Джоан Сэмсон

Аукционист

Joan Samson

THE AUCTIONEER

First Valancourt Edition 2018

This edition published by arrangement with Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA) and Valancourt Books, LLC

Copyright © 1975 by Joan Samson

© Елена Коваленко, перевод, 2026

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

1

Пламя костра взмывало к ясному весеннему небу, растворяясь в вышине тонкой нитью струящегося дыма. Джон и Мими доставали из груды хвороста у каменной стены сухие ветви и бросали их в огонь, отступая, когда пожухлая листва вспыхивала с характерным шипением.

Звук приближающейся машины первой услышала четырехлетняя Хильди. Малышка подбежала к обочине и замерла в ожидании. По дороге, то и дело проваливаясь в раскисшую колею и разбрасывая во все стороны брызги грязи, мчался пикап Гора. Джон и Мими подошли к дочери, недоумевая, что могло привести шефа полиции в их уединенное хозяйство на краю всеми забытой дороги.

Боб Гор выскочил из кабины, привычным жестом сунул большие пальцы в карманы джинсов и несколько раз переступил с ноги на ногу, будто ища равновесие для своего внушительного живота. Больше всего на свете шеф Гор обожал чужие проблемы и местные сплетни. И тем и другим он мог заниматься круглые сутки без перерыва на обед. Джон обеспокоенно взглянул на костер.

– Хорошо горит! – заметил Гор.

– В лесу еще полно снега, если ты об этом, – ответил Джон, прекрасно понимая, что шеф полиции приехал не из-за костра. – Хочу управиться до того, как начнется волокита с разрешениями.

– Да брось, – отмахнулся Гор. – Когда это я искал проблем?

Его губы растянулись в улыбке, но супруги Мур не разделяли веселья. Джон, чья фигура за тридцать лет монотонной работы на ферме округлилась, как речной валун, смотрел на полицейского слегка недоверчиво. Мими, которую годы замужества и тяжелого труда сделали только прямее и крепче, сверлила Гора пронзительно-голубыми глазами, такими же ясными и пытливыми, как у малышки Хильди, прильнувшей к ногам матери.

Гор прикурил, прикрывая ладонями спичку.

– Тут такое дело, – сказал он, затягиваясь. – Будем проводить аукцион. Благотворительный аукцион в пользу полиции.

Джон сунул руки в карманы комбинезона и пожал плечами.

– Ты у нас единственный полицейский, Бобби. У тебя уже есть шикарный патрульный автомобиль, и тебе нравится твоя форма. Зачем тебе аукцион?

– Нужны внештатные сотрудники, помощники шерифа, – ответил Гор.

– Помощники? – удивился Джон.

Гор пожал плечами.

– Люди волнуются. Сначала взлом на утесе, потом пожар в лесу Роуза, ограбление у Линденов...

Он посмотрел на пруд, где рябь разбивала отражение огня на тысячи осколков.

– Ну, и убийство в доме Фоуксов прошлой весной добило всех.

Хильди, заскучав, начала ерзать, тянуть мать за руку, и та машинально подхватила беспокойный ритм дочери.

– Единственное убийство в Харлоу за сто лет, – сказал Джон. – И это точно чужаки. Как и всё остальное, скорее всего.

– Времена меняются, – вздохнул Гор. – Убийство прямо в центре города, да еще и в таком приличном старом доме. Меня давно просили запретить Амелии сдавать комнаты. А потом ее задушили...

– Попробуй ей запрети, – успокоила его Мими. – Тем более что старая Аделина Файет уже лет двадцать как селит туристов.

– Даже Ник Фокс не смог образумить Амелию, так что другим точно не стоило лезть, – присоединился Джон.

– Может, ей нужны были деньги, – задумчиво произнесла Мими, приглаживая свои короткие кудрявые волосы. – Осталась одна, с двумя детьми...

– Кто знает, – отозвался Гор, переступая с ноги на ногу. – Полиция штата даже пальцем не пошевелила. Говорят, слишком много нераскрытых дел. А народ насмотрится телевизора и ждет от меня чудес, будто я Шерлок Холмс какой-то. Каждый бедолага считает себя суперсыщиком. А я так вам скажу...

– Даже если весь город запишется в полицию, проблем меньше не станет. – Джон оглянулся на свой аккуратный белый дом. – У нас тут в Харлоу и так спокойно.

– Совсем не так спокойно, как прежде, – покачал головой Гор. – Все катится под откос, и не только у нас. Знаешь Перли Дансмора, что купил дом Фоуксов? Он аукционист, поездил по миру. Говорит, везде одно и то же. Города растут, приезжают чужаки. Взять хотя бы Поултон – за пять лет вырос вдвое.

– Да ладно, – пренебрежительно фыркнул Джон. – Было четыреста жителей, а стало восемь сотен. И то лишь из-за трейлерного парка.

– Брось, Джонни, – улыбнулся Гор. – Пара помощников мне не помешает. Будет на кого положиться. А если соберем деньги с аукциона, не придется тратиться из городской казны.

Джон прищурился.

– Не похоже на тебя, Бобби, – затевать перемены. Это, скорее, в духе того нового...

– Аукцион в пользу полиции – хорошая идея, вот что важно, – оборвал его Гор, швыряя окурок в огонь. – Помнится, в прошлом году ты отдал пожарным свой старый плуг?

– Да он ломаного гроша не стоил, – усмехнулся Джон. – А какой-то приезжий отвалил за него целых двенадцать баксов. Видать, вообразил себя золотоискателем с Дикого Запада.

– Вот-вот, – кивнул Гор, сплевывая табак.

– Может, старые колеса подойдут? – предложила Мими.

Джон кивнул.

– Штук пять или шесть точно есть.

– Из них можно сделать светильники, – с улыбкой предположила Мими, – или выкрасить в синий цвет и поставить у ворот, чтобы снегоуборщик каждый раз их сбивал.

Лицо Гора разгладилось.

– Сгодится, – кивнул он.

Мужчины притащили из сарая по паре колес каждый. Пятое колесо неожиданно покатилось через двор, и Мими, хохоча, бросилась за ним вдогонку. Гор опустил задний борт и аккуратно сложил добычу в кузов.

– Спасибо, – сказал он, похлопывая по верхнему колесу. – Держу пари, новый аукционист выручит за них не меньше десятки.

В кузове пикапа уже стояли коробка с треснувшей посудой, старый сосновый верстак с расколотой крышкой и массивное кресло с вываливающейся из подлокотника набивкой.

– Зачем он забрал наши колеса? – спросила Хильди, когда Гор отъехал.

– Чтобы продать на аукционе, – ответил Джон.

– Зачем? – не унималась Хильди.

Джон нахмурился и пожал плечами.

– За деньги, милая, – сказала Мим. – Но это не для нас. Не для таких, как мы.

Стояла пора весенней распутицы. В лесу снег еще держался плотным покровом, но вокруг деревьев уже чернели проталины – стволы согревались под лучами весеннего солнца, день за днем задерживающегося на небосклоне все дольше. Южный склон пастбища Муров почти полностью освободился от снежного плена, лишь кое-где блестели остатки былых сугробов да внизу, у ручья, снег еще цеплялся за промерзшую землю. Размокшая почва, переплетенная жесткими корнями прошлогодней травы, пружинила под ногами, как губка. Солнечные лучи освобождали землю от зимних оков, насыщая влагой прозрачный воздух. Небо было высоким и чистым, каким бывает только ранней весной. В это время года зимние шапки и варежки кажутся лишним грузом, а в деревне просыпается особое оживление, будто сама земля торопит людей взяться за работу и дает им новые силы после зимнего оцепенения.

Гор снова приехал в четверг после полудня. Джон и Мими стояли посередине пастбища, там, где склон становился чуть более пологим, и обсуждали, где посадить кукурузу, где – бобы и картофель, а где лучше разместить тыкву сорта Хаббард, которую они планировали выращивать на продажу в этом году. Хильди, присев на корточки у края старой картофельной грядки, увлеченно засовывала руки в ледяную грязь и наблюдала, как вода медленно заполняет оставленные ею отпечатки. Лишь старая Ма, чьи суставы давно сковал артрит, оставалась в доме. Она коротала время в гостиной у потрескивающей дровяной печи, уставившись в мерцающий экран телевизора. Перемены погоды больше не трогали старуху, она могла разве что обронить пару слов, глядя в затянутое пленкой окно. Куда важнее было не пропустить любимый телесериал или изредка доходившие до нее обрывки сплетен.

Гор вышел из грузовика, Муры помахали ему в знак приветствия и начали спускаться с холма. Хильди и старенькая овчарка Лесси бежали впереди.

– Что еще ему нужно? – пробормотал Джон.

– Наверное, хочет рассказать, как прошел его благословенный аукцион, – рассмеялась Мими. – Ходячее радио, а не полицейский.

Ма тоже услышала шум подъехавшего грузовика и изо всех сил стучала в окно, привлекая внимание.

Дом Муров, казалось, был насквозь пропитан запахом дыма. За долгие годы сажа от печи осела темной вуалью на потолках, притаилась в щелях между отполированных половиц. В этом доме поколениями жила одна и та же семья, и на всех свободных поверхностях теснили друг друга реликвии разных эпох. Старинная керосиновая лампа с ажурным основанием и гравировкой на колбе соседствовала на телевизоре с восковыми цветами под запыленным стеклянным куполом^[1], а фарфоровые ангелочки фирмы «Хаммель» – с фигуркой статуи Свободы из дешевого пластика. Часы – настенные с кукушкой, чопорные каминные с фарфоровыми розами и массивные напольные в коридоре – били вразнобой, отсчитывая свой собственный ритм. Обитатели дома давно уже не обращали внимания на эту странную какофонию, как не замечали пения птиц за окном.

Ма с прямой, как натянутая струна, спиной восседала в гостиной на диване с пестрой обивкой. Одежда казалась слишком просторной для иссохшего тела старушки. Воротник фланелевого халата торчал вокруг тонкой шеи как монашеский капюшон, а розовые мохнатые тапочки выглядели непомерно большими для ее миниатюрных ног. Она напоминала скорее ребенка, чем почтенную женщину.

Гор, огромный и ухмыляющийся, будто занимал собой все пространство комнаты. Ма властно протянула к нему руки, и шеф полиции, словно подчиняясь безмолвному приказу, вынул руки из карманов и наклонился, чтобы пожать ее крошечные ладони.

– Как поживаете, миссис Мур?

– Так себе, – вздохнула Ма. – Стара уже стала, не та, что раньше.

В ее голосе слышалась усталость, но карие глаза – зоркие, как у лесной кошки, – неотрывно и очень внимательно следили за Бобом Гором из-под непослушных седых прядей.

Хильди запрыгнула на диван и прижалась к Ма. Пожилая женщина, не отрывая пристального взгляда от гостя, протянула узловатую руку и несколькими похлопываниями утихомирила девочку. Мими устроилась на краешке стула у двери, Джон присел на табурет для пианино.

– Ну, Бобби, что расскажешь новенького? – спросила Ма. – Только если это не займет пару дней твоего красноречия.

– Перли Дансмор, миссис Мур, – ответил Гор, удобно устраиваясь в кресле-качалке. – Это самое интересное, что случилось с Харлоу за последние годы.

Гор лучился самодовольством, словно аукционист был его личной добычей – редким трофеем, вызывающим зависть соседей.

– Кто-кто? – переспросила Ма, приподняв брови. – Ты про того чудака, что в одиночку въехал в дом Фоуксов?

Гор закурил, отыскал взглядом цветочный горшок и стряхнул в него пепел. Слегка раздуваясь от собственной важности, он театрально вздохнул.

– Только давай покороче, Бобби, – сказала Ма, хотя усталость в ее голосе уже сменилась интересом.

– Народу много собралось? – спросил Джон.

– Еще как! – воскликнул Гор. – Аукцион получился что надо.

Он расхохотался, довольный собой.

– Вы не поверите, как этот Перли Дансмор выбивает максимум за каждую вещь. Прирожденный аукционист! Никогда такого не видел. Взбирается на помост – и будто другой человек. Остер на язык, быстр как молния. Болтает без остановки! Я на его фоне – тот еще молчун.

– Эти городские даже говорят по-другому, – отозвался Джон. – Будто им радио вставили прямо в рот.

– Но Перли – парень из Нью-Гэмпшира, – возразил Гор. – Из Элвира, что у канадской границы. Знает о жизни в деревне не меньше нашего.

– Я думал, он какой-то важный консультант, – заметил Джон. – Так рассказывал Артур Стинсон, а уж он-то немало времени провел в доме Перли, пока красил и чинил там все.

– Он однозначно необычный человек, – кивнул Гор. – И добивается всего, что задумал. Но вырос он на ферме в Нью-Гэмпшире, как и мы все, – правда, сбежал оттуда совсем мальчишкой. С тех пор где только не побывал: Мексика, Аляска, Вегас, Венесуэла. Да и всю Америку исколесил вдоль и поперек. Время от времени проводил аукционы, но чаще был как раз консультантом – учил людей обращаться с землей. Все не сидел на месте, наверное, искал себе место получше.

Ма фыркнула.

– Похоже, что не нашел, мэм, – заметил Гор. – И теперь готов осесть там, откуда начал. Он раньше уже бывал в доме Фоуксов, останавливался год назад в одной из комнат, что сдавала Амелия. И ему хватило мозгов понять, что Харлоу – место не хуже любого другого.

– Говорят, дом Фоуксов достался ему за бесценок, – сказал Джон.

– Какой-то странный он, на мой взгляд, – добавила Мими. – Переехал в этот большой дом один-одинешенек, только с собакой. Особенно после всего, что произошло, ведь даже траву там никто не косил.

– Видать, ночные убийства его не пугают, – сказала Ма.

Гор слегка покачал головой.

– Он знает, что одно дурное событие не делает Харлоу плохим местом.

– А почему Харлоу? – спросил Джон. – Не Поултон, скажем, или Питерборо, там ведь куда шикарнее.

– У Перли на этот счет свои соображения, – ответил Гор. – Тебе бы его послушать.

– Приводи его как-нибудь, – предложила Ма.

– Он вам понравится. Есть в нем что-то, что женщинам по душе. Да и такую ухоженную ферму, как у вас, он оценит.

– Оценивать легче, чем следить за хозяйством, – усмехнулся Джон. – Это его ты прочишь в помощники?

– Звал, он не пошел, – пожал плечами Гор. – Сказал, это ему не интересно.

– Конечно, он хочет только командовать, самому работать не интересно, – проворчал Джон.

Гор нахмурился.

– Рэд Маджетт объявился. Он искал работу, а парень он с головой, так что...

– Бобби! – воскликнула Ма. – Неужто ты нанял Реда Маджетта? Да у тебя мозгов не больше, чем у остальных твоих родственников!

– Перли решил, что он сгодится, – пробормотал Гор, шаря в кармане в поисках сигареты.

Хильди уже успела сползти с дивана. Она сидела на полу, обняв Лесси, и завороженно наблюдала, как Гор прикуривает новую сигарету от кончика старой.

– Да он же редкий мерзавец! Такого наш город не видел с тех пор, как я себя помню! – сказала Ма. – Мне ли не знать, я три года вела его в воскресной школе.

– Думаю, Маджетт исправился.

– Ты думаешь или этот твой Дансмор так думает? – спросил Джон.

– Ну, у Рэда теперь есть жена. – Гор достал платок и вытер лоб. – И какая!

Он бросил оценивающий взгляд на Мими. Та улыбнулась, и сквозь веснушки на ее щеках проступил легкий румянец.

– Знаешь, Джонни, если вам с Рэдом так повезло с женами, может, и мне еще обломится.

– Интересно. Никогда бы не подумал, что Рэд вообще женится. И уж точно он говорил, что никогда не вернется в Харлоу.

– Вот-вот, – вставила Ма. – А вам не кажется подозрительным, что этот новый аукционист приехал к нам, а не в свой родной город, где его все знают?

Гор на минуту задумался.

– Нью-Гэмпшир сейчас в упадке.

– А здесь, значит, у нас все расцветает? – хмыкнул Джон и кивнул в сторону сарая.

– Скоро здесь все изменится, – сказал Гор. – Вон сколько дачников, а теперь и на зиму многие остаются.

Гор откинулся на спинку кресла.

– Говорю же, Перли разбирается в земле. И Харлоу скоро ждут большие дела. Все изменится, говорю тебе. Знаешь эти городки ближе к Массачусетсу? Там уже не лучше, чем в Бостоне. Постоянно что-то громят, пробки, грязь... Перли хочет, чтобы Харлоу рос по уму – пока все это не докатилось сюда.

– А если Харлоу не хочет расти? – спросил Джон.

– Тогда иди и взорви шоссе. – Гор бросил виноватый взгляд на Ма. – Городские лезут, как саранча, из Бостона и откуда там еще.

Он наклонился вперед.

– Скажи честно, ты сам хотел бы жить в городе?

– Не дай бог, – ответил Джон.

– Вот и я говорю. – Гор снова откинулся в кресле. – Перли считает, что поэтому городские все и портят. У них нет того, что есть у нас. Они сюда за этим и едут – за нормальной жизнью, за тем, чтобы почувствовать себя среди своих. Хотят чего-то настоящего. А мы держим их на расстоянии, не принимаем в свой круг.

– Он только что переехал, – фыркнул Джон, – а уже собирается встречать приезжих хлебом-солью? Или тебя поставит на въезде, будешь раздавать ромашки из новой полицейской машины?

– Черт тебя побери, Джон, – рассердился Гор. – Тебе лишь бы позубоскалить. С таким потоком новых людей разве нам помешает кто-то, кто хоть немного смыслит в этом деле?

– Что же он сам с того поимеет? – заметил Джон.

– Сразу видно, что ты совсем не знаешь Перли. Он, можно сказать, из тех, кто спасает мир. Мне, например, все время твердит – брось пиво, брось сигареты. Будто какой проповедник, только черной шляпы и воротничка не хватает. Он собирается для начала вернуть аукционы, потом сельские танцы, посиделки с шитьем для женщин, ужины, на которые каждый приносит свою еду. Помнишь, какие у нас были соревнования по правописанию до того, как закрыли старую школу?

– Мы с тобой всегда вылетали одними из первых. Неужто скучаешь по тем временам? – спросил Джон.

– А еще у него куча идей насчет фермерства, колодезной воды, дров и чистого воздуха. По его разумению, все это часть христианских ценностей.

Мими нервно прикусила костяшку большого пальца.

Гор прикурил новую сигарету и затянулся так, что его грудь поднялась на добрых шесть дюймов. Он посмотрел на сидящую на полу Хильди, а потом немного смущенно уставился на пластиковые цветы между окнами.

– Вообще-то, он просил меня разузнать, кто отправит своих малышей, если он откроет воскресную школу.

– Я сама тридцать пять лет преподавала в воскресной школе, – сказала Ма.

– Да-да, я знаю, – кивнул Гор.

– Конечно, Хильди будет ходить в школу. Ей это точно пойдет на пользу. Уверена, малышка будет в восторге.

Хильди почувствовала на себе оценивающий взгляд бабушки, закусила губу и поспешила шмыгнуть к матери.

В печи что-то резко щелкнуло, огонь разгорелся с сухим треском. Этот звук никого не обрадовал, в комнате и так было слишком жарко для всех, кроме Ма.

– Так ты за этим приехал? – рассмеялся Джон. – Собираешь детей в воскресную школу?

– Ну, не совсем, – ответил Гор. – Мы хотим повторить аукцион в следующую субботу.

– Еще один аукцион? – удивился Джон, мгновенно вернув серьезный тон. – Ты ведь сказал, что первый прошел отлично?

Гор пожал плечами и поудобнее устроился в кресле.

– Один – хорошо, а два лучше. Думаем проводить их еще чаще.

– Опять для полиции? – спросил Джон.

Гор снова полез в задний карман за платком.

– Если ждать, пока преступность выйдет из-под контроля, может быть уже слишком поздно.

Ма энергично кивнула.

– Дженис Пулвер говорит, что фермерский кооператив поднял цены, потому что приходится много тратить на этих хиппи в палатках, что теперь повсюду. Не говоря уж о бедной Амелии, которую задушили.

– Да, жизнь становится сложнее, – сказал Гор, благодарно взглянув на женщину. – Это все, что я знаю наверняка.

– Мы можем отдать тот старый буфет, – предложила Ма. – Нам он все равно не нужен.

В дни, когда никто из домашних не ездил в город, Джон неизменно ходил за почтой. Так повелось еще с тех пор, как он сам был чуть старше Хильди, – почти целую жизнь назад. Чаще всего он проходил привычную четверть мили до почтового ящика, чтобы в очередной раз убедиться, что тот пуст. Однако в пятницу, на следующий день после визита Гора, когда Джон приподнял Хильди, чтобы она заглянула внутрь, та вытащила из ящика большой конверт.

Девочка тут же помчалась к дому, смеясь и размахивая письмом над головой, словно флагом. Угнаться за ней можно было только перейдя на бег, а Джон давно уже вышел из этого возраста. Так что он просто шел следом размеренным шагом. Сапоги его мягко шуршали по влажному песку дорожки, солнце освещало удаляющуюся фигурку девочки, и Джон невольно улыбнулся этой умиротворяющей картине.

Вбежав в дом, Хильди с торжественным видом бросила письмо на колени Ма, терпеливо дождалась, пока Джон усядется в кресло-качалку, и забралась к нему на колени. Мими стояла у пианино, вытирая руки о передник. Ма начала читать вслух:

К письму прилагался чек на три доллара.

– Пожарные никогда столько не давали. – Джон разглядывал чек со всех сторон.

– Похоже, Боб Гор у этого типа в кармане, – добавила Мими.

– А это тебе не шутки, – заметила Ма. – При всем своем трепе Бобби самый умный из девятнадцати детей Горов. И если бы он, как все остальные, сбежал из Харлоу, старик Тоби давно бы сидел на пособии.

– А как же коровы, мам? – улыбнулся Джон, одновременно подмигнув жене. – Пришлось бы и коровам оформлять пособие. Тоби проще сразу пристрелить, чем оставить его без коров.

– Чудо, что сарай на них до сих пор не рухнул, – отозвалась Мими.

– Все в Харлоу знают: пока Тоби жив, и сарай будет стоять, – сказала, как отрезала, Ма.

– Боб – далеко не самый худший полицейский, – сказал Джон. – Когда нужна помощь, он тут как тут.

– Боится, как бы не пропустить что-нибудь, – заметила Ма.

– Странно все-таки, да? – вздохнул Джон. – Семь лет он мечтал о настоящем, большом деле. И вот – убийство, удушение и вдобавок ограбление со взломом. А у бедняги Бобби даже нет подозреваемых.

– Фанни говорит, он так злится, что и говорить об этом не хочет, – сказала Мими. – Даже когда выпьет. И его можно понять! Такая ужасная история, да еще и в самом большом доме города.

Ма повернулась к Джону.

– А ты помнишь времена, когда старик Николас Фоукс устраивал аукционы в своем большом амбаре? Так что получается почти традиция. Может, этот Перли Дансмор не такой уж дурак. Надо тебе почаще заходить в магазин, может, разузнаешь что интересное.

Джон покачал головой и усмехнулся.

– Да я смотрю, ты серьезно взялась за этого типа, Ма.

– Никогда не думала об этом. А ты, Джон? – спросила Мими. – Может, они и вправду всего лишь хотят стать такими, как мы?

– Кто «они»? – переспросил Джон.

– Городские, что переезжают в деревню.

Джон и Мими поднимались по пастбищу к старой каменной ограде у леса – нужно было поправить ее, чтобы коровы не убегали в чащу. Хильди, необычно притихшая, крепко держала родителей за руки. Путь наверх всегда был непрост, но в то утро, окутанное туманом, он казался особенно долгим. Муры молча поднимались по крутому бурому склону, теряющемуся в белесой дымке. Где-то рядом монотонно, будто отсчитывая шаги людей, перекликались птички фиби. Время от времени издалека доносилось карканье ворон.

На полпути они, как обычно, обернулись, чтобы взглянуть на пруд, но тот полностью скрылся в густом тумане.

– Смотри, какой дом, – прошептала Хильди.

– Красивый, – кивнула Мими.

Прямо напротив них стоял белый дом, будто вросший в склон холма, с забором из старых резных столбиков. Туман скрывал все его недостатки – облезшую краску, ржавую крышу сарая для дров, обвалившиеся кирпичи трубы, потрескавшийся пластик на окнах и даже сухие плети прошлогоднего вьюнка, еще цепляющиеся за забор.

– Вроде как новенький стал, – хмыкнул Джон.

– Точно, будто дачники подсуетились, – рассмеялась Мими и двинулась дальше в гору.

Вскоре сквозь туман проступило небольшое, обнесенное оградкой кладбище под вишней.

– Стой! – вскрикнула Мими и подхватила Хильди, не дав ей наступить на бурые заросли ядовитого плюща. – Надо бы травануть эту дрянь, а то летом так разрастется – не продерешься.

– Хорошо, что мама не видит, – буркнул Джон. – Такой бы шум подняла!

– Твоему отцу, да и всем родичам, лежать в такой отраве тоже мало приятного.

Малышка обернулась к склону и закричала:

– Пропал! Дом исчез!

– Да его просто закрыл туман, милая, – хохотнул Джон и посадил дочку на плечи. – Ты лучше глянь на ивы. Видишь, на них желтые сережки? Скоро зазеленеют, и весна нагрянет раньше, чем мы успеем штаны подтянуть.

Они подошли к ограде и стали осматривать повреждения. Большинство каменных глыб стояли как вкопанные, оплетенные крепкой сеткой виноградных лоз.

– А знаешь, мне даже нравится, – вдруг сказала Мими.

– Что? – обернулся Джон.

– Быть такими, какие мы есть, – просто ответила она.

2

Когда весеннюю слякоть сменила мошкара, а мошкару – комары, Боб Гор приехал к ним снова. И снова.

До Муров доходили слухи об аукционах. С каждой неделей туда приезжало все больше людей, очарованных романтикой сельской жизни. Сами того не ведая, они становились частью слепой силы, которая уже много лет уродовала здешние места, срезая холмы бульдозерами ради трейлерных парков и модульных домиков в псевдодеревенском стиле. Часть новых жителей каждое утро ездила на работу почти до самого Бостона. Другие находили место на сверкающих заводах из стекла и стали, которые один за другим вырастали вдоль тридцать седьмого шоссе, тянущегося на юг. По выходным с шоссе накатывали новые волны дачников в легких курортных нарядах. Они наводняли лавку Линдена, охали над ценами на овощи и с энтузиазмом скупали яркие пластиковые мячи, крутящиеся вертушки и надувных слоников, которые так нравились Хильди.

Когда приезжал Гор, Джон вел его в подвал под амбаром. Там, в огромном полутемном пространстве, за целый век накопилось много добра: покосившиеся кресла-качалки, столы на трех ногах, зеркала в паутине трещин, проржавевшие насквозь прессы для яблок, инструмент, которым уже давно никто не пользовался.

– Как думаешь, Бобби, долго еще люди будут покупать весь этот хлам? – спросил Джон однажды.

– Иногда и сам удивляюсь, – признался Гор, затягиваясь сигаретой и наблюдая, как дым тянется к паутине под потолком. – Перли, конечно, настоящий волшебник, но все же...

– Не понимаю таких людей. Им что, весной больше заняться нечем, кроме как по аукционам шастать?

– Ну, они не фермеры, – сказал Гор. – Хотя диву даешься, глядя, как в субботу вся эта городская публика валом валит на Центральную площадь. Да, в городках вокруг народу все больше, и те, кто просто на выходные приехал, не знают, чем заняться в субботу. Газон подстригут, мусор на свалку вывезут, на комаров поворчат, и все. Но какого черта? Думаю, Перли прав – на аукционах они вроде как при деле.

– Не скажу, что их денежки лишние, – заметил Джон.

– Перли говорит – это обычная купля-продажа в лучших американских традициях, а мы им устраиваем шоу покруче дискаунтера, где они торчали бы по субботам в городе. Видать, некоторым деньги карман жгут.

– Ты что, собрался патрульную тачку позолотить? – усмехнулся Джон, вытаскивая из груды хлама старую каменную раковину и кивая Гору, чтобы тот взялся с другого конца.

– Людей прибавилось, – пояснил Гор. – У меня уже пятеро сотрудников.

– Пятеро?! – удивился Джон.

– Как говорит Перли, профилактика – лучшее лечение, – сказал Гор, проводя ладонью по серому камню. – Я тебе говорил про Маджетта, а теперь с нами еще и Джимми Уорд, Сонни Пайк, Джим Кэрролл и твой сосед Микки Когсвелл.

– Суровые ребята, – хмуро заметил Джон.

– Перли говорит, – Гор поднял взгляд на Джона, – что такие парни и делают Харлоу местом, где люди хотят растить сыновей.

Джон взялся за свой край тяжелой раковины, и они вдвоем дотащили ее до грузовика.

– Когда ты наконец приедешь посмотреть на нашего мастера? – спросил Гор. – Он настоящий волшебник. Заколдовывает толпу так, что люди потом и сами не понимают, как расстались с деньгами.

– Да ладно тебе, Бобби, – сказал Джон. – Ты и так каждый четверг приезжаешь к нам и пересказываешь все его хитрые фразочки за неделю. Зачем нам еще на него смотреть?

Весной у Муров не было ни минуты покоя, ведь в эти дни закладывался фундамент их жизни на весь следующий год. Джон перепахал и заново засеял травой дальний участок пастбища, где все заросло маргаритками и одуванчиками. Мими привела в порядок яблоневый сад – обрезала деревья и опрыскала их от вредителей. Джон прошелся бороной по грядкам, удобрил огород, подготовил новый участок под тыквы. Мими и Хильди посадили овощи, бережно вдавливая семена во влажную землю руками. С окон дома сняли зимнюю теплую пленку, повесили для Хильди качели и приладили старую покрышку. Разбили цветники перед домом и на участке через дорогу – его по-прежнему называли маминым садом, хотя теперь уже не Ма, а Мими срезала цветы для продажи церкви. И конечно, главной заботой оставались коровы, все семь голов. Каждое утро их доили, выгоняли на пастбище, а вечером гнали обратно и доили снова.

Хильди неотступно следовала за родителями. В коровнике она устраивалась на своей табуретке, держась подальше от хвоста норовистой Санни, и то забрасывала взрослых вопросами, то беззаботно мурлыкала себе под нос. Джон и Мими работали молча, лишь изредка отвечая дочке. Прижавшись лбами к теплым бокам животных, они постепенно погружались в знакомый умиротворяющий ритм доения.

Они прожили в браке больше десяти лет, прежде чем родилась Хильди. Шустрая светловолосая девочка была так непохожа на родителей, что Ма постоянно подшучивала: мол, подкидыш ты, дитя одуванчика. Джон и Мими мечтали о большой семье. Им казалось это само собой разумеющимся – пустить побеги, продолжить род. Когда они поженились, молоко хорошо продавалось и все казалось возможным. Да и потом, когда дела пошли хуже, они приняли бы детей с радостью, будь на то воля судьбы. К моменту рождения Хильди их мечты уже поблекли, превратились в почти забытую боль – не столько от тоски по ребенку, сколько от ощущения, что естественный ход вещей обошел их стороной, словно яблоню, которая красиво цветет, но не приносит плодов.

Джон и Мими всегда работали вместе – в поле, в лесу, в хлеву, – действуя слаженно и понимая друг друга без слов. С рождением Хильди в их распорядке мало что изменилось: они брали младенца с собой или оставляли спать под присмотром бабушки, которая к тому времени была уже слишком немощна, чтобы ухаживать за ребенком, но еще могла ударить в гонг, когда девочка просыпалась. Пока Хильди была совсем крошкой, Мими носила ее за спиной или привязывала к колышку, словно козленка. Когда же та подросла, то всегда держалась поблизости – как будто так и надо. И как-то незаметно, без лишних слов и обсуждений, присутствие ребенка стало приносить им ощущение полноты жизни и даже, возможно, счастья.

Как всегда по весне, когда природа наполняла их силами и пробуждала к новым мечтаниям, семья обсуждала планы и перемены за ужином. В тот год много говорили и об аукционисте – как и в весеннем пробуждении природы, в его появлении было что-то волнующее. Это даже примиряло их с визитами Боба Гора, который частенько заезжал рассказать, что происходит за пределами фермы.

Они подумывали убрать большой центральный камин и устроить настоящую ванную комнату с большой ванной и электрическим водонагревателем. Если бы Мими удалось подработать уборкой у новых дачников или продать побольше цветов... Если бы Джону дали еще немного часов на грейдере или снегоуборщике или перепала бы пара подработок у Когсвелла – тогда они смогли бы себе это позволить.

– А я всегда говорила, – заявила Ма, – что все эти люди едут сюда, потому что именно здесь зарождалась Америка. Приезжают – и понимают: вся их суетная жизнь гроша ломаного не стоит.

– А сама пялишься на всех этих щеголей в телевизоре, будто они слово Божье проповедуют, – поддразнил Джон.

– Что же мне делать, если ноги мои никуда не годятся – две палочки, а не ноги! – всплеснула руками Ма.

– Если бы с аукционов выходило чуть больше денег, – сказала Мими, – может, и справились бы мы с ванной.

В итоге они, как всегда, решили, что перемены подождут до тех пор, пока деньги не окажутся у них в руках.

Одним субботним утром любопытство все-таки пересилило. Отложив все дела, Джон, Мими и Хильди прихватили кусок мыла «Айвори», отправились к пруду и устроили себе почти праздничное умывание. Затем, чистые с головы до ног, они переоделись: Джон в свежие брюки цвета хаки, Мими в цветастую юбку и блузку лимонного цвета, Хильди нарядилась в пусть не новое, но очень милое платье в горошек, доставшееся от одной из дочек Когсвеллов. Мими помогла Ма: обтерла ее влажной губкой, натянула на опухшие ноги гладкие лизелевые чулки^[2] и застегнула черные выходные туфли.

Мими любила ездить в город, хотя никому этого не показывала и все время сомневалась, уместна ли ее одежда и как бы не ляпнуть чего глупого. Она хорошо помнила взгляды, которыми ее встретили, когда она только появилась в Харлоу, – и яростно расчесывала волосы, будто это могло смягчить морщинки вокруг глаз и снова сделать ее семнадцатилетней. Теперь, когда молодость была позади, ей бы не помешало немного восхищения.

Хотя родилась Мими совсем рядом, в соседнем Поултоне, в Харлоу она всегда чувствовала себя чужой. Муж ее не охотился и не играл в покер, она не пекла пироги для церковных ярмарок и не ходила на женские посиделки. Пока ее ровесницы растили детей, обустраивали дома и варили варенье, Мими только и делала, что сажала огород, доила коров и колола дрова. «Детей-то нет, – шептались соседки за пяльцами. – Больно красивая». Когда у всех дети заканчивали школу, Мими наконец возилась с младенцем. Соседи обзаводились современными кухнями и центральным отоплением, а она все так же готовила на дровах, жила без излишеств – и находила, что так даже лучше. Они с Джоном продолжали поставлять цветы для церкви, как делала это Ма, но на воскресные службы предпочитали не ходить.

Спроси кто-нибудь Мими, она ответила бы, что дружит с Агнес Когсвелл. Летом Когсвеллы были их ближайшими соседями. Несколько раз в году – как минимум, в сезон черники и под Рождество – Мими наведывалась в гости и проводила у соседей весь день с утра до вечера. Иногда Агнес звонила поболтать или поделиться свежими сплетнями. Как и Мими, она не была модницей, но не потому, что не пыталась. Беда Агнес заключалась в том, что она во всем перегибала палку и этим только отпугивала людей. Мими же ценила ее сердечность и любила бывать в шумном доме, где постоянно царили гвалт и беготня шестерых детей разного возраста.

Муры молча ехали вчетвером в тесной кабине старого зеленого пикапа, подпрыгивая на ухабах пыльной дороги в город. Ма пыталась устроиться поудобнее, Джон и Мими думали каждый о своем, Хильди дрожала от предвкушения. Аукцион устраивали на Центральной площади, там же, где проводили свои аукционы пожарные. Хотя они приехали рано, дорога, огибавшая зеленую лужайку, была со всех четырех сторон плотно заставлена машинами, а возле помоста с товарами уже собралась толпа.

– Шарики! – закричала Хильди и рванула вперед, пока остальные неспешно подходили к месту аукциона.

Местных жителей было наперечет, толпа состояла почти сплошь из приезжих. Девочки в розовых костюмчиках и новеньких кедах со звездочками, мальчишки в джинсах с иголочки, тощие парочки в мешковатой одежде, полные дамы, увешанные браслетами, и несколько солидных антикваров в темных пиджаках.

– Папа, ну пожалуйста! – взмолилась Хильди. – Мне очень нужен шарик!

Воздушные шары продавал Маджетт. Делая вид, будто Маджетт не пропадал неизвестно где последние двадцать лет, Джон молча выложил тридцать центов за шарик.

– Только держи крепче, – предупредил Маджетт. – Улетит к облакам, и поминай как звали. Пропадет как непослушный ребенок.

На бедре у помощника шерифа болталась черная кобура – один в один как у Гора, когда тот выезжал на вызов.

– Неужели и для торговли шариками нужна пушка? – насмешливо спросил Джон.

– Всякое бывает, – тихо отозвался Маджетт, даже не улыбнувшись.

Он расправил плечи. Глаза темные, мутные, словно угли, а некогда рыжие волосы давно выцвели и потемнели, словно нечищеная медь.

Джон покачал головой, усаживая Ма на стул.

– Рэд всегда таким был. Еще в школе. Посмотрит на кого – и тот уже ерзает на месте, сам не зная почему.

Мими пристроила костыли Ма к спинке стула.

– Способный был парень, – вздохнула Ма. – Библию знал наизусть, цитировал лучше пастора. И голос делал похожим на пасторский, аж жуть брала. Ох и нахал же был.

– Злишься до сих пор, что он тогда от тебя сбежал, – засмеялся Джон.

Ма махнула рукой.

– Хороший мальчишка, только слишком о себе возомнил. Все рвался из Харлоу, едва из коротких штанишек вырос.

– Видать, понял, что остальной мир не лучше, – сказал Джон. – Не знаю никого, кто бы радовался, что он вернулся.

– Фанни рассказывала – жена у него из Манчестера, – добавила Мими. – Уже и животик видно.

– Вот уж не думал, что он станет отцом. – Джон поставил ногу на стул и оперся локтем о колено. – Не позавидуешь этому ребенку. В школе у Маджетта была собака, помнишь, Ма? Пегая гончая. Он все пытался сделать из нее убийцу. Дрессировал как мог, хотел превратить в зверя. А она только хвост поджимала да дрожала. Мы все толпились вокруг, пялились во все глаза, глядя, как Рэд мучил собаку. Зимой как-то спустил ее в колодец. В другой раз затащил на крышу школы и столкнул вниз. В конце концов прикончил – скормил битое стекло. Притащил к школе в тележке, чтоб все видели, как она кровью харкает.

– Многие в детстве буйными были, – сказала Ма. – Может, ребенок его смягчит. Знаю одного такого парня – стал мягче винограда.

Глаза ее живо бегали по сторонам, составляя странный контраст с неподвижным телом.

– Ну что, молодежь, ступайте посмотрите, что там продают, – сказала она. – Вижу кровать, вроде резная.

Джон с Мими и Хильди направились к помосту и стали бродить среди выставленных вещей.

– Похоже, все сараи в этом году вычищены, – заметил Джон.

– Как такая кровать могла оказаться в сарае? – удивилась Мими, проводя ладонью по резной спинке, гладкой и отполированной. – Это тебе не хлам. Добротная вещь!

Хильди тем временем заметила старую красную тележку и моментально по-хозяйски устроилась в ней, ласково трогая рукой ржавый ободок.

– Ну хоть что-нибудь самое маленькое? – с надеждой попросила девочка.

Родители заранее предупредили, что ничего покупать не будут.

– Думаю, выйдет недорого, – пробормотала Мими.

– Поглядим, – отозвался Джон и пошел обратно к Ма.

Хильди последовала за отцом, волоча тележку. Потом опять залезла в нее и принялась все испытывать: встала на колени, села, покрутила ручку, проверила колеса. Над ее головой покачивался зеленый шарик.

