что-нибудь мне сказать?

– Что мне еще тебе сказать? Может, ты думаешь, я поверил, что ты избавишься от единственного сына и наследника? Кто тогда будет твоим наследником?

Хасан громко расхохотался.

– Ты, Хосейн, – мой наследник? Чтобы ты стал когда-либо руководить этой организацией, построенной на власти духа, на чистом разуме? Ты, который не понимает ничего, кроме как запрягать ослиху? Где видано, чтобы орел передал царство высот теленку? Ты поэтому думаешь, что можешь делать все, что тебе захочется?

Хосейн готов был разорвать его взглядом:

– У пса родится пес, у быка – теленок. Каков отец, таков и сын.

– Если это правда, то ты не мой сын!

– Хочешь этим оскорбить мою мать?

– Вовсе нет. Я лишь хотел доказать, что твое утверждение справедливо, может, для пса или быка, но никак не для человека. Иначе не гибли бы царства, которые отцы основали своим умом и храбростью, из-за неспособности и глупости их сыновей.

– Ладно. Но мир не знает ни одного султана или шаха, который передал бы свое царство чужаку, имея родного сына.

– Буду и в этом смысле впереди всех. Значит, ты правда ничего не хочешь спросить? Ничего передать матери?

– Ничего, кроме того, что я уже сказал.

– Хорошо.

Он позвал стражу:

– Отведите пленника в темницу.

Хосейн заскрипел зубами:

– Только попробуй поставить меня перед судом своих холопов! Я всему миру буду кричать о твоем позоре.

* * *

Следующим утром был созван высший суд да’и. Абу Али председательствовал.

– Сверьтесь с законами и судите строго по ним – так велел Хасан.

Когда все были в сборе, стражники привели Хосейна.

Абу Али обвинил его в двух преступлениях: неповиновение вышестоящему и убийстве вышестоящего. За оба преступления полагалась смертная казнь.

Абу Али спросил:

– Признаешь вину, сын Хасана?

– Не признаю никакой вины. Признаю лишь то, что я действительно сделал то, в чем ты меня обвиняешь.

– Хорошо. Уже за само неповиновение вышестоящему полагается смертная казнь.

Хасан вспылил:

– Не забудь, что я сын верховного повелителя!

– Закон для всех один. На службе у Аль-Каини ты был простым солдатом, в этом качестве тебя и судим.

– Что? Чтобы на меня кто-то надевал кандалы?

– Как видишь, кандалы на тебе. У тебя действительно нет никакого оправдания?

– Какое оправдание ты требуешь от меня?! Аль-Каини за моей спиной пожаловался на меня отцу, чтобы было проще бросить меня в тюрьму. Такого обращения я не потерплю! Я не абы кто. Я сын повелителя исмаилитов!

– Ты отказался повиноваться Аль-Каини. Верховный повелитель приказал ему сковать тебя в качестве наказания. После чего ты убил его. Все было так?

– Да. Так и было.

– Хорошо. Абдуль-Малик! Зачитай, что предписывает закон за неповиновение вышестоящему и что – за убийство вышестоящего!

Абдуль-Малик встал во весь рост. Открыл тяжелую, перевязанную книгу на странице, где торчала закладка, и почтительно коснулся книги головой. Затем начал читать торжественным голосом:

– Тот верующий исмаилит, кто воспротивится своему вышестоящему или откажется выполнять приказ, который тот дал, или иным способом избежит выполнения приказа, если только ему не помешала высшая сила, подлежит смертной казни через отсечение головы... Тот верующий исмаилит, кто физически нападет на своего вышестоящего или убьет его, подлежит смертной казни, а именно сначала ему будет отсечена правая рука, после чего – голова.

Абдуль-Малик закрыл книгу. Почтительно поклонился великим да’и и сел на свое место.

Абу Али сказал:

– Высший суд да’и! Вы слышали, что полагается по закону за неповиновение вышестоящему и за убийство вышестоящего. Сейчас я буду спрашивать вас, виновен ли подсудимый во вменяемых ему действиях.

Он повернулся к Бузург-Умиду и вызвал его к ответу.

– Виновен, – был ответ.

– Эмир Минучехер?

– Виновен.

– Да’и Ибрахим?

– Виновен.

– Да’и Абдуль-Малик?

– Виновен.

– Да’и Абу Сорака?

– Виновен.

Все подтвердили обвинение.

При каждом имени Хосейн вздрагивал. Все время он втайне надеялся, что кто-то не согласится, что кто-то увидит, что он был прав и не мог поступить иначе. Когда последний тоже произнес свое «виновен», он заревел:

– Преступные псы!

Прямо в кандалах хотел он броситься на них. Стражник вовремя удержал его. Он скрипел зубами и закатывал глаза в бессильном гневе.

Абу Али торжественно встал и произнес:

– Высший суд да’и! Вы единогласно сочли подсудимого виновным во вменяемых ему преступлениях. Поэтому Хосейн, сын Хасана и внук Саббаха, приговаривается к смертной казни, причем сперва ему будет отсечена правая рука, затем – голова, как полагается по закону. Наказание будет исполнено, когда приговор подпишет верховный повелитель. Есть ли у почтенных членов суда какие-либо замечания?

Бузург-Умид встал.

– Высший суд да’и! – сказал он. – Вы выслушали приговор, вынесенный Хосейну, сыну Хасана, за убийство хузестанского великого да’и. Вина была доказана, и преступник признался. Следовательно, назначенное ему наказание законно и справедливо. Но я хочу обратить внимание высшего суда да’и на то, что преступление Хосейна – это первое преступление такого рода, с тех пор как верховный повелитель издал более строгий кодекс. Поэтому предлагаю перед Сайидна высказаться в поддержку прошения о помиловании, если бы обвиняемый решил подать его.

Да’и одобрительно зашептались.

Абу Али повернулся к Хосейну.

– Обвиняемый! Ты хочешь просить верховного повелителя о помиловании?

Хосейн яростно закричал:

– Не хочу! Никогда! Отца, который отдал своего единственного сына палачам, я ни о чем не буду просить.

– Подумай, Хосейн.

Бузург-Умид по-доброму уговаривал его.

– Нет! Не буду!

– Побори упрямство! Проси! – разгневавшись, советовал Абу Али.

– Скажите ему, что он хуже пса!

– Придержи язык, злодей!

Ибрахим покраснел от гнева.

– Перед тобой, что ли? У тебя изо рта воняет!

Бузург-Умид и Абдуль-Малик подошли к пленнику.

– Подумай, сын Хасана, – сказал великий да’и. – Ты только попроси, а я постараюсь переубедить отца.

– Если обвиняемый просит о помиловании, в этом нет ничего унизительного, – сказал Абдуль-Малик. – Значит, он осознал, что согрешил, и собирается в будущем исправиться.

– Мне все равно, делайте что хотите. – Хосейн наконец наполовину сдался.

Абу Али, Бузург-Умид и Абдуль-Малик пошли к Хасану сообщить о решении высшего суда.

Хасан спокойно слушал. Когда Бузург-Умид предложил рассмотреть просьбу о помиловании, тот равнодушно отклонил ее.

– Я сам издал законы, – сказал он твердо. – И хочу быть первым, кто соблюдает их.

– Это впервые, когда исмаилит убил вышестоящего.

– Тем более важно подать пример.

– Иногда милосердие более уместно, чем строгая справедливость.

– В любом другом случае, может, и так, но никак не в этом. Если помилую Хосейна, верующие будут говорить: «Посмотрите! На нас законы распространяются, а на его сына нет. Мы так и знали, что ворон ворону не выклюет глаз».

– Но если ты прикажешь привести приговор в исполнение, они ужаснутся: «Что за отец!»

Хасан нахмурился:

– Я не издавал законы отдельно для сыновей и отдельно для не-сыновей, я написал их для всех исмаилитов. Я верховный повелитель, и я в ответе за закон. Поэтому подпишу смертный приговор.

Он взял приговор из рук Абдуль-Малика и внимательно прочитал. Затем обмакнул гусиное перо в чернила и уверенным росчерком подписал.

– Так, – сказал он. – Абу Али! Ты провозгласишь верующим решение высшего суда да’и. Завтра на заре, перед восходом солнца, палач исполнит свой долг. Все ясно?

– Все ясно, ибн Саббах.

Бузург-Умид, стоявший все это время молча в стороне, сказал:

– Может, приговор было бы возможно смягчить, исключив первую часть наказания?

– Он уже подписан. Спасибо вам за работу.

Оставшись один, Хасан сказал себе:

– Сын был для меня камнем преткновения при строительстве моего здания. Зверь ли я, если уничтожу его? Начатое здание должно быть достроено. Если сердце помешает тебе, прикажи ему замолчать. Ведь все великое должно перешагнуть через человеческое.

Двадцатая глава

На следующее утро не успело взойти солнце, как барабаны забили сбор. Из уст в уста передавалась весть, что сын верховного повелителя будет обезглавлен за убийство великого да’и Хузестана.

Абу Али с Минучехером и Ибрахимом вошел в темницу к пленнику. Его голос слегка дрожал, когда он зачитал приговор и сообщил, что верховный повелитель отклонил просьбу о помиловании.

– Теперь иди, сын Хасана. Справедливость должна свершиться.

Хосейн некоторое время смотрел на пришедших, как загнанный зверь, затем бросился на них. Но его ноги запутались в кандалах, и он упал.

– Проклятые псы! Проклятые псы, – застонал он.

Его взяли. Он всеми силами сопротивлялся отправке на эшафот. Стражникам пришлось силой вытащить его из темницы.

На средней и нижней террасах расположилось войско. Посреди нижней поставили тяжелую деревянную колоду. Пришел палач с двумя своими помощниками. Он был голым по пояс, на плече нес топор. Держался гордо и делал вид, что никого не замечает.

По рядам пробежал шепот:

– Его ведут!

Хосейн выкрикивал оскорбления и одичало отбивался от стражников. Он фыркал и скалил зубы, словно дикая кошка. Воины, которые вели его, уже запыхались. Они грубо толкали его и тащили на эшафот.

Когда обвиняемый увидел палача с топором, задрожал всем телом и больше не издал ни единого звука. Он осознал, что ждет его.

– Сын Сайидна. Сын верховного повелителя, – шептали воины в строю.

Абу Али, Бузург-Умид и Минучехер сели на коней. Звук рога призвал к вниманию. Абу Али выехал на пару шагов перед строем. Развернул документ и чистым голосом зачитал смертный приговор. Затем призвал палача исполнить свой долг.

На мгновение воцарилась гробовая тишина. Стало хорошо слышно шум реки.

Внезапно из груди Хосейна вырвался крик:

– Люди! Вы разве не слышали?! Отец отдает собственного сына палачу!

В строю зашептались. Абдур Ахман, стоявший во главе фидаинов-новичков, посмотрел на Наима, застывшего за ним. Тот был бледен как воск.

Помощники схватили пленника и освободили его правую руку. Хосейн сопротивлялся с отчаянной силой. Инстинктивно он тянулся прочь от колоды. Но великаны потеснили его к ней, поставили на колени и положили его правую руку на колоду. Палач взял Хосейна одной рукой за запястье, а другой замахнулся топором. Лезвие мелькнуло в воздухе и со скрипом рассекло кость. Хосейн заревел так, что воинов пробрало до мурашек. Он вырвался из рук помощников и забрызгал их лица кровью, сильной струей хлеставшей из открытых жил. Затем, потеряв сознание, упал. Помощники подняли Хосейна и положили его голову на колоду. Палач одним махом отсек ее. Помощник подал палачу плащ. Тот набросил его на тело, лежавшее в крови.

Затем повернулся к Абу Али.

– Палач исполнил свой долг, – сказал он сухо.

– Тем самым справедливость совершена, – ответил великий да’и.

Он вновь выехал перед строй и сказал:

– Исмаилиты! Вы только что стали свидетелями справедливости, царящей в Аламуте. Сайидна, наш верховный повелитель, не знает исключений. Тот, кто нарушит закон, будет наказан строго по закону. Ни чин, ни род не защитят его от заслуженного наказания. Поэтому я вновь призываю вас блюсти законы и строго придерживаться правил. Аллах – бог, а Мухаммед – его Пророк! Прииди, аль-Махди!

Он дал приказ разойтись, и воины отправились заниматься своими ежедневными делами.

Многие говорили:

– И правда! Есть еще в мире справедливость.

Другие отвечали:

– Какой еще князь или правитель пожертвует своим сыном ради законов?

Слух о том, что верховный повелитель исмаилитов казнил собственного сына, быстро разошелся по всей стране и вызвал уважение, полное ужаса.

* * *

Тем временем Джафара, превращенного в гонца султана, Халефа, по пути в Багдад ожидали разные встречи. Уже за Казвином он наткнулся на многочисленную группу воинов, которые, кто на коне, кто пешком, направлялись в военный лагерь под Нехавендом. В основном это были разбредшиеся части армии Кызыл Саруга, прибывавшие из Хорасана и Хузестана. Они почтительно уступали ему дорогу, узнав в нем офицера личной стражи султана. Но также сразу замолкали.

На каждой станции он свободно менял коня. В первый раз он ночевал на природе. Затем спал в караван-сараях, расположенных вдоль главной дороги. На полпути до города Саве два офицера из армии Кызыл Саруга делили с ним комнату в корчме. Они рассказывали, как было под Зур Гумбаданом и какое впечатление произвело на воинов известие об убийстве великого визиря.

– Все северные окраины шиитские, – сказал один из них. – В исмаилитах они видят своих товарищей по вере, и теперь, когда Низама аль-Мулька больше нет, нет никакого смысла бороться с повелителем с гор.

Джафар признался им, что едет как раз из Аламута в качестве гонца султана. Они с испугом посмотрели на него.

– Не выдавай нас, – просили они его. – То, что мы говорили, думают все солдаты. Когда придет приказ, мы будем опять в боевой готовности.

Он успокоил их. Им стало любопытно. Джафар сам себе удивлялся. Неужели внешняя перемена так подействовала на него или же страх выдать себя был так велик, что он полностью сжился со своей ролью? Он рассказывал такие страшные вещи об Аламуте, что у офицеров волосы вставали дыбом. Даже потом, когда Джафар уснул, ему снились кошмары. Но когда на следующее утро он, проснувшись, заметил висящую на стене одежду воинов султана, невольно схватился за рукоять сабли. Лишь потом осознал, где он и какова его задача.

Он быстро совершил утреннюю молитву, выпил миску кислого молока, съел кусок овсяной лепешки, вскочил на коня и поскакал вперед.

По дороге он встретил сильный отряд хорошо вооруженной турецкой конницы. Командир остановил его и потребовал документы.

Джафар их показал. Он сказал, что он гонец султана и что возвращается из Аламута.

– Хорошо. А мне приказано собрать отряды, разбежавшиеся от еретических крепостей, и организовать их со всей строгостью. Его величество приказал снова ударить по исмаилитам.

Джафар продолжил путь. Он подумал: «Знает ли Сайидна, какая опасность вновь грозит Аламуту?» Но он должен был выполнить приказ, и ничто не должно ему мешать.

Военная дорога казалась Джафару подобной одному большому военному лагерю. Он постоянно встречал новые отряды. Уже издалека он кричал, что он гонец его величества, чтобы его не задерживали. Время от времени вдоль дороги белели палатки. Множество коней, верблюдов, лошаков, коров и целые стада мелкого скота доедали последние остатки травы на лугах.

Нехавенд ему пришлось объезжать, столько там было воинов. Но далее дорога к Багдаду была практически свободна. В сараях было достаточно места для ночевки. Теперь он принял первый шарик. Его охватило сильное беспокойство. Одно за другим, прямо во время езды, показывались видения. Ему казалось, что он попадал в огромные города, где кишели бесчисленные толпы. Затем ему казалось, что он в райских садах в окружении чернооких гурий. День и ночь сливались воедино. После таких состояний он полностью поддался пристрастию и принял уже все шарики, кроме одного. Изо всех сил Джафар держался, чтобы сберечь его.

Внезапно Джафару показалось, что он приехал к воротам большого города. Перед ним стояла до зубов вооруженная стража. Привыкший к бесплотным видениям, он собирался просто проехать мимо. Острия шести копий нацелились на него.

Он в мгновение протрезвел. Шел десятый день после отъезда из Аламута, и он пришел к воротам города Багдада.

Он быстро нашелся.

– Я гонец его величества, – сказал Джафар резко.

Командир стражи проверил документы.

– Хорошо, проезжай, – сказал он.

Джафар оказался за городскими стенами. Его глаза широко раскрылись. Дворцы из чистого мрамора, один другого краше, выстроились в ряд на улице, по которой он ехал. Мечети с золотыми и зелеными куполами время от времени вклинивались между ними. Высокие минареты вздымались в небо. Площади и базары, где все кишело, словно в муравейнике, вырастали на его пути. Он уже давно потерял направление, описанное его двойником в Аламуте. Он чувствовал себя совсем маленьким. Чтобы собраться с духом, он прокричал сам себе: «Джафар! Тебя ожидают края, в тысячу раз красивее, когда ты исполнишь свое задание».

Он встретил дозор, в котором было четверо солдат. Он направился к ним и спросил командира:

– Как пройти к дворцу его величества?

Десятник удивленно взглянул на него.

– Чего уставился? – закричал на него Джафар. – Лучше покажи мне путь во дворец.

– Мы тоже идем туда. Иди с нами.

Один из воинов принял его коня под уздцы и повел за собой. Они долго бродили по бескрайнему морю домов и дворцов. Наконец пришли к прекрасным садам, за которыми белел на солнце дворец неписаной красоты.

– Здесь живет его величество, – сказал десятник.

Джафар теперь тоже узнал дворец из рассказа Халефа. Воины пошли в казармы, стоявшие по сторонам от садов. А сам он поехал к большим входным дверям и прокричал пароль.

Солдат на страже удивился.

– Этот пароль уже не действителен, – сказал он.

– Я гонец его величества! – закричал Джафар. – Я был в Аламуте и теперь возвращаюсь с посланием оттуда.

Пришел десятник и с удивлением осмотрел всадника. Джафар был весь в дорожной пыли, а на щеке у него была едва зажившая рана. Лицо его осунулось.

– Я позову офицера, несущего караул, – сказал десятник, услышав, чего требует пришедший.