Толпа оживилась. На крыльце старого дома Фоуксов появился Перли Дансмор – высокий, как Гор, но более подтянутый и стройный. Даже в расстегнутой красной клетчатой рубашке он выглядел очень официально на фоне расслабленной субботней публики. Худощавый, загорелый, с тонкими чертами лица, он стоял, засунув руки в карманы, и внимательно всматривался в толпу.

Над его головой под крышей крыльца тянулась старинная резьба – ее ажурные узоры прятались под коричневыми плетями глицинии. Еще выше, на крыше, под острием громоотвода, виднелся флюгер с фигуркой рыси, которая чуть покачивалась на легком ветру. У ног аукциониста сидела собака – молодой золотистый ретривер – и дружелюбно помахивала хвостом.

Наконец аукционист слегка улыбнулся, неторопливо сошел по ступенькам, пересек дорогу и направился к людям, собравшимся перед эстрадой.

Народ тем временем начал рассаживаться на лавках, устраиваясь поудобнее. Перед Дансмором расступались, и он то и дело останавливался, здороваясь и пожимая руки каждому жителю Харлоу.

Дойдя до Муров, он остановился и внимательно их оглядел.

– Муры, не так ли? С Констанс-Хилл?

Джон переглянулся с Мими.

– Господи помилуй! – воскликнула Ма. – Да откуда вы знаете?

Аукционист запрокинул голову и рассмеялся.

– Я давно ждал, что вы появитесь. Живете вы, конечно, особняком. Я тут уже почти со всеми познакомился, а вас все нет и нет. Ну и про волосы Хильди наслышан – светлые, как кукурузный шелк.

Он протянул руку и широкой ладонью погладил Хильди по голове. Девочка застыла с открытым ртом от удивления.

Аукционист отступил и уперся руками в бока.

– Ну что, малышка, красная тележка тебе по душе?

Хильди сунула в рот большой палец и подняла к нему доверчивые голубые глаза, кивая.

– Вот это леди, которая знает, чего хочет! – с широкой улыбкой сказал он, на секунду задержав взгляд на Мими. – А теперь, Хильди, отпусти-ка свою драгоценную тележку. Да всего на минутку, не волнуйся! Я начну аукцион именно с нее, и папа сможет сразу ее выкупить.

Но Хильди, вместо того чтобы слезть, еще плотнее устроилась в тележке и крепче вцепилась в борта.

– Давай, Хильди, я человек чести, разве не видишь? – спросил он с улыбкой.

Хильди закусила губу, смущенно улыбаясь.

Он достал девочку из тележки, поцеловал в лоб и поставил рядом с Мими. Затем протянул руку Джону. Тот, застигнутый врасплох, на секунду замялся, но все же пожал ее.

– Наконец-то познакомились! – радушно воскликнул аукционист.

– Говорят, у вас тут знатное шоу, – пробормотал Джон.

Аукционист подхватил ржавую тележку и понес ее с собой. Собака потрусила следом. Хильди на мгновение задумалась, а потом тоже двинулась за аукционистом, ретривером и своей драгоценной тележкой.

– Хильди! – резко окликнул ее Джон, но девочка не обернулась.

– Оставь ее, – сказала Ма. – Что плохого с ней может случиться в Харлоу?

Перли Дансмор поднялся по ступенькам на эстраду и постучал молотком по перилам. Хильди последовала за ним. Он остановился, поднял ее и усадил на высокий комод позади себя. Девочка снова засунула палец в рот, не спуская глаз со своей тележки. Собака улеглась у ног аукциониста.

Мими с улыбкой повернулась к Джону, но тот лишь откинулся на стуле с явным раздражением.

– Эта малышка – Хильди Мур, – объявил Дансмор, растягивая слова.

Его сдержанность растаяла без следа, и даже черты лица будто в один момент изменились. Тихий голос зазвучал мощно и раскатисто – перед толпой стоял настоящий аукционист.

– Хильди Мур – моя особая приятельница, – продолжал он, – и именно она выбрала этот чудесный волшебный экипаж, чтобы открыть торги на сегодняшнем аукционе! Да-да, на этом потрясающем, грандиозном, невиданном субботнем аукционе, какого Харлоу еще никогда не видывал! Ну-с, что вы предложите за этот истинно американский шедевр – мечту всех большеглазых малышей с пальцем во рту от Поултона до самых дальних хуторов?

Хильди пунцово покраснела и тотчас выдернула палец изо рта, сунув руку под себя для верности. Стоящий слева от аукциониста Гор поднял тележку над головой, чтобы все могли ее рассмотреть.

– Пятьдесят центов! – выкрикнул Джон.

– Пятьдесят! Есть пятьдесят центов! Кто даст доллар? Круглый серебряный доллар?

Речь Перли постепенно ускорялась, словно паровоз, набирающий ход.

– Семьдесят пять, – сказала молодая женщина в шортах и коротком топе, стоявшая чуть поодаль и державшая за руку мальчика в белой матроске.

– Семьдесят пять, семьдесят пять, – повторил аукционист. – Давайте, друзья, не скупитесь! Все ради детишек. Кто даст доллар? Большой круглый блестящий серебряный доллар?

Джон поднял руку.

– Доллар, один доллар... Неужели я слышу «доллар с четвертью»? – сказал он, растягивая слова.

Женщина кивнула, и мальчик подпрыгнул от радости, повиснув на ее руке.

– Вот это другое дело! Совсем немного усилий, чуток подновить краску, каплю масла на скрипящие колеса, подправить вон ту ось – и вот она, ваша личная колесница! Не хуже, чем у гладиаторов! Кто-то готов предложить два доллара? Два доллара – и победитель получит полный комплект: ключи, документы, номерные знаки. Кто знает, друзья, куда увезут вас эти ржавые колеса?

– Полтора! – крикнул Джон.

– Полтора доллара. Полтора доллара. Кто даст два? Раз!.. Два!.. Три!.. Продано – за полтора доллара самой очаровательной малышке, которую мне доводилось поднимать на руки за о-о-очень долгое время!

Перли подхватил Хильди, сидевшую у него за спиной, поднял ее высоко над головой, так что все ее видели, и передал через перила Маджетту. Тот ловко подхватил девочку и аккуратно усадил в ржавую тележку.

К месту, где сидели Муры, повозку притащил длинноволосый подросток. Джон расплатился с ним.

– Ты сын Джимми Уорда?

Парень кивнул.

– Все вы, Уорды, с одинаковыми веснушками, – сказала Ма. – Уорда я за километр узнаю.

– Говорят, твой отец теперь помощник шерифа? – спросил Джон. – Здесь каждый раз такая толпа собирается?

– Бывает и меньше, – ответил парень, – но теперь объявления печатают во всех газетах. Даже в бостонских.

Он усмехнулся и кивнул в сторону сцены.

– Он всегда так выкладывается. Думаю, ради этого народ и приходит.

– Настоящий янки-аукцион – это душа Америки! – Голос Перли разносился по площади, словно живя собственной жизнью. – Здесь слава былых времен сплетается с мечтами о светлом будущем. Здесь новые идеи переработки находят подтверждение в старой доброй поговорке: «До последнего носи, сломалось – почини, нет замены – терпи». Здесь смекалка местных встречается с задором приезжих. Посмотрите на людей слева и справа от вас – они такие же, как вы. У каждого есть что предложить, и, даст Бог, наш седьмой аукцион в Харлоу поможет вам найти друг друга.

Он сделал паузу.

– А теперь, господа, взгляните – перед вами кусочек истории.

Маджетт поднял тяжелый агрегат и осторожно водрузил его на край сцены, пока Перли продолжал:

– Старинный, изящно оформленный, ручной сепаратор для молока! Видите эту вязь из олова? Этот фарфоровый поддон? Сейчас думают только о функциональности, а раньше заботились о людях, что работают с инструментом. Чтобы даже мальчишке, часами крутившему ручку, было на что посмотреть – вот и выводили узоры, будто на фамильном сервизе!

– Хватит трепаться, Перли! – крикнул Сэм Пэрри, сидящий позади семьи Мур.

Сэму перевалило за семьдесят, волосы его поседели, но держался он бодро. Разве что с тех пор, как дети разъехались, стал чересчур болтлив.

– Ты лучше скажи, работает эта чертова штуковина?

– Как часы, – отозвался Перли. – В те времена машины делали на века.

Он покрутил ручку.

– Все в идеальном порядке. Смотрите сами.

– Что-то поскрипывает, – заметил Сэм. – И с чего мне верить, что внутри все как надо?

– Потому что я ручаюсь за это, – сказал Перли, – а я отвечаю за свои слова. Но если сомневаетесь, могу выписать железную гарантию. Эта машина работает уже бог знает сколько лет – и, скорее всего, протянет дольше, чем большинство из нас.

Сэм предложил доллар, бормоча жене и всем, кто мог слышать:

– Та электроштука из «Сирс», что я взял у Пола Дженесса, ни к черту не годится.

– Сам виноват, – сказала его жена. – Ты же знаешь, он все свое добро на свалке находит.

– Один доллар! – рассмеялся Перли, пожимая плечами. – Конечно, с чего-то надо начинать. Но это ведь подлинный антиквариат, ему цена – не меньше сотни! А теперь подумайте, какую изюминку он добавит в вашу комнату отдыха или столовую. Можно показать детям, как работает центрифуга, и рассказать, как раньше все делалось вручную. И уж будьте уверены – ни у кого из ваших знакомых такого точно не будет. Таких машин на всю Америку, может, с десяток осталось.

– Десять долларов, – подала голос невысокая женщина в обтягивающем мини-платье.

Ее темные волосы были уложены пышными локонами. Перли сразу нашел взглядом новую претендентку и заговорил, обращаясь прямо к ней:

– Такая вещь не останется без внимания! Представьте, как она будет смотреться рядом с барной стойкой – будете угощать гостей пуншем, налитым прямо из этой штуковины. Да, мэм, тут не ошибетесь. Итак, у нас есть десять. Десять долларов – кто даст пятнадцать?

– Одиннадцать! – выкрикнул Сэм. – Если ты так уверен, что эта штука работает, зачем продаешь ее как повод для разговора?

И продолжил тише, себе под нос:

– Надо же, повод для разговора... Кому вообще нужна такая ерунда? Если разговор не клеится, зачем вообще стараться?

– У тебя точно с этим проблем не бывает, – заметила жена.

– Одиннадцать, одиннадцать, – повторил Перли размеренно. – Не забудьте: антиквариат вроде этого только растет в цене с каждым годом. Вещь к тому же в рабочем состоянии, так что если настанут тяжелые времена – всегда можно купить корову и снимать сливки самому.

– Да чтоб тебя, – буркнул Сэм. – У меня уже есть коровы.

– Одиннадцать долларов! Кто даст пятнадцать? – продолжил Перли.

Он внимательно следил за женщиной с локонами, но тут мужчина в голубом пиджаке из жатого хлопка поднял трубку с другой стороны прохода.

– Пятнадцать, пятнадцать! Кто даст двадцать?

– Шестнадцать! – громко и отчетливо выкрикнул Сэм. – И это грабеж!

– Шестнадцать! Кто даст двадцать?

Женщина с локонами кивнула.

– Двадцать, двадцать! Кто даст двадцать пять?

Мужчина поднял ставку до двадцати пяти, женщина ответила двадцатью шестью. Мужчина предложил двадцать семь. Повисла пауза.

– Двадцать семь, двадцать семь! – громко повторил Перли. – И это вдвое ниже настоящей цены! Кто даст тридцать?

Женщина с локонами снова кивнула.

Перли повернулся к мужчине.

– Тридцать! Дайте тридцать пять и получите вещь, которую сможете оставить своим внукам и даже правнукам!

Мужчина покачал головой.

– Продано! – объявил Перли. – За тридцать долларов – даме, которая знает, что такое по-настоящему выгодная покупка!

– И которая даже не поймет, как ее надули, – проворчал Сэм, ни к кому конкретно не обращаясь.

– А сейчас, друзья, внимание! – провозгласил аукционист. – Перед вами еще одна славная американская традиция, существующая благодаря аукционам. Мы, американцы, всегда ловим удачу за хвост, и оттого кровь в наших жилах бурлит быстрее и горячее, чем у всех остальных! Я побывал в сорока странах и точно знаю, что это правда. Мы не боимся рисковать деньгами, когда этого требует сердце, – и поэтому стали самой богатой страной на свете!

Он сделал паузу, затем продолжил:

– И сейчас я предлагаю шанс, который может вас озолотить. Три таинственных лота – и каждый может сорвать куш! Ставка «пан или пропал»! Чего только не бывает в жизни! Слышали, как один джентльмен купил сейф за сорок баксов и нашел внутри семьдесят пять тысяч? По решению суда все деньги достались ему. Может, и вам повезет? Или мне? Кто знает!

Он поднял потрепанную коробку из-под супов «Кэмпбелл».

– Итак, что предлагаете за этот «сундук сокровищ»? Неизвестно, что там внутри: наперсток, отвертка, лоскутки, кальсоны... А может, золотой самородок? Пятьдесят центов! Пятьдесят! Кто даст доллар?..

В четверг после аукциона Муры работали в огороде – сажали помидоры, лук и фасоль.

– Думаю, продадим еще пару коробок со старыми инструментами из подвала и на этом с аукционами закончим, – сказал Джон.

– Не знаю, – ответила Мими, присев на корточки и убирая с лица тонкие пряди каштановых волос. – Можно и за чердак взяться. Раз уж начали, так убраться как следует.

– Надо что-то оставить на следующий год, – сказал Джон.

– На следующий год, – повторила Мими. – Этот хлам копили «на потом» дольше, чем Ма себя помнит. Сейчас отдадим – хоть что-то за него выручим.

Джон ломом вбивал в землю колья для помидоров и фасоли. Наткнувшись на крупный камень, он поддел его и отбросил в сторону.

– Если оставим, – продолжала Мими, – то и правнуки Хильди будут рыться в этом старье на чердаке в дождливые дни, точно как ты в детстве. Капканы на бобров да разбитые зеркала... Место не для детей, а Хильди уже так и норовит туда залезть.

Вскоре до них донесся звук приближающегося автомобиля.

Они подняли головы, приглядываясь, кто едет, и решая, стоит ли прерывать работу. Летом любопытные зеваки разъезжали по проселочным дорогам только ради того, чтобы узнать, куда те ведут, и нередко разворачивались прямо во дворе Муров. Ма выглядывала из окна, Хильди – из тени сарая. Приезжие в ответ разглядывали их с серьезным любопытством, словно черно-белые кадры старой документальной хроники.

В этот раз приехал Гор, и с ним был Перли Дансмор.

Хильди бросилась вниз по склону, Мими и Джон поспешили следом.

Гор остановил пикап во дворе. Открылась пассажирская дверь, и из кабины выскочил золотистый ретривер аукциониста. Лесси попятилась, заливаясь лаем. Ретривер осторожно подошел ближе. Лесси замерла, и собаки, задрав хвосты, закружили вокруг друг друга.

Хильди внезапно засмущалась и спряталась за штакетником между домом и амбаром, когда высокий аукционист выбрался из машины и с улыбкой поклонился девочке.

– Нравится тебе твоя красная тележка, Хильди? – ласково спросил он.

Девочка кивнула и вышла из-за забора, но все же держалась на расстоянии, посасывая большой палец.

– Смотри, что я тебе принес. – Аукционист опустил руку в карман.

Хильди медленно вынула палец изо рта, но дождалась родителей и пошла навстречу гостям, только когда взяла мать за руку.

Гор стоял, облокотившись на дверцу машины.

– Видал, как Перли чуть не довел до инфаркта туриста, предложив ему отскрести немного ржавчины? – спросил он Джона вместо приветствия.

Перли раскрыл ладонь перед Хильди. На ней лежала розовая жвачка в зеленой обертке.

Хильди взглянула на Мими, улыбнулась и потянулась за жвачкой. Перли коснулся щеки ребенка, подмигнул и выпрямился.

– Красивое местечко, – сказал он, обращаясь к Джону и Мими. – И правда все так, как о нем рассказывают.

Он окинул взглядом участок за домом, пастбище с огородом на ровной лужайке.

– Я просто не мог не заехать, хотел увидеть своими глазами.

Хильди тем временем медленно подобралась к собакам. Те все еще настороженно обнюхивали друг друга. Шерсть на широкой спине Лесси стояла дыбом, короткие лапы подрагивали от напряжения.

– Знакомься, это Дикси, – сказал Перли девочке.

Услышав свое имя, большая рыжая собака подошла к хозяину, не сводя тоскующего взгляда с Лесси.

– Ну-ка, Дикси, поздоровайся с Хильди, – приказал аукционист.

Собака села и протянула лапу. Хильди секунду стояла не шелохнувшись, потом вдруг развернулась и спряталась лицом в мамину юбку. Мими обняла дочку, Перли лукаво ей подмигнул.

– Покажи им, как она молится, Перли, – сказал Гор. – Умнее этой собаки, говорю вам, не сыщешь...

– Дикси, молись, – скомандовал Перли.

Собака послушно сложила передние лапы у груди и, подняв морду к небу, протяжно завыла.

Хильди звонко рассмеялась и, подпрыгивая от восторга, налетела на Гора.

– Тише, Хильди, – мягко одернула ее Мими, хотя сама не могла сдержать довольной улыбки.

– Может быть, зайдете поздороваться с Ма? – спросила она аукциониста, застенчиво подняв на него глаза.

Мими и Хильди почтительно проводили аукциониста в дом, а Джон и Гор отправились за ящиками с инструментами в подвал под амбаром.

– Взял себе еще помощников? – спросил Джон.

– Джека Спира и Эзру Стоуна, – ответил Гор.

– Теперь сможешь и цирк открыть, – усмехнулся Джон.

Он поднял деревянный ящик и принялся складывать в него ржавые детали, разбросанные то тут, то там среди крысиного помета и клочков старой соломы.

– Что-то вроде того.

Джон покачал головой.

– Твоя воля, – сказал он. – Все-таки денежки с аукционов, а не из наших налогов. Пока не растут налоги, я на все согласен.

Он поставил ящик у двери и взял плетеную корзину, чтобы собрать оставшееся.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Ты мне спасибо еще должен сказать, – заметил Гор. – Смотри, как тут теперь чисто, не то что шесть недель назад.

Джон выпрямился и осмотрелся.

– Надо бы подмести да цыплят сюда запустить.

Джон взял корзину, Гор поднял коробку. Они отнесли вещи к грузовику и аккуратно пристроили их в кузове рядом с облупившимся синим комодом.

– Ну все, на этот год с меня хватит, – сказал Джон.

Гор с шумом захлопнул задний борт.

– Да ну? И на чердаке совсем ничего не осталось? – прищурился он, глядя на маленькое окошко под крышей, прямо над кухней.

Джон проследил за его взглядом и повернулся к Гору, который уже разглядывал волоски на тыльной стороне своей руки.

– Может, и осталось... а может, и нет, – усмехнулся Джон. – Но точно могу сказать: с меня аукционов пока достаточно.

Гор закурил.

В это время с заднего крыльца раздался заливистый смех – Хильди, Мими и аукционист вышли из дома.

– Ну и народ! Все скупают и скупают это старье, – сказал Перли Джону, спускаясь по тропинке к грузовику.

Хильди бежала рядом, Мими шла следом. Она откинула волосы со лба и улыбнулась Джону.

– Наверное, это все из-за аукциониста.

– Ну, тут не поспоришь, – согласился Гор. – Настоящая звезда. Вы сами все видели.

– Аукционы – это и весело, и полезно, – сказал Перли.

Он поднял Хильди на руки и пристально посмотрел на нее своими темными озорными глазами. Хильди захихикала и стала вырываться.

– А поцелуй на прощанье для старого друга? – подмигнул он.

Девочка чмокнула его в щеку, прямо в бакенбард, и тут же выскользнула из его рук.

– Приведете Хильди ко мне в воскресную школу? – спросил Перли, обращаясь к Джону. – В это воскресенье, к десяти.

– О, это было бы замечательно, – сказала Мими. – Хильди, ты хочешь в школу?

Хильди замялась, переступая с ноги на ногу, и крепко сжала мамину руку.

Перли присел на корточки.

– Ну что скажешь, хочешь прийти?

– А Дикси будет? – поинтересовалась Хильди.

– Конечно будет! – ответил он. – И мы будем рассказывать всякие истории – про Моисея, которого спрятали в корзинке, про мудрого царя Соломона, про царя Ирода и младенца Иисуса. Рассказывать истории – это почти как проживать сто жизней сразу!

В ту неделю Джон и Мими вычистили нижний этаж амбара и соорудили там курятник – старый рухнул три года назад, не выдержал ледяного шторма. В среду Джон взял Хильди и съездил с ней на рынок, где купил два десятка цыплят.

– Если здраво рассуждать, кур держать – себе в убыток, – сказала Ма после ужина, когда уже подоили коров, уложили спать ребенка и в доме наступила тишина. – Но есть в этом что-то особенное. Петух орет ни свет ни заря. За окном еще темень, а он уже вовсю кукарекает... Такой бойкий, а ты еще глаза протираешь спросонья.

– Мы не будем возиться с петухами, Ма.

Они с Мими пили чай за столом у окна и смотрели, как лучи заходящего солнца играют на гладкой, словно зеркальной, поверхности озера.

– Да я и не спорю, – кивнула Ма. – Прав Перли, мы забываем старинные обычаи. Раньше держали одного петуха – и все шло своим чередом, как положено природой. А теперь платим деньги за инкубаторских цыплят...

– Хотел бы я знать, по какому старинному обычаю Харлоу нужно столько помощников шерифа, – буркнул Джон.

– Вот опять, Джон, – сказала Мими. – Ты снова ищешь повод для беспокойства.

– Вовсе нет, – отмахнулся Джон. – Мы с аукционами закончили, а что творится в городе – меня не касается.

3

Когда в следующий четверг, как раз во время обеда, во двор снова с грохотом влетел грузовик Гора, лицо Джона потемнело.

– Какого черта? – пробормотал он.

С Гором снова приехал Перли.

Хильди радостно вскрикнула, выбежала за дверь и вместе с Лесси помчалась по тропинке, чтобы поскорей приласкать Дикси. Мими уже собиралась пойти за ней, но Джон сделал шаг вперед и преградил ей дорогу. Склонив голову набок, он молча ждал, пока мужчины подойдут к двери.

Те, однако, пошли не в сторону дома, а к задней части грузовичка. Гор открыл борт и не без труда забрался в кузов. Перли взялся за край обшарпанного красного плюшевого дивана и стал спускать его на землю, пока Гор подталкивал сзади.

– Подожди здесь, – бросил Джон Мими и медленно двинулся вниз по тропинке.

Мими пошла следом.

– Это еще что такое? – спросил Джон.

Перли обернулся к нему с улыбкой.

– Когда нам привезли этот диван, я сразу подумал, что он подойдет вашей матери. Когда ноют суставы, неудобно сидеть на низком диване. Вот и решил предложить – не хотите ли поменяться? Чтобы вашей матушке полегче было.

– Конечно, это маме решать. – Джон скептически оглядывал потрепанную обивку. – Может, он и удобнее. Трудно сказать.

Мими промолчала. Она вспоминала, как прошлой зимой три дня подряд шила новый цветастый чехол для маминого дивана.

Увидев новый диван, Ма слегка встревожилась. Перли помог ей подняться.

– Если не подойдет, – успокоил он, – мы заберем его и поищем другой.

При помощи Перли, опираясь на трости, Ма осторожно села на новый диван, затем поднялась. Потом снова села – и вдруг расплылась в улыбке.

– Да, так и есть, Перли Дансмор, – сказала она. – Я и сама не замечала. С этого дивана вставать мне гораздо легче, и садиться могу нормально, а не падать каждый раз, как все эти годы. Очень неприятно для старых костей.

Она еще раз встала и села.

– Надо же, – покачала она головой. – И сидеть на нем тоже удобнее. Не так сильно заваливаюсь назад.

– Что ж, приходится отдать вам должное, Перли, – сказала Мими, которой новый диван казался совсем не таким красивым, как старый. – Мы ведь даже не замечали.

– Со стороны виднее, – философски заметила Ма.

Перли стоял в дверях, скрестив руки на груди, с видимым удовольствием выслушивая похвалы.

– Иногда просто нужен свежий взгляд... – Он расплылся в довольной улыбке.

– Что ж, благодарю, Перли. – Ма вся светилась от радости.

Она протянула руку, аукционист подошел и крепко пожал ее обеими руками.

Джон молча помог Гору донести диван до грузовика. Шериф втиснул его в дальний угол кузова и обложил парой застиранных одеял.

– И никаких новых баек на этой неделе? – поинтересовался Джон. – Совсем на тебя не похоже.

Гор прислонился к дивану – яркий чехол скрылся под одеялами – и полез в карман за спичками.

– Заходи ко мне, коли хочешь потолковать. Сам знаешь – по воскресеньям всегда кто-нибудь из старых приятелей заглядывает. Правда, ты и раньше-то редко бывал.

– Думал, ты теперь все время с Перли, – сказал Джон.

– Да нет, – ответил Гор. – Все по-прежнему, разве что теперь по субботам торги.

Он спрыгнул с кузова и бросил взгляд на чердачное окно.

В дверях появился Дансмор вместе с женщинами. Даже Ма, опираясь на костыли, нашла в себе силы дойти до порога, чтобы проводить его.

– Что ж, спасибо. Очень любезно с вашей стороны, – сказал Джон, когда Перли подошел к грузовику.

– Всегда пожалуйста, – ответил аукционист. – Ваша мама – замечательная женщина. На таких людях наша страна и держится. Это сразу видно.

Джон остановился, скрестив руки на груди, и внимательно посмотрел на аукциониста. Перли двигался быстро и ловко – пожалуй, слишком ловко, подумал Джон с растущей неприязнью.

Гор уже успел забраться в кабину. Перли открыл пассажирскую дверцу и протянул Джону руку.

– Увидимся на следующей неделе.

Джон на мгновение сжал крепкую ладонь.

– По какому поводу?

Перли приподнял бровь.

– Аукционы ведь еще не закончились. Так что пересечемся.

– Ты же сам говорил, – отозвался Гор сверху, – у нас теперь копов хоть отбавляй. Надо ж их чем-то занять.

Улыбаясь, Перли захлопнул дверцу, и Гор резко нажал на газ.

– Эй! – крикнул Джон, но грузовик уже начал сдавать назад для разворота, и ему пришлось отступить.

Мими возилась со старой швейной машинкой в гостиной, зашивая рабочий комбинезон Джона. За окном на лужайке Хильди пыталась сделать колесо, но то и дело шлепалась в траву. Джон и Ма расположились перед телевизором в ожидании семичасовых новостей.

– Удивительный человек этот Перли, – сказала Мими. – После разговора с ним хочется жить, что-то делать. Может и правда мы не отстали от времени, а, наоборот, опередили его?

– Раз уж тебя на шитье потянуло, значит, толк от него есть, – хмыкнул Джон.

– А как он собой гордился из-за дивана. – Ма провела рукой по потертому красному плюшу. – Видно было – еле сдерживается, чтоб не подпрыгнуть от радости. Вот такие поступки и двигают человека вперед.

– Эта девчонка когда-нибудь свернет себе шею, – пробурчал Джон, покосившись на окно.

– Но слово-то он сдержал, – заметила Ма. – С воскресной школой. Хорошая была традиция, лучше нынешних порядков.

– Да только Хильди в отца пошла, – засмеялся Джон. – Ей этой школы и даром не надо.

– Еще бы! – фыркнула Мими. – Он рассказал детям про Авраама, который собирался зарезать родного сына, бедняжку Исаака. Вот Хильди теперь, поди, и боится – а вдруг и ее папаша что-нибудь выкинет в припадке благочестия. Нет, такую историю ни одна мать не поймет!

– Ты так говоришь, потому что веры в тебе нет.

– Ма, да ты тут, похоже, одна и осталась верующая, – вздохнул Джон. – Бедняжка Хильди... Бог теперь таких жертв не требует. Да и раньше, честно говоря, вряд ли требовал.

– От таких, как мы, Богу многого и не надо, – сказала Ма. – Например, заметить, что старушке нужен диван повыше, чтобы спина не ныла.

– И ты правда думаешь, что Перли заметил именно это? А не то, что дедушкин старый диван хорошо уйдет с молотка – после того как Мими его привела в порядок?

– Да ты с детства ни во что не верил, сынок. Вы, молодые, уже и не помните наших традиций.

– По какой это, интересно, традиции Гор собирает себе целую армию копов? – спросил Джон. – И что он с ними вообще собирается делать? А тащить раз в неделю вещи из дома на аукцион – тоже такая традиция? Не успеем глазом моргнуть, каждый второй в округе будет ходить в форме. Бог знает, что у них на уме.

– В половине Нью-Гэмпшира теперь по субботам аукционы, – вставила Мими, подсовывая комбинезон под иглу и деловито стуча машинкой.

– Я тебе всю неделю твержу, – сказала Ма, – не стоит винить Перли за то, что болтает Гор. Нельзя верить ни слову любого из этой семейки Горов. У них в доме всегда был такой кавардак, никому там до правды дела не было.

В четверг Джон места себе не находил. Подоил коров, выгнал на пастбище, а потом долго сидел за завтраком и пил кофе чашку за чашкой, придумывая себе дела по дому. При каждом вздохе ветра в соснах ему казалось – сейчас Перли с Бобом ввалятся во двор.

Он залатал дыру в сетке двери и обернулся к Мими. Она натирала плиту ваксой, отклоняясь назад, чтобы не испачкать платье. Хильди, увидев, что папа свободен, схватила его за руки и полезла на него, словно на дерево. Джон опустился на стул и стал качать дочку на коленях, не сводя глаз с жены.

Мими закончила с плитой и подошла к раковине вымыть руки. Она взяла с полки щетку и принялась расчесывать волосы. Расчесывала долго, не отрывая взгляда от маленького зеркальца над раковиной – того самого, в которое Джон смотрелся, когда брился каждые два-три дня. Щетка легко скользила по волосам, послушные пряди сворачивались в мягкие кудри. Обычно она так тщательно расчесывалась только по субботам, когда мыла голову. Хильди соскользнула с отцовских колен и тут же снова полезла наверх. Мими отложила щетку и наклонилась к зеркалу.

Джон осторожно отодвинул дочку. Жар медленно поднимался к его щекам. В ушах зазвучал голос матери: «Слишком уж хороша собой, чтобы стать приличной женой».

Когда он женился на Мими, ей было всего семнадцать и она была так прекрасна, что от одного прикосновения к ней у него замирало сердце. Если бы кто-нибудь спросил его, почему он на ней женился, он наверняка бы ответил: именно поэтому. И он был очень доволен тем, что спустя пару лет брака, проведенных на ферме в компании лишь его самого и его родителей, она словно забыла о своей красоте и перестала даже смотреться в зеркало. Все было только для него. Он хорошо помнил, как в те первые годы иногда – глядя, как она бежит летом по пастбищу, или ныряет в пруд, или заходит зимой на кухню, раскрасневшаяся от мороза, – думал, что мужчина чего-то да стоит, если с ним рядом такая женщина.

Годами он этого не замечал, а теперь вдруг ясно увидел: она больше не молода. Тонкие руки, державшие щетку, огрубели, как его собственные. Нежная светлая кожа, что когда-то так гладко обтягивала правильные черты лица, скрывая все мысли и чувства, теперь покрылась тонким узором морщинок, и казалось, улыбка, насмешка или привычный прищур сомнения всегда были готовы проступить наружу. И все же тело ее окрепло, налилось силой и обрело уверенность, не утратив изящества, а глаза остались прежними – глубокими, чистыми, цвета ясного зимнего неба.

Мими не могла не заметить, как аукционист на нее поглядывал. Джон поднялся с кресла и подошел к жене. Она встретила его взгляд в зеркале и окаменела от страха. Его руки легли ей на плечи. Она застыла как вкопанная. Он ощутил свою власть над ней и зажмурился, чтобы сдержаться. Она не стала бы сопротивляться. Никогда не сопротивлялась. Уступила ему с первого раза, когда он решился, – а ей было тогда пятнадцать. Поначалу могла убегать прочь, в темноту деревьев, но, если он сидел тихо, совсем неподвижно, она всегда возвращалась и позволяла ему взять свое.

Она терпела его мертвую хватку, не двигаясь, пока сам он не задрожал. Рывком оттолкнул ее, так что она зашаталась, опершись о раковину.

– Чего это ты так долго причесываешься?! – заорал он.

Хильди вскрикнула от испуга и, проскочив между Джоном и Мими, бросилась к бабушке в гостиную.

Мими побледнела – насколько это было возможно при ее веснушках.

– Когда гости приходят, надо прилично выглядеть, – сказала она.

Не отходя от раковины, начала снимать посуду с сушилки и ставить тарелки и чашки на верхние полки.

– Что на этой неделе отдадим? – спросила она.

Этот вопрос она задавала уж слишком часто.

Джон стоял посреди комнаты, прищурившись, и внимательно наблюдал за ней.

Она бросила на него короткий взгляд и, стараясь держаться подальше, вышла через заднюю дверь кухни. Не взяла даже куртку, хотя день был прохладный и накрапывал дождь.

Джон опустился на стул, стараясь прийти в себя. Он чувствовал, как утихает пульс у висков и дыхание постепенно приходит в норму.

– Джон? – позвала его Ма.

Он промолчал. Хильди осторожно заглянула на кухню, быстро юркнула обратно к бабушке.

– Он там, – доложила она.

– Джонни? – снова позвала Ма. – Ты не должен с ней так обращаться.

– Я задал простой вопрос, – резко ответил он.

Больше его никто не трогал, и он так и остался сидеть на месте.

Мими вернулась почти в три часа, направилась прямиком к раковине и продолжила убирать посуду с сушилки. Блузка промокла под дождем и липла к ее плечам.

– Что мы отдаем на этой неделе? – вновь спросила она.

– Ничего, – ответил он, не шелохнувшись.

– Почему это? Чердак еще весь завален.

– Старик Калеб Таттл уже месяц как не дает им и сломанного стула, – отозвался Джон.

– Ох, этот Калеб Таттл. Фанни говорит, он теперь встречает их с дробовиком. Только представь! Перли Дансмор и Боб Гор, а против них Калеб с оружием! Вечно он ищет повод для скандала.

– Я считаю, мы свое уже отдали, – сказал Джон.

– Разве не лучше получить немного наличных вместо хлама, который нам все равно не нужен? Да и цель благородная. Хорошо же, что есть теперь настоящая полиция, разве нет? Если что, сразу приедут.

– Если что? Когда у тебя будет время позвать копа, он тебе уже и не нужен.

Мими пожала плечами.

– Ну... кто знает. Времена сейчас неспокойные.

Она подошла к дровнице и взяла несколько щепок для растопки – нужно было разжечь плиту к ужину. Приподняв крышку плиты, Мими обернулась к Джону.

– Твое право ответить «нет», но лично мне приятно быть частью того, что делает аукционист для города.

– Он просто влюблен в свои собственные речи, – буркнул Джон.

Когда же Дансмор и Гор приехали, как и обещали, Джон вместе с Хильди встретил их во дворе, провел на чердак и позволил забрать старые обшарпанные стулья из цельного клена, которые давно нуждались в ремонте.

В понедельник Джон пришел к обеду с почтой в руках.

– Чек за стулья всего на доллар семьдесят пять. И в записке от Перли об этом ни слова. Только пишет, что сожалеет, мол, не успел заскочить, поздороваться с тобой и Ма.

– А с чего бы им стоить больше, то еще старье, – отозвалась Мими.

Ма присела за стол.

– Все равно на душе полегче, что он написал хоть строчку, – сказала она.

Джон вымыл руки и сунул голову под холодную воду из крана. Внизу завелся насос и долго еще гудел после того, как воду уже перекрыли. Джон вытер голову полотенцем.

– Не знаю. Мне и без его визитов нормально живется.

– Да ты ему просто завидуешь, Джонни, – откликнулась Ма. – А человек этот мог бы и тебе пригодиться.

Мими повернулась к плите и склонилась над супом, пряча усмешку.

– У меня есть заботы и поважнее, Ма. Вот скажи, почему меня в этом году не позвали работать на грейдере? Ни разочка? Ведь дороги-то все уже разровняли.

– Да сколько раз тебе говорить, – сказала Мими. – Сходил бы к Джимми Уорду да все выяснил.

– Думаешь, это случайность? – спросил Джон. – Случайность, что Иэн Джеймс в этом году разровнял нашу дорогу, хотя вот уж пятнадцать лет это делали только я да Фрэнк Лавлейс?

– Вполне может быть, – ответила Мими.

– Ну а слова Гора – тоже, по-твоему, случайность?

– Бобби Гор? – переспросила Ма. – Да у него мозги как каша. Весь в своего папеньку.

– Старый Тоби – отборный мерзавец, Ма. Может, и Бобби в него пошел, – сказал Джон.

– Мерзавец – это точно, – согласилась она. – Всех своих детей со двора выгнал, как только им пятнадцать стукнуло, и сказал, чтоб больше не показывались.

Она потянулась, чтобы погладить Хильди, но девочка была занята – дула через соломинку в молоко, пуская огромные пузыри.

– Поделом будет старому Тоби, коль окажется он на паперти.

– Боюсь, как бы нам самим туда не угодить, – заметил Джон.

Центральную площадь Харлоу со всех сторон окружали двухэтажные дома в колониальном стиле, белые с черными или зелеными ставнями. За долгие годы все они обросли многочисленными пристройками: верандами, флигелями, навесами, сараями. Магазин Линденов стоял на краю площади, хотя все равно мозолил глаза некоторым местным жителям. Когда-то это была конюшня, пока дедушка нынешнего владельца не заколотил все окна, не натаскал товара и не открыл универсальную лавку – один из тех магазинчиков провинциальной Америки, где можно купить все что угодно и заодно заправить машину. Позже Айк Линден обшил здание серым асбестовым сайдингом с узором «под камень», соорудил небольшую стеклянную витрину и развесил под потолком ряд лампочек. В остальном магазин выглядел неизменно на протяжении многих десятилетий – не то чтобы старомодным, лишь слегка загроможденным и темноватым. Понять, что здесь находится магазин, можно было по двум бензоколонкам «Амоко» у входа, полинявшей вывеске «Кока-колы» и обрывкам старых торговых плакатов.

Теперь жители Харлоу, когда нужно было всерьез закупиться, ездили в крупный торговый центр – семнадцать миль по тридцать седьмому шоссе. Однако в лавку Линденов почти каждый из них все равно заглядывал как минимум два-три раза в неделю, чтобы купить молоко и хлеб, лакомства для детей, томатную пасту, что закончилась так не вовремя, подходящий винтик, ваксу для печки, свечки для торта, газету, домашний банановый хлеб, бензин – не говоря уже о библиотечных книгах, страховых полисах, охотничьих лицензиях и билетах нью-гэмпширской лотереи.

Секрет успеха старого Айка Линдена как лавочника и члена городского совета заключался в том, что он мог часами выслушивать разнообразные жалобы и почти никак на них не реагировать. Плюс его умение ловко управляться с огромным количеством товаров – неудивительно, что все считали его человеком, который знает решительно все. Люди приходили к нему с вопросами о подоходном налоге, правилах этикета, строптивых женах и новых сортах яблок. Айк всегда отделывался скупыми фразами, умудряясь не сказать ничего определенного. Теперь старик в основном сидел в подсобке, курил и разбирал счета и бумаги, а лавкой заправляли Айк-младший и его жена Фанни.

– Тесть на месте? – спросил Джон у Фанни, заглянув в магазин якобы за лезвиями для бритвы.

Она кивнула в сторону подсобки.

– Можно к нему?

– Лучше подожди. У него посетители.

Джон неловко замер у стеллажей с удобрениями, делая вид, что изучает этикетки, и время от времени оглядываясь на дверь. В лавку то и дело входили и выходили дачники. Они громко переговаривались между собой, словно Джон с Фанни были невидимками. Еле волоча ноги, вошел Уолтер Френч.

Он остановился перед Фанни.

– Мне бы губки, – сказал он.

– Вон там, – показала она на соседний ряд.

– Не вижу, – буркнул он, даже не повернув головы.

Фанни вздохнула, слезла со своего стула и принесла упаковку губок за сорок девять центов.

Френч обернулся и пристально посмотрел на Джона. Неужели и он теперь тоже один из помощников шерифа? У Френча от природы был слегка затравленный вид – таких обычно не берут в полицию. Джон на мгновение застыл с полуоткрытым ртом, собираясь что-то сказать, но потом подумал, что человек вроде Френча с его оравой вечно голодных детей может быть под колпаком у Перли и без официальной должности. Он сжал губы, сухо кивнул и снова уставился на удобрения.

Звон дверных колокольчиков сообщил об уходе Френча, Джон обернулся ему вслед. Сквозь заставленную витрину краем глаза он заметил офицера полиции штата – тот поспешно отходил от двери Айка Линдена, на ходу надевая на голову форменный стетсон^[3].

Глухое рычание заводящегося двигателя слилось с натужным кашлем грузовика Френча. Синий «олдсмобиль» с нью-гэмпширскими номерами – Джон заприметил его еще на подходе.

Почти машинально он повернулся к Фанни, вопрос явно читался у него на лице.

Она посмотрела на него пустым взглядом. В магазине больше никого не было.

– Можешь зайти к старику, если хочешь, – сказала она.

Темный силуэт Айка выделялся на фоне окна. Когда глаза Джона привыкли к полумраку, его охватило разочарование. Он рассчитывал поговорить с влиятельным человеком, а перед ним сидел дряхлый старик. Голубой свитер, как-то по-женски накинутый на плечи, очки на цепочке, которые Айк даже не удосужился надеть ради Джона.

– Неприятности? – спросил Джон, кивая в сторону, куда ушел полицейский.

– Дружеский визит, – спокойно ответил Айк и принялся перекладывать бумаги на стоящем перед ним столике.

Джон стоял посреди комнаты, не зная, с чего начать. Из магазина донесся звон колокольчиков.

– Я пришел узнать, почему меня в этом году отстранили от грейдера, – выпалил он.

– Дорогами теперь заведует Джимми Уорд, – сказал Айк.

– Джимми же – помощник шерифа.

Айк надел очки и посмотрел на него снизу вверх.

– Ну и что? Он занимается и дорогами.

– Я подумал, из-за этого меня и отстранили, – продолжал Джон. – Вы ведь тоже член городского совета.

– Я старый больной человек, – сказал Айк. – И я никогда не лез куда меня не просят.

Джон покраснел и вцепился в спинку кресла перед собой.

– Просто подумал... вдруг вы поможете, – пробормотал он.

– Чего? – с явным раздражением переспросил Айк.

– Думал, вдруг вы поможете с работой, – повторил Джон чуть громче.

– Я услышал тебя и в первый раз, – буркнул Айк, возвращаясь к своим бумагам. – Что-то не припомню, чтобы кто из Муров когда-то просил милостыню.

Джон еще сильней сжал спинку кресла. Айк поднял какой-то документ и начал его внимательно разглядывать.

– Я пятнадцать лет дороги ровнял, – сказал Джон.

Старик и ухом не повел.

Джон развернулся, отдернул занавеску и пошел через магазин к выходу.

– Твои лезвия, – донесся из полумрака голос Фанни.

Джон отступил, смел с прилавка упаковку и снова направился к двери.

– Доллар двадцать один, – крикнула Фанни вслед.

Джон судорожно вздохнул и остановился. Полез в карман, вытащил два мятых доллара и положил на прилавок.

– Не переживай. – Фанни отсчитывала сдачу. – Ему и так хватает забот – себе бы помочь, не то что другим.

Многие вещи с чердака буквально рассыпались в руках – годы и перепады температур сделали свое дело. Аукционист вывозил их грузовиками, и чердак опустошился куда быстрее, чем Муры могли себе представить.

Единственное, за что они получили приличные деньги, – сундук, доверху набитый письмами и открытками матери Мими. Тысячи посланий, потрепанных, запыленных, перемешанных с блестками истлевших валентинок. Мать Мими состояла в кружке рукодельниц, клубе цветоводов, обществе любителей открыток, объединении коллекционеров спичечных этикеток и переписывалась с людьми со всех уголков страны. Все письма начинались довольно уныло – с перечисления неудач, смертей и болезней. Мими была уверена, что письма, которые писала в ответ сама мать, наверняка были такими же скучными.

Крупная, энергичная и очень доверчивая женщина, мать Мими до самой смерти не смогла примириться с реальностью. Мими стала для нее очередным разочарованием – рано вышла замуж, да еще и за фермера. Не оправдала надежд, которые сулила ее юная красота. Красота, что в мечтах матери должна была принести ей в мужья врача, сенатора или на худой конец принца.

От этих писем Мими становилось не по себе. Она начинала думать, что именно постоянные жалобы и процесс изложения их на бумаге делали мать такой несчастной. Сама Мими брала в руки ручку только в самом крайнем случае.

Двадцать восьмого июня Перли и Гор увезли три коробки недошитых лоскутных одеял – последнее с чердака, что еще имело хоть какую-то ценность. Джон, Мими и Хильди забрались наверх и осмотрели оставшийся мусор. В горах пыли повсюду валялись изгрызенные картонки, истлевшие тряпки, обглоданные початки кукурузы – следы зимних пиршеств рыжих белок. В углу громоздилась куча ржавых промасленных бочек, оставшихся с тех времен, когда отец Джона пытался выращивать персики. Мими спустилась за метлой, и весь этот жаркий душный день они приводили чердак в порядок.

Когда наконец закончили, Мими оперлась на метлу и огляделась. Хильди весело скакала по прогнувшимся половицам.

– Вот это я понимаю – весенняя уборка. Весь этот хлам только пожара и ждал. Вот увидишь, ни капельки жалеть не будем.

– Ну и хватит, – сказал Джон. – Покончено раз и навсегда.

Мими ничего не ответила. Только когда они все втроем шли к пруду, чтобы немного освежиться, произнесла:

– Уж наверное они не слепые. С нас теперь взять нечего.

Джон промолчал.

– Ты как думаешь, Джон? – спросила она.

– Раз сама знаешь, чего меня спрашиваешь? – огрызнулся Джон.

4

В четверг Джон и Мими собирали в огороде первый горох, а Хильди, присев рядом в зарослях стеблей, увлеченно очищала стручки и поедала горошины. Весь день они то и дело останавливались и прислушивались к шуму на дороге. Постепенно гул приближающегося грузовика стал отчетливым, и все трое выпрямились, чтобы посмотреть на дорогу.

– Это всего лишь Когсвелл, – с облегчением выдохнул Джон.

– Может, помощь нужна, – отозвалась Мими.

Когсвелл выскочил из своего потрепанного зеленого пикапа, помахал рукой и направился к ним через пастбище. Высокий, поджарый, он всегда двигался с какой-то развязностью – и дело было не только в его пристрастии к алкоголю. Как и все, кто знал Мика Когсвелла, Муры испытывали к нему смесь заботливой жалости и легкого недоумения, потому что он всегда казался чужим в этом мире, всегда жил слегка невпопад.

Муры не спеша пошли навстречу гостю. Посреди луга, где трава доходила Хильди до плеч, они остановились друг напротив друга, будто столкнувшись случайно.

– Вы только посмотрите на Хильди! – первым заговорил Когсвелл. – Как подросла! Скоро корову доить сможет.

Девочка прижалась к маминой ноге.

Когсвелл порылся в нагрудном кармане, вытащил бумажный сверток и протянул его Хильди.

– Это тебе.

Хильди развернула бумагу. Внутри лежала зеленая пластиковая фигурка солдатика, стоявшего на коленях возле пушки. Хильди одарила Когсвелла сияющей улыбкой.

– Охотник!

– Очень мило с твоей стороны, Мик, – сказала Мими.

– Один из мальчишек уронил его в кузов. Бенджи на день рождения целый мешок таких получил. – Когсвелл засунул руки в карманы и огляделся: посмотрел на пруд, дом, коров, что паслись дальше на лугу. – Похоже, вороны порядочно твою кукурузу попортили.

– Как всегда, проклятущие, – отозвался Джон, и они вместе направились к мостику через ручей. – С чем пожаловал, Микки? Не видать тебя было с тех пор, как сепаратор накрылся после той большой метели.

– Да тут это... Распродажа на Четвертое июля намечается, – ответил Когсвелл. – Собрание было, и Перли уговорил пожарных поделить выручку с аукциона пополам с полицией, чтоб два раза не затеваться. Ну и проголосовали: пожарные, которые сотрудничают с полицией, – за, а которые нет – против.

Они прошли через калитку между сараем и амбаром, остановились во дворе, и Когсвелл снова посмотрел вниз на пруд.

Джон стоял, скрестив руки на груди.

– Похоже, все, чем мы готовы пожертвовать, у нас уже забрали, – сказала Мими.

– Место у вас, конечно, шикарное, – произнес Когсвелл. – Я всегда так думал. И пруд у вас отличный. Мои мальчишки думают – вот это жизнь! Оставь их тут на все лето, и к осени, поди, сами в рыб превратились бы. Я их вожу на Декерс-Понд, но вода там и наполовину не такая чистая.

– Ну и как, стоило в это дело ввязываться? – спросил Джон.

– Ты тоже можешь записаться. В полиции еще набирают помощников.

– И сколько у нас теперь таких «больших начальников», Мик?

Мик замялся, сунул руки в карманы и тут же вытащил их обратно.

– Ну... точно не знаю.

– Не знаешь?! – удивился Джон.

– Да они теперь не афишируют. Только мы, кто записался первыми, торчим у всех на виду.

– Конечно, остальные-то по углам прячутся, – сказал Джон. – Я их понимаю. От этого дела уже дурно пахнет.

– И все же. – Когсвелл скрестил руки, – Гор говорил, еще набирают людей. Хотя когда-то это должно закончиться – и, думаю, совсем скоро. Если хочешь, могу с ними поговорить...

– Как-нибудь сами разберемся, – оборвал его Мур.

Когсвелл шагнул ближе. От него разило виски.

– Слушайте, – он понизил голос, – я, вероятно, смогу вас вытащить.

– Вытащить? – фыркнула Мим. – Это откуда еще?

– И почему именно ты, Микки? – не отставал Джон.

Когсвелл пожал плечами и натянуто усмехнулся.

– Поначалу мне пришлись по душе его речи. Вроде и сейчас нравятся, но я все чаще ловлю себя на мысли: не можешь их одолеть – примкни. Подумай об этом, Джонни.

– Это не про меня, – сказал Джон. – Мне такое не нужно. И неинтересно.

– Не факт, что еще выпадет шанс. – Когсвелл нервно нащупывал стальную фляжку в заднем кармане. – Хотя, может, я опять болтаю лишнее. Не мое дело, да?

Джон молча скрестил руки на груди.

– Слышал, мать твоя нездорова, – сказал Когсвелл.

– Не настолько, – отрезал Джон.

Какое-то время они постояли молча на полпути между домом и грузовиком. Напротив, на другой стороне дороги, Хильди играла со своим «охотником», атакуя цветастых бабочек.

– Ну вот меня к вам и послали, – сказал Когсвелл. – Будут благодарны за еще один взнос. Не хочешь же ты быть единственным, кто отказался?

– Есть еще старый секретер Па, – тихо произнесла Мими. – Мы им все равно почти не пользуемся с тех пор, как его не стало. Только память о нем.

И лишь потому, что это был Когсвелл, Джон согласился подняться наверх и помог вынести тяжелую мебель.

Перед отъездом сосед явно медлил, щелкая ручкой двери грузовика и старательно избегая смотреть на Джона.

– Слыхал про Калеба Таттла? Сердце прихватило, когда шел к амбару доить коров. Похоже, что-то его напугало. Коронер из Паултона говорит, неудачно упал.

– Да, слышал, – соврал Джон.

Когсвелл вытер лоб рукавом.

– Иногда приходится делать то, что должен, – пробормотал он, обращаясь скорее к Мими, но та смотрела на него отстраненно, как на чужака.

Когда грузовик скрылся из виду, Муры долго стояли неподвижно. Затем Джон в редком порыве нежности приобнял жену за плечи и осторожно развернул в сторону пруда. Спокойная водная гладь мерцала, как зеркало, отражая мягкий свет уходящего дня.

Ма расстроилась, что Когсвелл не зашел к ней.

– Он был самым милым, самым забавным из вас всех. Все время что-то придумывал. Жалко, что уехал, даже не поздоровавшись.

– Он справлялся о тебе, Ма, – вставила Мими.

– Не сказал, почему так долго не заезжал? – спросила старушка.

Участок Когсвелла граничил с фермой Муров, но добраться друг к другу напрямую можно было только летом, когда расчищали старую пожарную дорогу. У Когсвелла было тридцать пять акров черники, немного скота, а еще он подрабатывал каменщиком – когда был трезв.

– Занят больно, помощником шерифа устроился, – буркнул Джон.

– Да и сидр сам себя не выпьет, – добавила Мими.

– Жалко, – покачала головой Ма. – Хотя таких, как Микки, во всем Харлоу и троих не сыщешь: и выпить не дурак, и работать не ленится. Тебе работу предлагал, Джонни?

– Не-а.

– А зачем приезжал?

– Похвастаться, как хорошо живется помощникам шерифа.

– Опять Мик Когсвелл и его авантюры, – проворчала Ма. – Доведет он Агнес с детьми до ручки. Сколько раз они ужинали пустой картошкой из-за того, что он спускал все деньги на очередную дурь? Вот что он тогда затеял на черничной поляне?

– Хотел устроить аэродром, – сказала Мими.

– А пруд для уток помните? – добавил Джон.

– Теперь там комарья развелось – жуть! – кивнула Мими. – Хуже некуда стало.

– А сколько денег туда угрохал, – вздохнула Ма. – Совсем с катушек съехал. Строил бы себе печные трубы – и жил припеваючи. Что ты ему там наверху показывал? Я уж думала, на нашу трубу позарился.

– Он собирал вещи для аукциона, Ма.

– Для аукциона? Мне казалось, на чердаке давно пусто.

Никто не ответил. Мими чистила морковку у раковины. Хильди все еще играла во дворе. Джон стоял у задней двери, глядя на пастбище.

Ма с размаху ударила тростью о пол.

– Что ты взял из моей комнаты без разрешения? – грозно спросила она.

– Папин секретер, Ма, – ответил Джон, резко обернувшись к матери.

Злость поднялась в нем тяжелой волной.

Ма вдруг сникла и подалась вперед.

– Папин секретер? – повторила она еле слышно.

– Похоже, не только у нас терпение лопается, – сказала Мими в следующий четверг утром, когда они доили коров. – Необязательно нам первым скандалить. Можем еще парой вещей поделиться, а ведь есть те, у кого вообще ничего нет.

– Мы-то найдем, что пожертвовать, – отозвался Джон. – Лишь бы хороший урожай собрать, да чтоб Санни не подвела.

Он ласково похлопал корову по боку.

– Что теперь им отдашь? – спросила Мими. – Мой туалетный столик?

Джон наполнил ведро и, войдя в ритм, принялся за следующее.

– Не знаю, – сказал он. – Отдать-то не жалко. Другое больно.

До вечера все шло тихо и мирно. Ближе к пяти Мими лущила горох на кухне, Ма смотрела телевизор в гостиной, а Джон занимался маслом и тихонько посвистывал в такт маслобойке.

Во двор въехал грузовик. Хильди и Лесси первыми выскочили из дома, Джон и Мими вышли за ними следом. В этот раз за рулем большого желтого фургона сидел сам Перли Дансмор. На дверцах и бортах грузовика красовалась яркая надпись красно-черными буквами «Аукционная компания Перли и Ко».

Хильди радостно бросилась к аукционисту. Он подхватил и высоко подбросил девочку, отчего та радостно взвизгнула.

– Ну, как тут моя любимица? – весело спросил он, держа Хильди на руках и ласково улыбаясь.

Джон мягко, но уверенно забрал у него девочку и крепко прижал дочь к себе.

– Хорошую вещь вы пожертвовали на прошлой неделе. – Перли слегка склонился к супругам и переводил взгляд с одного на другого.

Гор носком ботинка сгребал в кучку дорожную гальку.

– Слыхали? Пожарные никогда столько не собирали на своих аукционах, – заметил он.

– Скоро Харлоу станет самым лучшим местом для жизни, – сказал Перли, – благодаря таким великодушным людям, как вы.

Боб Гор стоял, заложив большие пальцы за ремень.

– Что у вас на этой неделе?

Джон молчал, прижимая к себе Хильди. На поясе Гора висела кожаная кобура с пистолетом. Джон внимательно посмотрел на шерифа. Когда-то они учились вместе – Гор был всего на два года старше. Ходили в одну и ту же сельскую школу. Чего только между ними не было! А в здании школы теперь поселились хиппи.

– У вас теперь всем такую модную кобуру выдают? Сколько же это стоило? – спросил Джон.

– Люди сами себе покупали, – ответил Гор.

– Кто именно? – не отставал Джон.

– У нас сейчас отличное предложение, – вмешался Перли с широкой улыбкой, обнажив ровные белые зубы. – Будто джинн у нас в услужении – все двери открываются сами собой.

Он стоял, покачиваясь на носках, совершенно спокойный, словно весь мир – пастбище, пруд, лес, остальные люди – вращался вокруг него.

– Вот как ты это видишь? – спросил Джон.

Перли с невозмутимым видом посмотрел на Джона. Повисла напряженная пауза. Джон глубоко вздохнул и легонько пнул по колпаку грузовика.

Мими коснулась рукава аукциониста.

– Наверху, – тихо сказала она.

Джон повернулся к жене, кровь прилила к его лицу. Потом резко развернулся к Перли и выкрикнул так громко, что звук отозвался эхом с другого берега пруда:

– У нас ничего для вас нет!

Аукционист сделал вид, что ничего не слышал. Он лишь слегка кивнул Мими и одобрительно улыбнулся.

Не шелохнувшись, Мими смотрела, как Джон сердито пошел прочь и скрылся в тени амбара, с размаху ударив ладонью по косяку. Она подняла взгляд на аукциониста.

– Где именно? – вкрадчиво уточнил он.

Она застыла в нерешительности, пристально глядя на него ясными синими глазами.

Он на мгновение улыбнулся – Мими смутилась от этой улыбки, – затем повернулся, подошел к входной двери, распахнул ее и, слегка поклонившись, жестом пригласил войти внутрь. Она немного помедлила, но подчинилась, скользнула мимо него в дверной проем и пошла вверх по лестнице. Она слышала за спиной легкие шаги Перли и тяжелую поступь Гора.

Они свернули в спальню, и Мими молча показала на туалетный столик из орехового дерева. Изогнутые ящики украшал узор из цветов и листьев. Краска уже выцвела, но рисунок еще угадывался.

Увидев столик, Перли кивнул.

– Отлично. Просто превосходно.

Он развернулся и слегка наклонился к Мими, напряженный, посерьезневший.

– Вы очень щедрая женщина.

Гор попытался вытащить столик из спальни, но тот застрял в дверях. Перли и Мими оказались заперты в тесном пространстве.

– Вы ведь понимаете, – голос Перли опустился почти до шепота, но звучал все так же напористо, – это не для меня лично. Для города. Ради всего, чего мы все так сильно хотим – и я, и вы.

Мими почувствовала, как кровь приливает к лицу.

– Я не хочу вам его отдавать, – сказала она. – Он мне очень дорог.

Перли наклонился ближе, медленно поднял ладонь, будто собираясь коснуться ее лица, но остановил руку в дюйме от кожи, будто стараясь почувствовать ее тепло.

– Жаль, что Хильди опять не смогла прийти в воскресную школу, – продолжил он. – Сейчас самое время научить ее, что хорошо, а что плохо. Такая женщина, как вы, не может не знать... Придет день, заиграет кровь – и тогда трудно будет себя сдержать.

Глаза Перли блестели, как полированный махагон, и Мими никак не могла отвести взгляд, отыскивая в них свое отражение.

– Вы ее напугали, – произнесла Мими дрожащим голосом.

– Я никого никогда не пугал, – ответил Перли с ледяной невозмутимостью, словно декламируя заученный текст.

– А как же Калеб Таттл? – тихо спросила Мими.

– Калеб Таттл? – повторил Перли, не сводя с нее взгляда.

Он сел на край кровати и чуть отодвинулся, освобождая место рядом. Мими не шелохнулась.

– Он был вашим другом? Вы скорбите о нем? Мне очень жаль.

Он протянул руку и обхватил ее талию широкой ладонью.

– Зачем вы мне об этом говорите? – продолжил он. – Хотите, чтобы я вам чем-то помог?

Мими резко развернулась и кинулась вниз по лестнице, чуть не сбив с ног Гора, который все еще неуклюже спускался с громоздким туалетным столиком в руках.

Пока Перли помогал Гору загрузить туалетный столик, Мими наблюдала за ними из кухни через приоткрытую дверь. Гор укрывал столик старыми стегаными одеялами и туго перевязывал их веревками. Перли двинулся по каменной тропинке к дому. Резко распахнув сетчатую дверь, он шагнул внутрь, и Мими невольно попятилась. Он окинул кухню цепким взглядом.

– Хотел поздороваться с миссис Мур, – сказал он. – Милейшая женщина.

– Она не принимает гостей, – резко ответила Мими.

– Мими, – тихо выдохнул он.

Она отпрянула, прижавшись спиной к стене. Он подался вперед, подошел совсем близко. От него веяло опасностью, как жаром от раскаленной земли в летний полдень.

– Неужели это так важно? Понимаю, красивой женщине приятно иметь туалетный столик. Но есть вещи и поважнее – хорошая школа для Хильди, церковь с постоянным священником, достойные заработки, комфортная жизнь... Я знаю, чего хочу.

Мими застыла – одно движение, и она оттолкнула бы его, заставив отступить. Она сжалась, с трудом сдерживая этот порыв.

– Комфортная жизнь, – сказал он почти яростно. – Ты ведь никогда не жила в комфорте, правда, Мими?

Она подняла на него глаза – синие, дерзкие, полные вызова.

Перли посмотрел на ее пальцы, вжавшиеся в стену, побелевшие от напряжения, снова встретился с ней взглядом, и его губы искривились в довольной, почти победной ухмылке.

– Нам стоит познакомиться поближе, Мими, – сказал он. – Обожаю женщин с характером.

Он замолчал, но не сдвинулся с места. Кухонные часы удар за ударом отсчитывали время. Лишь когда она опустила глаза, он, не торопясь, отступил.

Как только грузовик тронулся, Мими с силой захлопнула кухонную дверь и прислонилась лбом к прохладной эмали облупившихся панелей.

Только теперь до нее дошло, что ее звала Ма, и звала давно, звала, когда Перли еще был здесь.

Мими резко очнулась и бросилась в гостиную.

– Где Джон? – крикнула она. – Где он?

Ма уже поднялась с места, оставив трещавший в углу телевизор, и была на полпути к кухне.

– Какое ты имела право, наглая девчонка? – прошипела она. – Какое право? Это мой дом, и мне было что сказать тому человеку.

– Да что ему скажешь? – бросила Мими. – Что тут вообще можно сказать? Ему все равно...

– Нет. Вот что можно сказать, – перебила Ма. – Нет. Нет. Нет. Ни у кого из вас духу не хватило. Даже не попытались! Ты и слова не сказала, чтобы он понял – тебе не хочется отдавать эту вещь. Ты ни разу...

– Да не в столике дело, Ма! – закричала Мими. – Плевать мне на этот столик!

Она резко отвернулась, плюхнулась на стульчик у пианино и уставилась на покрытые пылью клавиши – на инструменте уже давно никто не умел играть.

Ма вздохнула.

– Мириам, милая...

Ковыляя, старушка вернулась к своему дивану и устроилась поудобнее, подложив под поясницу подушку и подняв больную ногу на табурет.

– ...насколько я помню, это был свадебный подарок твоей матери.

Мими кивнула.

– Ты была такая красавица, – сказала Ма. – Вот она и подарила тебе туалетный столик. Здесь не лучшее место для такой, как ты....

– Вовсе нет, – сердито бросила Мими.

Она встала и подошла к окну. За стеклом раскинулась зеленая лужайка, в саду уже пестрели желтые бархатцы и циннии, за полоской поля, где когда-то паслись рабочие лошади, блестел под летним солнцем пруд.

– У мамы никогда не было ни капли здравого смысла.

– Перли так бы не поступил, девочка, если б ты ему намекнула, – убеждала Ма.

– Все он знал! – почти выкрикнула Мими дрогнувшим голосом. – Знал! Джон ему сказал. Я сказала. Вот увидите, он не отстанет.

Она рванула к двери, но тут же вернулась и выпалила:

– С такими, как он, только так: сдавайся или беги! От него можно только сбежать, Ма.

Мими бросилась по дорожке в сад, к Джону. Тот выпрямился, крепко сжимая мотыгу обеими руками. Он смотрел на нее и думал: вот бы схватить ее и потрясти хорошенько, чтобы вся строптивость осыпалась, как шелуха. Когда она подошла ближе, нежно погладила по волосам Хильди и с опаской посмотрела на него, своего мужа, он снова вонзил мотыгу в землю. Он хотел обнять ее – чтобы утешить и ее, и себя, – но вдруг это показалось ему невозможным.

Оставшись в доме одна, Ма вздохнула.

– Эта дурь у нее точно от матери.

Она откинулась на спинку дивана и попыталась захватить последние минуты сериала. Ма пропустила эпизод, в котором доктор сообщал Анджеле, что у Дирка лейкемия, и теперь на экране Анджела в отчаянии закатывала глаза, яростно комкала платок и выкрикивала сквозь слезы:

– Нет! О нет, нет, нет!

– Откажешься – хуже будет, – сказала Мими, с грохотом отодвигая стул и направляясь к раковине.

– Если бы я всю жизнь делала, что мне велят, меня бы сейчас тут не было – и тебя тоже, – ответила Ма. – Никто не заставит меня отдать то, что мне дорого.

– Он не просит, Ма. Он требует.

– Он просто делает свою работу. Спросить – не грех, а вот отвечать или нет – твое дело. Будь ты настоящей Мур, не спешила бы так раздавать добро.

– Я Мур не меньше вашего, – огрызнулась Мими. – Это вы за него горой, а каков он есть – не хотите видеть.

Всю неделю женщины препирались, а Джон сидел в углу, порой в отчаянии хватаясь за голову. Когда сил терпеть больше не оставалось, он срывался на крик, и тогда они обиженно замолкали.

Ночью, когда они остались вдвоем в постели, он притянул к себе Мими.

– Что между вами произошло?

– Дело не в столике, Джонни, – вздохнула Мими. – И не в том, что он его забрал. Дело в том, кто он есть. Теперь это ясно как божий день.

– Тогда скажем ему «нет», – предложил Джон. – Вместе скажем. Без скандалов. «Нет» – и точка.

– Не выйдет, Джонни, – прошептала Мими. – Нельзя просто взять и сказать ему «нет». Он сживет нас со свету.

– Я могу сказать ему все что угодно.

– Джонни, отдай ему что-нибудь. Ради меня. Дай что-нибудь, чтобы он отвязался. Не может же это длиться вечно.

– Странно, как все изменилось, – пробормотал Джон. – Даже с Хильди ведет себя по-другому. Ненавижу, когда он ее подкидывает.

– Дай ему что-нибудь, Джон. Запасную кровать из детской. Обещай мне! Будем давать какую-нибудь мелочь каждую неделю – лишь бы отстал. Обещай же.

Джон не стал ничего обещать. Он потянулся к жене, и, когда она отчаянно прижалась к нему, уткнувшись лицом ему в шею, желание вспыхнуло в нем с неожиданной силой. Однако ясности это не принесло.

В четверг Джон заглянул в кладовую за кухней, удостоверился, что старый дробовик, винтовка калибра тридцать ноль шесть и квадратная стальная коробка с патронами лежат, как обычно, на самом виду на верхней полке. Джон не стал их трогать. Припорошенные пылью, они смотрелись так же привычно и естественно, как большие стеклянные банки с мукой, сахаром, кукурузной крупой и сухими бобами. Джон закрыл кладовую и поднялся наверх. В дверях комнаты Хильди он задержался, разглядывая вторую кровать. Вполне обычная, но довольно милая кровать из кленового дерева – точь-в-точь как та, на которой спала Хильди. Обе кровати когда-то принадлежали его родителям, может, на одной из них его и зачали.

Затем он пошел в амбар, завел трактор и выехал в поле. Кукурузные ряды тянулись до самого горизонта, а солнце, поднимаясь выше, жгло все беспощаднее. Он методично объезжал междурядья, снова и снова, пока рубашка не прилипла к спине, а пот не начал заливать глаза. Однако ни монотонный гул двигателя, ни бесконечные круги по полю не помогли ему найти решение.

Вдруг он заметил Хильди – она выскочила из дома, стремительно пробежала по тропинке к дороге и остановилась, всматриваясь вдаль.

Джон ожидал увидеть ярко-желтый грузовик, но со склона холма, поднимая облако пыли, во двор вкатился потрепанный пикап Когсвелла. Джон быстрыми шагами пересек поле и подошел к Хильди. Когсвелл вылез из кабины и остановился напротив Джона – молча, без тени улыбки.

С пассажирского места вывалился Рэд Маджетт и присоединился к ним. На поясе Рэда снова болтался пистолет.

Никто не успел сказать ни слова, как открылась входная дверь – на пороге стояла Ма. Опираясь на трости обеими руками, она начала с трудом спускаться по неровным каменным ступеням.

– На этот раз ты от меня не уйдешь, Микки Когсвелл! – прокричала она.

Когсвелл и Джон бросились к Ма, подхватили ее под руки и бережно проводили до садового кресла, одиноко стоявшего посреди лужайки. Хильди захлопала в ладоши от радости – бабушка впервые за долгое время вышла из дома. Мими появилась в дверях кухни, вытирая руки о фартук, и не спеша подошла к мужу.

– Ну что, Микки, – сказала Ма, указывая тростью на землю перед собой. – Присаживайся-ка прямо здесь. Нам с тобой есть о чем поговорить.

Когсвелл немного помедлил, бросил неуверенный взгляд на Маджетта, потом улыбнулся старушке и сел по-турецки на траву у ее ног.

– И ты, Рэд, – обратилась она к Маджетту, – тоже садись. Нервы мне треплешь, все крутишься-вертишься. Такой же егоза, как и в восемь лет.

Маджетт издал короткий смешок и опустился на корточки. Невысокий, жилистый, он не мигая смотрел на старуху своими черными глазами.

– Ну рассказывай, Микки, что ты тут делаешь? – спросила Ма.

– Собираю вещи на аукцион, мэм.

Она покачала головой.

– Вечно ты во что-нибудь вляпываешься, Микки. Все жду, когда ты наконец возьмешься за ум. Ведь тебя все любят. Зачем ты все время лезешь во всякие глупости?

– Жена мне то же самое твердит, – сказал Микки. – Видно, родился я под несчастливой звездой.

– А что, если я тебе скажу – ничего у нас нет для аукциона?

– Я бы так не говорил на вашем месте, мэм. Дайте что-нибудь сейчас, что-то на следующей неделе.

Микки поднял камешек и бросил на дорогу, потом посмотрел на старуху.

– Если это затея Перли Дансмора, почему он сам не приехал? – спросила она.

Микки пожал плечами.

– Скоро все закончится, миссис Мур. Зачем создавать проблемы?

– Проблемы, – повторила старуха. – Так это ты создаешь нам проблемы.

– Я всегда был хорошим соседом. – Микки нервно обрывал стебельки травы у своих ног. – Не стал бы вам предлагать то, что не считаю достойным.

– Достойным!

– Ну разумным, – поправился Микки.

– Разумным, – фыркнула она, подвигаясь, чтобы посадить Хильди рядом с собой. – Значит, разбазаривать мое добро, по-твоему, очень разумно? Это же против природы. А ты, Рэд Маджетт? Все в какие-то игрушки играешь! Пистолет нацепил, что у тебя сейчас, казаки-разбойники?

– Микки, – сказала Мими, делая шаг вперед, – возьми вторую кровать из детской.

Маджетт подскочил, словно чертик из табакерки.

– Где она? – выпалил он, уже направляясь к дому.

Когсвелл двинулся следом неторопливой походкой.

– Будем считать, неделю закрыли, – мрачно кивнул он Мими.

Джон резко развернулся и ушел в амбар, оставив мать одну наблюдать, как двое мужчин выносят каркас кровати и грузят его в пикап Когсвелла. Матрас оставили – объяснили, что продавать матрасы запрещено. Пока Маджетт возился с веревками, крепя груз, Когсвелл подошел к старухе.

– Все образуется, миссис Мур. – Он тронул ее морщинистую руку.

– Это последнее, – сказала она, вцепившись руками в подлокотники кресла. – Последнее из последнего. Слышишь меня, Микки Когсвелл?

– Может, и так, – отозвался Микки. – Главное, не беспокойтесь.

Оставив старуху, Когсвелл направился к амбару. Джон сидел на деревянных козлах посреди прохода между стойлами.

Когсвелл молча стоял и ждал, пока тот не обернется.

Наконец Джон поднял голову.

– Не знал, что ты с Рэдом так спелся.

Когсвелл пожал плечами.

– Думаешь, мне это в радость? Весь день с ним таскаться приходится.

Он пнул столб, словно проверяя на прочность, устало прислонился к нему и тяжело вздохнул.

– Хотя какая разница – Он достал из заднего кармана фляжку и протянул Джону. – Очень скоро за всеми нами придут, да и пулю в лоб.

– Кто придет? – опешил Джон.

Когсвелл опять пожал плечами.

– Точно не знаю. Знал бы – выпил бы хорошенько да сдался сам. Полиция штата, может, да кто ж их поймет. За Маджеттом утром заехал – там офицер сидит, незнакомый какой-то. А потом тот же самый, с еще одним, из старого дома Фоуксов выходили, это еще в прошлый вторник, что ли. Заставляет задуматься, блин. Деньги какие-то крутятся вроде большие, хотя мне лично особо не перепадало.

– Старик Айк Линден тоже замешан? – спросил Джон.

– А кто его знает, – ответил Микки. – Он не на моем участке. У Перли пунктик такой – чтобы все было втихую. Нам нельзя болтать, кто что дал, да и вообще к кому заходили. Думаю, некоторых он не трогает вовсе. Может, и Айка тоже. С Айком лучше не связываться. Он не чета нам, непохоже, чтобы он влез в такое дерьмо.

Когсвелл встряхнул фляжку, в ней почти ничего не осталось.

– Долго так продолжаться не может, – сказал он. – Кто-нибудь из начальства скоро все просечет и прикроет лавочку.

– Вопрос только, – медленно произнес Джон, не сводя глаз с фляжки в руке Когсвелла, – кто именно?

– Кто бы знал, – ответил Когсвелл дрожащим голосом. – Ясно одно: каждая моя новая затея тупей предыдущей. А это дело меня, глядишь, и вовсе угробит.

– И меня тоже, – хмыкнул Джон. – Мы с Мими по этому поводу уже поругались.

Когсвелл слегка приподнял бровь.

– Она у тебя умная. И была всегда.

– А что, если я просто скажу вам с Маджеттом убираться к черту с моей земли? – бросил Джон.

– Ну, – усмехнулся Когсвелл, – если этот гад тебя не прикончит на месте, тогда... Проклятье!

Он развернулся и направился к выходу.

– Тогда что? – спросил Джон, догоняя его.

Когсвелл замер, но не обернулся.

– Эмили Кэрролл слетела с дороги на тридцать седьмом шоссе третьего дня ночью.

– Авария? – Джон вцепился ему в плечо. – Что с ней? Что-то серьезное?

– В реанимации, – сказал Когсвелл, наконец повернувшись. – С позвоночником что-то.

– Эмили Кэрролл?! У нее ж четверо ребятишек...

– Пятеро, – уточнил Когсвелл.

Он достал платок, промокнул лоб. Джон смотрел на него растерянно.

– Но ведь такое случается, – торопливо сказал он. – Обычная авария, да?

– Будь это кто угодно... но Эмми, – голос Когсвелла дрогнул. – Она для Агнес почти как сестра. Руль заклинило.

– Она одна ехала?

Когсвелл кивнул.

– Кэрролл уволился две недели назад. Всем объявил. Нас с Маджеттом посылали к нему на прошлой неделе... он ясно дал понять – ничего не даст.

Прошло больше часа, прежде чем Джон набрался духу вернуться в дом к женщинам. Когда он шагнул на кухню, Мими резко повернулась от раковины – лицо ее, обычно мягкое, застыло в непреклонной решимости.

– Мне все равно, – выпалила она. – Что-то нужно ему отдать. Если ты думаешь, что можешь просто...

Она замолчала на полуслове.

– Боже правый, Джон... – сказала она. – Что случилось? Хильди...

Но Хильди сидела рядом за столом, испуганно глядя на отца такими же синими, как у матери, глазами.

– Его убьют, – глухо произнес Джон. – Кто-нибудь обязательно прикончит его.

Мими прикусила губу и машинально притянула дочку к себе.

– Что он сделал? – еле слышно спросила она.

5

Из-за новых правил продажа молока стала делом невыгодным, поэтому Джон перерабатывал в масло все, что не выпивала Хильди. Масло он продавал доктору Хастингсу. Доктор с супругой поселились в Харлоу не так давно, незадолго до рождения Хильди. Джон надеялся, что, будучи людьми образованными, хотя и приезжими, они могли бы помочь понять, что происходит.

Доктор Хастингс, невысокий лысеющий мужчина, носил очки с такими толстыми стеклами, что казалось, за этими огромными глазами скрывается вся мудрость мира. Все его пациенты – а его пациентами волей-неволей были все жители городка – были уверены, что доктор видит человека насквозь, просто не любит болтать лишнего. Он кратко расспрашивал о симптомах и никогда не ставил диагнозов. Выписывая очередной неразборчивый рецепт, не объяснял, для чего лекарство, лишь повторял одни и те же инструкции: «Три раза в день после еды, пока таблетки не закончатся».

Доктор принимал роды у Мими, но самому Джону ни разу не приходилось обращаться к нему за помощью. Каждый раз, когда он приносил масло, доктор рассеянно косился на сверток, близоруко щурился и молча расплачивался. Джон был твердо намерен пробить эту стену молчания и разговорить доктора.

Поэтому в пятницу утром, стоя на заднем крыльце дома Хастингсов, он не смог скрыть разочарования – дверь открыла супруга доктора. Все в городе знали, что она получила высшее образование и что почти каждые выходные к ней наведывались изысканные друзья из Бостона. Дети Хастингсов, кроме младшенького, учились в престижных пансионах. Говорила она за двоих – видимо, компенсировала молчаливость супруга. Держалась всегда приветливо, разве что временами чересчур бодро – словно в любой момент была готова хлопнуть Джона по заду и гаркнуть: «А ну марш отсюда!», как какому-нибудь теленку.

Джон стоял у кухонного стола, наблюдая, как она взвешивает масло.

– Доктор дома?

Миссис Хастингс резко подняла голову.

– Заболели? – насторожилась она.

– Нет, – сказал Джон. – Не я.

– Дети?

– Хильди здорова.

– Тогда зачем вам доктор?

– Хотелось бы поговорить с ним об одном деле.

– Доктор не занимается эмоциональными проблемами, знаете ли. У него и так дел выше крыши. Если вам нужно поговорить, медсестра направит вас к психотерапевту в Конкорде.

Джон пожал плечами и сунул руки в карманы. Масла, заметил он, на этот раз вышло больше обычного. Он глубоко вздохнул.

– Бываете на аукционах?

– Иногда, – ответила она, повернувшись к нему. – Где они только берут все эти красивые вещи, неделя за неделей?

Она смотрела на него с недоумением. Лицо у нее было из тех, что называют характерными, – широкие скулы, острый нос, слегка рябоватая кожа.

– У таких, как я, – немного помолчав, ответил Джон.

– Вот как? – Ее пышная грудь затряслась от смеха. – Это очень щедро с вашей стороны. Я бы, например, ни за что не стала расставаться со своей мебелью.