Джафару стало плохо. Его нервы были словно перемолоты жерновами. Он увидел офицера, приближавшегося к нему. Что делать? Притвориться, что знает его? А если это новый человек?

Офицер подошел прямо к дверям. Внимательно осмотрел гостя. Затем воскликнул:

– Ты же Халеф, сын Омара?

– А кто же еще? Быстро сообщи командиру личной охраны о моем прибытии. Мне нужно немедленно к нему.

Офицер покачал головой:

– Спешивайся и иди за мной.

По пути оба молчали. Офицер краем глаза смотрел на него. Да, это Халеф из Газни, но будто слегка изменившийся и, очевидно, очень усталый.

Командир личной стражи немедленно принял его во дворце султана:

– Как ты исполнил приказ, Халеф?

– Точно, как ты сказал, эмир. Но прием был ужасен. Меня пытали, чтобы разузнать побольше о намерениях его величества. У меня для него важные новости.

– У тебя есть письмо?

– Нет, только устное послание.

– Скажи мне его.

– Предводитель исмаилитов просил передать послание лично его величеству.

– Ты что, забыл придворные обычаи?

– Нет, эмир. Но удар, нанесенный мне еретическим главарем, до сих пор горит на щеке, да и все кости до сих пор болят. Нельзя терять времени. Я несу ужасающие вести.

– Каков Хасан ибн Саббах?

– Настоящий палач. Зверь в человеческом обличье. Давно пора стереть его и его выводок с лица земли.

– Так и будет... Подожди здесь. Я должен узнать у его величества, изволит ли он принять тебя.

Когда он ушел, Джафар быстро принял шарик. Он уже так привык к этому веществу, что оно незамедлительно подействовало. Его уверенность в себе и смелость под воздействием вещества вскоре возросли. Ему стали чудиться знакомые видения. Собрав волю в кулак, он сопротивлялся им.

– Сейчас я должен думать лишь о своем задании, – сказал Джафар себе.

Было незадолго до полудня, 18 ноября 1092 года по нашему календарю. Султан Мелик-шах только что вернулся с короткого визита из гаремов своей сестры, теперь единственной жены халифа. Ему наконец удалось наполовину убедить, наполовину заставить духовного владыку выбрать своим наследником сына Джафара, которого родила ему сестра султана, оставив без престола своего перворожденного Мустанзира. Это был результат суровой борьбы султана с его свояком. Лишь после того, как султан изгнал его в Басру, халиф Муктади сдался. Но все же выторговал себе еще десять дней на раздумья.

С тех пор прошло пять дней. Сестра во время его визита уверила, что халиф, в сущности, уже согласился с требованием. Теперь султан довольно потирал руки, сидя на мягких подушках. Это был мужчина в расцвете сил, веселого нрава и крепкого здоровья. Он любил богатство и роскошество, покровительствовал науке и искусству. Все творческое, все выдающееся радовало его.

Он думал: «Чего мне еще желать? Границы моего государства шире, чем когда-либо. Короли и князья покорны мне. Города вырастают среди пустынь, дороги белеют на солнце. Народы живут в достатке и почитают меня. Теперь я подчинил и духовного владыку. Плоть от моей плоти займет престол наместника Пророка. Всех целей, которые я ставил перед собой, я добился. И правда, сейчас я на пике своего могущества».

Писец объявил о приходе командира личной охраны. Эмир вошел и, соблюдя все церемонии, сказал:

– Величество! Халеф, сын Омара, вернулся из Аламута. У него рана на щеке. Он сказал, что главарь исмаилитов приказал пытать его, чтобы узнать о твоих намерениях. Он принес тебе устное послание. Смиренно просит твое величество принять его.

Султан побледнел. Затем разъярился:

– Что? Он посмел пытать моего гонца? О, гнусная, бездушная подлость! Но позови Халефа. Пусть сам сообщит, как все прошло в крепости.

Эмир ушел и быстро вернулся с Джафаром.

Фидаин пал ниц перед султаном:

– Встань, сын Омара!

Увидев лицо Джафара, султан воскликнул:

– Что с тобой, Халеф? Но говори, говори. Как принял тебя злодей с гор? Что просил передать мне?

У Джафара все плыло перед глазами. Предметы вокруг него ужасающе менялись. Он был полностью во власти гашиша. «Теперь я должен исполнить приказ, – сказал он про себя. – Гурии ждут меня».

Он вспомнил, как, по словам Халефа, нужно говорить с султаном.

– Величество! Счастье и свет державы! – проговорил он, заикаясь. – Я был в Аламуте. Он ударил меня...

Рукой Джафар нащупал острие в своем рукаве. Спустил его в ладонь, крепко взялся за рукоять и, собрав всю волю в кулак, ринулся на султана.

Правитель инстинктивно увернулся. Он весь дрожал. Рука замахнулась, и заточенный стилос оставил за его ухом царапину. Джафар вновь замахнулся. В тот же миг эмир разрубил его голову саблей.

Писец вскрикнул.

– Тихо! – скомандовал эмир. Он помог султану, бледному и по-прежнему дрожавшему всем телом, лечь на подушки.

– Этот человек явно обезумел, – сказал он потом. Наклонился к мертвецу и вытер окровавленную саблю о его одежду.

– Он сошел с ума, – сказал султан дрожащим голосом. – Все, что приходит из Аламута, или безумно, или преступно.

На крик писца в зал пришло несколько стражников и сановников. Султан провел рукавом по потному лицу и увидел на нем следы крови.

– Что это значит?

Безумный страх показался в его глазах.

Писец подбежал:

– У его величества кровь! Его величество ранен!

Тогда эмир заметил на полу заточенный стилос. Он побледнел. Взял стилос и внимательно осмотрел. Ему вспомнилось убийство великого визиря, и мороз пробрал его до костей. Он еще раз посмотрел на мертвеца, лежавшего перед ним в крови, растопившей клей на щеке. Эмир потянул за бороду и усы. Они остались в его руке.

– Это был не Халеф, – прошептал он.

Султан посмотрел на него и понял. Неописуемый ужас охватил его душу. Он вспомнил об убитом визире, и ему подумалось, что и его ждет смерть.

Все обступили мертвеца.

– Нет, это и правда был не Халеф, – шептали они.

Вызвали личного врача султана. Когда тот пришел, эмир шепнул ему:

– Боюсь, он был ранен отравленным оружием. Сделай все быстро.

Врач осмотрел султана.

– Рана небольшая, – сказал он успокаивающим голосом. – Но стоит ее на всякий случай прижечь.

– Она не может быть смертельно опасной?

Голос султана был совсем испуганным.

– Будем надеяться на лучшее, – ответил врач.

Он послал за помощником, который принес инструменты.

Вскоре все было готово.

Эмир осознал тяжесть положения и отдал приказ:

– Никто из находящихся в здании не смеет выходить. И никого не будем впускать. Мы все должны молчать о случившемся здесь. Теперь я беру командование.

Стражники унесли мертвеца из комнаты. Слуги быстро смыли следы крови.

Врач нагрел стальное острие. Когда он с ним подошел к султану, тот спросил:

– Будет очень больно?

– Пусть его величество выпьет несколько чаш вина. Тогда будет не так больно.

Слуга быстро поднес вино. У султана закружилась голова.

Раскаленным острием врач быстро коснулся раны. Султан взревел от боли.

– Терпение, ваше величество, – попросил врач.

– Я тебя головы лишу, если будешь так мучить меня.

– Как его величество изволит. Но рану нужно прижечь.

Султан держал себя в руках. Врач закончил работу.

– Было очень больно, – вздохнул султан. Он был бледен как воск.

Слуги отнесли его на носилках в спальню. Врач предложил ему что-то для восстановления сил и велел завесить окна. Султан, лишенный сил, уснул.

Свита удалилась в переднюю. Врач время от времени осматривал больного. Когда он возвращался, его встречали озабоченные взгляды ожидающих.

– Выглядит неплохо, – несколько раз говорил врач.

Затем он вдруг вернулся напуганный:

– У его величества лихорадка, страшная лихорадка. Он начал бредить. Боюсь, что яд все-таки разошелся по жилам.

– Аллах, какое злодеяние, – зашептал эмир.

Султан громко закричал.

Эмир и врач бросились в спальню. Они открыли завесы, чтобы в комнате стало светлее.

Султан на мгновение пришел в себя.

– Спасите меня! Спасите меня! – стонал он. – Ох, у меня в жилах словно горящие угли ворочаются!

Он снова начал бредить. Все, ожидавшие в передней, окружили его постель. Бледные, они переглядывались.

Вдруг больной запел. Присутствующие, опустившись на колени, отвесили земной поклон.

– Ужас, ужас, – шептали они.

Султан приподнялся на подушках. Растерянно огляделся по сторонам и хотел встать.

Врач остановил его и дал всем знак выйти.

В передней эмир сказал:

– Когда он снова придет в себя, мы должны спросить о его последней воле, что касается престолонаследия. Пока не поздно. Мохаммеду всего четыре года. Не может же он сейчас управлять всей страной.

– Подождем немного, – предложил старый придворный.

Писец сказал:

– Нехорошо, если нами станут править султанша и Тадж аль-Мульк.

– Но нельзя показать больному, что мы ожидаем худшего, – произнес какой-то вельможа.

– Речь о судьбе Ирана, – ответил ему эмир.

– Стоило бы позвать к больному сестру. Других родственников и так нет поблизости.

– Не будем пускать к нему никого, кто не находится в этом здании, – твердо сказал эмир. – Никто не должен узнать, что султан погиб от кинжала исмаилита. Если случится худшее, объявим, что султан умер от лихорадки. Ведь если весь Иран узнает, что султан так же, как и великий визирь, стал жертвой аламутского злодея, не только нас всех призовут к ответу, но и весь народ охватит такой страх перед этими убийцами, что никто не захочет больше воевать с ними.

Всю ночь до утра они не сомкнули глаз, сидя в ожидании у больного. Лихорадка все нарастала. Зря эмир пытался поднять вопрос о престолонаследии. Султан вскоре перестал приходить в себя. На рассвете у больного началась агония и длилась до второй молитвы, когда врач обнаружил, что его сердце больше не бьется. Все в отчаянии зарыдали. Иран потерял своего самого могущественного правителя.

* * *

Багдад, живой, беспокойный Багдад, в котором еще вчера царило праздничное настроение и радость, внезапно стих и погрузился в скорбь. Но не успела весть о смерти султана достичь дальних окраин, как среди придворных началась борьба за наследника престола. Во все концы страны понеслись скорые гонцы с печальным известием. Командир личной охраны послал своих людей к Баркияруку, полагая, что тот все еще в походе на индийских границах, и к сыновьям убитого великого визиря. А сторонники Мохаммеда послали своих людей к вдове султана и к Тадж аль-Мульку в Исфахан. Покоренные князья из Сирии и соседних приграничных земель, которые съехались было в Багдад к султану, поспешили вернуться домой, чтобы, воспользовавшись возможностью, освободиться от власти Ирана. Сам халиф, объявивший при своем дворе полугодовой траур по усопшему, втайне радовался такому повороту событий. Теперь он мог по своему усмотрению выбрать наследника и вновь назначил им своего старшего сына. Доверенные лица всех многочисленных королей, князей и вельмож послали гонцов с вестью к своим господам.

В Багдаде уже в самый день смерти султана повсюду начались интриги. Внезапно словно из-под земли возникли сторонники самых разных претендентов на иранский престол. Почти все братья и сыновья покойного султана имели своих приверженцев. Все они хотели обеспечить престол своему кандидату и оказывали давление на несчастного халифа, стараясь привлечь его на свою сторону. Со временем оказалось, что, в сущности, борьба идет между двумя лагерями: Баркиярука и Мохаммеда. В последнее время султан склонялся ко второму. Именно поэтому у султанши и Тадж аль-Мулька было сейчас преимущество. Все те многочисленные князья и вельможи, высшие чиновники и представители духовенства, которых оставляла в тени и ограничивала в их амбициях беспощадная и властная сила убитого великого визиря, встали на сторону малолетнего Мохаммеда. Вскоре им повезло привлечь на свою сторону и халифа. Борьба обоих лагерей становилась все более ожесточенной. Наконец сторонники Баркиярука стали ощущать в Багдаде угрозу. Одни затаились, другие бежали из города. Сторонники Мохаммеда с нетерпением ожидали вестей от султанши и Таджа аль-Мулька. Они всеми силами давили на слабого халифа, чтобы тот провозгласил их кандидата новым султаном, чем нанес бы соперникам смертельный удар.

* * *

Отряды, собиравшиеся вокруг Нехавенда и Хамадана, которые были выбраны для борьбы с исмаилитами, одновременно с известием о смерти султана получили приказ отказаться от первоначального плана и отправиться в Исфахан. Уже на полпути их встретили послы вдовы султана. Командиры от ее имени получили дорогие подарки, а солдатам было обещано двойное жалованье, если они встанут на сторону ее сына. Другие гонцы направлялись в Багдад, чтобы обещаниями и драгоценными дарами привлечь на свою сторону халифа, чтобы тот незамедлительно провозгласил Мохаммеда султаном и приказал совершать хутбу^[35] за него по всему Ирану.

Тем временем Баркиярук прибыл с частью своих отрядов в Исфахан. Он еще не знал, что вслед за великим визирем был убит и его отец. Он увидел страшную сумятицу. Со всех сторон в город валом валили солдаты и присягали малолетнему Мохаммеду как новому султану.

Он понял, что опоздал на несколько дней. Он попытался противостоять вдове султана и ее визирю. Но именно тогда из Багдада донеслась весть, что халиф провозгласил Мохаммеда новым султаном. Он быстро собрал остатки своих отрядов и поспешил в Саве к эмиру Текештегину, с которым дружил с ранних лет. У него он, как и рассчитывал, нашел убежище.

Теперь ему было необходимо установить контакты со своими сторонниками и со всеми теми, кто был недоволен новым султаном. Пять сыновей Низама присоединились к нему, одного из них он сразу назначил своим визирем. Внезапно в его распоряжении оказалась большая армия.

В этой общей суматохе у султанши и ее визиря было все схвачено. Лишь об одном они забыли – о своем вчерашнем союзнике Хасане. Эмир Текештегин и Музаффар были хорошими соседями. Через Музаффара установил Баркиярук контакт с аламутским предводителем и с исмаилитами.

Двадцать первая глава

Пока государство сельджуков, бывшее еще вчера одним из самих могущественных в мире, было в упадке, пока сыновья и братья, дяди и племянники убитого султана вели междоусобицы за наследие и когда в целом Иране никто не знал наверняка, кто где правит, организация исмаилитов стояла крепко и непоколебимо, как скала, на которой был построен Аламут.

Весть о смерти султана Мелик-шаха стала для сторонников Хасана настоящим праздником. Вся территория от Рея, Рудбара и Казвина до Фирузкуха, Дамгана и даже до Гирдкуха и Зур Гумбадана была теперь безопасна, и исмаилитские гонцы, да и целые отряды, могли свободно проезжать от крепости к крепости. В Аламут хлынул поток новых верующих, которые видели в нем самую надежную гарантию своей свободы вероисповедания и своего благополучия. Крепость вскоре стала тесна для них. Даи Абу Сорака выбрал самых сильных и самых способных из них и оставил в крепости. Остальных одарил, принял присягу и отпустил по домам, пообещав им полную защиту верховного повелителя. Спустя почти столетие весь север Ирана вновь открыто почитал Али и свободно признавал каирского халифа своим духовным владыкой.

Сеть осведомителей Хасана работала в совершенстве. Он постоянно получал известия о сражениях и борьбе за иранский престол. Он узнал, что халиф провозгласил Мохаммеда новым султаном и что Баркиярук вернулся в Исфахан. Хасан отчетливо ощутил, как зашатался фундамент сельджукского правления, который он сам и расшатал. Мечты его давней юности сбылись.

– Как в сказке, – сказал он себе. – Не будь я сам причиной всей этой смуты, не поверил бы. Да уж! У некоторых желаний есть чудесная сила. Они будто осязаемы, будто молот из настоящей стали.

Он почувствовал странную пустоту. Словно вокруг него все вдруг стихло. Что-то большое, страшное и вместе с тем прекрасное покинуло его и нашло вне его место под солнцем. Ностальгия по бурным и беспокойным дням охватила Хасана. Настал час снова осмотреть воздвигнутое им здание, отграничить его от всего, что его окружает, измерить границы своей власти и обеспечить ее судьбу в будущем, когда его не станет.

* * *

И точно так же, как и полгода назад, тоже в начале зимы, в крепость прибыл раис Абуль Фазель Лумбани из Рея с важным сообщением. Он сказал, что эмир из Саве, Текештегин, принял Баркиярука и передал в его распоряжение все свои отряды. Он хочет провозгласить его в Рее, бывшей столице Ирана, султаном, поэтому обратился к Музаффару за помощью и поддержкой. Музаффар посоветовал ему для начала договориться с Хасаном и заручиться его согласием. С этой целью и приехал он, Абуль Фазель, в Аламут. Баркиярук, как только он будет провозглашен султаном, собирается со всей своей армией ударить по Исфахану и свергнуть Мохаммеда.

У верховного повелителя собрались на совет оба великих да’и, Минучехер и Абуль Фазель Лумбани.

– Это решающий момент, – сказал Хасан.

– Халиф и почти все полководцы со своими отрядами присягнули Мохаммеду. Не будем обманываться. Если победит партия султанши, то мы, исмаилиты, будем первыми, по кому ударит Тадж аль-Мульк. Ведь с нашей помощью он пришел к власти и, как и любой новый правитель, сначала постарается избавиться от своих пособников. Он уже доказал нам, что он именно такой человек. Баркиярук тоже попытается избавиться от нас, когда перестанет в нас нуждаться. Но именно этого нам и нужно избежать. Поэтому нашим девизом будет: ни один правитель в Иране больше не должен получить безграничную власть! Поэтому я считаю, что мы пока можем помочь Баркияруку свергнуть Мохаммеда с престола. Пусть Текештегин провозгласит его в Рее султаном. Когда он пойдет на Исфахан, мы будем прикрывать ему спину. Но, как гласит поговорка, куй железо, пока горячо. За нашу услугу Баркиярук должен будет подписать обещание, что в случае успеха не будет ни нападать на наши крепости, ни преследовать наших сторонников в своей стране. И чтобы дать ему ощутить, насколько сильно наше могущество, мы потребуем от него годовой налог в обмен на нашу поддержку. Пришло время правителям и сильным мира сего понять, что их жизни в наших руках.