– Да, – медленно сказал Джон. – Вы бы не стали.

Она насторожилась, чуть приподняв подбородок, улыбка сползла с ее лица.

– Так зачем же вы это делаете? – спросила она почти сердито.

Джон покраснел от смущения и не сдвинулся с места. Уйти он не мог, она еще с ним не расплатилась. Все знали, что миссис Хастингс терпеть не могла Харлоу, жителей Харлоу и вообще все, что связано с деревенской жизнью. Миссис Хастингс и Харлоу, по правде говоря, терпели друг друга только ради доктора. Очевидно, аукционист казался ей куда респектабельнее, чем человек, у которого она покупала масло. А если так... Возможно, и доктор думал так же.

– Ну так зачем же вы это делаете?

В ее черных глазах читалось презрение. Она потянулась к столу, взяла недопитый бокал и сделала глоток.

Джон попятился, не сводя с нее глаз. Потом протянул мозолистую руку за деньгами, которые она приготовила. Она швырнула купюры и мелочь на дальний край стола – доставай сам.

– Никогда не пойму вас, местных, – бросила она.

Джон попытался сгрести мелочь с края стола, но три монеты по десять центов застряли у хромированной окантовки.

Миссис Хастингс опять пригубила вино, элегантно держа бокал. Она надменно наблюдала, как Джон неловко шарит пальцами по столу, пытаясь поддеть монеты.

Джон вышел на крыльцо, сделал несколько шагов по дорожке – дверь за его спиной захлопнулась так, что весь дом содрогнулся. Он замер, на миг охваченный желанием вернуться и высказать этой дамочке все, что он о ней думает. Но он быстро взял себя в руки, подошел к грузовику и забрался в кабину. Деньги за масло – единственное, что у них сейчас было.

Лето было в самом разгаре. Короеды прокладывали новые ходы в стволах и ветках яблонь; отъевшиеся за сезон сурки и еноты по вечерам спускались с дальних полей к огороду. Жуки превращали листья на помидорных кустах в кружево, несмотря на еженедельную обработку, а заросли золотистых лютиков облюбовали засеянное новой травой пастбище. Джон и Мими принимали все эти летние явления спокойно и мудро. Они знали: все равно будет достаточно сена коровам, а яблок, кукурузы и помидоров – людям.

Так же смиренно они принимали и еженедельные визиты по четвергам. Ма поначалу нервничала, даже закатила истерику, когда Мими взялась помогать Когсвеллу с Маджеттом выносить пианино. Когда же дело дошло до ковра из гостиной и парадной посуды, которую Мими бережно упаковала, старуха уже не протестовала.

Джон позволял Мими самой решать, что отдавать, но прилагал все усилия, чтобы домашние не вспоминали о том, чего больше нет. По четвергам и пятницам он до темноты пропадал в полях, трудился до изнеможения, пока буквально не падал от усталости.

В один из таких четвергов Когсвелл не сразу уселся за руль, а задержался, чтобы поговорить с Мими.

– Слушай, – сказал он, слегка покачиваясь, и от него повеяло густым запахом перегара. – Агнес просила передать, что была бы чертовски рада, если ты с Хильди надумаешь заглянуть. Малина сейчас как раз поспела, там, за черничным полем. Она сама ни разу не ходила в этом году. Говорит, ей теперь как-то не по себе – кругом леса, глушь...

Микки пристально посмотрел на Мими, потом взгляд его поплыл куда-то дальше, в сторону пруда, и он начал слегка крениться на бок. Только и успел схватиться за зеркало грузовика, чтобы не упасть.

– Ох, Мими, – пробормотал он, – мне самому как-то неспокойно... она там с детьми одна...

Мими скрестила руки на груди поверх джинсовой рубашки. Маджетт лениво привалился к капоту и не сводил с нее глаз.

– Я не то чтобы заставляю или еще что, – продолжал Когсвелл. – Просто вы всегда приходили. А Агнес вся на нервах из-за Эмили. Они ведь вместе учились, с первого класса...

– Как Эмили? – тихо спросила Мими, мельком взглянув на Маджетта и тут же отвернувшись от его тяжелого, враждебного взгляда.

– Парализована, – ответил Когсвелл, рассеянно клацая кнопкой дверного замка. – Она в больнице надолго... может, и насовсем.

Он внимательно посмотрел на Мими.

– Когда с женщиной такое, – тихо сказал он, – мужику только и остается, что стоять и смотреть.

Он забрался в кабину. Маджетт быстро обогнул грузовик спереди и уселся рядом.

Мими оперлась рукой о край опущенного стекла.

– Осторожней за рулем, Мик. Кажется, ты немного выпил.

Когсвелл наклонился к ней.

– Они растаскивают у Кэрролла все подчистую, словно все там совсем бесхозное.

Утром Мими съездила в город: отвезла масло, заскочила к Линденам. После обеда Джон с Хильди отправились в сад, а Мими осталась дома и, вооружившись отверткой и дрелью, принялась за двери. Когда Джон заглянул посмотреть, чем она занята, на двух из пяти дверей уже красовались задвижки, а Мими сосредоточенно возилась с третьей.

– Замки только друзей и отпугивают, – заметил он.

Мими вздрогнула и с грохотом выронила из рук отвертку со скобой.

– Где Хильди?

– В саду, где ей еще быть.

Мими вскочила и бросилась к двери. Джон последовал за ней. Они замерли у задней двери, глядя на сад через ручей, через узкий мостик. Там, среди грядок, сверкала на солнце светлая макушка Хильди. Джон коснулся коротких волос Мими, тонкая прядка обвилась вокруг его пальца.

– Хотелось бы обойтись без всего этого, – тихо сказала она.

– С оружием их встречать надо. За рабов нас держат.

– Джон, – остановила его Мими.

– Тебе легко говорить, – буркнул он. – Ты не мужчина.

Когда же Мими ушла за ребенком, Джон прошелся по дому, осмотрел ее работу, подкрутил, подтянул винтики. Он подумал, что на это ушли все деньги за масло, а может, и больше. Потом, аккуратно и методично, поставил оставшиеся два замка – на амбар и на дверь в погреб.

Сначала они отдали сервант, все равно он стоял пустой. Потом – свой комод, а следом комод из детской. К первой неделе августа уже и не знали, что еще можно отдать.

Ма совсем ушла в себя. Про аукционы больше не заводила речи – да и вообще почти все время молчала. Когда не смотрела свои сериалы и не играла с Хильди, часами неподвижно сидела на диване и, скрестив худые руки поверх халата, глядела в окно. На вопросы едва отвечала, историй никаких не рассказывала. Так продолжалось уже несколько недель.

Джон с Мими, чувствуя себя не в своей тарелке, теперь и между собой говорили, только когда ее не было рядом. За ужином стояла такая гнетущая тишина, что Хильди каждый вечер закатывала скандал, только бы не садиться за стол.

В городе было не лучше. Встретив старых знакомых, они улыбались, болтали о погоде, о дороговизне, о том, как барахлит техника. Вроде бы все как прежде – только теперь эти привычные разговоры словно висели над бездонной тишиной, такой же глубокой, как дома.

Это была идея Мими – послать Джона на аукцион.

– Поезжай один, Джон, – сказала она. – Одного тебя они и не заметят. Глядишь, что-нибудь полезное разузнаешь.

Машины стояли повсюду: на газоне у ратуши, перед церковью, вокруг пожарной части. Они заполнили всю Милл-стрит, от самого моста и дальше, за поворот.

Маджетт опять торговал воздушными шариками. На ярком пляжном полотенце рядом с ним сидела немного странная девушка в просторном платье для беременных. Она слегка покачивалась в такт мелодии, льющейся из карманного радиоприемника. Совсем девчонка, с длинными, темными, давно нечесаными волосами. Она смотрела на людей, покупавших шарики, так что Джон почти не сомневался, что девушка голодна.

Из женщин и детей Мур не узнавал никого, а вот среди мужчин попадались знакомые лица – Уорд, Спир, Пулвер, Джейнас, Стоун и еще несколько. Конечно, это не значило, что все они стали внештатными полицейскими. Они сидели в разных уголках площади, как бы невзначай, – кто развалился на стуле, кто устроился на краю эстрады, кто забрался в кузов грузовика. Джон подумал, что большинство из них, вероятно, гадают, не сотрудничает ли с полицией он сам.

Джеймс и Когсвелл в рабочих комбинезонах раскладывали вещи для аукциона. Эзра Стоун продавал попкорн, а Сонни Пайк – колу и пиво.

Людей было много – куда больше, чем ожидал Джон, и большинство из них он видел впервые. Многие пришли как на пикник: принесли сумки-холодильники, расстелили пледы рядом со стульями. Они приветствовали соседей по дачам, радостно болтали с теми, с кем познакомились всего неделю назад.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Мур подошел к выставленным на продажу вещам. Худощавая дама средних лет, с резкими чертами лица, в выцветших желтых джинсах, говорила другой, в элегантном белом брючном костюме:

– Ну разве это не чудо? Я уже увезла пару вещиц домой, в Уэстон. Представляешь, сколько бы это стоило на Бикон-Хилл? Где они только их достают каждую неделю?

– Изумительно! – поддержала ее спутница. – За все семь лет, что я сюда приезжаю, я видела много аукционов, но такой коллекции – никогда. Ты только посмотри на этот комод из палисандра!

И они ни капли не преувеличивали. Это не был обычный благотворительный аукцион с коробками мелочовки за четвертак. Тут были выставлены вольтеровские кресла, резные кровати ручной работы, добротные столы из вишневого массива, изящные комоды из орехового дерева и внушительный стол-бюро с откидной крышкой. Мур осторожно провел ладонью по гладкой поверхности комода Хильди – когда-то он принадлежал его сестре и уже тогда считался старинным. Потом попытался вспомнить, у кого в доме видел тот буфет с трафаретной росписью.

Рядом раздался низкий голос мужчины в цветастой гавайской рубашке и шортах-бермудах:

– Солидные вещицы, ничего не скажешь.

Его жена протянула капризным голосом:

– Давай купим ту старинную маслобойку, мне нужно кашпо для фикуса.

У длинного деревянного стола стояли корзины с овощами нового урожая. Помидоры продавали целыми ящиками.

Рядом выстроились две бензопилы, водяной насос, доильный аппарат и четыре газонокосилки. Чуть поодаль, за эстрадой, стоял спрятанный от любопытных глаз трактор.

Каждый трактор – особенный. Это был темно-зеленый «Джон Дир», выпущенный в тридцатых. Мур силился вспомнить, где он его видел. Кажется, у Роуза... но он не был уверен.

Аукционист вышел к эстраде легкой уверенной походкой. Он был без шляпы, и его темные лоснящиеся волосы поблескивали на солнце. Дикси, послушно держась у левой ноги, семенила рядом.

– Ну и тип этот Дансмор, а, Мур? – раздался знакомый голос.

Это был Тэд Оукс. Он торговал цветами – держал две теплицы с геранью на краю Центральной площади, а теперь еще занимался садами для дачников. К тому же он был начальником добровольной пожарной дружины.

– Ты с ними?

– Я – нет, – ответил Мур.

– Это хорошо. Я тоже не участвую. И на этой неделе на аукционе нет ни одной вещи из дома Оуксов.

– Как тебе удалось?

– Просто сказал: «Извините, ребята, больше ничего не осталось». Они спросили: «Уверен?» Я ответил: «Само собой». И все. Уехали молча. Еще раз заявятся, вызову полицию штата.

– Когсвелл думает, они тоже в деле.

– Вот черт. Тогда поеду в Конкорд. Дойду до самого президента. Это просто нелепо.

Мур кивнул. Он, конечно, знал Тэда Оукса, но близко с ним никогда не общался – впрочем, как и со всеми остальными местными. И вдруг сам себя удивил, сказав:

– У нас недавно родился теленок. И пруд отличный, если вдруг окажешься с мальчишками в наших краях.

– Спасибо, – поблагодарил Оукс с довольным видом. – Обязательно заглянем.

Перли объявил начало аукциона особым глубоким распевным голосом, который был у него заготовлен специально для торгов.

– Так не может долго продолжаться. Как думаешь? – спросил Оукс.

Мур покачал головой.

– Двести лет наша семья живет на этой земле. Пережили и не такое.

– Вот именно, – мрачно сказал Оукс. – Подумаешь, какие-то аукционы. Я был не против почистить сарай и подвал, но всему есть предел.

Мур посмотрел куда-то в сторону. Оукс проследил за его взглядом и увидел Маджетта – тот стоял под деревьями и пристально их разглядывал. Не сказав больше ни слова, они отвернулись друг от друга.

В тот четверг Маджетт приехал за рулем новенького пикапа, «Интернешнл» с двойной кабиной – на такой засматривалось все мужское население Харлоу, проезжая мимо нового автосалона Такера на тридцать седьмом шоссе.

– Что у тебя для нас, Мур? – спросил он, сверля Джона холодным взглядом.

Когсвелл не торопясь обходил машину.

– А какого цвета твоя тачка? – поинтересовался Джон.

Когсвелл пожал плечами.

– Кому-то везет, кому-то нет. Большой босс велел мне сначала завязать с выпивкой. Хочет из нас всех святых сделать.

– Он на днях комод на меня уронил, – вставил Маджетт. – Едва не пришиб. И это я еще молчу про его езду.

Когсвелл ответил тусклой улыбкой.

– Скажи ему, Джон, – произнес он. – Меня исправлять – себе дороже. Агнес уж столько лет бьется. Я ему все твержу: давай со мной. По бутылочке в день, глядишь – и ума прибавится.

– Его и правда скоро турнут, если так дальше пойдет, – добавил Маджетт. – К вечеру начинает нести околесицу.

Джон и Мими встревоженно посмотрели на Когсвелла.

– Так и что у тебя сегодня? – снова спросил Маджетт.

– Долго еще вы будете это делать? – поинтересовался Джон.

Маджетт пожал плечами.

– Это у босса надо спрашивать. – Кстати, видел тебя в субботу, ты болтал с Тэдом Оуксом. Вы что, приятели?

– Да так, перекинулись парой слов, – сказал Мур. – Это теперь незаконно?

– Слыхал, он все распродал и переехал в Манчестер? Вот вчера и уехал.

– Так быстро? – удивился Мур.

– Помнишь засохший вяз, который он лет десять не мог все спилить? Рухнул на обе его теплицы, все там вдребезги. Можно сказать, повезло – вся семейка как раз укатила в Конкорд. Но, видно, Оукса это совсем подкосило.

– И он успел так быстро продать дом?

– Дансмор заплатил наличкой, прямо на месте.

– Сколько?

– Откуда мне знать? Как до денег дело доходит, все сразу язык проглатывают.

Джон сунул руки в карманы комбинезона.

– И что тебя, Рэд Маджетт, опять в Харлоу занесло?

Маджетт раздраженно дернул плечом.

– Там все фальшивка. Весь мир – дерьмо.

– Ну да, не то что Харлоу!

– Не-а, – отозвался Маджетт. – Здесь я вообще все ненавижу. Сойдет за причину, чтобы вернуться.

Он оскалился в усмешке, и Джон заметил, что передние зубы Маджетта, всегда немного кривоватые, теперь были надломаны, из десен торчали острые края.

– Тебя тут, похоже, особо не ждали, – сказал Джон.

Маджетт опять ухмыльнулся.

– Может, не ждали. Мне наплевать.

Тем вечером, когда Хильди отправилась в кровать, Джон и Мими расположились у экрана – как раз шла любимая телевикторина Ма.

Ведущий спросил парня в темной водолазке, в каком году была основана Американская ассоциация чирлидеров, тот неуверенно ответил что-то про двадцатые годы. Ма сказала:

– На некоторые вещи у вас нет никаких прав. Например, мой комод. Или секретер Па.

Мими с Джоном переглянулись. Ведущий на экране вручил двести долларов девушке в леопардовых лосинах – видимо, ее ответ оказался лучше.

– Небольшие пожертвования – еще куда ни шло, – продолжила Ма. – Но отдать все подчистую – нет уж, увольте. Твой отец этих проходимцев гнал бы со двора поганой метлой. Твой прапрапрадед горб надрывал, расчищая верхнее пастбище, еще когда в лесах кишмя кишели индейцы.

– Тебе же этот комод без надобности, Ма, – сказал Джон.

– Ты что, намекаешь, что мне пора помирать?

– Нет, Ма, вовсе нет, – вмешалась Мими. – Просто этот комод, может, нас убережет от беды.

– Да что вы о бедах знаете, – отозвалась Ма. – В старину каких только несчастий не было! Вспомните только, что стряслось с отцом. А в новостях сколько аварий показывают? Сотни людей накрывает разом.

– Что с того, если сам попадешь в эти сотни, – тихо заметил Джон.

– Чует мое сердце, за всем этим стоит Рэд Маджетт. Ни капли веры в нем отродясь не было, по крайней мере в такие простые вещи, как добро и зло. Это все от ума. Мелкий был, а все норовил выше головы прыгнуть. Каждый раз забирал приз за то, что больше всех стихов из Писания наизусть знал. Назло всем, потому что ему это легко давалось. В один год даже умудрился пролезть в президенты воскресной школы. Никак не пойму, как он сумел это провернуть. Уж точно каким-то нечестным способом, настоящих друзей у него отродясь не было. Злость берет, как вспомню. А хуже всего, когда он потом ко мне лип, теребил за рукав, как попрошайка какой: «Вы рады, что я получил приз, миссис Мур? Рады, что меня выбрали?» Видно, дома его плохо воспитывали. Вот и все тут. Терпеть его не могла. И никому он не нравился. Больно умный выискался. Ничего ему не нравилось – ни библейские истории, ни псалмы. Представь себе, даже ангелом в рождественской постановке быть отказался!

Тем временем на экране ведущий заставил участниц крутить жезлы. Одна, в платье, расшитом блестками, уронила свой жезл на ногу и запрыгала, морщась от боли.

– И что же нам делать, Ма? – спросила Мими. – Не то чтобы мы с Джоном горели желанием раздавать добро направо-налево.

– Хочу, чтобы ты показал, где его место. А место его не здесь.

Джон подскочил с кресла, сердито посмотрел на мать.

– Есть только один способ втолковать ему это, Ма, – сказал он.

Он принялся мерить шагами комнату, от печки к окну и обратно. Вдруг остановился, обернулся к матери, уперся обеими руками о металлический край холодной печи.

– Единственное, что меня удерживает, Ма, – три женщины, за которых я в ответе.

Мебель исчезала из дома постепенно – сперва мягкие кресла и качалка из гостиной, потом старый раскладной стол из столовой, чуть позже деревянные стулья из кухни. В один из четвергов Когсвелл согласился всего лишь на три ящика стручковой фасоли.

И словно немного успокоившись, словно решение продавать мебель дало им передышку, Муры с головой погрузились в летние хлопоты. Поспела кукуруза – та часть, что не досталась воронам. Огурцы, помидоры, кабачки и фасоль налились соком. Каждый день они ходили на пруд, учили Хильди взбираться по склонам, обходя шаткие камни и хрупкие сухие ветки. Они косили траву, сгребали сено, вилами накидывали его в старую телегу, а затем на тракторе отвозили к амбару и через верхние ворота сгружали в хранилище. В послеполуденные часы, ворча на жару и прислушиваясь к стрекоту сверчков, все вместе они закатывали на зиму помидоры и кабачки. Год выдался на редкость урожайным на ежевику, и после ужина Джон, Мими и Хильди бродили в сумерках по берегам пруда, собирали ежевику, а порой и чернику, наедаясь прямо с куста, остальное несли домой на варенье.

Дни становились все короче, а в доме оставалось все меньше мебели. Пока позволяла погода, во время еды они выносили Ма во двор, усаживали ее с подносом в большое садовое кресло, а сами с тарелками и стаканами устраивались прямо на каменных ступенях крыльца. После еды доили коров – Джон любил брызнуть струйкой молока прямо в рот Хильди, чтобы рассмешить девочку, – а потом на кухне тщательно мыли стальные ведра горячей мыльной водой. Два раза в неделю Джон сбивал масло. Днем, когда ступени нагревались на солнце, они пили холодную простоквашу и высматривали первые желтые листья на кленах, что росли у пруда.

О пропавших вещах никто не говорил, но жизнь всей семьи неуловимо изменилась. Они стали делать то, что раньше и в голову не приходило. Устроили вечерний пикник на вершине пастбища. Однажды на закате погрузили Ма в грузовик и подвезли к самому пруду – так близко, как только можно, – чтобы она полюбовалась, как плещется рыба. Джон привез из карьера машину песка и высыпал у сарая, чтобы Хильди играла не в дорожной пыли. Как-то раз Мими, дергая морковь в огороде, присела, опираясь на колени, посмотрела на пруд за домом и задумчиво сказала:

– Знаешь, у меня такое странное чувство. Будто мои предки жили здесь много веков подряд. Будто я с этим местом связана.

Она вздохнула.

– Какая же тут красота!

Джон, не отрываясь от работы, мельком посмотрел на жену, потом перевел взгляд на дочку. Хильди пыталась расшевелить собаку: кидала палку, но в итоге бежать за ней приходилось самой девочке.

– Мы так и не убрали ядовитый плющ, – сказал Джон. – Говорят, это плохая примета.

Мими казалось само собой разумеющимся: место за прилавком давало Фанни Линден редкую возможность видеть все, что творится в городе. Фанни была слегка прижимистой, но вовсе не злой. И, несмотря на ту неприятную историю с Джоном и старым Айком, Мими надеялась, что Фанни знает, как лучше поступить, и при случае даст ей об этом знать.

Заглянув в магазин, Мими нарочно не торопилась уйти – болтала с Фанни о том о сем: о погоде, родах, болезнях, как и бывало раньше. Фанни говорила без умолку монотонным и пресным, как ее домашний сыр, голосом, но Мими не могла уловить ни малейшей зацепки. Ни Фанни, ни лавка, казалось, ничуть не изменились. Разве что Мими узнала: Коллинз с горы попал под собственный бульдозер, и ему отрезало ногу.

– А Джейн хоть бы что, – заметила Фанни. – Все так же в лавку наведывается, расфуфыренная, будто в столицу собралась.

– Как же он под бульдозер-то угодил? – спросила Мими, хотя гораздо больше ее интересовало, как у Коллинзов дела с аукционистом.

– Да, надо было постараться! – откликнулась Фанни. – Год нынче тяжелый, беда за бедой...

Мими нахмурилась.

– Хотя, знаешь, кое-что и хорошее из этого вышло, – добавила Фанни.

– Что же?

– Как, ты не слышала про скорую? Я думала, все уже знают. Они же на весь город раструбили. Во вторник это было, после того как Коллинза покалечило. Часть денег взяли из полицейского бюджета – видать, аукционы неплохо казну пополнили. А недостающее Перли Дансмор из своих доложил. Сам поехал в Бостон, представляешь, и пригнал новехонькую машину скорой помощи. Все в ней самое лучшее. В среду весь день стояла на площади, всем показывали. Теперь если кого прихватит – получит медицинскую помощь по высшему разряду. Это Перли так говорит.

– Много ему пришлось доплатить, как думаешь?

– Он говорит, что много, – отвечает Фанни. – Тихо так говорит, но чтобы все слышали.

– Значит, с аукционов деньжата неплохие идут... А твой Айк помогает с ними? – спросила Мими, сама вздрогнув от собственной смелости.

– Магазин по субботам работает. Всегда работал. Мы и отсюда все видим. Аукционы нам только на руку – по субботам толпы приезжих, и все готовы потратиться.

– Ах вот как, – смутилась Мими. – А вы сами... то есть... вы много жертвовали?

– Ничего, – ответила Фанни, застыв как статуя, что даже для нее было слишком странно. – Нас не просили, мы не предлагали.

У Харлоу был общий пастор с одиннадцатью соседними городками. Пастор проводила по три месяца в каждом округе, по воскресеньям служа сразу в трех разных местах. Работа не слишком заманчивая для главы семейства, так что вот уже восемь лет пастором у них была женщина – Джанет Солоссен. Раз в году она наведывалась к Мурам, подъезжая по их разбитой дороге на старом джипе «виллис» – всегда невзначай, когда ее совсем не ждали. Пастор носила грубые мужские ботинки, а ее грузную, бесформенную фигуру обычно скрывали потертые джинсы и темные свитера с высоким воротом, накинутые наспех. Короткие желтовато-седые волосы, которые она часто приглаживала прокуренными пальцами, дополняли небрежный облик. Прежде чем войти в дом, она задерживалась во дворе, чтобы побеседовать с Джоном о коровах и тракторах. В гостиной она курила, говорила с Мими о детях, а с Ма – о шитье и телесериалах. Особо умной пастора никто не считал – уж слишком простыми казались ее слова о вещах, что и без того всем ясны. Однако, когда дело доходило до серьезных проблем, у нее всегда находился разумный и точный ответ, поэтому все давно решили: женщина она или нет – а с Богом у нее связь настоящая, как и положено священнику. Больше никто не называл ее «та женщина-пастор». Для всех она была просто «пастор», а в лицо – «преподобная Солоссен». Все жители Харлоу, кроме приезжих и франкоканадцев, по-прежнему венчались и отпевали близких в Объединенной церкви, но регулярно посещали службы совсем немногие.

– В это воскресенье пастор начинает служить у нас, – сказала Мими. – Неужели она ничего не заметит!

– А когда спросит, – насмешливо произнес Джон, – что ты ей скажешь? Что все раздала, потому что у старика прихватило сердце, а на теплицу рухнуло дерево?

– Думаю, пастор выслушает всю историю, от начала и до конца...

– А что если мы ей расскажем, она решит, что мы не правы, и проболтается кому не следует?

– Все равно скажу, – твердо ответила Мими.

Воскресенье выдалось холодным и ясным, наполненным бодрящей осенней свежестью. Ма была рада поездке в церковь. Сидя на жестком сиденье пикапа между Хильди и Джоном, она выглядела особенно хрупкой в своем темно-синем костюме из габардина. После смерти Па Джон какое-то время возил ее в церковь, пока она сама не бросила это дело.

– Все не то, – сказала она тогда. – Ерзаешь на скамье, вертишься, как уж на сковородке. Никакого с тобой удовольствия.

Джон с Мими молчали, медленно проезжая мимо церкви с недостроенной колокольней. У входа стояли четыре новеньких блестящих пикапа с двойными кабинами, и Джону пришлось припарковаться у почты.

– Поехали обратно, – предложила Мими. – Нет смысла идти, и так все ясно.

– Не идти?! – возмутилась Ма. – Из-за каких-то машин? У нас не меньше прав на эту церковь! А может, и больше. Можно же делать все по-людски: вышла замуж за парня из Харлоу, приняла его церковь, но ты такая упрямая! Со всеми, кроме Джонни, конечно.

– Выходим, выходим! – запела Хильди, в полном восторге от своего нарядного платья. – Хочу кружиться в крутящейся юбке!

– Девчонка совсем одичала, – проворчала Ма. – Один раз сводили в воскресную школу, она сказала «не хочу» – и вы сразу сдались.

– Ма, ты бы видела, кто там учит, – отозвалась Мими.

– Да какая разница кто. Воскресная школа есть воскресная школа. И вообще, говорю вам, за всем этим стоит Маджетт.

Джон глядел на церковь и не глушил мотор. Ма, потянувшись, легонько похлопала Мими по колену.

– Я тебя ни в чем не виню. Но если у тебя есть план, не дай им сбить себя с толку.

У входа в церковь выстроились встречающие: сперва Сонни и Тереза Пайк, затем Микки Когсвелл в тесном пиджаке с галстуком, раскрасневшийся и потный. Муры, не улыбнувшись, пожали руки Пайкам и подошли к Когсвеллу.

– Где Агнес? – спросила Мими.

– Не смогла прийти, – ответил Мик.

Он посмотрел на Хильди, но даже не поздоровался.

– Слышали? Пастор уехала.

– Как уехала?! – воскликнула Мими.

Когсвелл махнул рукой, чтобы они проходили дальше.

– Сами увидите, – пробормотал он.

Мими подхватила ребенка и пошла по проходу, а Джон повел под руку Ма. Эзра Стоун проводил их к скамье в центре зала.

Как обычно, Фанни Линден играла на органе. Солнечный свет, окрашенный золотом пожелтевших кленов, струился сквозь высокие окна. Храм редко заполнялся на четверть даже на Рождество, но, едва Муры сели, кто-то занял место прямо у них за спиной. Джон обернулся и увидел Джеймсов. Иэн Джеймс одним из первых записался в помощники шерифа. Джон притянул Хильди к себе.

Ма оглядела собравшихся, отыскала глазами несколько знакомых, своих ровесников, и с удовольствием отметила, что «молодняка», как она выражалась, пришло больше обычного. Впрочем, так всегда бывало в первое воскресенье пасторского цикла – для города это было почти как маленький праздник.

Джон тоже осматривал зал, приглядываясь к мужчинам: пытался понять, все ли они внештатные полицейские, или кто-то пришел по той же причине, что и он сам. Мими слушала торжественную органную музыку и с тоской вспоминала, как приятно стоять босиком на теплых дощатых полах у себя на кухне.

Фанни решительно сменила ритм – началась церемония. Хор из шести человек в темно-красных мантиях нестройной процессией двинулся к алтарю. Мими обернулась и успела заметить, как Перли запихивает Дикси под скамью в последнем ряду. Он встретился взглядом с Мими и кивнул так, будто среди всех собравшихся она была ему ближе всех. Затем сел, почтительно склонив голову.

Все поднялись, разноголосо и неуверенно запели: «Твердыня наша – вечный Бог, Он – сила и защита...»^[4] Мими водила пальцем по строчкам в песеннике, стесняясь петь вслух.

Внезапно Ма схватила ее за руку.

– Господи боже милосердный... – прошептала она.

Из боковой двери к кафедре направлялся человек в принадлежавшей Джанет Солоссен черной мантии с красным капюшоном. Он медленно поднялся на возвышение в центре храма и, пока продолжалось пение, молча стоял, обводя собравшихся неподвижным, темным взглядом. Это был Маджетт.

Когда закончился гимн и умолк орган, Маджетт раскрыл псалтырь и начал читать: «Горело сердце мое во мне; в мыслях моих возгорался огонь...» Его голос, пронзительный и уверенный, разносился по храму. Он выглядел истинным проповедником – даже более истинным, чем сама пастор. Когда он начал молитву, Мими, не поднимая головы, украдкой взглянула на него. Внутри все похолодело: хотя она знала, кто он такой, в этот момент ей показалось, что Маджетт действительно призван свыше и стал глашатаем Бога.

После молитвы он снова обвел взглядом зал. Пауза затянулась, люди заерзали на сиденьях. Маджетт смотрел так, что каждый почувствовал тяжесть вины. Похоже, делал он это не впервые.

– У меня письмо от преподобной Солоссен, – наконец произнес он. – Датировано вчерашним числом.

Служба продолжалась – чтение Писания, чередующиеся молитвы, гимн. Все выглядело как обычно, и трудно было поверить, что человек в пасторской мантии – это Маджетт. Проповедь прочитал Джимми Уорд, взяв за основу слова из Евангелия от Матфея: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне». К великому облегчению Мими, он оставался все тем же Джимми Уордом – путался в словах, сбивался, бормотал извинения и запинался, как всегда.

Затем Маджетт сделал несколько объявлений: после службы все приглашаются выпить кофе, в четверг состоится совместный ужин, а на собрании Женского общества помощи заграничным миссиям будут сортировать одежду для вьетнамских сирот.

– Мы намерены, – сказал он, – продолжать богослужения в обычном порядке, пока пастор в отъезде. Кто желает помочь – обращайтесь ко мне или к мистеру Уорду.

– Он даже говорит не так, как обычно, – заметила Мими по дороге домой.

– Всегда был проходимцем, – отозвалась мать. – От него всего можно ждать, ничему не удивляюсь.

6

Настала неделя, когда не осталось совсем ничего лишнего. Ма нельзя было оставить без ее дивана, а кухонный стол с лавками, которые Джон сколотил из старых досок, и даром бы никто не взял – даже Перли не выручил бы за них ни цента. Должно быть, Перли почувствовал, что дело зашло в тупик – на этот раз он явился сам, вместе с Гором.

Дикси, виляя шелковистым хвостом, бросилась по тропинке навстречу Лесси. Джон смотрел из дверного проема на приближающихся гостей. Ступив на крыльцо, они остановились перед дверью. Джон распахнул москитную сетку и вышел к ним навстречу.

– Больше тут брать нечего, Перли, – сказал он, заслоняя собой вход. – Незачем тебе здесь околачиваться. Из пустого кувшина вина не нальешь.

Аукционист посмотрел на него сверху вниз, в его темных глазах мелькнула тень сочувствия.

– Ты и так был очень щедр, – медленно произнес он.

Перли придвинулся ближе, Джон невольно попятился, уперся лопатками в холодное стекло двери.

Гор, облокотившись на стойку крыльца, неспешно вертел в руках черенок граблей. Он изо всех сил старался не смотреть Джону в глаза. Наконец Гор отложил грабли в сторону и заговорил:

– Это все ерунда, Джонни. Нам нужны твои ружья.

– Мои ружья?!

Перли наклонился, сорвал стебелек мяты, растущей у порога, и задумчиво сунул в рот.

– Охотничий сезон на носу. Мы подумали, хорошо бы провести отдельную распродажу винтовок и ружей.

– Значит, решили нас разоружить. – Джон все так же намертво стоял у двери.

Перли натянуто рассмеялся.

– Если ты на стороне закона, то должен признать – мысль-то дельная.

– Мне нужно мое оружие, – сказал Джон.

– Зачем? – спросил Перли. – В документах значится, что ты лет десять не брал лицензию на охоту.

– Фермеру без ружья никак.

– А старинного ружья у тебя случайно нет? – Перли заглянул через дверь в кухню. – За них сейчас хорошо платят.

Гор пинал ногой половичок у двери.

– Он держит их в кладовой, Перли, – пробормотал он, уставившись в землю.

Перли приподнял бровь.

– Разрешите пройти... – сказал он Джону.

Джон не шелохнулся. Перли замер в ожидании. Гор, держась за кобуру, переводил взгляд с одного на другого. Из дома доносился голосок Хильди – девочка обрадовалась, увидев аукциониста.

Перли прищурился.

– Джон, подумай хорошенько, в том ли ты положении, чтоб стоять у меня на пути?

Он бросил выразительный взгляд на женщин и развернулся, словно собираясь уйти.

Джон, побагровев до корней волос, сунул руки в карманы комбинезона и неторопливо спустился с крыльца. Немного помедлив, он двинулся к амбару.

Перли вежливо кивнул вслед удаляющемуся Джону, распахнул дверь и посторонился, пропуская вперед Гора. Полицейский хмуро смотрел в сторону, не сдвинувшись с места.

– Ну что, Боб? – окликнул его Перли.

Гор тяжелым шагом прошел на кухню и, не поздоровавшись ни с Мими, ни с Ма, направился прямиком в кладовую.

Перли с дежурной улыбкой вошел следом и присел на корточки перед Хильди. Девочка стояла рядом с Мими у раковины.

– Привет, малышка, – сказал он, протягивая руки. – Иди поздоровайся со старым другом.

Хильди смущенно улыбнулась. Она было потянулась к Перли, но Мими схватила ее за пояс джинсов и рывком оттащила назад. Девочка возмущенно пискнула.

Перли поднялся, сменив улыбку на холодный взгляд. Дикси скулила у двери, но он не обращал на нее внимания.

– Жаль, – негромко пробормотал он.

Мими смотрела мимо, не отводя глаз от Гора. Полицейский, угрюмо уставившись в пол, нес в одной руке дробовик, в другой – винтовку калибра тридцать ноль шесть.

Перли обернулся к нему.

– Патроны взял?

– Черт тебя побери, Перли, – пробурчал Гор, не поднимая глаз.

Перли вновь посмотрел на Мими.

– Где они?

Мими, бледная как мел, замерла, крепко прижимая к себе дочь. Аукционист медленно провел кончиками пальцев по холодной щеке женщины.

– Видно, всем не угодишь, – сказал он.

Затем шагнул в кладовую, не глядя, потянулся к верхней полке и достал красную металлическую коробку с патронами.

Муры молча смотрели – Мими из кухни, Ма из гостиной, Джон из амбара, – как Перли догнал Гора на тропинке, как оба вскочили в кабину грузовика и укатили, оставляя за собой облако пыли.

В следующий четверг Перли и Гор приехали снова. Низкое серое небо готовилось разразиться проливным дождем.

Джон вышел из амбара и замер в дверях, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

– Брать нечего, – сказал он.

Перли благодушно оглядел двор. За лето смуглое лицо аукциониста загорело еще сильнее. Гор, прислонившись к борту грузовика, молча наблюдал за происходящим.

– Мы забираем коров.

– Коров?! – изумился Джон.

– Пару штук, не больше, – отозвался Перли с легкой усмешкой и подмигнул Мими, стоявшей за стеклянной дверью кухни. – Так даже проще: меньше доить. А если есть сухостойные^[5], и они сгодятся.

Джон бросил взгляд на пастбище. У ворот под большим ясенем стояли семь рыжих буренок – вымя полное, ждут, когда он поведет их в хлев.

Перли, будто подражая Джону, тоже скрестил руки на груди. В его темных глазах отражалось свинцовое небо.

– Возьмем двух.

– Черта с два, – пробормотал Джон.

Потом, с усилием выдавливая каждое слово, проговорил:

– Убирайтесь с моей земли.

Он развернулся и медленно пошел к дому, к семье. Тело его будто онемело, каждый шаг давался с трудом. Ему казалось, что он продирается сквозь липкий страх перед пистолетом на поясе Гора и сквозь стену собственной бешеной ярости.

Джон не слышал ни шагов, ни шороха одежды. Почти беззвучно и не делая лишних движений, Перли скользнул между ним и дверью.

– Нужно посоветоваться с женой? – спросил он, распахивая дверь на кухню.

Мими попыталась отступить, но Перли крепко схватил ее за плечо. Он улыбнулся ей с высоты своего роста. Она подняла глаза – и на мгновение их поза напомнила влюбленных, застывших в нежном танце.

Джон остановился как вкопанный.

Перли, взяв Мими под руку – теперь уже деликатно, – повел ее к мужу.

Джон посмотрел на жену. Бледная, словно чужая, она покорно шла рядом с Перли, почти касаясь его плечом. Страх стер с ее лица всякое выражение.

Джон резко развернулся к пастбищу, к коровам. Злость и удушливая атмосфера надвигающейся грозы сжимали ему грудь. Обогнув сарай и поленницу, он зашагал вверх по склону. Дикси рванула вперед, Лесси тявкнула и бросилась следом.

Он поднимался все выше, вглубь своей земли. Сзади тяжело дышал Гор. Перли двигался абсолютно бесшумно, но Джон чувствовал его присутствие. Он заметил, что из каменной ограды вывалилась плоская острая глыба размером примерно с доильное ведро. С каждым шагом она приобретала новый смысл – превращалась в оружие.

Он дошел до участка с колючей проволокой, где обычно выпускали коров, и остановился. Гор и Перли были совсем рядом, их дыхание ощущалось у него за спиной. Камень лежал в нескольких шагах впереди. Джон решил не торопиться – сперва пусть оба пройдут в загон.

Первым прошел Перли, бесшумно и легко, словно кошка. За ним проследовал Гор, не сводя с Джона настороженных глаз.

Сначала Джон заметил пустую кобуру. Потом увидел пистолет. Гор никуда не целился, просто держал оружие наготове.

– Ну что ж, – протянул аукционист, – с какой из своих красоток готов расстаться?

Джон посмотрел на камень. Если сейчас нагнуться, поднять... Тогда на следующей неделе в газетах напишут: на ферме Муров произошел несчастный случай – Джон Мур чистил оружие к охотничьему сезону. И плевать, что ни одного ружья у него теперь не было.

И тогда три женщины останутся без защиты.

Джон схватился за столб изгороди и посмотрел мимо этих двоих на выцветший дом внизу – нужно было на чем-то сосредоточиться. В сером свете хмурого дня дом казался совсем крошечным. Во дворе, тоже уменьшенная расстоянием, стояла Мими – там, где они ее оставили.