Никто из старейшин не возражал и не имел замечаний.

Они составили письмо с условиями для Баркиярука.

Затем беседа потекла непринужденно. Кувшин с вином кружил между ними. Вдруг Хасан повернулся к раису Лумбани и с улыбкой спросил его:

– А что там с лекарством от моего безумия? Ты все еще не принес мне его?

Абуль Фазель почесал за ухом.

– Знаешь, ибн Саббах, – ответил он. – Я состарился и перестал удивляться вещам в мире. Я видел, как то, что семь лет назад мне казалось мудрым, оказалось бессмыслицей, и как кажущееся безумие оказалось высшей мудростью. Я уже ничего не понимаю, поэтому не берусь судить. Я свое отслужил.

Хасан весело рассмеялся, впервые за долгое время.

– Мой раис, мой раис! – сказал он. – Теперь ты видишь, на каких шатких ногах стояло здание, которое, как ты думал, было построено на века. Достаточно было горстки людей, на которых я мог полностью положиться, чтобы срубить сельджукский дуб. Спрашиваю тебя: остался ли еще хоть один правитель или выдающийся духовный деятель, пророк, или мудрец, или какая-либо иная власть или организация, которой нам в Аламуте следовало бы бояться?

– Нет, их нет, ибн Саббах. Ведь твои живые кинжалы могут настигнуть любого, кто встанет у тебя на пути. Кто в таких условиях хотел бы быть твоим врагом?

– Такие еще есть, мой дорогой. Но придет время, когда даже князь, живущий на другом конце мира, будет трепетать перед нашим могуществом. Тогда мы будем получать налог со всех царей, королей и вельмож и по ту сторону морей.

Абуль Фазель лишь кивал:

– Верю, потому что должен верить. Но не понимаю. Откуда взяться юношам, которые с такой радостью жертвуют своей жизнью по твоему приказу?

– Они знают, что смерть мгновенно перенесет их в место вечных райских наслаждений.

– Ты же не будешь требовать от меня, чтобы я тоже поверил в твою сказку о рае?

Хасан весело подмигнул:

– Хочешь на собственной шкуре убедиться в ее правдивости?

– Храни меня Аллах от такого любопытства! – воскликнул он. – Ведь ты на все способен, и, если бы ты в конце концов убедил меня в реальности своего рая, я бы, чего доброго, отправился с кинжалом к какому-нибудь султану или визирю, с моими-то старыми костями и седой бородой.

Старейшины громко засмеялись.

На следующее утро щедро одаренный Абуль Фазель покинул Аламут, удобно усевшись на спине верблюда.

* * *

Не прошло и недели, как гонец принес Хасану письмо от Баркиярука, в котором тот сообщал, что принимает его условия. И правда! Текештегин в Рее провозгласил Баркиярука султаном. Теперь оба они собирались отправиться с войском в Исфахан. Но Тадж аль-Мульк со своими отрядами уже начал наступление на Саве. У Баругджира, между Хамаданом и Харбом, армии столкнулись в битве. Тадж аль-Мульк потерпел поражение. Его схватили, и Баркиярук приказал отрубить ему голову. Теперь путь в Исфахан был открыт для него. В начале 1093 года он прибыл туда. Хасан, второй сын убитого великого визиря, подоспел со своими отрядами из Хорасана и присоединился к нему. Баркиярук назначил его своим визирем. Росло число перебежчиков из лагеря султанши. В итоге ей пришлось просить Баркиярука о заключении мира. Он также победил своего дядю, Исмаила бен Якути, наместника в Азербайджане, которого подкупила Туркан-хатун, схватил его и казнил. Но едва он это сделал, как восстание поднял сводный брат убитого, Тутуш из Дамаска. Он вторгся в Антиохию и в Алеппо объединился с наместником Аксонкором. Он захватил Мосул и потребовал от испуганного халифа провозгласить его султаном.

Все приграничные земли Ирана вдруг оказались охвачены пламенем мятежей. Один за другим свою независимость провозглашали покоренные короли и князья. Наместники тоже выходили из-под централизованной власти в Исфахане, добиваясь полной независимости. Все ожесточеннее становились бои между отдельными правителями. Неописуемая смута воцарилась в Иране, и никто уже ничего не понимал. Несчастный халиф провозглашал султаном то одного, то другого, в зависимости от сторонников и от военной мощи претендента на престол. И часто в Багдаде за один месяц несколько раз совершали хутбу за различных правителей.

Теперь настал момент, когда Хасан мог предпринять последние решительные меры и достроить свое здание.

* * *

Он собрал в Аламуте предводителей из всех своих крепостей, пригласив также друзей и единомышленников со всех концов страны.

Был прекрасный зимний день. Снег пока выпал только на самых высоких горах. Стоял сухой, пронизывающий мороз. А когда солнце выглянуло из-за гор, воздух приятно согрелся.

Очень рано, еще в кромешной тьме, барабаны забили подъем. Все – солдаты, фидаины, верующие и старейшины – надели торжественные одеяния. Из уст в уста передавался слух, что сегодня в Аламуте произойдут важные и далеко идущие события.

После первой молитвы старейшины и гости встретились в зале собраний. Они расселись на диваны, обложенные подушками.

Вошел Хасан с великими да’и. На нем был белый плащ до пят. Голова была обвита прекрасным белым тюрбаном. Старейшины и гости встали и поклонились Хасану. Он переходил от одного к другому и любезно здоровался с каждым. Подойдя к Музаффару, он спросил его:

– Что с моими дочерями? Они прилежны и заслуживают свой хлеб?

Музаффар был щедр на похвалы.

– Хорошо, – сказал Хасан. – Пусть приносят посильную пользу. Если появятся подходящие женихи, отдай им их в жены.

Музаффар пообещал это.

Теперь он увидел раиса Абуль Фазеля, и ему невольно стало смешно. Он сердечно поприветствовал его.

– Я рад, что мы так часто видимся, – сказал он. – Ты не хотел бы остаться у меня в Аламуте? Я сделал бы тебя, например, смотрителем своих садов. Там прекрасные гурии.

– Нет-нет, – отнекивался бывший раис. – Скоро мне и самому придется постучаться в райские врата.

Хасан посмеялся. Поздоровавшись со всеми, он пригласил присутствующих садиться и сказал:

– Друзья и предводители исмаилитов! Я пригласил вас сегодня, чтобы ясно и недвусмысленно поговорить о сути и целях нашей организации. Все, что мы предприняли после захвата этой крепости, принесло хорошие плоды. Это знак, что мы поставили крепкий фундамент. Свою силу мы испытали и доказали в борьбе. Но, несмотря на последовательность и решительность наших мер, кое-что остается неясным, в первую очередь наше отношение к остальному миру. Это легко объяснимо. Ведь конечный успех какого-либо действия – это следствие первоначального замысла и всех предвиденных и непредвиденных факторов, участвовавших в его воплощении. Когда мы захватили у покойного султана эту крепость, мы перед лицом мира ссылались на египетского халифа, якобы уполномочившего нас это сделать. Это была необходимость, ведь тогда наше имя не было громким, точнее, его вообще не было... Но времена существенно изменились. Наши самые заклятые враги мертвы. Могущественное государство сельджуков в упадке. Египет далеко. А мы разрослись и превратились в железную силу. Мы воспитали и обучили верующих, которых нет ни у одного правителя. Их пыл необычаен. Их решимость непоколебима. Их преданность бесподобна. Что для них значит Каир? Ничего. А Аламут? Все... Мужи! Я стар, а работы предстоит много. Необходимо разработать наше учение в малейших подробностях и записать его для будущих поколений. Каждую из восьми степеней этого учения нужно будет особо отшлифовать. Сегодня я в последний раз выступлю перед верующими. Потом навсегда удалюсь в свою башню. Я хотел бы услышать ваши предложения касательно всего, что я вам сказал...

Он глазами нашел Абу Али. Великий да’и встал и произнес:

– Верховный повелитель, старейшины и друзья исмаилизма, предлагаю оборвать все связи с Каиром и провозгласить полную независимость. Так мы, с одной стороны, докажем всему миру, что осознаем свою силу. С другой стороны, привлечем на свою сторону многих из тех настоящих иранцев, кому наша зависимость от Каира не позволяла присоединиться к нам.

Старейшины с воодушевлением приняли это предложение. А Музаффар, испуганно переглянувшись с Абуль Фазелем, заметил:

– Ради Аллаха! А вы учли, что подумают о нас все те многочисленные приверженцы, которые верят, что египетский халиф – истинный потомок Али и Фатимы? Они все отвернутся от Аламута.

– Не бойся, Музаффар, – ответил ему Бузург-Умид. – Эти приверженцы для нас бесполезны. Те, на ком зиждется наше могущество, признают лишь одно – Аламут!

– Сила нашей организации зависит не от количества приверженцев, – объяснял Хасан, – а от их качества. И не от охвата наших владений, а от неприступности наших крепостей. А ими мы безраздельно владеем. Отделение от Каира означало бы наше истинное рождение, так мы бы окончательно перерезали пуповину и полностью освободились от материнского тела.