– Так какую, говоришь? – переспросил Перли.

Джон молча указал на Мун. Аукционист подошел к корове, хлопнул ее по боку и неторопливо погнал вниз по полю. Гор остался стоять на месте – ноги широко расставлены, пистолет крепко сжат в руке. Тяжелое дыхание с хрипом вырывалось из его груди.

Потом снова стали приезжать Маджетт и Когсвелл. Маджетт обычно шел впереди, а Когсвелл тащился за ним следом, как огромный неуклюжий пес. Он сильно пил – иногда приходилось переспрашивать два-три раза, прежде чем он отзывался. На одной неделе они приезжали дважды, вывезли весь урожай тыкв. Потом забрали маслобойку и сепаратор, а напоследок – оставшихся коров, по паре за раз. Джон с Мими переживали, как Хильди обойдется без молока, но девочка росла все такой же веселой и крепкой. Овощей у них пока хватало, и они принялись поедать кур – иногда даже по две в день.

– Что съедено, того не отберут, – говорила Ма.

Они собрали последние зеленые помидоры и спрятали их под половицами в спальне, выдернули колья-подпорки из грядок. Сняли тыквы и несколько поздних кабачков. Набрали несколько корзин яблок, хоть и червивых. Пресс для сидра уже ушел с молотка, так что Мими нарезала их на куски и часть яблок пустила на пюре, остальные развесила на чердаке на просушку.

Окна в гостиной и на кухне затянули пленкой от холода. Каждый день они ходили в лес и приносили вязанку дров. Джон забрался на крышу с мешком кирпичей на веревке и прочистил дымоходы, а потом они вместе с Мими разобрались с мышеловками за печкой.

Мыться в пруду стало слишком холодно. По субботам они грели три больших котла воды и наполняли жестяную ванну. Сначала мылась Ма, потом Хильди, а уже после – Мими и Джон. Мими согревала миску воды и, уговаривая и ворча, мыла Хильди ее светлые тонкие волосы.

Листья начали опадать с деревьев, и мир вокруг дома словно уменьшился: пруд, сосны у дороги, край пастбища – все стало ближе, резче, обнаженнее. Мими принесла с улицы в кухню старое садовое кресло, чтобы Ма могла сидеть там в тепле.

Джон сходил к жене доктора сказать, что коров у него больше нет.

– Что это все от коров избавляются? – удивилась миссис Хастингс. – Смотрю, у Лавлейса с Роузом тоже коров не осталось. Говорят, все уходит с молотка. Наверное, хорошую цену выручили?

Джон стоял перед ней, вспоминая чек на пять долларов, который получил за двух хороших дойных коров.

– Да, наверное, мы платили не слишком много, – произнесла она с легким раздражением. – Масло, конечно, было хорошее, не спорю. Но теперь, видимо, это просто невыгодно.

– Доктор, – сказал Джон, – он наверняка понимает, что творится. Все эти...

– Что? – перебила миссис Хастингс. – Инфляция? Если ты про Харлоу и эти аукционы, то скажу прямо: мы так и не поняли, что у вас, местных, в голове. Как вообще можно понять тех, кто и пальцем не пошевелит, чтобы выбраться из ямы? Всё как с этим маслом – никто больше не хочет честно работать.

Она распахнула заднюю дверь и хмуро уставилась на Джона, давая понять, что ему пора уходить.

Джон задержался в дверях, встретив ее презрительный взгляд.

– Знаете, мэм, при всей вашей учености понимаете вы не так уж и много.

Когда Хильди отправилась спать, Джон высыпал деньги из керамической банки над раковиной и пересчитал их, как делал не реже раза в неделю.

– Сто семьдесят три. И сотня на счету.

Никогда еще они не встречали зиму с такими скудными средствами.

– Шесть долларов в месяц за телефон, который никогда не звонит, – проворчал он. – Не думаю, что меня в этом году позовут чистить снег.

– А вдруг что-нибудь случится? – спросила Мими.

– От телефона все равно толку немного, – сказала Ма. – Без телефона жили себе спокойно, когда Джонни мальчишкой был. Без некоторых вещей вполне можно и обойтись.

В доме стояла непривычная тишина. Ма больше не ворчала и практически не вставала с дивана. Ночью спала у теплой печки, а по утрам к ней забиралась Хильди. Они вдвоем играли в магазин или в дочки-матери. Иногда предавались воспоминаниям, как бабушка была маленькой, – и Хильди очень скоро пересказывала эти истории не хуже самой Ма. Они вырезали картинки из старых журналов, что десятилетиями пылились в сарае, и клеили из них красивые коллажи на мучной клейстер. Иногда вместе смотрели «Улицу Сезам». Однажды Ма целую неделю трудилась над двумя куклами, сшивая их своими негнущимися пальцами из лоскутков, которые по счастливой случайности ускользнули от внимания аукциониста.

– Временами мне почти хочется, чтобы она снова начала во все вмешиваться, – тихо сказала Мими.

– Совсем старушкой стала, да? – спросил Джон. – Все принимает так спокойно, будто это ее уже не касается. Когда он ствол на меня навел, вот тогда до нее дошло. Поживем – увидим, насколько она на самом деле миролюбива.

Хильди не всегда была послушной и покладистой. Она терпеть не могла покидать свой теплый уголок и идти с Джоном и Мими в лес за дровами. Она ныла и жаловалась, пока Мими не взрывалась криком. Тогда Хильди бросалась на пол и заливалась слезами. Потом они отправлялись в лес молча – Джон нес Хильди на плечах, а она дулась и всем своим видом показывала, как ей холодно.

Джон делал зарубку на стволе бензопилой, Мими отводила Хильди в сторону, подальше от опасности. Когда Джон пропиливал толстый ствол, она нажимала на клин, чтобы дерево упало в нужную сторону.

На земле поваленные деревья казались гораздо длиннее. Мими обрубала ветки топором, а Джон, используя мерную палку, распиливал стволы на отрезки по девять футов. Вместе они складывали получившиеся чурки на дровяные сани. Когда набиралась полная упряжка, тащили груз трактором к дровяному сараю.

Похолодало, и они принялись колоть тяжелые чурки. Сырые дрова распиливали на поленья поменьше и складывали их в сарае отдельно от прошлогодних сухих.

– Лучше все распилить на этой неделе, – сказала Мими во вторник. – Вот увидишь, в этот раз он придет за пилами.

– Пилы я не отдам, – отозвался Джон. – Это уже за гранью.

– А когда коров уводили, было еще приемлемо? – тихо спросила Мими.

На следующий день не стали колоть дрова, как обычно. Не говоря ни слова, они провели целый день в лесу, каждый со своей бензопилой, распиливая стволы на нужную длину. А в четверг Джон, не моргнув глазом, отдал пилы. После этого ходить в лес стало незачем, так что остаток недели они кололи дрова и складывали их в поленницы.

Джон забрался на крышу и поставил заплату на жестяную кровлю там, где она проржавела насквозь. Мими выкопала из промерзшей земли пару мешков картошки, уложила ее в солому и спрятала в подвале за пустыми стеллажами. Они продолжали варить и консервировать последние поздние тыквы и немного мангольда. Диван Ма придвинули ближе к печке в гостиной, а на кухне весь день поддерживали огонь.

Хильди рисовала пальцем узоры на запотевших от инея окнах, и все поглядывали в окно – ждали настоящих снегопадов.

Охотничий сезон начался во вторник. Машины выстроились вдоль дороги, некоторые с номерами из других штатов. Хильди, взобравшись на ящик у окна, смотрела, как молчаливые фигуры в красном снуют между деревьями. Ее не выпускали за пределы двора, да и взрослые старались не выходить без нужды из дома. Изредка они откликались на стук в дверь – очередной чужак просил разрешения оставить машину во дворе. Время от времени из леса доносился сухой, резкий звук – одиночный выстрел.

В среду глубокой ночью они проснулись от стрельбы где-то совсем рядом. Очередь из дюжины выстрелов прогремела одновременно, стреляли из нескольких ружей сразу. Хильди пришла к родителям, волоча за собой одеяло.

– Мам, – прошептала она. – Охотники и ночью приходят?

– Иногда, Хильди, – ответила Мими, напряженно вслушиваясь в темноту за окном. – Когда хотят подстрелить оленя, который от страха бежать не может. – Она обняла дочь. – Ну-ну, зайка, не бойся.

Но Мими сама не была уверена, кого трясло сильнее: ее или ребенка. Звук выстрелов вырвал ее из сна, в котором за ней гнались, как за добычей. Она втянула Хильди под одеяло. Джон прижал дочку к себе, уткнулся лицом в ее волосы. В его объятиях Хильди почти сразу провалилась в глубокий, спокойный сон. Он же лежал, прокручивая в голове, что бы он сделал, будь у него ружье. Особенно дробовик. Он не держал его в руках с прошлого года, но теперь память воскрешала каждую деталь: тяжесть оружия в руках, холод стального ствола, гладкость отполированного приклада.

Поняв, что Джон вставать не собирается, Мими осторожно откинула одеяло и выбралась из постели. В полной темноте, касаясь пальцами холодной оштукатуренной стены и перил, нащупывая босыми ногами сколотые края ступеней, она спустилась на первый этаж. У двери в гостиную до нее донеслось дыхание спящей Ма – тяжелое, ровное и усталое.

Мими остановилась у подножия лестницы, посмотрела сквозь стекло входной двери. Небо ослепительно сияло звездами, пруд вдалеке тускло мерцал, отражая их свет, но земля была так плотно окутана тьмой, что дороги совсем не было видно. Кто-то вполне мог стоять прямо у них во дворе с прожекторами и ружьями, двигаясь медленно и бесшумно, чтобы не спугнуть раньше времени, поджидая момент, чтобы ослепить ее светом и навести прицелы.

Она забралась обратно в постель и стиснула зубы, чтобы унять дрожь. В полной тишине она чувствовала, что Джон лежит с открытыми глазами. Она взяла его руку, обнимавшую Хильди, но он даже не шевельнулся.

– Джон? – прошептала она.

Он не ответил.

– Джон, – повторила она. – Давай завтра перетащим сюда матрас Хильди – поближе к нам?

На следующий день Маджетт приехал вместе с Гором.

– А Когсвелл где? – спросил Джон, встречая их во дворе.

– Переборщил с сидром, – ответил Маджетт. – Становится слезливым, как напьется.

– Пьяным в полиции не место, – добавил Гор. – Я, по правде, против Микки ничего не имею. Но Перли считает, если сейчас его немного приструнить, потом будет легче...

– А как так выходит, – перебил его Джон, – что вы такие умные, а охотников в лесу утихомирить не можете?

– Есть жалобы? – спросил Гор.

Он хотел сказать что-то еще, но передумал, плотно сжал толстые губы и пристально посмотрел на Джона. Рука шерифа нервно подрагивала у рукоятки пистолета.

– Вчера ночью с прожекторами охотились, – сказал Джон.

Маджетт поморщился.

– Переживаешь за оленей, Джонни? – усмехнулся он.

Джон пожал плечами.

– Насколько я знаю, это пока незаконно, – тихо ответил он.

– Разберусь, – сказал Гор, выпрямляясь и слегка оживившись. – Никого не приметил?

– Ты не зря беспокоишься, – добавил Маджетт, разворачивая жвачку. Он сунул пластинку в рот, а фантик бросил под ноги. – Сэму Пэрри вчера плечо прострелили, когда он шел в амбар. Чуть в сердце не попало.

Джон медленно повернулся к нему. Лицо Маджетта было таким же загорелым и обветренным от жизни под открытым небом, как и его собственное. Но, стоя напротив, Джон невольно ощущал его превосходство: тот был на пять лет старше и считать всегда умел лучше.

– Меткий стрелок, черт возьми, – пробормотал Джон себе под нос.

Маджетт жевал жвачку, будто так ему лучше думалось. Внезапно лицо его расплылось в ухмылке, глаза при этом остались холодными.

– Признай, – сказал он, – в Харлоу теперь хотя бы не так тоскливо, как раньше.

Он был в приподнятом настроении. Неторопливо обошел весь дом и сарай, с любопытством заглядывая в каждый угол, и нагрузил Гора под завязку: прихватил отвертки, пассатижи, топор, кувалду с клиньями, точильный камень, косы, грабли, мотыги – все, что нашел. Время от времени останавливался и повторял, посмеиваясь:

– Меткий стрелок, а?

Гор, едва удерживая все в руках, ни на миг не сводил глаз с Джона и старался не поворачиваться к нему спиной.

Пока Гор грузил инструменты в кузов, Маджетт схватил в кухне большой деревянный ящик и, чуть ли не пританцовывая, влетел в гостиную.

– Часы с кукушкой! – воскликнул он и снял их со стены.

Ма, лежа на диване, молча следила за ним. В дверях снова показался Гор, уже с пустыми руками.

– Просто хочу, чтоб ты знал, Рэд Маджетт, – произнесла Ма, с трудом приподнимаясь на костылях. – Как помру, покоя тебе не будет. Буду являться, сколько проживешь.

Маджетт хмыкнул.

– Глянь на нее, – обратился он к Гору. – Училка воскресной школы. Что бы я ни сделал – все не так. Ты бы видел, какая она была...

Он выпятил грудь, втянул подбородок и с преувеличенной важностью, фальцетом, довольно похожим на голос Ма, произнес:

– Все равно из вас, дети, ничего путного не выйдет!

И довольно кивнул сам себе.

– Помню, – уклончиво буркнул Гор.

– А я вот помню, Боб Гор, – сказала Ма, – сколько раз ты по субботам ночевал у нас, с Джонни в одной кровати, ел за моим столом, потому что твой отец был слишком пьян, чтоб заботиться о тебе. Так вот, запомни, мальчик: нехорошо кусать руку, которая тебя кормила.

– Это не я все затеял, – пробормотал Гор.

Маджетт поспешил к грузовику, чтобы закинуть часы и ящик с инструментами. Гор собрался было выйти следом, но не успел – Маджетт уже вернулся, и они практически столкнулись в дверях.

– Один хлам, – сказал тот. – Ни одной путной вещи.

– Инструменты всегда в цене, Рэд, – отозвался Гор.

Маджетт остановился в дверном проеме, щелкая жвачкой. Телевизор что-то бормотал на заднем плане. Маджетт вдруг встрепенулся, быстро прошел через комнату и выдернул шнур из розетки. Экран мигнул, доктор Рибус и Сьюзен растворились в темноте.

– Хватай с той стороны, Боб, – скомандовал он.

Гор медленно обогнул комнату, настороженно поглядывая на Джона, и взялся за один конец тумбы.

– Да подождите же! – крикнула Ма, тяжело переставляя костыли, чтобы преградить им путь.

Гор опустил свою сторону, Маджетту пришлось сделать то же самое.

– Мой телевизор никто так просто не утащит! – восликнула Ма.

– Готова поспорить на деньги? – ухмыльнулся Маджетт.

– Я готов! – гаркнул Джон и рванулся вперед, но Мими успела его удержать.

Гор попятился в угол, нервно нащупал кобуру, щелкнул застежкой и вытащил пистолет. Джон вырвался из рук Мими, но застыл на месте, глядя на Гора в упор.

Маджетт ухмыльнулся, наклонился и сам подхватил тумбу с телевизором. Он был невысокий, и громоздкий ящик смотрелся в его руках так, будто муравей пытается нести огромную крошку хлеба. Пошатываясь, он направился к двери, где стояла Ма.

– Только попробуй, – сказала старуха.

Она не успела договорить: угол тумбы задел ее плечо. Она судорожно вцепилась в трость, но та отлетела в сторону и запуталась в ногах Маджетта. Потеряв опору, Ма рухнула на пол. Маджетт споткнулся – ноги его зацепились за полы халата упавшей Ма. Телевизор в его руках угрожающе качнулся. Маджетт высвободил одну ногу и попытался шагнуть вперед – и наступил прямо на россыпь стеклянных шариков Хильди. Ногу подбросило вверх, телевизор выскользнул из рук и с оглушительным треском разбился о лестницу. Сам Маджетт, сыпля проклятиями, рухнул следом в груду обломков.

– Черт побери, Рэд, – выдохнул Гор.

Он так и остался стоять в углу, глядя, как Джон поднимает мать с пола и помогает ей добраться до дивана.

Маджетт вскочил и с досадой пнул остатки телевизора. Стекло разбилось вдребезги, корпус треснул, изнутри торчал клубок цветных проводов и мелких деталей. На лбу Маджетта зияла огромная ссадина, по виску медленно стекала тонкая струйка крови.

– Ты у меня за это ответишь, – процедил он Джону.

На него с криком бросилась Мими:

– Вон отсюда! – закричала она. – Вон из моего дома!

Маджетт попятился, уклоняясь от ее кулаков, и, не оглядываясь, выскользнул за дверь.

– И ты тоже! – крикнула она Гору. – Убирайтесь оба! Я больше не могу!

Гор, ни на кого не глядя, обогнул комнату и поспешил вслед за Маджеттом.

Мими прислонилась к стене и разрыдалась.

– Не могу больше. – Она задыхалась от слез. – Просто не могу.

Хильди, плача навзрыд, в отчаянии обхватила ноги матери.

Джон оторвал взгляд от Ма, его лицо окаменело от гнева.

– Тогда зачем ты меня остановила?

В комнату вошла Лесси и тихо заскулила.

Джон усадил Ма на диван. Она поправила волосы и резко выпрямилась.

– Прекратите, – сказала она холодно. – Немедленно. Я не потерплю женских истерик в этом доме.

Мими с Хильди замолкли от неожиданности.

– Со мной все в порядке. И с вами тоже. – Ма разглаживала халат на коленях. – Все в полном порядке.

На этом дело не кончилось. Три дня Мими поддерживала в доме подобие прежней жизни – хлопотала по мелочам, старалась сохранить для Хильди хотя бы видимость привычного быта. Тишина в доме была такой же зловещей, как лесная тишь перед появлением охотника. Джон сидел в кухне у плиты, Ма – на своем диване у печки в гостиной. Оба молчали.

В воскресенье Джон принес охапку дров, высыпал их в короб у плиты. Выбрал два полена, поддел кочергой крышку конфорки и подкинул их в огонь. Снова молча уселся поближе к теплу.

Хильди сидела в углу и сосредоточенно строила из щепок крохотную деревню. Джон с Мими услышали, что Ма поднялась с дивана и направилась в кухню, стуча палками, шаркая войлочными тапками по полу. Ма застыла в дверном проеме, опершись на трости. Ее седые кудри топорщились вокруг головы, старый фланелевый халат стянут на талии крепким узлом.

Мими протиснулась мимо нее, принесла подушки с одеялами, разложила их на садовом кресле, протянула руку, чтобы помочь сесть. Ма осталась стоять как вкопанная.

– Без телевизора я как-нибудь обойдусь, сынок, – сказала она, – если уж ты обойдешься без топора.

Мими посмотрела на Джона, тот делал вид, что ничего не слышал и по-прежнему внимательно смотрел на Хильди.

– И какой у тебя план? – продолжала Ма. – Лес зубами грызть станешь?

Хильди подошла и прижалась к отцу. Он подхватил ее на руки, усадил к себе на колени и уставился на огонь в печи.

– Мы и с медведями справлялись, и с индейцами, и с бесконечными зимами. Засухи у нас были. Потопы случались. И злые люди бывали. Но чтоб кто-то из наших вот так взял и сбежал? Такого не припомню.

– Ты правда думаешь, что я убегаю, Ма? – Джон резко поднялся.

Хильди соскользнула с его колен на пол.

– Прямо как заяц, – бросила Ма, сжимая рукоятки тростей так, что руки побелели от напряжения. – И куда, по-твоему, ты так прискачешь?

– В следующий раз я просто встану и дам себя пристрелить! – крикнул Джон. – Тогда что ты скажешь?

Он рванул дверь на себя.

Ма шагнула к нему.

– Это тот же побег, только другим способом! – крикнула она ему в спину.

Он выскочил на улицу, сгоряча оттолкнув Хильди и громко хлопнув дверью. Девочка расплакалась.

Ма с трудом развернулась и поковыляла обратно к дивану.

– Побудь с нами, Ма, – сказала Мими, снова протягивая руку, чтобы помочь. – Мы никуда не делись.

– Дров у нас пока хватает, – отмахнувшись, ответила Ма. – А одной сидеть спокойнее. По крайней мере, точно знаешь, где ты находишься.

Мими вернулась на кухню, взяла Хильди на руки и принялась ее укачивать. В окно над мойкой ей было видно, как Джон взбирается по выгоревшему склону в сгущающихся сумерках.

Мими боялась охотников.

7

Без тиканья и боя часов в доме Муров воцарилась тишина, но любое движение, даже самое обычное, словно отсчитывало минуты до неизбежного четверга. Привычные осенние хлопоты остались в прошлом. Не стало коров, не было лишних денег на краску, нечем было чинить мебель и заготавливать дрова. Даже бесконечных безделушек, которые прежде полагалось протирать от пыли, больше не было. Когда не стало телевизора, Муры отключили электричество – экономили, как могли. Их жизнь обрела первобытную простоту, которая со временем могла принести ощущение покоя, если бы не еженедельные визиты по четвергам, каждый раз выбивающие из колеи.

Лучшим временем дня были сонные утренние минуты, когда Джон, Мими и Хильди лежали все втроем на матрасе, и какое-то время можно было совсем никуда не торопиться. Не вставать, не бежать босиком по ледяным ступеням, не растапливать печи, не натягивать одежду, не садиться за овсянку без молока, ожидая неизвестно чего.

Раньше, когда выпадал снег, у них бывали такие дни – можно было просто сидеть у печки, давая летней суете отойти на второй план. В ненастные дни прежних лет Мими, Джон и Ма играли в карты, прерываясь только чтобы сходить в хлев к коровам. Однако теперь все было иначе.

Джон сидел на скамье у печки – в старом застиранном комбинезоне и выцветшем свитере, который так растянулся, что задирался на спине, стоило Джону откинуться назад, поставив ноги на чугунный край печки и упираясь локтями в стол. День за днем Джон разглядывал пыль, осевшую в литых узорах железных листьев и цветов. Часами сидел с охотничьим ножом, строгая кленовый колышек из поленницы. Его мрачное молчание наполняло комнату неловкой тяжестью, и женщины тоже замолкали. Час за часом проходил в тишине – лишь болтовня Хильди, потрескивание углей да резкий скрежет ножа по дереву нарушали ее.

Мими отключила насос – электричества все равно больше не было. Воду она приносила сама, ходила к колодцу за сараем – два ведра в день для кухни и два для туалета. Каждое утро она чистила керосиновую лампу. К десяти утра почти всегда оказывалось, что делать больше нечего. Она одевала Хильди в красное и, несмотря на протесты, выводила на холодное солнце. Мими искала одуванчики – выкапывала корни, сушила листья. Собирала клубни лилейников и перекапывала огород в поисках последних мелких морковок и свеклы. Выдергивала цикорий, срезала ветки черной березы – на чай. В саду еще цвели хризантемы, но их она трогать не стала.

– Из всех хризантем в Харлоу супа приличного не сваришь, – сказала она.

В воскресенье Хильди устроилась у отца на коленях и не хотела никуда выходить.

– Я хочу остаться здесь, в тепле. Как папа.

– Скажи ей, чтобы пошла на улицу, – попросила Джона Мими, уже одетая и готовая выходить. – Нехорошо ребенку целый день сидеть и смотреть, как ты киснешь.

Джон посмотрел на нее, будто не слышал, и только крепче обнял дочку.

– Неужели ты больше ни на что не способен? – взорвалась Мими. – Сидишь сиднем днями напролет, совсем сдулся!

Повисла тишина. Джон покачивал Хильди, Ма из-за стола смотрела на Мими.

– Хватит притворяться, – наконец сказала Ма. – Будто это не ты первая уговаривала его все раздать. И ты сама вынесла туалетный столик – когда Джон был готов сказать «нет».

– Ну и что, если бы он отказался, Ма? – выкрикнула Мими. – Думаешь, нам от этого стало бы легче?

Мими поднималась по пастбищу одна, глотая слезы. В памяти всплывали направленные на нее три пары глаз – серые, словно тучи перед грозой, полные молчаливого укора. Во взгляде Джона мелькало что-то еще – боль, будто что-то в нем надломилось.

Кладбище зарастало плющом. Он горел сочным густым багрянцем, стелился ковром, закрывая надгробья, перебирался через каменную ограду на пастбище. Он вился вокруг стволов старой вишни и тянулся по ветвям, словно змея к гнездам. Когда семь лет назад хоронили Па, никакого плюща и в помине не было.

Тогда Джон сам выкопал для отца могилу по всем правилам – шесть футов в глубину, чтобы земля не выдавила гроб. Каждую неделю они возили Ма на тракторе к свежему холму, где она упорно пыталась посадить кусты низкорослого вереска. Понимала, конечно, что на этом сухом, продуваемом месте ничего не вырастет, но упрямилась – будто верила, что Па сумеет оживить любимые цветы, где бы он ни был.

Весной они привезли Ма посмотреть, не зацвел ли вереск. Но единственное, что разрослось на свежей земле, – ядовитый плющ. Ездить на кладбище Ма больше никогда не просилась.

Джон терпеть не мог этот плющ, но, в отличие от отца, не брался за косу, чтобы его укротить. Плющ безудержно разрастался, карабкался по темным кустам можжевельника. К следующей весне там проклюнулись тополиные побеги, их клейкие серо-зеленые листья смешались с ядовито-яркой зеленью весеннего плюща.

Мими вдруг ясно представила свежую могилу, которую заполняет плющ, как вода – грязный след от ботинка. Заполняет до краев так, что места для гроба не остается.

– Ма стареет, – прошептала она, но перед глазами стоял плоский камень, на котором выведено одно слово: «Ребенок».

Она резко обернулась и всмотрелась в черную кромку леса, окружавшего ее с трех сторон. Лес на краю пастбища – словно окно: из него все видно, а внутри ничего не разглядишь, и она могла только чувствовать присутствие охотников, что крались беззвучно, невидимые в полумраке. Высоко в лесу, рядом с полем Когсвелла, между огромной елью и отвесной скалой было укромное местечко – каждый год охотники оставляли там корзину пивных бутылок. Бывало, осенью, когда они с Джоном ходили в лес за дровами, находили на камне бутылку, полную дождевой воды, – словно охотник второпях поставил ее, чтобы схватить ружье и выстрелить в оленя. Мими перевела взгляд на пустое пастбище, на дом, прислушалась к ветру, гудящему под серым небом.

Потом она повернулась, вонзила руки в перчатках в густое море плюща, схватила сколько могла и дернула изо всех сил. Стебли с треском оборвались, ударив ее по плечу. Она сделала шаг назад, бросила спутанный ком зелени за ограду и принялась за новую порцию. Она рвала плющ, вытягивая длинные, в несколько человеческих ростов, стебли. Выдернула с корнем можжевельник, пнула ногой осинки, сбивая осенние листья. Трудилась, пока земля вокруг надгробий не стала чистой и ровной. Потом за три приема перетаскала весь собранный плющ в лес и вывалила его под деревья.

Она стояла над торчащими из земли обломками веток. Весной они снова дадут побеги, плющ станет только сильнее и крепче. Мими замерла посреди кладбища, слишком усталая, чтобы плакать. Она знала: эта ярость, вырванная из земли руками, сейчас, может быть, принесла облегчение. Весной же все начнется заново, полезут новые алые ростки.

Дома она принесла четыре ведра воды, добавила кипяток из котлов и тщательно выстирала перчатки, шерстяную рубашку, джинсы, носки, свитер. В конце едким хозяйственным мылом хорошенько оттерла себя.

К четвергу, когда снова приехали Маджетт с Гором, сыпь от ядовитого плюща покрыла Мими с ног до головы, горели и руки, и лицо. Визитеры забрали водяной насос и еще долго рыскали по дому в поисках чего-нибудь ценного. Гор нашел в подвале припрятанную Мими старую бочку с картофелем, взвалил ее на плечо и потащил к грузовику.

Когда они уехали, Мими, стоя у раковины спиной к остальным, позволила себе мучительное удовольствие – расчесала лицо ногтями до крови. Потом в который раз вымыла руки хозяйственным мылом и жесткой щеткой. Она боялась притронуться к Хильди – как бы не заразить и ее, а Джон больше не касался жены даже в постели.

Первой молчание нарушила Ма:

– Ну и что теперь на рождественский стол подашь, голубушка?

Мими резко обернулась.

– В земле еще есть картошка!

Джон сидел, закинув ноги на кожух печки, и строгал деревянный колышек, будто не замечая женщин. Стружки сыпались ему под ноги. Повисла долгая тишина.

Мими чистила морковь у раковины.

– Может, податься на пособие? – спросила она. – Теперь это не так стыдно.

– С каких это пор? – отрезала Ма. – Может, тем не стыдно, у кого мозгов не хватает за свое держаться.

– Никто нам не даст пособие, пока у нас за пастбищем такая сосновая роща, – сказал Джон.

– Да что толку? – отозвалась Мими. – Только попробуй срубить – тут же все отберут.

– Если позволишь, – заметила Ма.

– А ты бы что сделала? Ты же у нас все знаешь, – бросила Мими.

Потом повернулась к Джону, почесывая воспаленное лицо.

– А ты?

Не поднимая головы, Джон продолжал строгать колышек. Он выточил что-то вроде огромного карандаша, острие которого становилось все меньше, а горка тонких стружек под ногами Джона – все больше.

Мими стояла посреди комнаты, молчание сгущалось вокруг нее, душное и липкое, как воздух перед грозой. Хильди, будто почувствовав напряжение, кинулась от матери прямиком на колени к бабушке.

Мими с силой толкнула кухонную дверь, та ударилась о стену и закачалась на петлях. А Мими уже громыхала вверх по лестнице.

В спальне было холодно, от матрасов тянуло сыростью. Она сорвала с крючка коричневый свитер Джона, прижала его к лицу и принялась яростно тереть, пока на коже не выступили капельки крови.

На следующий день Мими объявила, что едет к Когсвеллам повидать Агнес, пока дорогу окончательно не замело.

– Хочу попросить каламин, – сказала она.

Джон подошел к банке над раковиной, достал долларовую купюру и молча положил на стол.

Мими, потирая воспаленные щеки, посмотрела на деньги.

– Я... просто хочу с ней поговорить.

Он пожал плечами. Она сунула деньги в карман куртки. Хильди ходила за ней по пятам, так что Мими то и дело на нее натыкалась.

– Ты не едешь, – резко сказала она. – Отойди, не мешайся под ногами!

Джон подхватил дочку и крепко сжал в объятиях. Та вырывалась и кричала.

Дорога через Констанс-Хилл, что связывала дом Муров с Когсвеллами, когда-то была главным почтовым трактом – две аккуратно выровненные полосы, вырезанные в крутом склоне. Теперь нижняя полоса заросла деревьями, уже в ладонь толщиной, а верхнюю, единственную проезжую часть изрезали глубокие колеи от весенних ливней. Летом до Когсвеллов было меньше мили, а зимой, когда снег наглухо перекрывал подъем, приходилось ехать в объезд – целых семь миль вокруг подножия холма.

Мими ехала осторожно: одним колесом по середине дороги, другим по краю, где молодые деревца царапались о борт пикапа, как ногти по грифельной доске. На вершине холма она взглянула через каменную ограду в сторону черничника Когсвеллов. Кусты росли вразнобой между валунами и выжженными пнями, огибая голые участки скалы и заросли малины, и обрывались там, где склон уходил в чащу. В отличие от пастбища Муров, откуда был виден пруд и ровная зелень Фридом-Ридж к югу, поле Когсвеллов смотрело на север, и в ясную погоду отсюда можно было разглядеть горы за холмами Хэскетта. Впервые за четырнадцать лет Мими не приехала собирать ягоды, оставшиеся после сборщиков.

Надо было заехать еще тогда, когда Когсвелл ее приглашал. А теперь... Мими мысленно перебирала отговорки. Пришла с пустыми руками. Сейчас как раз пора печь тыквенный хлеб, но у нее едва хватает на масло с сахаром. Глупо было тащиться в такую даль, чтобы одолжить то, что в магазине стоит не больше доллара. Можно было принести хризантемы – все равно теперь, когда церковью заправляет Маджетт, они ничего не стоят.

Дом Когсвеллов мог бы сойти за колониальный, с парадным входом посередине, если бы окна с одной стороны не стояли несимметрично. Теперь в них вставили новые рамы, дом перекрасили в серый. Газон к концу осени запустили – среди потрепанной зелени торчали увядшие одуванчики и ромашки.

Из-за угла дома выскочили два добермана, с разбегу накинулись на двери ее машины, заскребли лапами по стеклам. «Можно подумать, их кормят соседями», – подумала Мими и еще раз проверила, крепко ли заперты двери. Она сидела в кабине, надеясь, что кто-нибудь выйдет и уймет собак.

Открылась входная дверь, за стеклянной створкой показался старший сын Когсвелла, тринадцатилетний Джерри, с тяжелым ружьем в руках.

Мими помахала ему рукой. Мальчик смотрел настороженно. Собаки надрывались лаем.

Она приопустила стекло. Псы тут же подскочили, будто надеялись отхватить палец-другой.

– Это я, Мириам! – крикнула она. – Мама твоя дома?

Мальчишка толкнул ногой дверь и направился к ней, все еще держа ружье наготове.

– Руки на голову, чтобы я видел! – крикнул он.

Мими положила руки на макушку, будто это какая-то игра. До рождения Хильди она время от времени приходила помочь Агнес с детьми, особенно летом, поэтому не впервые слышала от этого важного малого: «Руки вверх!»

– Батя как-то говорил, что тебя можно пускать. Но давно это было, – сказал он. – Чего надо?

– Просто зашла, – ответила Мими. – Слыхала, мама твоя хандрит... вот и подумала – дай зайду, как раньше.

– С ней все нормально. – Джерри, раздумывая, стоял у дверцы грузовика с ружьем.

Мими сидела неподвижно, чувствуя, как нестерпимо зудит лицо, но боясь пошевелиться.

– Ладно, заходи, – наконец разрешил мальчик. – Рекс, ко мне! Дюк, место. Тихо, сказал!

Собаки с рычанием прижались к ногам мальчишки, а Мими, двигаясь очень осторожно, выбралась из грузовика и прошла через редко используемый парадный вход. Джерри шел за ней.

Прямо у лестницы, в прихожей, на нижней ступеньке сбились в кучку остальные пятеро детей. Мими попыталась им улыбнуться. Она знала их всех. Помнила, как сидела за столиком под кленами, а они возились вокруг нее. Болтали без умолку – это у них от обоих родителей – и носились по лужайке, показывая ей, как умеют кувыркаться и делать колесо. Сейчас все молчали. Мими встревожилась. В тусклом свете прихожей дети казались бледными, изможденными. Младший, Джонатан – всего на год старше Хильди – сосал палец. Все пятеро выглядели испуганно, как Хильди, когда опрокинет ведро с молоком и ждет подзатыльника. Пять пар небесно-голубых глаз смотрели на Мими будто в ожидании удара, и еще одни, такие же пронзительные, сверлили ее спину. Мими не стала спрашивать, почему они не в школе. Было ясно – отвечать не будут.

Джерри поставил ружье в угол, кивнул в сторону гостиной, и Мими открыла дверь.

Агнес была высокой крупной женщиной, вдобавок располневшей после рождения детей. Она толком ни с чем не справлялась – ни со своим грузным телом, ни с огромным домом, ни с огородом, который посадил и оставил на нее Мик, ни с шестью детьми, ни со своими чувствами, ни со слезами. Агнес напоминала Мими персиковые деревья Па – если их вовремя не обрезать, они ломались под тяжестью плодов. Она ничего не контролировала, особенно свой болтливый язык.

Агнес сидела в новом кресле-качалке из светлого дерева, с обивкой из гобелена с изображением беркутов на фоне гор. Опершись на подлокотник, она смотрела на дверь, словно ждала Мими.

Мими поежилась. Агнес заметно прибавила в весе, и синий трикотажный костюм особенно это подчеркивал. Верх костюма пестрел разводами – результат бесконечных промахов и неловкости хозяйки. Агнес коротко остригла свои начинающие седеть волосы и, похоже, сделала химию – теперь на голове торчал сплошной войлок.

Мими прикрыла рот рукой.

– Ты какая-то бледная, Агнес. И дети тоже. Приболели? Зима-то еще и не началась...

– Ничего не поделаешь, – сказала Агнес неожиданно высоким сдавленным голосом, будто слова ей давались с трудом. – Не понимаю, зачем ты пришла.

Она тяжело поднялась, прошла через комнату. Носком зацепила угол нового ковра, наклонилась поправить. Подошла к окну, повернулась лицом в комнату, и Мими заметила, что Агнес опирается на батарею.

– Центральное отопление! – удивилась Мими. – Вы многое тут переделали.

– Это не к добру, – бросила Агнес. – Так что не надо завидовать. Шестеро их у меня, каждый час пересчитываю. Встаю по ночам – и снова считаю.

Агнес обхватила себя руками, словно от холода, а Мими, наоборот, почувствовала, как под шерстяной курткой разливается колючий жар, от которого зачесалось лицо.

Она неловко хихикнула – и от стыда, что Агнес могла подумать, будто она завидует, и от смущения перед странным поведением Агнес.

– Представляешь, какую глупость я выкинула? Помнишь, как ядовитый плющ разросся на могиле Па за эти семь лет? – спросила Мими.

Агнес сделала шаг назад и присела на батарею.

– Он все еще сосет палец. По ночам слышно, как причмокивает. По всему дому слышно – сразу понятно, живой. А вот Бенджамин... о нем и не скажешь, пока не тронешь лоб – теплый или нет.

– Так вот, я пошла туда, – неуверенно продолжила Мими. – На нервах вся. И выдрала плющ с корнем. Все подчистую. А он, как живой, назад лезет, будто говорит, мол, не суйся. Теперь везде эта сыпь. Хуже кори. Посмотри на мое лицо.

– Не так уж и страшно, – сказала Агнес, приглядываясь. – За все есть расплата. Лучше уж так, чем как с сыном Молли Такер.

Мим почесала лицо. Агнес всегда тараторила без умолку, сбивчиво, перескакивая с одного на другое – слова у нее путались, как и ноги. Она с радостью собирала бы полный дом гостей – если б это кому-то было нужно. Смеялась она громко, порой не к месту, и с готовностью откликалась на просьбы помочь, особенно если не надо ничего самой организовывать или тратить деньги.

Медленно и чуть громче обычного, словно обращаясь к глухому, Мими спросила:

– Я подумала... не одолжишь немного каламина?

– Попадут в хорошие руки. Так он говорит. «В хорошие руки. Кто готов их покупать, тот действительно хочет. Сами они не могут». – Агнес рассмеялась. – Подумать только. А я тут. По уши в них. Не станешь всю ночь пересчитывать чужих. Только за своих так душа болит. За своих кровинушек. Когда пол ледяной. И чмоканье это не вынесешь. Оно ведь не по часам, то затихает, то снова. Всегда громче, когда валишься с ног.

– Агнес? – окликнула Мим, проводя рукой по спинке нового дивана из кленового дерева.

Обстановка пестрела яркими красками, хотя жалюзи были опущены и в комнате царил полумрак. Мими поняла, что не находит слов для вопроса, который комом стоял в горле. Поэтому спросила другое:

– Как мило вы все переделали. Сами ремонтировали?

– Что-то не вижу особой красоты, – сказала Агнес, удивленно оглядываясь. – Вот Джимми Уорд. Взял и свалил. Мик не знает, что я в курсе, но я от Джоан слышала. Джоан единственная рассказывает мне, что творится. Говорит, он просто взял и ушел. И вся эта работа помощником шерифа, и что он был в городском совете и дьяконом одновременно – ничего не удержало.

– Он что, бросил Лизу спустя столько лет?

– Да нет, нет. Вместе уехали, взяли что смогли. Ни душа не ведала, что они сбежали, пока назавтра один из Пулверов не услыхал, что коровы на поле мычат как полоумные. А у него их было семнадцать, с молодняком, хотя скотиной и не занимался особо.

– И куда они уехали?