Музаффар уступил. Тогда Абу Али предложил торжественно провозгласить Хасана основателем и верховным правителем нового государства, чьей столицей будет, как и раньше, Аламут. Предложение было единогласно принято. Они составили торжественный документ, в котором провозгласили полную независимость государства исмаилитов и объявили Хасана его правителем. Документ подписали все присутствующие.

Хасан встал. Поблагодарив за доверие, он назначил Абу Али и Бузург-Умида своими наместниками и наследниками. На первого он возложил руководство внешними делами, на второго – внутренними. Затем он произнес:

– Итак. Мы разобрались в отношениях с внешним миром. Нам остается лишь позаботиться об увеличении и расширении нашего могущества. Ведь чтобы оставаться живой и бодрой, организация всегда должна быть деятельной. Быть в постоянном движении и перетекании, чтобы сохранить гибкость. Я знаю много хороших крепостей, которые, правда, пока в чужих руках, но которые могли бы служить нам хорошими укрепленными позициями, если бы мы ими завладели. Вы все знаете крепость Ламасар. Действительно, крепкий и неприступный форпост. А гарнизон, который сейчас в ней, слаб и устал от однообразной жизни в крепости. Ты, Бузург-Умид, возьмешь столько солдат, сколько понадобится, чтобы захватить ее. Ударишь по ней без промедления... Ты, Абдуль-Малик, храбрый и молодой, поведешь за собой отряд избранных героев... С ними ты захватишь прекрасный Шахдиз под Исфаханом, который султан перед смертью построил, как нарочно, для нас. Ты должен взять его. Таким образом каждый правитель Ирана будет в наших руках... Тебе, Абу Али, я предназначил самую тяжелую, но и самую почетную задачу. Ты мой сокрушающий меч. Ты родом из Сирии. Там есть неприступная крепость Масьяф, второй Аламут, как ты сам мне сказал. Возьмешь с собой столько солдат и фидаинов, сколько понадобится. Сейчас, пока ситуация в Иране нестабильна, ты сможешь с ними пробить себе путь туда. Запомни: Масьяф должен оказаться в твоих руках. В нем ты устроишь школу для фидаинов, по подобию Аламута. Ты сможешь распоряжаться ими по своему усмотрению. Только будешь постоянно оповещать меня о предпринимаемых действиях... Тебя, ибн Атташ, провозглашаю великим да’и. Ты вернешься в Хузестан и снова примешь командование в Зур Гумбадане. Город Гирдкух укрепишь. Захватишь все близлежащие крепости. Если тебе понадобится фидаин для какого-либо особого задания, я пошлю его тебе... Все да’и, которые командуют отдельными крепостями, с сегодняшнего дня повышаются в областные да’и. Вы непосредственно подчиняетесь тому великому да’и, чья резиденция ближе всего к вам... И так мы закончили с внешней частью иерархии. А ее внутренний кодекс вы получите в свои крепости, когда он будет готов, в виде распоряжений... Теперь отправляйтесь к солдатам. Ты, Абу Али, объяснишь им принятые нами меры и объявишь о моем появлении. Сегодня они увидят меня в последний раз.

Восторженными возгласами встретили исмаилиты весть о том, что Аламут стал независимым. Абу Али рассказал им о предстоящих походах и новых завоеваниях. Солдаты кричали от радости и жажды ринуться в бой. Все чувствовали, что крепость Аламут уже давно тесна для них.

На верхней террасе появился верховный повелитель. Настала полная тишина. Он закричал, и голос его, звеня, долетал до последнего всадника на нижней террасе:

– Правоверные исмаилиты! Мой великий да’и только что оповестил вас о заключениях, принятых сегодня на совете наших старейшин. Правда, мы стали сильны. Но эта наша сила, сколько бы ее ни было, зиждется на вашей покорности, покорности всех нас. Вы выполняете приказы ваших непосредственных вышестоящих, те выполняют мои. А я подчиняюсь указам Всевышнего, пославшего меня. Прямо или опосредованно, мы все выполняем его повеления. Вернитесь теперь к своим ежедневным делам и не ждите больше Махди. Ибо Махди пришел!

Не дожидаясь, пока волнение уляжется, он со старейшинами отправился в зал собраний и там со всеми сердечно простился. Затем с великими да’и удалился в свои покои.

* * *

– Итак, вот и окончено пятое и последнее действие нашей трагедии, – сказал он с немного грустной улыбкой. – Над нами больше нет никого, кроме Аллаха и неизведанных небес. И о том, и о другом мы знаем несказанно мало. Поэтому можем навсегда закрыть книгу неразгаданных загадок... На сегодня с меня хватит мира. Не могу представить себе более приятного занятия, чем, ожидая в этом уютном уголке отгадки на последнюю загадку, придумывать в мельчайших деталях сказки для наших верных детей. Старику, познавшему мир, подобает открывать его людям в виде сказок и притч. Сколько работы ждет меня! Для неискушенных верующих я должен придумать тысячу и одну историю о начале и возникновении мира, о рае и аде, о пророках, о Мохаммеде, Али и Махди. Для другой ступени, воюющих правоверных, требуется в первую очередь ясный кодекс всех заповедей и запретов. Байки придется включить в правила и составить для них целый катехизис. Фидаинам я должен раскрыть первые великие тайны исмаилизама. Ведь Коран непростая книга, к которой нужен ключ для понимания. Ступень повыше, те, кто будет достаточно зрел, чтобы стать да’и, услышат, что и Коран не содержит последних истин. Все они равномерно распределены между всеми религиями. Те, кто будет достоин стать областными да’и, узнают страшный главный принцип исмаилизма: ничто не истинно, все дозволено. А мы, держащие в руках все нити этого механизма, прибережем наши последние мысли для себя.

– Какая жалость, что ты хочешь закрыться от мира! – воскликнул Бузург-Умид. – Именно сейчас, когда ты достиг вершины своего жизненного пути.

– Человек, исполнивший великое предназначение, начнет жить, лишь умерев. В первую очередь пророк. Я свое исполнил, и теперь пора подумать и о себе... Я умру для людей, чтобы жить самому. Так я еще смогу увидеть, останется ли после меня что-то долговечное. Вы поняли меня?

Они кивнули.

– Но если бы вы спросили меня, какой смысл во всем этом и зачем это нужно, я бы не знал, что ответить, – продолжил он. – Мы растем, потому что в нас есть силы для роста. Как семя, что прорастает в земле и поднимается из нее, расцветает и дает плоды. Внезапно мы оказались здесь, и внезапно нас снова больше не будет.

– Пойдем теперь в последний раз взглянуть на сады! – позвал он их наконец.

Они вошли в подъемную камеру и опустились на дно башни. Евнух опустил мост, и Ади на лодке переправил их в средний сад.

Деревья стояли без листьев, клумбы были запущены. Не было ни свежей зелени, ни цветов. Лишь кипарисовая роща мрачно сопротивлялась зиме.

– Если бы ты сейчас кого-то послал в сады, – сказал Абу Али, – он бы вряд ли поверил, что попал в рай.

– Мир существует в цветах, свете и теплоте, – ответил Хасан. – Это пища для наших чувств. Луч солнца озарит пейзаж, и вот он меняется у нас на глазах! С его переменой поменялись и наши чувства, наши мысли, наши настроения. Видите, это вечно обновляющееся чудо всей жизни.

Пришла Апама.

– Как поживают девушки? – спросил Хасан.

– Говорят много и работают много, много смеются и даже плачут много. Только думают мало.

– Так лучше всего. А то бы еще догадались, что они в темнице. Ничего. Вы, женщины, привыкли к гаремам и темницам. Кто-то может прожить всю жизнь в четырех стенах. Если не поймет или не почувствует, что он пленник, тогда он не пленник. А есть и такие, для которых вся планета – темница. Которые видят бесконечное пространство вселенной, миллионы звезд и других небесных тел, путь к которым для них навсегда закрыт. Это осознание делает их самыми большими рабами времени и пространства.

Шли молча по безлюдным тропинкам.

– Что-нибудь нового у вас?

– Ничего, разве что ожидаем пару детей.

– Хорошо. Они нам понадобятся. Смотри, чтобы все прошло гладко.

Потом он повернулся к великим да’и и сказал:

– Это единственные создания в мире, которых отцы зачали в твердой уверенности, что их матери – гурии, неземные создания.

Они пошли вокруг пруда.

– Снова придет весна, а за ней лето, – продолжал Хасан. – Перезимуйте как можно лучше, в тепле, чтобы опять дождаться в садах красоты обновляющейся природы... Давайте и мы укроемся в своих домах. Ведь небо окутано подозрительной дымкой, и, может, уже завтра пойдет снег... Мороз ударит.

Когда они вернулись в крепость, Хасан простился с великими да’и со словами:

– Земля едва совершила половину пути вокруг солнца, половину одного из тех ста и ста тысяч, совершенных доселе. И все-таки можно сказать, что на ее поверхности кое-что изменилось. Иранского царства больше нет. Но из ночи выросла наша организация. Каков будет ее дальнейший путь? Зря мы спрашиваем. Звезды над нами молчат.

В последний раз он обнял обоих друзей. Затем вошел в подъемную камеру. Со странной тоской смотрели они ему вслед.

Он закрылся в своих покоях и умер для мира.

Сказка обняла его своими крыльями.

Двадцать лет спустя

Примечания ко второму изданию «Аламута»

Когда я два с небольшим года назад окончил третью книгу своих выходящих в «Приморском дневнике» воспоминаний «Юность у Святого Ивана» с обширной главой о возникновении «Аламута» («Романтика и платоника посреди войны», четвертая глава: «Аламут: видение, зачатие, рождение и судьба Дракона»), уважаемый культурный деятель посоветовал мне включить этот текст в следующее издание романа в качестве пролога или эпилога. Это могло бы стать хорошим пояснением к книге, ведь роман, по крайней мере после того, что до сегодняшнего дня о нем написано, так и остался непонятым, необъясненным и неясным. Но книга с таким обширным дополнением заметно увеличилась бы. Поэтому на следующих страницах постараюсь представить как можно более сжатый рассказ о том, что до сегодняшнего дня происходило с «Аламутом» и вокруг него.

Когда роман начал выходить в виде журнальных публикаций в «Приморском дневнике», я написал пару слов в качестве введения, которые приведу и здесь:

«Аламут» вышел в 1938 году, ровно двадцать лет назад, обычным изданием в издательстве «Синяя птица». В 1946 году вышел в чешском, в 1955 году – в сербском переводе.

Резюмирую несколько фактов из хронологии его возникновения. Об аламутском сюжете мне в 1927 году «напомнил» в Париже ведущий словенский критик и теоретик словесности Йосип Видмар, но суть его, как я описал в своих воспоминаниях, привиделась мне в давней молодости, среди Первой мировой войны, когда мы с кузеном Борисом возвращались однажды через гору Разклани хриб и вдали светились отблески фронта Изонцо, а я об этом видении забыл. Сюжет я моментально принял как свой и дал себе десять лет, чтобы сделать из него роман. Ровно через 10 лет, то есть в 1937 году, роман был написан, и я предложил его редактору издательства «Синяя птица» Янезу Жагару, который принял его к обычной публикации. После этого я еще раз переработал роман, и он вышел, как было сказано, в следующем году (1938).

Мне потребовалось десять лет, чтобы сюжет созрел во мне. Я изучил все доступные мне исторически источники, и в отношении исторической точности я получил признание двух чешских ориенталистов.

Но «Аламут» не только исторический, но и психологический, идейный и, в некотором смысле, даже философский роман.

Когда я приступил к работе над романом, моей целью было создать обширную и по возможности как можно более точную и реалистичную картину одного конкретного исторического события и одной конкретной исторической личности. Образца у меня никакого не было, и в исторических романах я разбирался слабо. Но я знал пару драматургов и их исторических драм, в первую очередь Шекспира.

Возможно, некоторые читатели вспомнят, как я описываю в главе о возникновении «Аламута» процесс его написания. Сначала у меня никак не получалось. Несколько раз мне удавалось ухватиться за сюжет, но каждый раз мне приходилось отступать перед непреодолимыми трудностями. Но вдруг, при очередной попытке, роман у меня начал писаться сам собой, можно сказать, словно под диктовку. Герои романа внезапно заговорили и по ходу событий начали самостоятельно действовать. Но выведение на «сцену мировой истории» главного героя, страшного главы иранской секты исмаилитов, Хасана ибн Саббаха, я откладывал на протяжении четырех глав. Когда наконец появился и он, я, к своему очень большому удивлению, обнаружил, что он говорит просто и естественно, как и другие люди.

За все время написания романа я ни на мгновение не задумывался, что в него начал вливаться живой поток, живой «флюид» тогдашних исторических событий в мире. Роман я писал в основном в Камнике, в двадцати двух километрах от Любляны, частично писал и в самой Любляне. С севера к нашим границам подступал нацистский диктатор Гитлер со своими фанатичными эсэсовцами. С запада Словении и всем югославам грозил фашистский лидер Муссолини, под чьим ярмом оказалась треть Словении и многие хорваты. На востоке наследие спасительной революции Ленина перенял загадочный Сталин, который как раз в те годы удивил мир своими чудовищными monstre – процессами. Югославский король Александр пал от руки убийцы, которую тайно направлял, как говорили, Муссолини.

Весь аламутский сюжет в целом исторически верен. Но автор не мог предотвратить проникновения в него без своего ведома живых токов и живого опыта тогдашних исторических событий. И, конечно, образов живых людей, одних из которых автор знал лично, а других – по их деятельности и влиянию. Таким образом, «Аламут» – это по возможности достоверная картина начала истории исмаилитов в 1092 году с основателем секты ассасинов, Хасаном ибн Саббахом во главе, и одновременно живое изображение эпохи страшных диктаторов между двумя войнами».

* * *

Прежде чем начать свои рассуждения, я советую читателю еще раз внимательно прочитать слова Гёте, которые я выбрал в качестве эпиграфа к своим рассуждениям. Тогда читатель с немалым удивлением сможет обнаружить, что основное состояние чувств автора, писавшего свой роман, во всем подобно тому странному чувству или взгляду на вещи, который описывает Гёте в своей юности, когда прошлое и настоящее сливались для него воедино.

Автобиографию Гёте я читал еще в юности, но процитированный отрывок вызвал мой интерес лишь два года назад, когда я начал собирать материал для дальнейшего исследования о чувстве истории, материал, имеющий происхождение как в самонаблюдении, так и в подобных наблюдениях других людей. Когда я писал мемуары, приведенный отрывок мне еще не пришел на ум, иначе я бы привел его в главе об «Аламуте».

В этих мемуарах я пишу (фельетон 75 четвертой главы третьей книги):

«Еще одну особенность заметил я при своей работе уже довольно рано, причем не как писатель, неосознанно извергающий текст, а как образованный интроспективный психолог. В переходах между одной и другой «ролью», во время сбора и обдумывания, я часто воскрешал в памяти сам творческий процесс. Часто и во многих случаях, вспоминая, я заметил одно довольно необычное психологическое явление, которое в своих записях называю просто «функция». Когда во мне «рождался» какой-то новый характер, какая-то новелла или драма, я часто ловил себя на мысли, что я будто пишу эту новеллу спустя пятьдесят лет. Точнее, не пишу, а читаю, и то, что я бы сам больше всего хотел, чтобы осталось от эпохи, в которой живу. Мои сверхчувствительные щупальца инстинктивно переносили меня на пятьдесят лет вперед и одновременно на пятьдесят лет назад, чтобы я мог ощутить, что сегодня стоило бы читать из той, ушедшей, эпохи. Эта «функция» работала во мне совершенно автоматически. Я писал для современной аудитории, и все же! У меня было ощущение, что я писал в то же время для аудитории, которая будет жить через пятьдесят лет, и почти-почти так же для аудитории, которая жила пятьдесят лет назад. Это автоматическое и инстинктивное растяжение в прошлое и будущее и такое же сжатие в точку, в которой я сейчас нахожусь, настолько поразило меня, что в своих дневниках я делал о нем практически «научный отчет». Об этом интимном авторском переживании я пишу (сейчас впервые) здесь затем, чтобы разъяснить читателям и себе некоторые существенные элементы, которые повлияли на создание «Аламута» таким, какой он есть. Без этой «функции», которая в случае «Аламута» растянулась во все исторические дали, я бы точно не смог создать роман, по крайней мере не в его конкретном виде».

«Такой психический акт – это в то же время событие или душевный процесс, который я назвал «функцией». Сначала я узнал его по его воздействию, а потом и путем самонаблюдения. Тот, кто читал первые две книги этих воспоминаний или мое эссе о типологии эпохи и чувстве истории, смог заметить некое подобие между душевным процессом, который я называю чувством истории, и ранее описанной функцией. Чувство истории – это некое наблюдение, то есть нечто пассивное, некое интуитивное правильное объяснение истории и исторических фактов. «Функция» – это, наоборот, некий активный, творческий психический потенциал, для которого чувство истории служит душевной основой и из которого впоследствии создаются литературные (и другие художественные) произведения. Таким образом, «функция» – это некая особая сторона писательского (как и любого другого художественного) таланта, которую не обязательно (что вполне обыкновенно) осознает творец».

Так я писал два года назад в своих мемуарах о творческом процессе при возникновении «Аламута». Соединение прошлого – то есть эпохи в 1092 году, когда происходит сюжет «Аламута», – и настоящего – то есть эпохи, когда появился «Аламут» (1936–1938), – в единое целое было в совершенстве воплощено, при этом абсолютно инстинктивно, автоматически, без какого-либо сознательного намерения или желания. Я говорил, что роман писался как-то сам собой, так сказать, по некой памяти, о чем я сделал весьма своеобразное замечание при написании «Юности у Святого Ивана», которое из своих «Воспоминаний» привожу здесь (третья книга, фельетон 83):

«Весь роман я затем писал с добросовестностью и покорностью хрониста, который записывает лишь то, что действительно видит и переживает. 3.11.1955, когда мне было еще далеко до главы, которую я пишу сейчас, я сделал пометку в записях:

«Одно из моих самых сенсационных наблюдений (подчеркнуто в записях) при написании «Юности», которое я уже давно делал, но едва ли решался признать, заключается в следующем: ...«Аламут» я писал совершенно аналогичным способом, как и «Юность», словно я должен собрать нечто, что имею, что прожил и что испытал. Нечто, что было во мне с давних времен, с чем я вырос и что я в самых глубоких оттенках пережил...»