– Кто ж знает, – ответила Агнес, подходя к окну и выглядывая на улицу через узкую щелку между занавесками. – Он у Кэрролла собирал, а Кэрролл – та еще заноза в заднице. Так что понять можно. А потом сын его, мальчишка Уорда, словил пулю в ногу – на охоте вроде как. Только Уорд не поверил, что это случайность. Видно, додумался до того же, что и я. У каждого дела два конца, не знаешь, как повернется.

– Сын Джимми Уорда получил пулю в ногу? – переспросила Мими.

Она все еще стояла у порога, в пальто, привалившись к стене.

Внезапно глаза Агнес расширились, лицо покрылось пятнами, она резко выпрямилась и кинулась к Мими – той показалось, что сейчас ее просто сметет.

– Где Хильди? – выкрикнула Агнес. – Господи, где твоя Хильди?!

– Она дома, – спокойно ответила Мими.

Агнес отшатнулась назад.

– Нельзя выпускать ее из виду. Надо держаться за жизнь. Мик уходит – и я каждый раз думаю, что в гробу вернется. И что тогда? Я даже водить не умею. А ты – ты молодец, сама со всем справляешься. А я раньше думала – чудная ты какая-то.

Мими потерла лицо и тыльные стороны ладоней о грубую ткань пальто. Время словно остановилось, и вопрос, который она должна задать, медленно поднимался откуда-то из самых глубин.

– Что случилось с сыном Такеров?

– Будь моя воля, – сказала Агнес, – я бы закинула детей в грузовик, как Уорд, побросала в кузов, что успеем схватить, остальное продала бы к чертовой матери. Джимми Уорд – он не дурак. А Мик... Он никогда ни за что не держался. Кроме своей земли. Будто заклятие на этих нескольких акрах.

– Что стряслось с мальчиком Молли Такер? – повторила Мими хриплым голосом.

– Земля, – пробормотала Агнес. – Мик всегда был упрям, но теперь только и твердит: земля да земля. А я ведь свою – ту, где росла, – оставила без оглядки. И жива. А он: «Так нельзя. Землю не бросают». А я ему: «Да тебя убьют из-за этой проклятой земли». А он: «Шестеро детей, Агнес. Шестеро». А я ему: «Ты правда думаешь, что им нужен этот песок с камнями, где кроме сорняков да ягод ничего не растет? Думаешь, это важнее живого отца?»

Агнес всхлипнула, задыхаясь от слез.

– Земля, Мими... Почему земля? – Она вдруг резко замолчала. – Тсс...

Она снова подошла к окну и украдкой выглянула на улицу.

– ...Они слушают.

– У тебя, похоже, и своих дел хватает, – тихо проговорила Мими.

Она шагнула к Агнес, совсем забыв про сыпь от плюща и собираясь поцеловать ее на прощание. Агнес резко обернулась и закричала:

– Ты чего пришла? Что тебе надо?!

Она метнулась в другой угол комнаты, подальше от Мими.

– Убери руки! Не подходи!

Мими отшатнулась, испугавшись, и налетела на Джерри – он как раз открыл дверь, снова с ружьем в руках.

– Господи, поосторожнее! – выдохнула Мими, пятясь и боком протискиваясь мимо него, пока тот показывал, что ей пора уходить.

В прихожей она потянулась было к Джоан – та уже догнала Джерри ростом, – но девочка с раздражением дернула плечом и увернулась от прикосновения.

– Джоан, – прошептала Мими. – Скажи... что случилось с сыном Молли Такер?

– С малышом? Утонул в колодце, – тихо сказала девочка, не отводя жесткого испуганного взгляда.

– Но как?

Позади Джоан, сбившись в кучку, стояли четверо младших – настороженные, как воробушки, готовые в любой момент броситься врассыпную. Джонатан сосал палец, и Мими услышала громкое причмокивание.

Она вышла к машине, пошатываясь, под прицелом ружья Джерри. Лицо зудело, и она снова принялась его тереть. По обе стороны двери, пригнувшись к земле, глухо рычали тощие псы, готовые наброситься, если она попробует вернуться.

Перед лавкой Линдена стоял новый коричневый пикап с двойной кабиной – как оказалось, Эзры Стоуна. Мими толкнула дверь, звякнули колокольчики на входе, и Эзра поднял голову от ящиков с рыболовными снастями в глубине магазина. Их взгляды встретились – его хищные желтые глаза внимательно осмотрели ее через низкую витрину с пирожными и чипсами. Не поздоровавшись, он снова уткнулся в коробки с крючками.

– Где Хильди? – спросила Фанни.

Мими обернулась. Обычно сонные голубые глаза хозяйки на этот раз смотрели живо и внимательно.

– Дома. С Джоном и Ма, – ответила Мими.

– А, – сказала Фанни, и взгляд ее снова потух. – Где ты так?

– Плющ выдирала, там, у кладбища, за пастбищем.

– Одна?

– Одна, – кивнула Мими. – Совсем мозгов нет. Думаю, мне нужен каламин.

Фанни потянулась к стеклянному шкафчику над прилавком и принялась перебирать флаконы.

– Есть что дешевле доллара?

– Не-а, – отозвалась Фанни.

Мими замялась, нащупывая в кармане смятую банкноту.

– На аукционах давно была? – тихо спросила она.

– Да, аукционы идут вовсю, – ответила Фанни. – Только когда погода совсем скверная, перебираются в сарай к Перли. – Мими показалось, что она мельком взглянула в сторону Эзры в глубине зала. – А я, знаешь, в чужие дела не лезу. Торгую себе, как всегда торговала, никого не трогаю. – Она поставила на прилавок бутылочку с мутноватой розовой жидкостью. – С тебя доллар.

Мими медлила у прилавка, уходить не хотелось.

– Что нового? Я сто лет в город не выбиралась.

– Да уж, я уж думала, вы тоже смотались, – сказала Фанни.

– Тоже?

– Многие уезжают. Видно, время такое.

Фанни взяла большой бумажный пакет, положила в него бутылочку и засунула свежий номер газеты «Бостон Глоуб».

Мими открыла было рот, но Фанни опередила ее, тихо добавив:

– Вчерашняя. Мы уже всю прочитали. Ты ведь про новости спрашивала.

Джон сразу взялся за газету, начал с первой страницы. Читал медленно, шевеля губами и проговаривая каждое слово, перечитывал каждое предложение. Когда стемнело, разложил газету на столе, придвинул керосиновую лампу и продолжил. Ма велела подкатить ее кресло к столу, чтобы заняться второй половиной номера. Джон зачитывал Мими самое интересное, пока она хлопотала у плиты – подкладывала дрова в печь, резала лук и картошку для супа, посматривала, как Хильди строит из лучины хрупкие башенки.

– Слыхали про лесные пожары в Калифорнии? – спросил он. – Тут пишут: «Более восьмисот человек лишились крова. Американский Красный Крест при поддержке жителей соседних общин обеспечивает пострадавших едой, одеждой и временным жильем. В район бедствия направили триста полностью оборудованных передвижных домов». – Он остановился, не отрывая пальца от строчки. – Им что, все даром дают?

– Тебе б кто дал, сынок, – откликнулась Ма, – ты б уже к четвергу все обратно отдал. «Да пожалуйста, берите, не стесняйтесь! А мне что? Моему ребенку что? Жене? Старушке матери? Нам и луч надежды – уже счастье».

Джон поднял глаза, не убирая пальца со строчки. Свет лампы под его подбородком подчеркивал все морщины и придавал лицу мрачное выражение.

– Ты чем-то недовольна, Ма? Я плохо о тебе заботился все эти десять лет?

Ма промолчала. Склонилась над объявлениями с лупой, время от времени возмущаясь дикими ценами то на подержанное пианино, то на пикап с навесным снегоуборщиком. Нашла единственное объявление с местным номером телефона в разделе «Техника новая и б/у»: аукцион подержанной сельхозтехники в субботу, центральный Нью-Гэмпшир. Звонить: 603-579-3485.

Мими, заглянув через плечо старухи, сразу зацепилась взглядом за большое рекламное объявление.

– Послушайте-ка! – воскликнула она, выхватывая газету у Ма. – Тут прямо так и написано: Харлоу, Нью-Гэмпшир! «Проект „Перли Паркс“». Холмистая местность, высокие скалы, живописные виды, поля, пастбища, форелевые ручьи – природа в своей первозданной красоте. Наслаждайтесь тишиной деревни, уютом собственного дома и всеми удобствами загородного курорта.

Уже следующим летом здесь появятся: гостевой дом, зал для приемов, досуговый центр, кинотеатр, пруд для парусного спорта и плавания, трассы для снегоходов и верховой езды, горнолыжный склон с подъемниками, теннисные корты, поле для гольфа и даже крытый спортзал.

Служба централизованного обслуживания: охрана вашей недвижимости и аренда на время вашего отсутствия – летом или зимой.

Консультации по строительству, надежные подрядчики, полное финансирование на выгодных условиях.

Успейте купить сейчас – по стартовой цене! Первые участки будут проданы уже в эту субботу: один акр, пять акров, двадцать пять акров. А также шанс войти в элиту нового района – один из двух старинных фермерских домов, впервые выставляемых на продажу.

Телефон для справок и записи на показ объектов: 603-579-3485». А внизу напечатано по кругу: «Впервые! Эксклюзив! Впервые!»

Джон взял газету и перечитал объявление.

– Это про какие дома? Один Уорда, скорее всего. А второй чей? – сказал он.

– Пруд? – покачала головой Мими. – Горнолыжный склон?

В ту ночь, когда Ма и Хильди заснули, Джон и Мими лежали каждый на своей стороне матраса. Мягкий отблеск луны скользил по стене и терялся в углу комнаты. В тусклом голубоватом свете вырисовывались силуэты: стопки белья на новой полке, джинсы и рубашки на крючках вдоль стены. Лицо, руки и предплечья Мими, густо намазанные каламином, розовато светились в полумраке.

– У нас есть мы, Джон, – сказала она. – И пикап. И деньги в банке еще остались. Все, кто поумней, уже уехали.

– И куда, по-твоему, нам податься? У нас ни родни, ни зацепок.

– Поехали в Мэн? Или в Канаду?

– И как мы будем жить без земли?

– Найдем работу. У многих земли никогда и не было.

– Куда ни приедем, везде будем чужаками.

– Я могу с цветами работать. Или готовить. А ты хороший фермер, со скотиной ладишь. И снегоочиститель водить умеешь. И грейдер.

Джон фыркнул.

– Да в Мэне каждый деревенский оболтус умеет и то и другое. Думаешь, в Харлоу дают работу первому встречному, который свалился с неба без гроша за душой? Без земли мы никто. Бродяги. Цыгане. Подумают, мы от чего-то драпаем. Решат, бежим от закона.

Эта мысль доставила ему какое-то мрачное удовольствие.

– И будут по-своему правы, – добавил он.

– А если в город? – сказала Мими. – Там, наверное, с работой попроще. Там все чужаки.

– Да что мы знаем про город? – спросил Джон. – Там сразу поймут, что мы в их житье не смыслим. Карманы обчистят, по башке настучат, нож в спину всадят. Ты хочешь растить Хильди в таком месте?

– А как мы тут жить будем? – вскрикнула Мими. – Он ведь хочет подмять под себя весь Харлоу!

– Земля, Мими. – Джон протянул руку и дотронулся до нее, несмотря на сыпь. – Земля – вот все, что у нас есть. А каково будет Ма, если вырвать ее отсюда?

– Разговоры ничего не изменят, Джон. Что нам остается, кроме как уйти? – Мими приподнялась. – Они дают тебе выбор, Джон: твоя драгоценная земля или... – Ее голос сорвался до шепота. – Вспомни, что стало с сыном Такеров. А уж они побогаче нашего.

– Мими, Мими... – проговорил Джон, притягивая ее под одеяло. – Вещи есть вещи. А живую душу у тебя не отнимут. И землю не заберут, пока мы на ней.

– Это все слова, Джон, – отозвалась Мими. – Их это не остановит. Посмотри, что они творили все лето и осень.

– Это все еще Америка, Мими. Так нельзя. Есть границы.

– Подумай, Джон. Вся земля, что теперь город, когда-то была под фермами. Как-то они заставили тех фермеров уйти.

– Но, Мими, Джимми Уорд просто взял и уехал, и Оукс тоже. Фанни говорит, есть и другие. Они сдались. Никто не может продать нашу землю за нашей спиной. У нас есть документы из Хэмптона, там черным по белому: не имеют права.

– Агнес по ночам пересчитывает детей, – тихо сказала Мими. – А они по ту сторону. Даже Фанни спрашивала про Хильди.

Джон крепко обнял жену. Дом гудел, скрипел и трещал, будто по нему бродил кто-то невидимый. Ноябрьский ветер ревел над прудом, пастбищем и сосновой рощей. Он рвал доски на крыше пустого амбара, дребезжал незакрытой рамой, будто выискивал тех двоих, что лежали, прижавшись друг к другу, и вслушивались в теплое дыхание ребенка, сопящего на полу рядом.

8

– Я тоже пойду, – сказала Мими.

– Я все тебе расскажу, – возразил Джон.

– Не расскажешь. Ты уже для себя все решил – землю не бросишь. О самом страшном промолчишь.

– Сегодня Ма нельзя на улицу. Слышишь, какой ветер?

Ма молча прислушивалась – то ли к ветру, то ли к своим мыслям.

– И ребенку там не место, – продолжал Джон. – Там полно оружия, а у людей срывает крышу.

– И это говоришь ты, тот, кто уверяет нас, что все хорошо? – усмехнулась Мими.

– Женщинам там не место, – уперся Джон.

– Да там никому не место, кроме тех, кто в доле, да чужаков.

– Если не ради Ма, останься хоть ради Хильди.

Мими покачала головой.

– Я должна пойти. А ты оставайся.

– Пусть идет, – вмешалась Ма. – И ты тоже иди. Если уж они решат, ничего мы тут не поделаем.

Мими взяла Хильди за руку и отвела в амбар, в стойло. Показала, где сено и старые одеяла.

– Покажи, как будешь прятаться, если услышишь машину. Прячься хорошенько и не выходи, кто бы ни звал. Даже если бабушка позовет. Даже если друзья. Особенно если друзья.

Мими не решилась упомянуть аукциониста.

– И слушай весь день очень внимательно. У бабушки слух уже не тот, может пропустить.

День выдался серый – суббота накануне Дня благодарения. Последние желтые листья оседали в сточных канавах, а на дверях почты покачивался праздничный венок из початков кукурузы. На аукционе народу было гораздо меньше, чем летом. Детей не было вовсе. Ни воздушных шаров, ни кроссовок с блестками, ни игрушечных тележек. Собрались в основном работяги в выцветших комбинезонах, с загрубевшими от солнца и ветра лицами. Курили поодиночке, не вступая ни с кем в разговоры.

– Со всего штата съехались за этой техникой, – сказала Мими.

Возле деревянной эстрады стояли три трактора, небольшой трейлер, три пикапа, четыре старых универсала и «фольксваген».

Джон взял Мими под руку, чуть выше локтя, и повел вперед, крепко сжав пальцы – даже чересчур крепко. Они прошли мимо двух доильных аппаратов, трех дровяных плит, своего водяного насоса, масляной печки, четырех бензопил, подошли к повозке, в которой ровно, аккуратными рядами, был уложен запас дров на всю зиму.

– Дрова, – тихо ахнула Мими.

– Значит, есть центральное отопление, – буркнул Джон.

Мими покачала головой.

– Выходит, печки уже забрали.

По краю площади, не сговариваясь, кругами бродили местные. Двигались настороженно, вздрагивали от каждого шороха. Многие не вынимали рук из карманов – Мими знала, под куртками у них пистолеты. Все старательно отводили глаза, но Мими и Джон чувствовали на себе быстрые косые взгляды.

– Нервничают, – пробормотала Мими, почесав лицо, все еще покрытое сыпью. – Им бы сейчас, чтоб мы по домам сидели.

– Аукцион открытый, – тихо произнес Джон.

– И все-таки, – прошептала Мими, – неужели никто не видит, что тут что-то не так?..

– Да все они прекрасно видят. Думаешь, нравится им приходить в одиночку и прятаться по углам? Просто товар дешевый.

– Они знают – потому и дешевый, что тут что-то нечисто.

Джон посмотрел на чужаков, так похожих на него самого.

– Небось думают: если бы совсем дурно пахло, власти давно бы вмешались. И вмешаются. Обязаны вмешаться.

– Поскорей бы, – сказала Мими.

За высоким забором из сетки, которым Перли огородил старый дом Фоуксов, отворилась дверь. Аукционист в сопровождении Дикси быстрым шагом вышел из калитки и пересек площадь. Гор с Маджеттом следовали за ними на небольшом расстоянии. Перли в два прыжка заскочил на трибуну и перегнулся через перила, оглядывая собравшихся. Мими вздрогнула, когда темный взгляд скользнул по ним и устремился дальше – туда, где по периметру площади сновали внештатные полицейские. В центре, как обычно, расставили ряды стульев, но на них устроились лишь несколько семейных пар – кое-кого из них Мими видела раньше, приезжие. Большинство мужчин держались поодаль, словно зашли случайно, проходя мимо.

Перли занял свое место и стукнул молотком. Покружив пару раз на месте, Дикси плюхнулась у его ног. Публика не располагала к шуткам и веселью. Перли сдержанным и серьезным голосом зачитывал технические характеристики и давал краткосрочную гарантию почти на все. Он не торопился. Фермеры тоже не торопились. Аукцион шел организованно и ровно, без суеты, без азарта. Эзра Стоун и Иэн Джеймс оформляли продажи, договариваясь с новыми владельцами о документах, подписях и чеках. К половине двенадцатого продали все, кроме масляной печи.

– Вот и все, – сказал Перли. – Хотя я буду чувствовать себя полным неудачником, если никто так и не возьмет эту превосходную масляную печь. При такой-то моде на антиквариат не могу понять, как никто не оценил эту подлинную доисторическую реликвию.

По толпе прокатился смешок. Перли обвел взглядом площадь и улыбнулся.

– Спасибо, что пришли. – Он быстро спустился по ступенькам в толпу.

Гор и Маджетт тут же пристроились по бокам, словно тени, готовые его прикрыть. Перли неспешно направился к дому, изредка останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов с теми, кто что-то купил. Проходя мимо Муров, которые таращились на него так, будто полагали себя невидимыми, он резко остановился. Гор от неожиданности врезался ему в спину.

– Рад вас видеть, друзья, – произнес Перли. – Сто лет не появлялись. Как поживает Ма?

– Все по-старому. – Джон покосился на аукциониста.

Мими сделала шаг назад и потупилась, уставившись себе под ноги. Лицо ее неудержимо заливал румянец.

– Может, на днях загляну – сам навещу, – сказал Перли.

Он дождался, пока Мими посмотрит на него, и серьезно кивнул, будто подтверждая какой-то тайный договор.

– Да, – добавил он, – я скучаю по Хильди. Старые холостяки вроде меня быстро привязываются к детям.

В перерыве Джон и Мими сидели в пикапе. Не успели участники утреннего аукциона погрузить купленную технику и уехать, как на площадь стали подъезжать новые машины – на этот раз сплошь импортные спорткары, яркие кабриолеты с жестким верхом и просторные семейные универсалы.

Перед грузовичком Муров остановился громоздкий внедорожник. Все четыре двери одновременно распахнулись, и четверо мальчишек со всех ног рванули через газон к сцене. За ними, переваливаясь с ноги на ногу, плелся их грузный отец. Он прижимал к груди мяч для американского футбола и с недовольным видом поглядывал на небо.

Как только стрелки часов на недостроенной колокольне церкви показали час, Перли снова появился на крыльце своего дома. Он оглядел пустую площадь и решительным шагом направился к эстраде. На нем был строгий черный костюм и серый, с металлическим отливом, галстук. Ветер то и дело перекидывал галстук через плечо. Перли шел легко и уверенно. Чуть поодаль не спеша брел Гор в охотничьей куртке, старых джинсах, с черным квадратным чемоданчиком в руке.

Из машин начали выходить люди, захлопали двери, и скоро площадь заполнилась семьями и пожилыми парами. Кое-где виднелись группки длинноволосой молодежи в потертых джинсах. Вся эта публика – в основном приезжие, многие с пледами в руках – чинно рассаживалась на расставленных стульях. Перли стоял у подножия эстрады и ждал. Когда набралось достаточно народа, он поднялся наверх, положил чемоданчик на деревянное ограждение, открыл его и, щурясь, стал вглядываться вдаль – словно высматривал на горизонте китов, вражеские корабли... или, может быть, спасение.

Потом неожиданно, будто нашел то, что искал, расплылся в широкой улыбке. Эта улыбка смягчила его напряженный взгляд и превратила его в типичного, уверенного в себе, загорелого американского дельца.

– Сегодня здесь собралась особенная публика, – сказал он глубоким, спокойным голосом. – Очень достойные люди. Посмотрите вокруг. Видите семейную пару рядом с вами? Красивая, счастливая, явно не из бедных. А теперь представьте: если вы сегодня купите участок, кто знает, может, однажды ваш сын женится на их дочери. Заставляет задуматься, правда?

Голос Перли приобрел гипнотическую певучесть, и люди смотрели на него, словно завороженные, будто прямо у них на глазах этот странный смуглый человек обретал особое сияние, от которого нельзя было оторваться.

– Это происходит прямо сейчас, – продолжал он. – Прямо сейчас, на моих глазах, рождается сообщество, которым вы будете гордиться. Это уже началось.

Он сделал паузу, и каждому из присутствующих показалось, будто взгляд Перли устремлен именно на него.

– Вы – первые. Первопроходцы. Начало начал. Семя, брошенное в землю. А через год здесь вырастет город-сад – место, о котором мечтают, но которое удается построить лишь немногим.

Перли запрокинул голову и расхохотался. По толпе пробежала дрожь, словно все одновременно почувствовали неловкость.

– «Перли Паркс» скоро будут знать все, от штата Мэн до самой Флориды, как самое ухоженное, самое благоустроенное, самое безопасное место на всем Восточном побережье Соединенных Штатов Америки. Настоящий рай на земле.

Аукционист перевел дыхание и заговорил спокойным деловым тоном:

– Уверен, каждый из вас посчитал километраж и прикинул, сколько времени у него заняла дорога сюда. До Бостона рукой подать, так что можно запросто заехать сюда на часок-другой, искупаться, подышать свежим воздухом, окунуться в дружелюбную загородную атмосферу. Даже если у вас всего один выходной – воскресенье. Если пожелаете – можете поселить здесь жену с детьми на неделю, на месяц, да хоть на весь год! Вы – человек свободный! Будете знать, что семья в полной безопасности, что они здоровы и окружены заботой на лоне природы. И так близко, что всегда можно навестить их, в любой момент, когда душа попросит!

Обещаю вам: ровно через год будете поднимать бокалы шампанского за то, что оказались среди первых. За то, что были быстрее других. За то, что сумели заработать на старом добром принципе: кто смел, тот и съел. Через год вы будете смеяться, когда толстосумы предложат вам вдвое больше того, что вы заплатили сегодня. Все знают: земля – самая надежная инвестиция. Любая земля. А это земля особенная. Это земля Перли. Обещаю вам: весь мир будет у ваших ног. «Перли Паркс» впишут в историю золотыми буквами.

Многим из вас не терпится заключить сделку – особенно тем, кто уже посмотрел участки с моими агентами. Но предупреждаю: не покупайте, если не влюбились без памяти. Потому что если не влюбились на этой неделе – обещаю, влюбитесь на следующей. Или еще через неделю. Это наш главный принцип – и это только начало – подобрать для вас такой соблазнительный участок земли, чтобы его покупка принесла наслаждение, которого вы не познали даже с первой возлюбленной.

Перли выпрямился, слегка приподнявшись на носки, и после паузы продолжил уже более глубоким, серьезным голосом:

– Если до того, как вкладывать деньги, вы хотите своими глазами увидеть место будущей рекреационной зоны – приезжайте через месяц. К тому времени будет решен вопрос с нынешними владельцами и земля перейдет в наше распоряжение. Пока можете поверить мне на слово, это самый живописный участок из всех. Именно поэтому мы оставляем его для общественных нужд, чтобы им наслаждалось все наше сообщество. Это просто манна небесная! Участок выходит прямо к пруду, рядом амбар, который будет переоборудован в прекрасный досуговый центр. За домом – крутой склон, от которого у лыжников захватывает дух, и акры леса для прогулок, снегоходов и беговых лыж. А в глубине леса – по-настоящему волшебное место: сосны такие высокие, что укроют любого, кто захочет подсмотреть, как танцуют феи. Через пару недель мы проложим дороги ко всем участкам, к каждому можно будет подъехать на автомобиле.

И вот что я прошу вас запомнить. Один, но очень важный факт. Мир уже просыпается. Миллионы людей начинают понимать, что они потеряли, покинув деревню. И теперь они возвращаются – целыми толпами! За последние десять лет земля здесь подорожала в четыре раза. А когда люди увидят наш замысел, вдохнут этот воздух, почувствуют простор этих полей под ногами, – цены снова взлетят. Только теперь на это уйдут не годы, а считаные недели. Будете тянуть – может выйти так, что за приглянувшееся место придется сражаться не на жизнь, а на смерть. Покупая сейчас, вы платите только за сам участок. Все остальное – зоны отдыха, живое сообщество – достанется вам в подарок. Просто потому, что вы оказались дальновиднее других. Потому что у вас хватило ума стать первопроходцем.

А теперь я скажу вам, что сделало нашу нацию великой. Пока сам не обустроишь свой кусок земли – не узнаешь, что такое жизнь. Не почувствуешь, как в тебе пробуждается сила, когда корни врастают в почву. Не поймешь, каково это – оставить след на земле, которая принадлежит лишь тебе. И когда я говорю «земля» – я не про голый участок в пригороде. Я говорю о первозданной, дикой земле, где еще не ступала нога человека. Где по ночам воют лисы, где можно заблудиться без компаса, где в дремучей чаще темно даже в полдень. Это та земля, где все возможно. Абсолютно все.

Пока не возьмешь в руки топор и не покоришь эту землю своим трудом, не поймешь, что значит быть человеком, который строит свою судьбу. Не поймешь, что дало Америке ее величие. Тут, вдали от больших городов, есть нечто, чего не купишь ни за какие деньги. Нечто большее, чем машина, телевизор или новая мебель. Это – свобода. Это простор для возможностей. Это дух первопроходцев, с которого все начиналось.

Он замолк, поднял голову, на лице застыла полуулыбка. Провел рукой по темным волосам и посмотрел в сторону, будто размышляя о чем-то. Толпа замерла в тишине, едва дыша.

– А теперь – о деньгах, – негромко произнес Перли. – Забудьте про банки. Те, кто пытался купить землю, знают: банк не даст вам ни цента. На участок – ничего, на второй дом – жалкие крохи. Канули в лету те времена, когда можно было получить свой дом просто за честный труд – мы променяли это право на скорость и комфорт. Что же мы предлагаем вам сегодня, здесь и сейчас? Возможность купить землю, а если хотите – и готовый дом всего за тридцать процентов от стоимости.

Перли поднял правую руку и с размаху ударил ладонью по перилам. Хлипкая деревянная конструкция содрогнулась.

– Итак, первый лот! – громко объявил аукционист. – Готовы? Кто будет первым? Номер один! Самый-самый первый! Настоящий Колумб «Перли Паркс»! Начало новой жизни, полной возможностей!

Он заглянул в портфель.

– Этот дом – я знаю, кое-кто из вас уже поднимался его посмотреть, – очаровательный старинный дом девятнадцатого века с резными фронтонами. Настоящая местная достопримечательность. И он может быть вашим.

– Это дом Уорда, – пробормотал Джон.

Перли поднял голову.

– Вместе с домом предлагается двадцать пять акров земли: поля и лес, летом все в цветах и бабочках, красота неописуемая. Этот дом покорит вас с первого взгляда! Вы влюбитесь в него, как в юности! Просто находка для любителей природы. И, в отличие от остальных объектов, дом полностью меблирован. Гостиная и кухня отремонтированы в этом году – прежний хозяин понимал, что будет его продавать, и хотел получить лучшую цену. Так кто же, друзья, будет первым?

Торги начались. Участники не торопились: супружеские пары совещались друг с другом между ставками, кое-кто вел расчеты на бумаге. Довольно быстро борьба свелась к двум претендентам: смуглому молодому мужчине в клетчатом пальто и заляпанных грязью лакированных туфлях, и явно нервничающей худощавой седоволосой паре.

Аукционист остановился, чтобы повнимательнее рассмотреть конкурентов, окинул взглядом толпу в поисках других желающих.

– Те, кто купит старинные дома в больших старых поместьях, – сказал он, – станут аристократами «Перли Паркс». Хозяевами усадеб. Помещиками. Истинными джентльменами. Когда эти дома войдут в состав нашего проекта, они станут символом – символом тех вечных ценностей, к которым мы с вами стремимся.

Наконец молодой человек сдался, и пара получила участок за пятьдесят три тысячи пятьсот долларов. Мужчина вскрикнул от радости и обнял жену, ветер сорвал его мягкую фетровую шляпу и понес по лужайке. Эзра Стоун поймал шляпу и вернул ее владельцу вместе с пачкой документов.

Перли протянул руку новоиспеченному владельцу, тот уже доставал очки в тонкой оправе, чтобы ознакомиться с бумагами.

– Прежде чем подписывать, посмотрите еще на один участок, – предложил Перли. – У меня есть десять акров рядом с тем, что вы только что купили. Начинается от каменного забора ниже вашего пастбища и идет до самого ручья. В ручье, кстати, отличная форель. Не возьмете вы – возьмет кто-то другой. У дороги – ровная площадка, прямо просится под дом. А если захотите уединения, можно проложить дорогу вглубь и построиться в глубине участка, с видом на ручей.

– Тем, кто не знает, с чего начать стройку, – продолжал он, – мы предлагаем шесть готовых проектов. Построим под ключ – от десяти до пятидесяти тысяч долларов. Или можете спроектировать и построить сами. А хотите – рубите деревья на своем участке и стройтесь по старинке, как наши предки.

Молодой человек в клетчатом пальто снова вступил в торг, и покупатель дома Уорда заметно занервничал. Теперь в торгах участвовало больше людей. На площади было уже человек пятьдесят-шестьдесят. Участок в итоге достался молодой паре в джинсах за пять тысяч восемьсот долларов. Новый владелец дома Уорда тут же отошел от Эзры Стоуна и пробрался между рядами, чтобы поговорить с ними, а его жена осталась на месте, с тревогой наблюдая за разговором мужа.

– Пять тысяч за десять акров, – тихо сказала Мими.

– Пять тысяч восемьсот, – поправил Джон.

Аукционист продал еще один десяток акров, потом несколько участков поменьше. Даже самые маленькие лоты – по одному акру – уходили больше чем за тысячу каждый.

Когда дошла очередь до второго дома, Перли сделал шаг вперед и, понизив голос, сказал:

– А сейчас у нас кое-что особенное. Старинный центральный дымоход – и не один, а сразу четыре камина. В гостиной – резной портал ручной работы и расписная плитка. Кто-то вложил в этот камин всю душу. Тот, кто понимал, что очаг – это краеугольный камень крепкой семьи. Кроме того, на участке расположены каменные загоны для скота. Такое редко увидишь. Даже в старые добрые времена не каждый фермер стал бы заморачиваться с каменной постройкой для свиней и овец. Но главное – для тех, кто ценит отдых на природе: тут есть водоем. Небольшой, конечно, изначально предназначенный для скота, но вполне подходящий как место для купания.

– Дом Прескотта, – сказал Джон. – Не знал, что он тоже уехал. Он вечно ругался на эту трубу – говорил, съедает полдома.

Аукцион продолжался. Всего продали двадцать восемь участков – то, что раньше было всего двумя фермами.

– Там наверняка сплошное болото, – произнес Джон, когда дошли до нижних частей участка Прескотта.

– Откуда им знать в такое время года? – заметила Мими.

Наконец Перли пролистал бумаги и объявил окончание аукциона. Он оглядел притихшую толпу, сделал паузу – и вдруг от души рассмеялся, раскинув руки, как будто обнимал их всех.

– Ну вот и все, друзья. Теперь мы с вами в одной лодке! – воскликнул он. – Теперь вы в числе избранных! Я вас всех обожаю и поздравляю! Запомните мои слова: об этом месте скоро заговорят во всех уголках страны. О нем будут слагать песни и легенды!

Джон и Мими медленно пробирались сквозь шумную толпу к своему пикапу. Ветер усилился, заметно похолодало, начал моросить дождь. Аукционист шел к своему дому – с десяток человек увязались за ним, не умолкая ни на минуту. Дикси держалась слева от хозяина, лавируя между людьми, тычась мордой в колени, чтобы не отстать. Она слегка помахивала хвостом – дружелюбно, но слегка настороженно. Гор брел позади, прищурившись и напряженно держа руку у бокового кармана, готовый к любой неожиданности.

– Их ждет неприятный сюрприз, – сказал Джон, наблюдая за процессией из кабины пикапа.

– Как бы они нас не удивили, – отозвалась Мими. – По мне, Прескотт с Джимми Уордом поступили разумно. Мы тоже можем уехать.

– У этих людей столько денег, что они могут купить ферму только ради забавы... как детскую игрушку... Нужно очень постараться, чтобы их задеть.

– Это теперь их земля, они купили ее, – сказала Мими. – Никто не даст Прескотту вернуться и качать права.

– Я знаю одно: эта «подлинная, старинная, окруженная пастбищными угодьями ферма у живописного пруда» принадлежит Мурам, и никому больше. Он может думать иначе, но он ошибается.

– Он заставил уехать Уордов, – напомнила Мими, – а они были далеко не последними людьми в городе.

– Уорд – дурак, – резко ответил Джон.

Он завел двигатель, но не тронулся с места, а, навалившись на руль, смотрел, как народ покидает площадь.

– Он думает, что Муры – никто, но скоро поймет свою ошибку.

Воскресное утро выдалось тихим, морозным и безветренным. Последние дубовые листья, что еще держались на ветках, застыли как хрупкие стеклышки – чуть тронь, зазвенят и разлетятся на мелкие кусочки.

– Снег в этом году запаздывает, – сказала Мими.

Джон сидел на скамье у печки. Он строгал кленовый прутик, пока тот не стал толщиной со стебель лука. Потом нарезал его кружочками, будто для супа. Отшвырнул нож, стряхнул стружки с колен, сел, сгорбившись, уткнув лицо в ладони и рассматривая сквозь пальцы свои ботинки и чугунную заслонку печи. Время от времени он почесывал затылок, и его густые с проседью волосы топорщились, как у ежика. Мими подумала, что пора бы его подстричь.

Ма сидела одна на диване в гостиной. Теперь, когда всю мебель вынесли, казалось, что от комнаты остались одни стены. Обои, когда-то желтые, с рисунком какой-то голубоватой лозы – такой в природе точно не найдешь, особенно в Нью-Гэмпшире, – выглядели потускневшими и странными. Ма выбрала эти обои, потому что напоминали весну, а Джон одобрил их, потому что они недорого стоили. Теперь за большой печкой, где всю зиму коптил дым, стены стали почти черными. Там, где раньше стояли пианино, швейная машинка и висели фотографии, сохранился яркий канареечный цвет. Во всей остальной комнате обои выцвели до грязновато-кремового цвета.

Мими пересадила герани из огорода в горшки и расставила их по подоконникам. Вымыла окна, переживая, что старая замазка почти рассыпалась и даже с натянутой пленкой стекла будут дрожать от зимнего ветра, а то и треснут. В тот день, однако, солнечный свет свободно струился сквозь мутноватые стекла и мягко ложился на светлый сосновый пол, рисуя на нем золотистые узоры. Лучи цеплялись за седые пряди Ма, и те поблескивали, как пушинки одуванчика. Старушка сидела совершенно неподвижно, безмятежно глядя в окно, блуждая мыслями в далеком прошлом.

У Хильди воспоминаний было не так много, поэтому она не могла сидеть спокойно. Она бегала из кухни в гостиную и обратно, оглашая дом громким топотом и веселыми криками. Мими встряхивала подушки Ма, подметала пол, смахивала золу с печек, не спуская глаз с Хильди. В какой-то момент она остановилась за спиной Джона. Хильди крутилась рядом, не унимаясь.

– Трактор заберут на этой неделе, это точно, – сказала она.

Джон не пошевелился и не ответил, тогда Мими повторила свои слова громче. На этот раз Джон повернул голову и посмотрел на жену. Она увидела, что он дрожит от ярости.

Мими молча развернулась, сорвала с крючков у черного хода свитер Хильди и свою куртку. Подхватила дочь и вытащила ее на улицу. Хильди поежилась, вцепилась в руку матери и стала жаловаться на холод.

– Это только начало наших бед, – продолжала Мими.

Близость ребенка ее успокаивала. Они пересекли двор, остановились возле пикапа. Кузов выглядел до смешного маленьким. Мими открыла дверь амбара и вошла в сырую темноту. Было слышно, как шуршат крысы. Она пнула кучу старых досок под лестницей – многие прогнили. Мысль о том, чтобы построить дом в кузове грузовика, казалась невыполнимой. Хильди дрожала и тянула мать за руку – хотела поскорее выйти на улицу.

Во дворе припекало солнце. Они дошли до дороги, перешли на другую сторону и направились к цветнику. Последние хризантемы лежали на земле, побитые морозом, но все еще сохранившие цвет – розовые, оранжевые, желтые. На колючих побегах роз повисли засохшие, скрученные листья. Мими остановилась посреди сада. Хильди отпустила ее руку и стала бродить вдоль грядок. Методично обойдя их все, она вскарабкалась на лежащую вверх дном садовую тачку и принялась на ней подпрыгивать. Облака отражались в темной воде пруда, скрытого за зарослями черники и диких кустарников. Мими показалось, что по краям пруда виднеется тонкая корочка льда. Год близился к концу. Налетит снежный шторм – и зима окончательно вступит в свои права.

– Ну-ка марш отсюда, – сказала Мими. – Слезай, прокачу тебя до сарая.

Хильди спрыгнула, Мими перевернула тачку, поставила ее на колеса. Они покатили через поле, застревая на камнях, пятясь назад и пробуя снова. Хильди заливалась смехом.

– Но, пошла! Лошадка, вперед! – кричала девочка, крепко держась за края трясущейся «повозки».

В темном сарае они нагрузили тачку сеном, чтобы укрыть розы на зиму. Мими с удивлением поняла, что у них есть все необходимое для этой работы. Маджетт не заметил тачку только потому, что ее по рассеянности оставили в цветнике.

– Для роз ничего не изменилось, – сказала она Хильди. – Весной они снова зазеленеют, будто ничего не произошло.

Они все еще были в саду, когда услышали звук подъезжающего грузовика. Мими на мгновенье застыла в нерешительности, взяла Хильди за руку и повернулась к дому. Сквозь редкие ветви деревьев она увидела, что на этот раз Когсвелл приехал один.

Из дома со стороны кухни вышел Джон, мужчины поприветствовали друг друга. Мими не спеша направилась к дому. Хильди тянула ее за руку, нетерпеливо подгоняя.

Когсвелл взглянул на Джона, слегка улыбнулся Хильди. Полез в карман выцветшей синей куртки, достал сигареты, попытался прикурить, прикрывая спичку от ветра ладонью. Руки его заметно дрожали. Наконец, затянулся и бросил спичку на землю. Высокий, худой, с длинными руками, поросшими рыжими волосами, Мик Когсвелл напоминал старый телеграфный столб, обвитый медными проводами.

– Все тот же драндулет, – усмехнулся Джон, кивнув в сторону грузовика.

– Так до смерти на нем и проезжу, – ответил Когсвелл.

Джон приподнял брови, не зная, чего ожидать от гостя.

– Спасибо, что навестила Агнес, – поблагодарил Когсвелл, повернувшись к Мими.

Та крепко держала за руку Хильди. Девочка вертелась, изо всех сил пытаясь вырваться.

– Она не в себе, – сказала Мими.

Когсвелл покачал головой, его губы искривились в горькой усмешке.

– А кто тут в себе?