Когда в конце главы об «Аламуте» в «Юности» я размышляю, чем в сущности «Аламут» является, я делаю такие выводы (фельетон 107):

«По самой концепции, «Аламут» – это некий новый жанр литературы. Когда я работал над этой главой, я строил много догадок о том, чем же он может быть. На первый взгляд, это роман, но построенный по принципам драмы. По своему возникновению он напоминает «мифы»...»

Но всего этого я и в наименьшей мере не подозревал, когда писал и написал «Аламут». Еще несколько лет назад, когда мне в Триесте друг Душан Р. твердил, что я сам не знаю, что именно я написал, создав «Аламут», я сильно отпирался от таких добронамеренных «подсовываний» мыслей. И когда я наконец, подстрекаемый такими и подобными заявлениями, описал в воспоминаниях процесс возникновения романа, и мне тот же самый друг, смеясь, твердил, что якобы «сказал-то я много, а до последнего так и не дошел», у меня в голове начало кое-что проясняться.

Но вернемся снова к главе об «Аламуте» в «Воспоминаниях». В ней я пишу (фельетон 103):

«Когда я убрал руки от своего детища, в связи с «Аламутом» начали происходить вещи, которые я долго не хотел и отказывался признавать, поскольку я отказался от произведения и поскольку упомянутые вещи казались мне почти чудесными. Пока официальная история словесности молчала, люди повсюду представляли меня как автора «Аламута». Один мне сказал, что прочитал его десять раз, а сейчас читает в одиннадцатый. Другой – что «Аламут» – это его настольная книга, которую он перечитывает по меньшей мере раз в год. На открытке я получаю приветы с «красского Аламута». Молодой партизанский поэт твердит мне, что «Аламут» стал причиной, по которой он пошел в партизаны. И когда он сказал это еще и двум высокопоставленным функционерам, я с любопытством спросил его, как они отреагировали. Первый, благосклонный к автору, усмехнулся, а другой сказал ему: «Да хватит тебе». Многие твердили мне, что с гордостью читали произведение на освобожденных территориях, другие – в тюрьмах и лагерях. Одна дама держит его вместе с «Аль-Арафом» постоянно на ночном столике; другая сказала мне, что он кажется ей «даром, прилетевшим к нам с какой-то другой планеты». Когда я приехал в Триест, как и любой другой среднестатистический культурный активист, помогать при восстановлении разрушенных при фашистах основ нашей когда-то цветущей народной культуры (как неисправимый хронист своей эпохи, я приехал в Триест лишь как частное лицо, но втайне я приехал искать свою потопленную юность), мне из Праги пришла просьба об авторских правах на чешский перевод «Аламута», который теперь был заново переведен».

«Однако я долго избегал разговоров об «Аламуте». Я не давал никаких объяснений, так что один друг упрекал меня, что я сам не знаю, что я хотел сказать. Из Триеста я дважды по случайности ехал с худшим официальным критиком «Аламута». Проклятие! Оба раза случилось так, что ко мне, как к автору «Аламута», подошел представиться незнакомец (разумеется, каждый раз другой) и начал произведение щедро расхваливать, так что неловко было как критику, который произведение разнес в пух и прах, так и мне, другу критика. Одного музыканта и композитора после какого-то литературного вечера в Любляне мне едва удалось вовремя увести из компании своих друзей, которые слегка испуганно слушали, к каким произведениям мировой литературы относится «Аламут». Теперь, когда я перерезал пуповину между собой и романом, я начал смотреть на него как на любое произведение словесности, который интересует меня как историографа. Мне были одинаково любопытны как хорошие отзывы (их становилось все больше), так и плохие (их становилось все меньше, хотя некоторые были прямо безжалостными), и как те, так и другие я записывал в отдельную рубрику «аламутиана». По иронии исторической случайности я стал сам для себя историком литературы».

В своих «Воспоминаниях» я пишу, что «Аламут» появился как нарочно, то есть в нужное время. Я знал, что это произведение – нечто необычное для словенской литературы, и поскольку из нашей истории словесности, да и по личному опыту я знал, что такие произведения со стороны наших «культурных арбитров» ожидает крайнее неприятие, я боялся как за свою судьбу, так и за судьбу произведения.

Роман приняли к моему несказанному удивлению необычайно хорошо, а экземпляры книги, не предназначенные для заказчиков, были быстро раскуплены. Почти все рецензии были позитивными, кроме слабого памфлета Калана, о котором я недавно писал в «Приморском дневнике» (31. 8. 1958), когда тот вышел, причесанный и приглаженный, в публикации его эссе. И стоит отметить здесь еще один факт: тогдашний редактор Люблянского «Звона» отклонил публикацию рецензии, несмотря на то что книгу получил и что редактор «Синей птицы» публично (на страницах журнала «Синей птицы») призвал публиковать рецензии о книгах, которые для рецензии будут получены. И еще любопытный факт: когда в 1938 году присуждали премии Прешерна, «Цветкова Цилка» Ялна получила первое, а «Аламут» четвертое место.

Вновь вернемся к моим «Воспоминаниям» (фельетон 99 цитируемой главы, точнее, книги):

«Аламут» как живой и огнеопасный организм за время своего восемнадцатилетнего существования трижды взорвался: в первый раз, когда вышел; во второй – через год, когда вышли «Французская желтая книга» Франсуа-Понсе, французского посла в Германии, – описание визита в крепости Гитлера Берхтесгаден, и «Говорит Гитлер» Раушнига; в третий раз – после ежегодного съезда КПСС в Москве, точнее, после опубликования речи Хрущева и сцен, которые при чтении этого «великого признания» или «великого катарсиса», как я называю это признание в своих записках, происходили в конференц-зале ночью с 24 на 25 февраля, то есть через восемнадцать лет после выхода или двадцать лет с момента начала написания романа. Третий взрыв сильнее всего откликнулся в самом авторе и вывернул его душу наизнанку».

Словенский профессор университета и академик, одна из самых светлых голов, которые мы, словенцы, имели, однажды коротко сказал мне: «У каждого человека есть или был когда-то свой Аламут».

Это одно из многочисленных подобных высказываний, которые я слышал за последнее время об «Аламуте» и которое привожу из-за его ясности, весомости и точности.

Уже в цитате из «Воспоминаний» я отметил, что «Аламут» своим возникновением напоминает «мифы». Сегодня я готов сказать больше: «Аламут» – это некое видение или, скорее, образ, порожденный древней родовой памятью в терминах «Архетипов» Юнга. Если словенским «культурным арбитрам» удалось неслыханными нападками закрыть двери театра молодому, неопытному автору при постановке «Лопеза», когда некий рецензент даже вульгарно отчитал публику, осмелившуюся рукоплескать произведению и автору; если автор не смог справиться с этим даже с помощью следующей драмы «Эмпедокл», которая даже не была опубликована; если еще не нашел издателя для романа «Чудо в деревне» и для печати уже давно распроданных новелл («Аль-Араф» и других); если принять во внимание все эти трудности, можно сказать, что судьба «Аламута» была совсем другой. Advocatus diaboli, как я в упомянутой рецензии назвал Калана из-за его памфлета на «Аламут», правда, при выходе романа дал о себе знать. Он обрушился на автора, но «Аламут» – Дракон остался невозмутим. Было все так, будто он зубочисткой ткнул в чешую крокодила. При выходе этой рецензии одна дама злорадно спросила меня, читал ли я ее и что о ней думаю. Когда она через десять лет изо всех сил восхищалась «Аламутом», я спросил ее, помнит ли она рецензию Калана и что думает о ней теперь. Она даже не вспомнила.

Произведение, которое не было пережито, может вызвать впечатление благодаря современной конъюнктуре. Но через несколько лет забудется. А произведение, которое после выхода постоянно растет и развивается, должно быть пережито, оно должно было родиться из реальных, существенных первоэлементов творящего организма.

«Сегодня мне ясно, – говорю я в заключении третьей книги воспоминаний, – что лишь таким образом novum должен завоевать себе право на существование, то есть место жительства, на краткий или долгий срок, как мы знаем из истории литературы, и это право на существование может дать ему лишь плебисцит читателей».

«Кое-что читатель «Аламута» наверняка заметил: пусть средства, которые использует Хасан, ужасны, бесчеловечны или аморальны, но в людях, подчиненных ему, никогда не умирают самые благородные человеческие ценности. Среди фидаинов никогда не умрет чувство товарищества, и дружба цветет среди них, так же как цветет она среди девушек в садах. Ибн Тахир и его друзья жаждут истины, и, когда ибн Тахир узнает, что был введен в заблуждение и обманут человеком, которому больше всего верил и доверял, он переживает не меньшее потрясение, чем когда понимает, что и любовь Мириам была обманом. И наконец, сам Хасан в своем мрачном познании несчастен и одинок во вселенной. И если бы кто-то еще хотел узнать у автора – не что он хотел сказать в «Аламуте», – а каково было его подспудное ощущение в процессе творчества, тогда я бы ответил: «Товарищ! Брат! Спрашиваю тебя: есть ли что-то более воодушевляющее, чем дружба и товарищество? Что-то более ошеломляющее, чем любовь? И что-то более возвышенное, чем истина?»