Джон молчал, переминаясь с ноги на ногу и ежась от холода.

– Как твоя мать? – спросил его Когсвелл.

– Не та, что прежде. Но зиму переживет, коли с голоду не помрет.

Когсвелл стряхнул пепел с сигареты и аккуратно растер его носком ботинка.

– Говорят, вы ремонт сделали. – Джон вынул руки из карманов и скрестил их на груди.

Желваки заходили на его скулах.

– Влетело в копеечку, – отозвался Микки.

– Если б некоторые не рвались помогать полиции, Дансмор не зашел бы так далеко.

– Охотников теперь поубавилось, – сказал Когсвелл. – Особенно после вчерашнего.

– Ты про аукцион? – вставила Мими.

– Про аукцион и про то, что Сонни Пайка подстрелили.

– Подстрелили Пайка? – переспросил Джон с кривой усмешкой.

Микки покачал головой.

– Вроде живой. Только дыра в плече знатная.

– Тебя это, поди, потрясло, Мик?.

Когсвелл сунул свободную руку в карман и прислонился к кабине грузовика.

– Ты тут ни при чем, Микки, – сказала Мими. – Дело в аукционе и в том, что он там наговорил.

Когсвелл повернулся к ней.

– Он велел передать, – затараторил он, вытаскивая из кармана пачку денег, – чтобы вы убирались с земли. Триста – мало, знаю, но хватит, чтобы пожитки в грузовик сложить и уехать.

Джон посмотрел на пруд поверх плеча Когсвелла. Потом сплюнул.

– Ладно, Микки, – произнес он, но злости в голосе уже не было. – У тебя своя семья, о ней и думай.

– Джон, – тихо сказала Мими.

Он резко развернулся, но она, не обращая внимания на ярость в его зеленых глазах, продолжила:

– Если бы мы могли уехать...

– Пора, Джон. Он держит тебя на прицеле.

– А сам-то не собираешься драпать?

– Уже почти решился, – ответил Когсвелл. – Он на это и рассчитывает. Сначала тебя выживет, потом за нас примется.

– Убери деньги. Я никуда не сдвинусь.

Он развернулся и зашагал к дому. Когсвелл двинулся следом.

– Дурак ты, Джон, – сказал он. – Всегда был упрям, как черт, – скорее башку себе расшибешь, чем на полшага отступишь.

Джон остановился и обернулся. Щеки его пылали.

– Ты добрый человек, Микки. – Он поглядел на соседа в упор. – Твою помощь я не забуду. Но я остаюсь.

Когсвелл протянул пачку купюр.

– Хватит на корову.

Джон посмотрел на деньги. Мими затаила дыхание.

– Моя земля пока еще может нас прокормить, – сказал он и медленно пошел в дом.

Мими заметила, как сильно переменился муж в последнее время: сгорбился от забот и переживаний, будто нес на себе огромный груз.

Она повернулась к Когсвеллу, не сводя глаз с пачки купюр в его руке – ее желание было почти осязаемым. Мик развернулся к ней.

– Ты хорошая женщина, Мими, – сказал он. – Не теряешь головы. Помоги и ему одуматься.

Он сунул деньги ей в руку, и ее обдало густым запахом перегара.

Мими сжала в ладони купюры – еще теплые от его руки – и почувствовала, как ее захлестнула волна облегчения. Ей вдруг захотелось просто обнять соседа. Она посмотрела ему в глаза. Ослабев от благодарности и той человеческой теплоты, что исходила от него, она прошептала:

– Мне так жаль ее, Микки.

Он заметил, что в глазах ее заблестели слезы, и резко отвернулся. Обогнув грузовик, забрался в кабину, рывком завел двигатель. Но тут же вышел и медленно подошел к ней снова.

– Мими, – сказал он, покачивая головой, – если он не одумается, приводи его во вторник, в три, на аукцион.

Мик провел рукой по лицу и на миг застыл, будто забыв, где находится.

– О господи, – пробормотал он.

Затем выпрямился и пристально посмотрел ей в глаза.

– Только не вздумай рассказывать, откуда узнала.

Он вновь забрался в грузовик и поехал вверх по дороге на Констанс-Хилл. Мими смотрела ему вслед. Сквозь мутное заднее стекло кабины она видела, как он, запрокинув голову, жадно глотнул из фляжки. Грузовик, покачиваясь, полз по разбитой дороге и вскоре пропал из виду.

Хильди потянулась к деньгам в руке матери, подпрыгивая, чтобы разглядеть их. Мими подняла пачку повыше и, не сходя с места, дважды пересчитала: пятнадцать купюр по двадцать долларов. Затем повернулась к дому – и увидела Джона.

Он стоял в дверях, ожидая ее.

– Отдай, – глухо сказал он.

Его лицо, бледное, изрезанное глубокими морщинами, казалось высеченным из камня.

Мими протянула ему пачку, и в тот миг, когда ее пальцы коснулись его холодной ладони, страх, смешанный с отчаянным порывом, пробежал по ее телу, от кончиков пальцев до самого сердца. Джон, не медля, развернулся – и так стремительно, что она едва успела осознать, пересек кухню. Он приподнял крышку раскаленной плиты и швырнул деньги в огонь.

Мими, повинуясь инстинкту, рванулась к печке. Джон схватил ее. Одной рукой вцепился в волосы, другой – сжал запястье до боли. Она вскрикнула, он яростно встряхнул ее, заставив замолчать.

Мир закружился у нее перед глазами – знакомые стопки тарелок на полке над раковиной, деревянная скамья и стол, испуганное лицо Хильди у двери. Она закричала, из последних сил потянувшись к печке. Краем сознания Мими заметила, что Ма, опираясь на костыли, доковыляла до двери. Хильди всхлипывала, уткнувшись лицом в складки халата бабушки.

– Деньги, Ма! – прокричала Мими. – Спаси деньги!

Джон с силой отшвырнул ее. Падая, она продолжала тянуться к плите, ее голова ударилась о железный край печки – глухой стук эхом отдался в ушах, заглушив боль. Джон с грохотом хлопнул дверью так, что содрогнулась вся кухня.

Мими, пошатываясь, с трудом поднялась на ноги и распахнула дверцу печки. Ее обдало горячим дымом. Сквозь пелену она разглядела тлеющие красные угли и одинокий язык пламени, жадно пожиравший остатки купюр.

Мими, обессилев, рухнула на край скамьи, уткнувшись лицом в ладони, и разрыдалась. Она не слышала стука костылей Ма, но вдруг почувствовала, как узловатые пальцы старушки коснулись ее волос.

– Ну, Мириам, будет, – тихо сказала Ма. – Не надо так убиваться. Ребенка испугаешь.

Мими подняла заплаканное лицо. По другую сторону стола сидела и тихонько всхлипывала Хильди. Мими протянула к ней руки, девочка залезла на колени матери, прижалась и тоже расплакалась.

– То, что он так поступил, не значит, что он тебя не любит. – Ма погладила Мими по волосам.

– Ма... – выдохнула Мими. – Он совсем рехнулся, как Агнес. Он только что сжег триста долларов!

Ма замерла, ее рука дрогнула. Она убрала руку с плеча Мими и вцепилась в край стола.

– Триста долларов, – эхом повторила она.

– Ты же видишь сама, – продолжила Мими. – Сидит целыми днями, как истукан. Только и делает, что рычит да злится. На себя не похож. А вчерашний аукцион его вообще доконал.

– Та-ак... – протянула Ма.

Она с трудом доковыляла до своего кресла и тяжело опустилась в него, скрипнув старыми пружинами.

– Безумия в нашей семье отродясь не водилось. Но и привычки раздавать все подряд тоже не было.

Она покачала головой. Мими и Хильди, глотая слезы, смотрели на нее с надеждой, словно ждали, что со всей своей стариковской ясностью она все разъяснит, расставит все по местам. Ма лишь вздохнула.

– Может, все обойдется. Может, просто вспышка гнева. Он просто разозлился.

– Он всегда на что-то злится, – сказала Мими.

– Мужику не стыдно вспылить, – ответила Ма. – Значит, ему не все равно. Есть в нем гордость. Пора ему встряхнуться и что-то с этим сделать.

– Ты хочешь сказать... думаешь, нам надо уезжать? – еле слышно спросила Мими.

– Нет! Я не это сказала. Я сказала: пора ему это остановить. Давно пора.

Мими снова разрыдалась.

– Это ты, Ма, спятила, – прошептала она, сжимая Хильди.

– Я тебя не держу, девочка. – Голос Ма стал холоднее. – Вижу, как тебя колотит, вся на нервах. Иди, коли невмоготу.

– Ох, Ма... – только и вымолвила Мими, отвернувшись к плите, покачивая Хильди на руках.

– Только ружье мне оставь. – Взгляд Ма сверкнул из-под седых прядей, упавших на лицо. – Эта земля – земля Муров. Она была нашей до нас и останется нашей после. Дед Джона, его прадед, прапрадед – все бились не для того, чтобы...

Мими резко вскинула голову и, перебивая, выкрикнула сквозь слезы:

– Пустые слова, Ма! Ружья уже нет!

Джон вернулся, когда Хильди уже спала. Едва он появился в дверях, Мими тут же вышла из комнаты. Его ужин стоял на столе, хотя всё остальное уже убрали – как будто дом жил своей жизнью, в которой для него больше не находилось места. Ма смотрела на него молча. Он ел остывший гороховый суп и запеченный картофель, чувствуя неловкость от ее пристального взгляда. Поужинав, он отнес посуду к раковине, зачерпнул воды из ведра и сполоснул тарелки.

– Ну что? – спросил он.

– Она боится, что ты сходишь с ума, – сказала Ма. – И правильно боится, скажу я.

Джон подошел к кухонной двери и уставился на свое отражение в темном стекле.

– Зря ты так поступил с деньгами, – добавила Ма. – Ребенка надо кормить, и не одной гороховой похлебкой с картошкой.

Джон прислонился лбом к прохладному стеклу, вглядываясь в темноту за окном. В печи тлели угли. Сырое полено, разгоревшись, протяжно и жалобно засвистело.

– Давай помогу тебе дойти до дивана, Ма, – предложил он.

– Не надо. И лампу себе возьми. Я сама доберусь. Иди, помирись с ней.

В спальне Джон сразу почувствовал присутствие жены, хотя она лежала так тихо, что не было слышно даже дыхания. Простыни хранили тепло ее тела – в холодной комнате это ощущалось особенно сильно. Он лег рядом, надеясь, что она заговорит.

Потом произнес, с трудом подбирая слова, от ужаса перед тем, что он совершил:

– Зря я это сделал... спалил деньги Микки.

И вдруг Мими повернулась к нему и разрыдалась – словно все это время она тихо плакала, а он только сейчас это услышал.

9

Во вторник в половине третьего на Центральной площади было пустынно. Лишь Когсвелл и Джеймс сидели, свесив ноги, на краю эстрады, курили и передавали друг другу пластиковый стаканчик с горячим напитком, от которого шел пар. Когсвелл, казалось, не замечал Джона и Мими, сидевших в своем пикапе, хотя Джеймс настороженно поглядывал в их сторону. В руках он держал термос. Когсвелл сделал глоток из фляжки и протянул ее Джеймсу, но тот отказался, покачав головой.

У самой церкви, перед грузовиком Муров, стояли «мустанг» ярко-красного цвета и «олдсмобиль». В каждой машине – незнакомая пара, которую Джон и Мими раньше никогда не видели. Спустя пару минут за ними притормозил универсал, внутри тоже сидела пара.

– А помнишь, как мы мечтали? Завести ватагу детей, построить еще один амбар для скота, расчистить пастбище, может, даже посадить нормальный сад. Па и слушать не хотел.

– Зачем нам это, – ответила Мими. – И так хорошо живем.

– А помнишь твое свадебное платье? На котором ты вышила желтые цветочки? Ты хоть раз вышивала с тех пор?

Мими покачала головой.

– Мне больше по душе работа на воздухе.

– Хотел бы я дожить и посмотреть, как Хильди пойдет под венец в этом платье, – сказал Джон. – Все было так просто... пока не начались аукционы.

– Вряд ли она захочет надеть мое платье. Да и нет его уже. Оно лежало в сундуке – в том, мамином. Увезли вместе с остальным.

– И ты так просто его отдала?

– Сама же сказала: пусть забирают все с чердака. Что потом шум поднимать...

На площадь разом подкатили еще три седана и универсал. В каждой машине сидела парочка. Они с любопытством рассматривали почту, дома, что окружали площадь, увлеченно переговаривались, активно жестикулируя.

– Кто эти люди, Джон? – спросила Мими, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Ей до боли хотелось обнять дочку, ощутить под ногами родную землю – будто она уехала куда-то очень далеко и никак не может вернуться.

– Что может быть хуже того, что случилось в субботу?

К трем часам стоянка начала медленно заполняться. Один за другим подъезжали пикапы и старые седаны, покрытые дорожной пылью. Среди местных было немало помощников шерифа. Джеймс и Когсвелл сидели на помосте, молча наблюдая за происходящим.

На площадь въехал блестящий импортный универсал. Из него вышел мужчина в очках в толстой оправе и твидовом пальто. Он обошел машину, открыл дверцу со стороны пассажира и, внезапно почувствовав на себе десятки взглядов, поднял глаза и заметно растерялся. Из машины выбралась его жена – миниатюрная женщина в светлом пальто и аккуратной фетровой шляпке. Мужчина что-то сказал ей тихо, она бросила короткий взгляд на припаркованные автомобили, слегка кивнула в сторону церкви. Придерживая жену за талию, он повел ее к входу, стараясь не обращать внимания на пристальные взгляды. Потянул ручку двери – заперто. Дернул сильнее – без толку. Несколько секунд пара растерянно стояла перед закрытой дверью, не зная, что делать дальше. Мужчина обернулся на припаркованные машины, словно ища подсказку. Прежде чем он успел что-то предпринять, дверь неожиданно открылась изнутри. На пороге появились Пулвер и Стоун, жестом приглашая супругов войти в церковь.

Словно по команде, захлопали дверцы, помощники шерифа и приезжие парочки выбрались из автомобилей и двинулись к открытой двери церкви – помощники уверенно, не оглядываясь по сторонам, парочки робко, держась друг за друга.

Внезапно от дома Фоуксов задним ходом выехал большой желтый фургон Перли. Развернулся, проехал сотню ярдов^[6] по дороге, снова сдал назад, подкатив к боковому входу в церковь. Из кабины вышел Гор, обошел фургон и забрался в кузов.

– Жутковато как-то, – сказала Мими, – под одну крышу с такими типами лезть.

– При такой толпе чужаков – что они смогут сделать? – спросил Джон.

Они не спеша выбрались из своего пикапа и пошли по дорожке следом за остальными. Перед ними шла тучная женщина, раскачиваясь из стороны в сторону, словно заводная игрушка. Она уронила еще дымящуюся сигарету, и Джон по привычке наступил на нее, чтобы затушить. Женщина достала из сумочки другую, а ее муж – чуть менее грузный – остановился и попытался зажечь спичку, прикрывая ее ладонью. Джон и Мими обогнали их, пока те пыхтели с сигаретой.

– Зря мы приехали, Билли. По-моему, зря, – сказала женщина.

– А что делать-то? – ответил мужчина. – Агентства нам уже отказали, верно?

Взяв Джона под руку, Мими прошептала:

– Ему не понравится, что мы пришли.

– Я уже совсем не пойму, что к чему, – сказал Джон. – Может, он и рассчитывал, что мы явимся.

Сразу за широкими дверями церкви, в холле, за столом, словно распорядители на благотворительном ужине, сидели Пулвер и Стоун. Они спрашивали у входящих имена, отмечали пары в списке и затем пропускали дальше. Джон и Мими прошли, не останавливаясь, пересекли вестибюль и направились к распашным дверям в главный зал. Том Пулвер проводил их взглядом, но не сказал ни слова.

Никто не встречал людей, не играл орган. Лишь поскрипывание скамеек и шорох одежды нарушали тишину, пока собравшиеся устраивались на жестких церковных подушках. Парочки расселись по всему залу, между ними равномерно расположились помощники шерифа. Джон с Мими заняли скамью ближе к выходу, и почти сразу за ними бесшумно, как тень, подсел Иэн Джеймс. От его присутствия у Мими по спине пробежал холодок.

Время тянулось мучительно долго. Они боялись даже обернуться, прислушиваясь к тихим шорохам за спиной, пытаясь сосредоточиться на тех, кто сидел впереди.

Боковая дверь у алтаря распахнулась, и Перли медленно направился к кафедре. Его черные волосы были гладко зачесаны назад, серебряные запонки на манжетах поблескивали при каждом движении. Если бы не сопровождавшая его собака, можно было бы принять его за директора солидной компании или священника прогрессивных взглядов. Он поднялся на кафедру, Дикси спряталась за ее перилами.

Перли заговорил, и голос его прозвучал низко, глухо, с тихим рокотом – словно дальний гром, прокатившийся по церкви и объединивший всех присутствующих перед лицом чего-то грядущего и неизбежного.

– Начнем с молчаливой молитвы. Помолимся, чтобы Господь указал нам путь и наполнил сердца любовью, чтобы мы смогли передать ее этим невинным детям. Помолимся.

Мими судорожно стиснула колено Джона. Люди вокруг склонили головы в молитве. Перли обратил взгляд к небу, и красно-желтые отблески проникающего сквозь витраж света заиграли на его лице. Помощники шерифа не молились, оглядывались по сторонам, как непослушные мальчишки. Деревянные балки старой церкви потрескивали, словно отмеряя секунды.

– Аминь, – произнес Перли.

Люди подняли головы, ожили, зашевелились. Аукционист подался вперед, оперся о кафедру и обвел взглядом собравшихся.

– Меня зовут Перли Дансмор, – сказал он. – С некоторыми из вас мы беседовали по телефону. Для остальных поясню. По профессии я аукционист и занимаюсь развитием земель, а благотворительность – мое призвание. В Харлоу меня знают как одного из самых заметных предпринимателей, и поэтому город попросил меня взять на себя роль попечителя несчастных малюток.

Я много размышлял, как поступить с ними. Сам я, старый холостяк, взять их не могу. В таких делах, как водится в наших краях, лучше всего собрать всех, кто неравнодушен, и обсудить всем вместе. Сложность в чем: нужно подобрать для этих детей самые достойные, самые лучшие семьи. К счастью, в мире немало добрых людей – таких, как вы, – готовых открыть свои сердца сиротам. Так что теперь, когда мы все здесь, наша задача сводится к одному: выбрать, кто из вас примет этих детей в свой дом.

В церкви воцарилась тишина, только ветер протяжно царапал ветками оконные стекла.

– На этой неделе у нас двое детей, – продолжил Перли.

По залу пробежал легкий гул, будто ветер всколыхнул голоса собравшихся.

– Как я уже говорил многим из вас, все документы на усыновление готовы. Через год вы сможете обратиться в суд в Конкорде и станете законными родителями. Дети абсолютно здоровы. Не беспокойтесь на этот счет. Веселые, здоровые, румяные, белокожие, настоящие американские малыши. Им не хватает только одного – любви. Если в течение месяца после того, как вы их заберете, будут выявлены любые серьезные проблемы со здоровьем, приводите ребенка обратно, и я, конечно же, верну вам всю уплаченную сумму.

Естественно, перед окончательным оформлением наш социальный работник должен будет посетить ваш дом, оценить условия. Уверен, с этим проблем не возникнет. Обычно мы предпочитаем завершить все проверки еще до того, как ребенок попадает в новую семью. Но если сейчас определить детей во временные семьи, а потом переводить в постоянные, это будет двойной стресс. Такая повторная адаптация, по сути, причиняет ребенку больше вреда, чем пользы. Поэтому, раз дети уже здесь и раз вы, судя по всему, пришли с серьезными намерениями – мы готовы передать вам ребенка, как только будут внесены обязательные платежи.

Когсвелл, сидевший наискосок от Муров, склонил голову и спрятал лицо в ладонях.

– Сегодня у нас мальчик, три года, и младенец – девочка, десяти дней от роду. Родилась в прошлый четверг.

По залу пролетел приглушенный ропот. Женщины повернулись к мужьям, зашептались.

– Начнем с девочки. Лишнего болтать не буду, но понимаю – вам интересно, какая у нее наследственность и отчего она попала на усыновление. История довольно обычная. Мать – милая хрупкая девочка, всего пятнадцать лет. Слишком юная, слишком наивная – как говорится, взыграла кровь.

В церкви повисла неловкая тягостная тишина.

– Официально никто не знает, кто отец, – продолжал Перли. – Поговаривают, это сын доктора. Парень пробыл в городе недолго, блеснул речью на выпускном и укатил в Европу. Казалось, все это могло обернуться настоящей трагедией – и для молодых родителей, и для самой девочки. Но если вы примете ее в семью, вы дадите шанс не только младенцу, но и тем, кто ее родил. Поверьте, у нее отличная наследственность – я это точно знаю. А родители... думаю, урок они усвоили.

Понимаю, вы хотите на нее посмотреть, – сказал он. – Но она совсем кроха, так что взглянем потихоньку одним глазком...

Маджетт вышел через боковую дверь, неся колыбельку. Перли наклонился и подхватил розовый сверток – ловко, как человек, не раз державший младенца на руках.

Деревянные скамьи заскрипели: люди потянулись вперед, стараясь разглядеть дитя, а некоторые пары склонились друг к другу, перешептываясь.

Перли двинулся по центральному проходу, держа младенца то по одну сторону, то по другую, будто служка с тарелкой для сбора пожертвований. Люди наклонялись, чтобы рассмотреть ребенка поближе. Подойдя к Мурам, аукционист осторожно показал девочку и им. Малышка не спала, глядела на них серьезно из складок розового одеяла с пустышкой во рту. У нее были темно-синие глаза и морщинистое личико – обычный новорожденный, как все, она могла быть чьей угодно.

Перли стоял перед ними, пока Мими не подняла глаза. Его взгляд был жестким, холодным и безучастным.

Он вернул ребенка в люльку, и девочка захныкала. Он наклонился над ней, что-то сказал или просто накрыл ее – и малышка затихла. Маджетт унес люльку.

Перли снова поднялся на кафедру.

– Пути Господни неисповедимы, – негромко произнес он. – Лишить это невинное дитя дома и родной семьи...

Он посмотрел в зал. В его взгляде не было ни тепла, ни участия – только укор, будто именно эти люди отказались от девочки. Потом выпрямился и улыбнулся.

– Будь я женат, с радостью оставил бы ее у себя, – сказал он.

Он перетасовал стопку бумаг, лежавших перед ним на кафедре, и продолжил уже ровным, почти безжизненным голосом:

– Усыновление – очень дорогая процедура. В данном случае нам пришлось заплатить немалую сумму бабушке и дедушке ребенка на содержание матери. Поэтому мы не можем отдать этого младенца дешевле десяти тысяч долларов.

В зале раздался вздох.

– Прошу вас иметь в виду, – продолжал Перли, его голос зазвучал мощнее, – это белый ребенок с безупречным происхождением. Ее мать – наполовину немка, наполовину шведка, отец – англичанин. Она вырастет светловолосой, голубоглазой, настоящей красавицей. Если вы уже пытались усыновить белого младенца по официальным каналам, то знаете: ждать приходится по четыре года, а если в семье уже есть дети, шансы почти нулевые. Частные усыновления вроде этого совершенно законны, но найти их трудно – очень трудно, – особенно если хотите идеального белого новорожденного.

Он замолк. Медленно обвел взглядом зал, будто оценивая каждого присутствующего – можно ли ему прямо сейчас доверить девочку. Наконец прервал затянувшуюся паузу резким отрывистым тоном:

– Девочка может уехать с вами уже сегодня. Сейчас. Так что если не хотите, чтобы у ваших внуков были раскосые глаза и курчавые волосы, – вот ваш шанс. Все в этой жизни имеет свою цену.

Супружеская пара двумя скамьями впереди Муров переглянулась. Женщина – стройная, красивая, но уже немолодая – кивнула. Мужчина с короткой стрижкой седеющих волос слегка пожал плечами и повернулся к Дансмору.

– Самый надежный способ решить, кому достанется ребенок, – это воспользоваться старой, проверенной в Новой Англии традицией: устроить аукцион, – сказал Перли и с силой стукнул кулаком по кафедре, как пастор, когда хочет подчеркнуть главное в проповеди. – Итак, кто даст десять тысяч?

Люди в зале зашевелились, но никто не отозвался.

– Я понимаю: всем неловко, – добавил Перли успокаивающе. – Дело деликатное. Но вы ведь здесь не случайно – вы пришли, потому что хотите стать родителями. Хотелось бы, чтобы все было проще – и для вас, и для этих детей. Но давайте будем честны: даже обычное усыновление обходится дорого, особенно при нынешнем состоянии медицины. А тут – все без лишних хлопот. Никакой волокиты. Никаких родовых мук. И никаких «неприятных сюрпризов» в будущем. Так что давайте начнем. Десять тысяч. Есть желающие дать десять?

Женщина впереди снова посмотрела на мужа. Он поднял руку.

– Десять тысяч? – переспросил Перли, словно сам удивился.

Мужчина кивнул.

– Прекрасно. Кто даст двенадцать?

– Одиннадцать, – отозвалась женщина из первого ряда в дорогом пальто цвета горького шоколада и высоком тюрбане в тон.

Высокая, смуглая, с выразительными скулами, внешне она напоминала цыганку.

– Двенадцать тысяч, – сказал мужчина, сидевший впереди.

Откуда-то сбоку раздался голос:

– Двенадцать с половиной.

Больше ставок не поступало. Все разглядывали того, кто предложил двенадцать пятьсот. Он встал на скамью, чтобы все видеть с высоты. Ноги у него были крошечные, как у пятилетнего ребенка, зато крупная голова казалась еще больше из-за пышной шевелюры черных кудрей.

– Ну же, – сказал Перли с легким нажимом. – Покажите, насколько вы готовы стать родителями.

Мужчина, сидевший перед Мурами, поднял ставку до тринадцати тысяч.

В итоге ребенок достался за пятнадцать тысяч женщине с цыганской внешностью из первого ряда. Когда она поняла, что выиграла, то опустила голову и будто сжалась. Ее муж – бледный, светловолосый, в белой рубашке – продолжал размеренно покуривать трубку, будто ничего особенного не произошло.

Перли наклонился к ним через край кафедры.

– Мои поздравления, – произнес он с широкой улыбкой. – Я искренне за вас рад.

Женщина посмотрела на него равнодушно, без всяких эмоций. Мужчина и вовсе продолжал разглядывать Перли так, будто тот был странным насекомым под увеличительным стеклом.

Перли повернулся к залу с той снисходительной улыбкой, какой извиняются за чужое поведение:

– Ну что ж, не каждый день так внезапно становишься родителями. Кого угодно собьет с ног.

Затем Перли продолжил:

– Понимаю, вам не терпится узнать о следующем ребенке. Это маленький мальчик, его зовут Майкл. У него есть веснушки, и он очень заразительно смеется, хотя сейчас ему приходится несладко. Его мать попала в страшную аварию и больше не может ходить. Почти весь следующий год она проведет в больнице, а потом, скорее всего, будет прикована к инвалидному креслу на всю жизнь. У нее четверо старших детей, и она думает, что для Майкла будет лучше, если он окажется в семье, где ему смогут дать заботу и внимание, которых он действительно заслуживает. Майкл очень талантлив. Ему всего три года, а он уже знает алфавит и умеет считать до двадцати и обратно. Ему нужен хороший детский сад, а может, и школа для одаренных детей. С небольшой поддержкой он сможет начать читать буквально через месяц. Родители понимают, что не смогут дать Майклу все необходимое, поэтому полностью передали его на усыновление. Через год можно будет все официально оформить. Сомневаетесь, что его любили? Подумайте только, что значит отдать своего ребенка ради его же блага. И это не внебрачный ребенок. Это ребенок, зачатый в браке и воспитанный в нормальной любящей семье.

Сейчас я выведу его, чтобы вы могли посмотреть. Только имейте в виду: если он покажется грустным – не удивляйтесь. Для маленького Майкла все это очень тяжело. Заберите его домой, обнимите, накормите гамбургером, дайте колу, вручите ему бейсбольную биту... И очень скоро он засмеется. И будет выбивать хоум-раны в детской лиге.

Перли вышел через боковую дверь. Его не было так долго, что от напряжения Мими казалось, что дверь начинает расплываться перед глазами, то приближаясь, то исчезая.

Наконец дверь открылась, и Перли вернулся, держа на руках светловолосого мальчика с леденцом. Увидев, сколько в церкви людей, ребенок обнял Перли за шею и уткнулся лицом ему в плечо.

– Видите, как он нуждается в близости? – сказал Перли с улыбкой. – Ну же, Майкл, посмотри. Видишь, какие хорошие люди? Все тебе улыбаются.

Он выждал немного, и Майкл повернулся. В его лице безошибочно угадывались черты семьи Кэрроллов – карие глаза с мягким, чуть опущенным разрезом.

– У Эмили был старший брат Майкл, – пробормотал Джон. – Погиб на войне.

Мальчик снова прижался головой к груди Перли, но не возражал, когда тот медленно понес его по проходу, чтобы каждый мог разглядеть его как следует.

На этот раз торги начались с пяти тысяч долларов. Пары переговаривались между собой, и в зале стоял глухой ровный гул. Кроме карлика, появились и новые участники. Постепенно выбор сузился до двух сторон: самого карлика и супружеской пары средних лет, сидевшей позади Муров. Под конец они перебивали друг друга злобно и быстро, пока супружеская пара не отступилась. Карлик с немного блеклой, но совершенно нормального роста женой-блондинкой выиграли торги за девять тысяч восемьсот долларов. Маленький человек встал на скамью и вскинул руки в знак победы, а его жена громко разрыдалась.

Аукционист засмеялся.

– Удачи вам.

Помощники шерифа заерзали на сиденьях, но никто из присутствующих в зале не двинулся с места.

– Не огорчайтесь, кому не посчастливилось стать родителями, – сказал Перли. – В ближайшие недели мы проведем еще одну встречу. Извещение получите по почте. Я уже знаю о двух детях, которые появятся к тому времени: один еще не родился, а вторая – чудесная девочка, четыре года, волосы как шелк, васильковые глаза. Красавица, что и говорить.

Он замолчал, как будто ждал, что люди начнут расходиться. Никто не пошевелился.

– А теперь, – продолжил он, – давайте помолимся за семьи, которые сегодня нашли друг друга.

Люди снова склонили головы. После короткой паузы Перли произнес:

– Аминь. А теперь, если новоиспеченные родители захотят пройти ко мне домой, я буду рад принять вас. Я попрошу привести детей в гостиную, чтобы вы могли спокойно с ними пообщаться. И заодно уладим все формальности.

Он спустился с кафедры. Дикси вскочила на ноги, потянулась и побежала за ним. Перли протянул руки паре, купившей девочку. Они встали и послушно ждали, готовые идти за ним, отстраненно кивая на его вопросы. Карлик тоже поднялся. Он долго тряс руку Перли, другой рукой обнял жену за талию. Она уже смеялась, раскрасневшись от волнения.

Остальные нехотя поднялись со своих мест и стали медленно пробираться к выходу, не отрывая взглядов от тех, кто окружал аукциониста. Многие вытягивали шеи, стараясь в последний раз взглянуть на Майкла и девочку.

По дороге домой Мими и Джон почти не разговаривали. Гравийная дорога расплывалась в тусклом вечернем свете, деревья нависали над дорогой, образуя темный свод. Мими вцепилась в край сиденья и в подробностях, шаг за шагом, представляла, как они обустроят кузов пикапа, чтобы можно было там спать всей семьей. Хильди будет лежать между ними. Джон вспоминал утро: как на пастбище лежал иней, как похрустывала под ногами заиндевевшая трава у ручья, как Хильди – в большом оранжевом свитере и зеленой вязаной шапке – бежала вниз по склону, скользила, снова бежала, снова скользила...

Мими выскочила из машины, не дождавшись полной остановки.

– Где Хильди? – крикнула она, влетая на кухню.

Ма неподвижно сидела в старом деревянном садовом кресле, без шали, без пледа, сцепив на коленях узловатые руки.

– Не знаю, – сказала она тихо.

– Как это – не знаешь? – переспросила Мими.

– Машина подъехала где-то без двадцати четыре...

В этот момент Джон шагнул в кухню через заднюю дверь.

– Боже мой, – закричала Мими. – Ее нет. Они ее забрали.

– Нет, в машине были не те люди. – Ма с трудом поднялась с кресла. – Какие-то незнакомцы, мужчина и две женщины. Даже не вышли. Поглазели по сторонам, развернулись – и уехали.

– Так где же она тогда? – прошептала Мими.

– Мы с ней играли в карты, вдруг она подняла голову, глаза – как блюдца, говорит: «Машина, бабушка». Потом встала и побежала прятаться – как ты велела. Машина уехала, я позвала ее от двери, а она не вернулась. Знаешь, ты ведь так и не сказала ей, когда выходить обратно.

– Ты хорошо следила за машиной? – спросил Джон.

– Дело не в машине, – ответила Ма. – Но здесь с ней может случиться все что угодно.

Мими кинулась к амбару. В стойле для лошади сено и старая армейская попона валялись как попало, оранжевого свитера Хильди нигде не было видно.

– Хильди! – позвала она.

Потом громче, еще громче. Ее голос ударился в деревянный потолок под самым сеновалом и тут же затих. Стойла уже затянуло паутиной, будто амбар стоял пустым не один год.

Мими взбежала по лестнице наверх, но качели были пусты.

– Хильди! – позвала она снова.

Послышался скрип ступеней – она бросилась вниз, причитая:

– Хильди... Хильди...

Но это был Джон.

– Хильди! – выкрикнула она срывающимся голосом.

– Погоди, – сказал Джон, схватив ее за плечи, когда она рванулась к двери. – Подумай хорошенько. Куда она могла деться?

– Ее украли, – рыдала Мими, пытаясь вырваться. – Ты же слышал, что он говорил.

Джон отпустил жену, она побежала за сарай к песочнице.

Джон вернулся в дом и позвал Лесси. Старая собака поднялась и слабо вильнула хвостом.

– Ищи Хильди, – сказал он, указывая на дверь. – Где наша Хильди? Ну же, старушка.

Лесси понуро махнула хвостом и снова легла на коврик. Джон прикрыл за собой дверь снаружи и прислонился к ней спиной, оглядывая двор.

– Хильди? – позвал он.

Его голос растаял в сгущающихся сумерках. Он схватил железный прут на веревке и принялся колотить в большой ржавый гонг. Мими подбежала и встала рядом, тяжело дыша. Почти стемнело. Гонг смолк. Остался лишь шум ветра.

– Проверь у пруда, – сказал Джон. – А я пойду наверх, к пастбищу.

Мими послушно пошла по тропинке к пруду, всматриваясь в кусты, не мелькнет ли где яркая оранжевая кофточка дочки. У самой воды, на гравии у берега, она нашла только тележку Хильди, наполовину набитую камешками, с треснувшим пластиковым ведерком и старой потертой ложкой сверху.

– Хильди? – позвала она, но голос звучал уже не так громко.

Она попыталась вспомнить, видела ли тележку в последнее время. Пруд лежал серым пятнистым зеркалом, как полированный гранит для надгробия. Она не могла заглянуть под воду.

– Хильди? – повторила Мими тихо.

Тишину нарушал только мерный плеск воды. Она закрыла рот ладонями и застыла, прислушиваясь. С каждой минутой пруд становился темнее.

И вдруг сзади раздался легкий короткий смех. Мими резко обернулась: по тропинке к ней бежала Хильди – на оранжевом свитере торчали соломинки сена.

Мими бросилась к ней, обняла, прижала к себе, уткнувшись лицом в мягкое тельце, и зарыдала – без слез, всхлипывая всей грудью.

Хильди растерянно отстранилась.

– Я спряталась, мама. Как ты говорила. Даже лучше, чем ты говорила. Услышала машину и спряталась. Потом наш грузовик услышала. Слышала, как ты зовешь. И гонг тоже слышала.

– Почему же ты не вышла? – всхлипнула Мими.

– Я хотела, чтобы ты увидела, как хорошо я спряталась. Ты сама сказала: если это друзья – надо особенно крепко прятаться.

Девочка улыбнулась. Может, она бы и засмеялась, если бы не чувствовала, что что-то сделала не так.

– Я так хорошо спряталась, что даже ты меня найти не смогла.

– Джон? – позвала Мими, но голос был почти не слышен.

– Я очень устала, мама, – прошептала Хильди и снова обняла ее.

А потом, поняв, что наказания не будет, немного отстранилась и сказала:

– Хочешь узнать, где я пряталась?

Мими кивнула. В темноте она едва различала лицо Хильди.

– Под сеном, на сеновале. – Хильди тихо хихикнула. – А в стойле сена почти нет. Я уже слишком большая для такого маленького сена.

– До чего же ты нас напугала! – воскликнула Мими.

Она за руку отвела дочь к дому, почти втолкнула ее в кухню. Ма всплеснула руками от облегчения. А Мими уже бежала вверх по пастбищу, выкрикивая имя Джона и задыхаясь в сгущающейся темноте.

10

В среду Джон не притронулся к завтраку, даже к чашке с цикорием. Он сидел на скамейке, в рубашке, надетой поверх пижамы, хмуро уставившись на чугунную печку.

– Когда едем?

Не услышав ответа, Мими переспросила громче:

– Когда мы поедем?

Джон молчал, и его молчание отравляло воздух. Не выдержав, Мими с досадой стукнула ладонью по столу.

– Скажи мне, что делать! – прокричала она.

Джон взглянул на нее исподлобья.

– Катись к черту, – сказал он.

Ма молча вышла из кухни, с грохотом захлопнула за собой дверь в гостиную.

– Как будто это я виновата! – крикнула Мими.

Вдруг она заметила Хильди. Девочка сидела в углу, раскачиваясь из стороны в сторону и посасывая большой палец.

– Хильди, – позвала Мими, мгновенно смягчившись. – Бедная девочка... Пойдем.

И осторожно помогла дочери надеть курточку.

Взявшись за руки, они дошли до амбара. Мими огляделась, пнула доски под лестницей, вытащила парочку наугад, донесла до пикапа, приложила их к борту. Такие машины часто переделывали под фургоны – почему бы им не попробовать?

Она подняла голову и увидела Ма у окна – та следила за каждым ее движением, губы ее шевелились, будто она докладывала обо всем Джону. Мими вернулась в амбар. Хильди юркнула за ней следом. Мими искала что-нибудь, что могло бы сойти за пилу. Когда она вышла, Ма все еще стояла у окна. Тогда Мими обошла грузовик с другой стороны – туда, где ее не было видно. Прислонилась к дверце и уставилась на гладкую неподвижную воду пруда. Подбежала Хильди, запрыгнула к ней на руки. И тогда Мими поняла: они с дочерью могут уехать вдвоем. Они прекрасно поместятся в кабине, на одном сиденье. Сама мысль, что поедут она и Хильди, упрощала дело. По крайней мере, не придется возиться с переделкой. Она отнесла доски обратно в амбар и медленно пошла по тропинке назад к дому.

А в четверг Мими не смогла ни на что решиться. Было холодно. Они с Джоном поели овсянки, потом сидели за столом, попивая березовый чай, как в самый обычный день.

– Сегодня четверг? – спросила Хильди. – Что они заберут?

– Трактор, – ответила Мими. – Вот что.

Перли шел по тропинке первым, с привычной ему бесшумной легкостью, поразительной для такого крупного человека. Муры наблюдали за его приближением из-за стеклянной входной двери. Абсолютно невозмутимо Перли остановился на гранитном крыльце, вытер ботинки, открыл дверь на себя и слегка поклонился Мурам.

Ма стояла чуть позади Джона и Мими, но именно к ней он протянул руки.

– Как поживаете, миссис Мур?

За его спиной, еще более пунцовый, чем обычно, стоял Гор: правая рука у самого пояса, рядом с оружием.

Ма подняла голову, ее тонкие черты лица заострились. Она посмотрела Перли прямо в глаза и твердо произнесла:

– Плохо поживаю, раз уж спрашиваешь. И все по твоей милости. Стоишь тут со своими манерами. А он там стоит со своим пистолетом. Будь я годками помоложе, мы бы встретили вас в открытую с самого начала, а не ходили бы вокруг да около, как теперь.

С каждым словом Ма подходила к Перли все ближе и ближе, остановившись вплотную к нему. Он взглянул на нее с высоты своего роста, озабоченно сдвинув брови. Медленно протянул руку и указательным пальцем убрал волосы с ее лба. Ма ахнула, отступила, чуть не споткнувшись о Джона, дернула плечом и пошла в гостиную, сердито стуча костылями.

– Жаль видеть, как она слабеет, – негромко сказал Перли.

Джон пристально посмотрел на него. Не говоря ни слова, резко развернулся и швырнул связку ключей от трактора в сторону шерифа. Ключи попали ему прямо в грудь, Гор отшатнулся, дернулся, неуклюже потянулся к пистолету. Связка с глухим звоном упала в траву возле крыльца. Гор побледнел, замер, не сводя глаз с Джона. Рука его твердо легла на рукоять пистолета, кобура была уже расстегнута.

– Хороший же из тебя холуй вышел, – сказал Джон Гору.

Тот все еще стоял, сжимая рукоять пистолета побелевшими от напряжения пальцами.

– Ключи от трактора? – чуть приподняв бровь. – Похоже на то. Надеюсь, он на ходу.

Аукционист не сдвинулся с места, даже не отстранился, когда ключи пролетели у него перед носом.

– Не надо так нервничать. Я хочу немного поболтать со своей подружкой.

Он слегка наклонился вперед, оказавшись лицом к лицу с Хильди, сидевшей на руках у матери. Мими попыталась спрятать девочку, прижав ее голову к своему плечу, но Хильди повернулась к аукционисту и одарила его ослепительной улыбкой.

– Ну что, Хильди, – спросил Перли. – Хочешь стать богатой? Платья, игрушки, поездки в город на Рождество, чтобы увидеть Санту? Будешь как настоящая принцесса. Может, и собака будет, такая же как Дикси.

Хильди просияла.

– А ты знала, что я волшебник? – добавил он с улыбкой. – Посмотрим, что у меня получится.

Говоря с Хильди, он прошел вглубь комнаты и теперь обернулся к двери, обращаясь к Джону.

– Хорошее место. Сколько у вас земли? Пастбище – гектаров тридцать пять, верно? А сколько под лесом? Сосны много?

– Хочешь знать – съезди в земельный отдел, сам посмотри, – ответил Джон.

Перли усмехнулся, обнажив белые ровные зубы, выделявшиеся на фоне смуглого лица.

– Двести тридцать четыре акра, плюс-минус, если мне не изменяет память.

Облокотившись на стол, он внимательно оглядел кухню.

– Плита у вас что надо, – сказал он. – Настоящая старина. И тепло держит как печь. Сейчас такие ставят в комнатах отдыха – для красоты или просто для уюта.

Перли постоял немного, оценивая помещение со странной ностальгической полуулыбкой. Его взгляд встретился с любопытными глазами Хильди, и он протянул руку, провел ладонью по ее светлым волосам.

– Я думал, что здесь буду чувствовать себя как дома. – Нотка грусти смягчила его голос. – Здесь и в Харлоу.

Он задержал взгляд на Ма, посмотрел на Мими, повернулся и направился к двери.

Взявшись за ручку, он резко обернулся к Джону.

– Я ведь не просил у тебя твой прекрасный трактор, – сказал он жестко. – Так и знай. Не уверен, что мне он вообще нужен.

И под пристальными взглядами всех присутствующих Перли вышел за дверь и зашагал по тропинке. Гор остался стоять на месте – рука все так же на кобуре. Муры неподвижно замерли в дверях, словно дикие звери, ослепленные автомобильными фарами.

Перли забрался в грузовик и хлопнул дверью. Гор продолжал стоять как истукан, крупные капли пота стекали по его лицу.

Перли посигналил.

– Господи Иисусе, – выдохнул Гор и попятился с крыльца.

Джон усмехнулся.

– Смотри, как благоговейно пятится. Будто мы королевская семья.

Гор развернулся и быстро зашагал по тропинке.

– Эй, – крикнул Джон. – Ты забыл, зачем приходил.

Гор обернулся, боком двинулся к амбару, не спуская с них настороженного взгляда, – и только тогда вспомнил, что ключей у него нет.

– Не слишком-то сообразительный для такой важной персоны, – сказал Джон.

– Джон, ради бога, – прошипела Мими за его спиной.

Гор вытащил пистолет из кобуры и, направляя его на Джона, медленно двинулся по дорожке к дому. Он подошел к крыльцу, нагнулся, не сводя глаз с Муров и вслепую нащупывая ключи в траве.

Схватив ключи, он попятился к сараю.

– Куда подевалась твоя болтливость, Бобби Гор? – продолжал подначивать Джон, держась в десяти шагах позади Гора. – Язык проглотил на старости лет? Разлюбил сплетни?

– Стой, где стоишь, – огрызнулся Гор.

Джон замер, встал с видом, будто ничего не случилось, засунув руки глубоко в карманы комбинезона.

Гор остановился у трактора в нерешительности: чтобы заняться сцепкой, надо было наклониться, а убирать оружие ему не хотелось. Перли сдал назад и подъехал к трактору.

– Убери оружие, Боб, – спокойно сказал он, высунувшись из окна. – Здесь все добропорядочные граждане. Еще подстрелишь кого нечаянно, размахивая этой штукой.

Гор нехотя положил пистолет на заднее крыло трактора и принялся за работу. Перли закрыл окно, облокотился на руль в ожидании.

– У Дансмора что, стекло пуленепробиваемое? – спросил Джон. – Он, видать, не сильно тебе доверяет.

Гор резко смахнул пистолет с крыла. Сжимая его обеими руками, будто тот был слишком тяжел, он направил ствол прямо на Джона. Мими вскрикнула.

– Заткнись! – прикрикнул на нее Гор, поднял руки и спустил курок.

Пуля пробила окно на втором этаже, оставив в стекле ровное круглое отверстие с паутиной трещин.

Джон, не шелохнувшись, скрестив руки, смотрел, как Гор запрыгнул в кабину. Грузовик тронулся. Перли не рванул с места, как, наверное, хотелось бы Гору. Он поехал не спеша, осторожно, помня о громоздком тракторе, который опасно раскачивался позади них по проселочной дороге, неуклонно удаляясь от дома Муров.

– Чего ты добился? Нам теперь остается только одно – уехать! – прокричала Мими, когда он вернулся в дом.

Она бросилась было к нему, но резко остановилась.

– Ты не имеешь права так рисковать собой, – выкрикнула она. – Не имеешь права!

– А он не имеет права трогать тебя, Ма и Хильди!

– Тогда увези нас отсюда! – взмолилась Мими.

– Мы не будем спасаться бегством, – ответил Джон, повышая голос.

– Будем! – выкрикнула в ответ Мими. – Будем! Будем!

Джон посмотрел на нее сверху вниз – и вдруг рассмеялся.

– Перестань! – воскликнула Мими.

Она попыталась схватить его, чтобы заставить замолчать, но он увернулся и рассмеялся еще сильнее, сгибаясь пополам от хохота.

Мими размахнулась и со всей силы ударила его кулаком в плечо.

– Ой-ой, – сказал Джон, давясь от смеха. – Ну хватит уже, правда.

Мими отступила, ее глаза наполнились слезами. Она стояла и плакала, не закрывая лицо руками, глядя на Джона в полном недоумении.

– Не устраивай сцен, – сказал он, потирая плечо. – Поеду куплю что-нибудь к ужину на День благодарения.

Джон включил передачу и помчался по дороге с такой решимостью, что от воодушевления принялся отбивать ритм по рулю. Однако чем дальше он отъезжал от дома, тем ярче и четче вставали перед ним образы трех бледных лиц. Казалось, он чувствует, как тяжело и тревожно они дышат, будто прямо у него за спиной.

С делами он справился быстро. В лавке Линдена залил полный бак, купил курицу, связку бананов и галлон молока. Фанни дала ему сдачу и упаковала покупки, не переставая рассказывать новости своим обычным скучным монотонным голосом.

Джон ничего не говорил, но все слышал. От одной мысли, что его семья одна, далеко, сжалось в груди.

Как только он выехал с Центральной площади, выжал газ до упора. Старенький пикап заносило на поворотах, гравий с треском летел из-под колес. Он подъехал почти к самой двери, выскочил из кабины и вбежал в дом. На пороге резко остановился.

Ма сидела за столом, чистила картошку. Мими устроилась на скамье у печки, качала на руках Хильди и негромко пела ей песенку про алфавит. По лицу жены он понял – о том, чтобы уехать, она пока говорить не станет. Теплый свет лампы разливался по комнате, наполняя ее уютом и оживляя все краски в этот блеклый послеполуденный час.

– Все в порядке! – воскликнул он, сам не ожидая такого прилива радости.

– Если это можно так назвать, – спокойно ответила Ма.

Джон выложил покупки на стол.

– Хоть раз поедим как люди. Все-таки День благодарения – праздник как-никак. Вы бы знали, как пахло едой в кухне у Линдена!

Мими пересчитала монеты в банке, когда он отдал сдачу.

– Сто тридцать два. За неделю минус пятнадцать. На сто тридцать два особо не проживешь.

– Ну что ж, – ответил Джон. – Лучше, чем ничего.

Он был в приподнятом настроении. Дом казался ему особенно родным и уютным.

– Дурак этот Джим Кэрролл. Сначала ребенка упустил, а теперь и землю. Взял оставшихся детей да и уехал. Эмми определили в лечебницу у Кольца, а сами подались неизвестно куда. Даже она не знает.

– Это она так говорит, – заметила Мими. – А сама понимает, что для них лучше.

– У Кэрроллов акров сто земли, все расчищено, – сказал Джон. – Дансмор сможет неплохо накосить. В основном бабла.

– Как ты можешь шутить? – устало спросила Мими.

Но Джона было не остановить. За ужином он говорил без умолку, а потом играл на полу с Хильди, катал ее на спине, фыркал и рычал, отчего та хохотала еще громче. Мими хмурилась, Ма взяла свои костыли и молча вышла.

Уложив Хильди спать и устроив Ма в гостиной, Мими почистила зубы, завернула два кирпича с плиты в полотенца, чтобы согреть постель, и обошла дом, проверяя, надежно ли заперты все задвижки, которые она поставила. Джон вошел в комнату с белой рубашкой и парадным костюмом в руках.

– Мне надо помыться.

Мими застыла на месте, прижимая к груди кирпичи.

Джон повесил костюм на крючок у двери, вылил воду, оставшуюся в ведрах под раковиной, в большой котел на плите, взял пустые ведра, отпер заднюю дверь и пошел к колодцу.

Порыв ледяного воздуха привел Мими в чувство: она положила кирпичи на плиту, открыла заслонку, так что огонь с ревом взметнулся, согревая кухню, и сняла большой оцинкованный таз с крючка у подножия лестницы в погреб. Она повесила чистое полотенце на веревку высоко над плитой – пусть греется.

Когда Джон вернулся с водой, она спросила:

– Куда это ты собрался?

– Хватит терпеть этого Перли, – ответил Джон. – Давно пора кому-нибудь с ним разобраться.

Джон выехал в пять утра, но планы его несколько изменились. Он надел темно-зеленые рабочие брюки и фланелевую рубашку в красно-черную клетку, в которой обычно ездил в город.

– У Перли в Конкорде полно знакомых, – сказала Мими. – Наткнешься вдруг на кого-то из них, и что нам делать? Я, Ма и Хильди останемся тут без связи и без машины. Все, что ты хочешь сказать, можно передать и по телефону – незачем ехать туда лично.

По его внешнему виду нельзя было понять, куда он направляется, и все же, проезжая мимо темных домов по тридцать седьмому шоссе, он не мог отделаться от ощущения, что за каждой опущенной шторой прячутся глаза, следящие за любым его шагом. Он ехал не спеша, настороженно вздрагивая от млейшего проблеска света в лесу вдоль дороги. Он пытался себя убедить, что нет ничего странного в том, чтобы поехать в Конкорд днем. Обычно он бывал там хотя бы раз в месяц – ездил за запчастями или по другим делам. Тем не менее на этот раз Джон решил выехать до рассвета и вернуться уже затемно.

Он свернул на автостраду и разменял пятидолларовую купюру на мелочь у кассира на платном участке. В Конкорд въехал почти на рассвете. Широкая главная улица была почти пуста. Не останавливаясь, он проехал город насквозь и поехал дальше. На окраине он нашел подходящий торговый центр. Припарковал свой грузовичок, отметив, что на пустой в это время огромной стоянке его машина бросается в глаза куда сильнее, чем в Харлоу. И все-таки заставил себя съесть холодную картофелину и приготовился ждать. Он терпеливо наблюдал, как один за другим подъезжали продавцы, открывались магазины, как на стоянку прибывали машины – легковушки, фургоны, небольшие грузовики.

К половине одиннадцатого стоянка изрядно заполнилась, тротуары оживились, засновали туда-сюда покупатели. Джон взял горсть десятицентовых монет и направился к одной из четырех телефонных будок у кафе «Френдли айскрим». Он вошел в будку и какое-то время смотрел сквозь запотевшее от его дыхания стекло, как матери выводят из кафе довольных детишек, вытирают им перепачканные мороженым рты и застегивают курточки.

– Я могу соединить вас с администрацией штата. – Телефонистка, не дожидаясь ответа Джона, переключила звонок.

На другом конце провода послышались протяжные гудки.

– Администрация штата Нью-Гэмпшир, – произнес другой женский голос.

Джон снова попросил соединить его с губернатором.

– Пожалуйста, оставайтесь на линии.

Ждать пришлось долго. Наконец телефонистка вернулась и попросила бросить еще десять центов. Как только Джон опустил монету, послышался новый женский голос:

– Приемная губернатора, чем могу помочь?

– Я хотел бы поговорить с губернатором, – осторожно сказал Джон.

– Губернатора нет на месте, – ответила женщина тягучим, как карамель, слащавым голосом. – Если вы назовете свое имя и расскажете, в чем проблема, я постараюсь вам помочь.

Джон в отчаянии прикусил костяшки пальцев. Мимо телефонной будки проходили женщины, везущие маленьких детей в тележках. Малыши держали во рту леденцы на палочке.

– Сэр, вы меня слышите?

– Да, я тут, – отозвался Джон. – Я хотел бы сообщить о нарушениях.

– В таком случае вам стоит позвонить в полицию по номеру 225-2706.

– Нет, – возразил Джон. – Здесь нужно вмешательство губернатора.

– Я уже сказала вам, сэр. Губернатора нет на месте. Но полиция примет меры в установленном порядке.

Джон откусил заусенец на указательном пальце, пытаясь придумать, что ей сказать, чтобы добиться встречи с губернатором.

– Спасибо за обращение, сэр, – произнесла женщина, и в трубке раздался щелчок.

Монета со звоном провалилась куда-то вглубь телефона-автомата, и Джон снова услышал гудки.

Он понял, что не запомнил номер. Набрал «0» и дождался связи с телефонисткой.

– Мне нужно позвонить в полицию.

– У вас срочный случай?

– Нет, – ответил Джон. Потом подумал и добавил: – Хотя... наверное, да.

Но оператор уже отключилась.

В трубке медленно тянулись бесконечные длинные гудки. Мимо телефонной будки прошла семья. Джон обернулся и проводил их взглядом: мужчина, женщина и два маленьких мальчика, одетые в совершенно одинаковые новенькие коричневые комбинезоны.

Наконец откликнулся усталый мужской голос:

– Полиция.

За ним сразу – голос телефонистки:

– Внесите десять центов. Оплата за первые три минуты.

Джон опустил монету.

– Полиция на связи, – повторил голос, на этот раз с ноткой раздражения.

– Я хотел бы заявить о нарушениях.

– Что именно произошло? – спросил голос устало.

– Это связано с Харлоу.

– Харлоу? Это где?

– Харлоу, – отчетливо повторил Джон.

– Если вы имеете в виду населенный пункт Харлоу, то это вопрос к полиции штата. Запишите номер: 271-3181.

– Понятно.

– Всего доброго, – сказал полицейский и положил трубку.

Еще одна монета провалилась вглубь аппарата, зазвучали короткие гудки.

Джон опять вызвал телефонистку. Каждый раз на линии ему отвечала новая девушка.

На этот раз трубку сняли быстро, словно еще до того, как зазвонил телефон.

– Полиция штата Нью-Гэмпшир, – сказал женский голос. – Чем могу помочь?

– Я хочу сообщить о нарушениях.

– Это срочно, сэр?

– Да, вроде того.

– Где вы находитесь? Мы немедленно пошлем кого-нибудь.

Джон оглянулся вокруг.

– Я точно не знаю. Но не в таком смысле срочно. Не так, чтобы мне нужен был кто-то прямо сейчас. Дело в том, что в...

– Так это срочно или нет, сэр?

Джон колебался.

– Не в смысле прямо в эту минуту. Можно сказать, что это срочно на этой неделе.

Женщина в трубке немного помолчала, потом спросила:

– В чем именно суть вашей проблемы, сэр?

– Ну, я вижу, что творится много плохого.

– У кого сейчас не творится! – отозвалась она. – Что именно? Где? С какого времени?

– Все это тянется с апреля... Уже семь месяцев, как пошло одно за другим. С виду все вроде ничего, но...

– С апреля? – переспросила она. – И вы только сейчас решили сообщить?

– Как я говорю, мэм, – сказал Джон. – Все это прикрывалось гладкими речами. Я и подумать не мог, что дойдет до такого.

– О, понятно. То есть это все еще продолжается? – уточнила она уже деловым тоном. – Что это – вымогательство или что-то в этом роде?

– Простите, мэм?

Женщина тяжело вздохнула.

– Слушайте, давайте начнем с вашего округа, тогда я смогу направить вас к нужному человеку. Итак. Где вы находитесь?

– В Конкорде, мэм.

– В Конкорде есть своя полиция, сэр. Советую обратиться к ним. Если они сочтут, что нас нужно привлечь, они нам позвонят.

– Я уже звонил им, мэм, а они говорят, что раз это касается Харлоу...

– Харлоу? Ради всего святого, почему же вы сразу не сказали? Я соединю вас с... эм, посмотрим... это капитан Салливан.

Пауза тянулась бесконечно долго, и Джону снова пришлось опустить монету.

Наконец резкий мужской голос сказал:

– Салливан у аппарата. Говорят, вы обеспокоены тем, что происходит в Харлоу.

– Да, так и есть, – произнес Джон с облегчением.

– В чем дело?

– К нам приехал аукционист, сэр. Чужак. Сначала он обошел полгорода и собрал все их пожитки для продажи на своих аукционах. А потом случились все эти несчастья – со всеми, кто с ним не соглашался. А теперь он взялся за землю... и за детей.

– Чью землю и чьих детей? – уточнил мужчина.

– Всех, сэр. Всех, кто не в помощниках у шерифа. Или не доктор, не хозяин магазина... ну, вы понимаете.

– Получается, не совсем всех. У вас лично какие-то проблемы? Вы это хотите сказать?

– Нет, сэр... То есть... может быть, и да...

– Вы говорили об этом с Бобом Гором? – спросил капитан. – Думаю, он лучше меня поймет ваше положение. Я говорил с ним в прошлый вторник, и он рассказывал, что Харлоу просто процветает. Строительство, новые люди, деньги текут рекой. Если у вас проблемы, может, город поможет вам, поддержит зимой. Вы работоспособны?

– Конечно, работоспособен.

– Ну тогда...

– Да не в этом дело. Дело в том, что этот аукционист потихоньку прибирает к рукам весь город – и людей тоже...

– Если вы имеете в виду Перли Данcмора, – с усмешкой сказал Салливан, – то должен сказать вам, что он – величайшая удача для Харлоу. Этот человек точно знает, что к чему. Хотя я понимаю – есть старожилы, которые держатся за старые порядки и не хотят идти в ногу со временем. Такие крупные застройщики всегда кому-то поперек горла. Вам нужно приспосабливаться, уважаемый. Мы живем в двадцатом веке, и прогресс не остановить. Что до самого Дансмора – он с головой, да и считать умеет. Настоящий деловой человек. Вам бы только радоваться.

– Я ничего не имею против двадцатого века. Только все, что творит Перли, не должно происходить ни в каком веке.

– Вы, конечно, ошибаетесь, но знаете что... Как вас зовут? Может, зайдете, поговорим спокойно?

Джон крепко прижал трубку к уху. «Что бы ты ни делал, не называй фамилию Мур», – сказала Мими. «Дожили – стыдно сообщить, что ты из Муров», – сказала Ма. Джон достал из кармана носовой платок и вытер лоб. Стекла телефонной будки так запотели, что он уже не видел, что происходит снаружи.

– Алло? – произнес капитан Салливан.

Джон повесил трубку.

Он приоткрыл дверь телефонной будки и вдохнул холодный воздух. Рисуя ногтем на запотевшем стекле бессмысленные узоры, он размышлял о том, как это капитан Салливан сразу понял, что речь идет о Перли.

Наконец он закрыл дверь и опять вызвал телефонистку.

– Соедините меня с администрацией штата, пожалуйста.

Снова ответила женщина с приторно-сладким голосом.

– Я уже звонил и в местную полицию, и в полицию штата, как вы советовали. Бесполезно. Вы должны соединить меня с губернатором.

– Я никому ничего не должна, сэр. Мы с вами уже говорили, не так ли?

– Да, говорили, мэм, – сказал Джон, чувствуя, как под воротником выступает пот.

– Напомните, в чем у вас проблема?

– Там, откуда я родом, человек забирает детей – родных, кровных. Он стреляет в людей и рушит теплицы, и портит рулевое управление, чтобы...

– Простите, кто и что делает?

– Аукционист, – пояснил Джон.

– Вы случайно не звонили мне на прошлой неделе?

– Нет, мэм. Нет. Не я.

– Мне, кажется, звонили. Звучит знакомо.

– Нет, нет, – сказал Джон, немного воодушевившись. – Я ведь не один, кому от него достается. Наверняка кто-то еще звонил.

– Послушайте. Нам постоянно названивают городские сумасшедшие. Вы не представляете, что мы тут порой выслушиваем. Неприличные предложения, приглашения губернатора на день рождения бабушки. Люди по телефону и не такое выдают. Знаете, один позвонил на днях, думал, что я жена губернатора, – рассмеялась она от души.

– Прошу вас, мэм. За всю жизнь никто не называл меня сумасшедшим. Я держался в стороне, занимался своими делами, ждал, пока это все утихнет. Я никогда раньше не подавал жалоб. Думал, пусть те, кому положено, разбираются. Но теперь больше ждать нельзя. Мне нужно всего три минуты. У вас нет права отказывать мне, когда речь идет о такой ситуации.

– Извините, сэр, – ее голос вновь приобрел тягучую сладость. – Губернатор не разговаривает с каждым встречным. Только что закончилась избирательная кампания, на носу Рождество. Да еще страшный пожар в Манчестере – он старается организовать помощь пострадавшим. И прямо сейчас все его помощники тоже очень заняты. Подумайте сами, сколько всего навалилось: прорыв плотины в Артемисе – сколько людей осталось без крова, проблемы с социальным обеспечением... вам и представить трудно, насколько все серьезно.

– А у нас тут что, не беда? – возразил Джон, но даже сам начал сомневаться, так ли серьезна их ситуация.

Разрушенную дамбу, в конце концов, можно увидеть своими глазами.

– Я бы предложила обратиться в полицию.

– Господи, в какую именно? – спросил Джон, чувствуя, как жар заливает лицо. – Я уже всем звонил. Что нужно – взорвать плотину? Поджечь город?

– Это могло бы сработать, – хихикнула она.

Джон промолчал.

– Послушайте, если вы действительно так переживаете, – сказала женщина в трубке, – приходите лично и подайте официальное заявление. Девушки в приемной объяснят, как это сделать. Если хотите выдвинуть обвинения – поможем с бумагами, устроим встречу с судьей. Но по телефону такие вопросы не решаются. Я даже не знаю, кто вы такой.

– Я не могу этого сделать, – простонал Джон. – Слишком много людей готовы украсть моего ребенка, застрелить мою жену – один бог знает что еще они могут сделать.

– Если вы действительно нуждаетесь в защите, обратитесь в полицию, – сказала она уже мягче.

Джон застыл с трубкой в руке. Женщина спросила, слушает ли он еще и собирается ли приходить, но он уже не мог вымолвить ни слова – и просто повесил трубку.

11

Он вернулся к грузовику, тело ломило от усталости. Он склонился над рулем и уронил голову на руки. Он по-прежнему в целом верил в полицию, по крайней мере до недавнего времени. Верил, несмотря на предупреждения Когсвелла о патрульных. Сомневаться было для него непривычно. Он всегда верил в полицию, в армию, в страну, в порядочность ближнего. Он смирился с инфляцией, которая год за годом обесценивала его молоко, смирился с правилами сертификации, которые в итоге сделали продажу молока невозможной. Он смирился с тем, что живет так же, как когда-то жил его дед, в то время как люди в городах и поселках окружали себя дорогими безделушками. Он видел все эти автомобили, посудомоечные машины, коттеджи у озер, поездки в роскошных трейлерах, – и все это казалось ему хрупкой башней, готовой рухнуть от малейшего порыва ветра. Он расстался со столами, стульями, инструментами, техникой и даже коровами – ради земли. Потому что эта земля принадлежала ему по праву, без долгов и условий. Потому что он верил: только земля дает настоящую опору. Все, что нужно семье, – это надежный клочок земли.

Когда Хильди была еще младенцем, один человек хотел построить здесь горнолыжный курорт и предлагал за его землю сорок пять тысяч долларов. Джон тогда только рассмеялся.

– На эти деньги вы могли бы жить без забот, – сказал ему незнакомец.

– Деньги – это не земля, – ответил тогда Джон. – Их могут украсть. Они постоянно дешевеют. Банки прогорают. А у моей дочки всегда будет эта земля.

Может, стоило поговорить с капитаном Салливаном. Может, он просто случайно пересекся с Перли на охоте или где-то в гостях и не знает, что тот за человек. В конце концов, Перли умел производить впечатление на каждого, кто с ним сталкивался.

Но стоило Джону подумать о Салливане, как перед глазами вставал образ Перли, склонившегося над Хильди, с лицом, полным обещаний чуда. Обещаний...

При мысли о дочери Джон резко поднял голову и с тревогой огляделся по сторонам. В эту самую минуту Гор и его люди могли уже прочесывать дорогу на Конкорд, пытаясь выяснить, кто звонил, – наблюдая, может быть, через прицел винтовки. Если они узнали его голос, то, вполне возможно, могли мчаться прямо к дому. Туда, где остались Ма, Мими и Хильди. Одни. На ферме. Он отсутствовал почти шесть часов.

Джон выехал из Конкорда в сторону автострады, живот сводило от голода, а пробки раздражали все сильнее. Выбравшись на шоссе, он разогнал старый грузовик до шестидесяти миль в час, и это ощущение быстрой езды, четкого направления движения и полной отрешенности от всего мира внезапно подсказали ему, что делать.

Он остановился, чтобы долить бензин. В зеркале заднего вида молодой заправщик пританцовывал под музыку из приемника, пока наполнялся бак. Джон подумал, не попросить ли его заправить еще и канистру, но, когда дело дошло до расчета, молча отдал деньги и уехал.

Похолодев от мысли, сколько времени уже потеряно, он решил не дожидаться ночи. Вместо того чтобы свернуть на тридцать седьмое шоссе, сделал крюк по проселкам и подъехал к Харлоу с севера – откуда его бы не ждали, даже если бы кто-то следил за дорогами. Последнюю часть пути он ехал лесными дорогами, петляя мимо старых ферм и нескольких новых коттеджей, надеясь, что его никто не заметит. Когда он добрался до дороги у дома Когсвелла, до вечера было еще далеко. День стоял серый, промозглый.

Когда грузовик медленно тащился вверх по склону – в каких-то пятнадцати шагах от входа в дом Когсвелла, – Джона потряхивало от напряжения. Он знал, что Джерри или Микки, кто-то из них вполне мог сейчас следить за ним, ведя его на прицеле двустволки. Впрочем, Когсвелл и так бы узнал его грузовик, даже в темноте.

На полпути вниз по склону дорога расширялась там, где раньше был въезд к старой усадьбе Уайлдеров. Джон свернул и съехал на обочину. Достал из кузова пустую канистру и кусок пластиковой трубки. Один конец он опустил в бензобак, другой – взял в рот и осторожно потянул, стараясь не хлебнуть бензина. Когда топливо пошло, он направил струю в канистру и слушал, как она наполняется – звук напоминал ручеек на утесе за пастбищем. Когда канистра наполнилась, он поднял конец трубки над головой, чтобы остатки бензина стекли обратно в бак.

С канистрой в руке он прошел по заросшей дорожке, спустился в подвал, который к осени совсем высох, но зарос малинником. Нащупал в старой каменной кладке нишу, где Уайлдеры когда-то хранили молоко и масло. Выгреб набившиеся листья, поставил внутрь красную канистру и засунул листья обратно – так, чтобы ничто не выдавало ее присутствия.

Вероятно, усадьба Уайлдеров сгорела. Такое случалось с фермерскими домами. Что бы там ни произошло, эта земля принадлежала Мурам еще со времен Гражданской войны. Клены, когда-то посаженные каким-то давним Уайлдером в честь свадьбы, разрослись так, что ветки касались бы крыши – будь дом на месте. Когда Джон был мальчишкой, вокруг были одни кусты, а теперь стояли буки и клены толщиной в добрые восемь-девять дюймов, а тополя уже доживали свой век. Ма помнила времена, когда усадьба Уайлдеров и вовсе была пастбищем, с которого открывались виды во все стороны.

Когда дом сгорал, печная труба еще какое-то время торчала, как башенка из детских кубиков. Позже, в одну из весен, раствор окончательно вымывало, кирпичи начинали осыпаться, и к лету на месте дома оставалась ровная яма, выложенная по периметру камнями фундамента, а в ней – куча чистых красных кирпичей. Джон такое видел не раз. Потом из-под кирпичей пробивались дикий виноград и ядовитый плющ, а следом почти в одночасье вырастали тонкие деревца. Иногда кто-нибудь уносил кирпичи – вымостить дорожку или террасу, – и от дома оставалось одно лишь имя. «Старая усадьба Муров. Что там, интересно, стряслось?» – спрашивали люди друг друга.

Но нет, Перли было нужно другое. Он задумал сделать все дорогим, современным, роскошным. Местом для развлечений, а не для труда. Натянуть по воде канаты с яркими поплавками, вставить в амбар большие панорамные окна, расставить таблички с надписью «Перли Паркс», устроить подъемники на склоне бывшего пастбища, заасфальтировать двор для парковки спортивных машин и импортных универсалов. Превратить эту землю в место, куда ни один Мур не посмел бы ступить ногой.

Джон въехал во двор на закате, с последними лучами солнца. Лес уже потемнел, пруд тускло поблескивал, широкое пастбище за домом окутала серая дымка. Из окна кухни струился мягкий желтый свет керосиновой лампы, из трубы тянулся тонкий дымок, почти черный на фоне неба. Мими увидела мужа через стекло, бросилась к нему по тропинке в одной рубашке, без куртки. Он обнял ее и крепко прижал к себе – так, как делал это нечасто. Застенчиво рассмеявшись, она выскользнула из его объятий, повела его в дом, ни о чем не спрашивая.

Только за ужином она спросила:

– Ты поговорил с ним?

Джон покачал головой.

– Они все так устроили, что никак не поговоришь. А полиция... Хочешь пожаловаться – а тебе: сунь сначала голову в петлю, тогда и приходи. Первый, кто вообще дал мне слово вставить, с ходу начал расписывать, какое это для нас счастье – Перли Дансмор.

– Джон! – воскликнула Мими. – Ты ж не сказал, кто ты?

Он снова качнул головой.

– Пойми, он всего за неделю подмял под себя Гора – парня, который с детства живет в паре домов от нас, – так что любых чужаков вмиг обведет вокруг пальца.

Они сидели за столом молча. Ма даже не притронулась к еде. Хильди тихонько слезла со скамейки и ушла в гостиную, никто ее не окликнул.

Мими вздохнула.

– Ну вот, сам видишь. Остается только одно – уехать.

– Может, так, – пробормотал Джон. – Может, так и есть.

Все выходные они возились с грузовиком. Джон нашел старую ржавую пилу, висевшую на крюке высоко в сарае, и банки с гвоздями – хоть и заржавевшими, но вполне годными. Мими работала с энтузиазмом: продумывала, где что разместить, просила сделать полки, представляла, как все будет выглядеть, беспокоилась, как уберечься от холода. Хильди была в восторге от предстоящего путешествия. Они обшили заднюю часть кузова досками, соорудили двускатную крышу, так что Мими могла стоять почти в полный рост. Окна делать не стали – только одно маленькое, в сторону кабины. Сзади прикрепили откидную дверцу на петлях.

Ма сидела на диване у окна в гостиной, пытаясь через открытую дверь амбара разглядеть, чем они там занимаются. Она по-прежнему не расспрашивала о ходе дел, но уже не твердила, что никуда не поедет.

В понедельник утром Джон сказал:

– Поедем сегодня ночью, ближе к утру.

Они прикинули размеры и выяснили, что диванные подушки, на которых Ма обычно спала, поместятся вдоль передней стенки их нового маленького домика. Мими обрадовалась.

– Это будет как кусочек дома для Ма и Хильди.

Они сложили в грузовик кухонную утварь: посуду, ведра, миску для Лесси. Поставили ящик для дров и наполнили его тонкими поленьями – для жестяной печки, которую собирались купить, как только окажутся в безопасности, подальше отсюда. Занесли постельные принадлежности: все одеяла, но только один матрас, их собственный. Хильди должна была спать вместе с ними. Собрали все запасы еды, но пока оставили их на кухне – боялись, что продукты замерзнут. Мими связала узлы с одеждой и собрала коробку с разными мелочами, чтобы Хильди было чем играть в дороге.

К двум часам дня, неожиданно для самих себя, они поняли, что все готово. Оставалось лишь ждать. В кухне было тепло и тихо. Джон сидел, как обычно, на скамье у плиты, держа Хильди на коленях. У его ног лежала Лесси, тихо поскуливая во сне. Мими стояла у задней двери и смотрела на пастбище. Холодный ветер свистел и стонал, прокладывая серебряные борозды в коричневой траве и поднимая ее обратно.

– Хороший северо-восточный ветер поднимается, – сказал Джон почти с удовлетворением. – Если дождь не пойдет, все будет в порядке.

– Этот ветер скорее снег принесет, – отозвалась Мими, продолжая смотреть в окно.

– Папа? Давайте останемся дома.

– А вчера ты прыгала от радости, что поедем, – сказала Мими, повернувшись к Хильди.

Джон слышал доносящиеся из гостиной тихие вздохи Ма. Она коротала время в ожидании, таком же тягостном и безрадостном, как опустевший дом. Шорохи, дыхание, легкие движения, что раздавались в доме, начинали напоминать Джону плач беженцев, мелькающих на экране телевизора, – матерей, бабушек и маленьких девочек, хрупких и далеких, словно сухие листья, уносимые ветром.

– А зачем нам ехать? – спросила Хильди.

Джон резко встал, поставил дочь на пол.

– Спроси у мамы. – И пошел в гостиную к Ма.

Старушка сидела на диване, укутавшись в армейское одеяло, и смотрела в окно – на пруд, на сад. Она не обернулась, когда он вошел. В тусклом сумеречном свете ее седые волосы и осунувшиеся щеки казались одинаково серыми, словно вся она равномерно покрылась тонким слоем пепла.

– Ма, – тихо позвал Джон, опускаясь на диван рядом с ней.

Она откинула одеяло и притянула его голову к своему плечу. От нее почти ничего не осталось, его голова уже не помещалась на ее исхудавшем плече.

– Знаешь, – сказала она, и он почувствовал, как у нее перехватило дыхание, – в молодости мне так хотелось увидеть мир. А потом появился твой отец и заявил: «С таким видом из окна, милая, ничего лучше ты нигде не найдешь». Вот мы здесь и осели. Так и прожили тут всю жизнь.

Джон выпрямился и посмотрел на нее.

– Забавно, правда? Выходит, теперь, в самом конце, я все-таки поеду посмотреть мир.

– Ма, – сказал он. – Я...

Его лицо раскраснелось, взгляд стал тяжелым и мутным, как пруд в летнюю жару.

– Дай мне немного времени, Ма. Может выглядеть так, будто я отказываюсь, бросаю все... но на самом деле это не так.

– Ничего, сынок, не бери в голову. Не все в этой жизни зависит от нас.

Джон крепко обнял ее, точно это не он был ее сыном, а эта миниатюрная женщина – его ребенком.

Джон, Мими и Хильди стояли у порога, глядя на пруд. Ветер гнал по воде мелкую рябь, свет скользил по темным впадинам между волнами, остальная поверхность при этом казалась черной, словно кто-то разлил чернила.

– К утру, похоже, замерзнет, – сказал Джон.

– При таком ветре лед ляжет неровно, если даже снег его не укроет, – заметила Мими.

– Каток будет так себе, – усмехнулся Джон.

– А когда ты последний раз вообще вставал на коньки, Джон Мур? – поддразнила его Мими.

– Хильди уже в том возрасте, когда пора учиться.

Они пошли втроем, плечом к плечу – Джон, Хильди, Мими – по старой дороге, что вилась через сосновый бор, огибала участок и поднималась к пастбищу. Над головой беспокойные ветви дробили солнечные лучи на мелкие танцующие пятна. Подлесок, давно лишенный света, высох и истлел, оставив под ногами толстый ковер из опавших иголок. Он мягко пружинил под сапогами и бесшумно выравнивался за спиной. Ветер гудел в верхушках сосен, и зеленые иглы шелестели, издавая тонкий певучий звук. Иногда порыв опускался ниже, пробегал по сухим веткам и приподнимал кисточки на вязаной шапке Хильди.

– Он срубит сосны, – сказала Мими, – перед тем как продать участок.

– Кто, Перли? – переспросил Джон. – Нет, он не станет ни рубить, ни продавать.

– Думаешь, он и впрямь оставит это место под рекреацию?

– Это вряд ли.

Они перешли узкий мостик, под которым весной протекал ручей, двинулись вверх по крутому склону. Хильди побежала вперед и с шумом провалилась почти по пояс в сухую листву. Высоко на ветвях дубов еще держались листья, они дрожали и шелестели под порывами ветра. Молодые деревца бука тоже не сбросили листву: их тонкие, шершавые, ярко-желтые, как нарциссы, листья колыхались в такт. Сквозь ветви пробивались лучи солнца, разрывая темную тень на клочья. Ветер гонял по земле листья, закручивал их в вихри, которые то затихали, то вспыхивали с новой силой.

Они прошли через заросли под старой пихтой и вышли на поляну, где росли дикие белые ели – десятки стройных деревьев, спрятавшихся под широкими кронами кленов. Землю покрывал плотный ковер из мягкой хвои, зеленого мха и стелющихся побегов дикой зелени – ступить было некуда, чтобы не примять что-то живое.

– Уже пора елку выбирать, а снега все нет, – сказала Мими.

– Год сухой, – ответил Джон.

– А мы вернемся к Рождеству? – спросила Хильди, собирая в охапку хвою. – Мне можно будет помогать с венками?

Ели сменились колючим можжевельником, а на земле вместо зелени стали попадаться пожухлые рыжие папоротники. Внезапно они выбрались через пролом в каменной ограде на открытое пространство, где их встретил холодный, пронизывающий ветер и ослепительное солнце. Кладбище было таким же, каким его оставила Мими, только земля, которую она тогда расчистила, теперь выгорела до пепельно-серого. Из почвы местами торчали сухие закрученные усики ядовитого плюща.

– Иногда мне кажется, зимой спокойнее – ничего не растет, – сказала Мими.

Хильди застыла, глядя на надгробия. Никогда прежде они не казались такими четкими и близкими.

– Там дедушка?

– Не подходи ближе, – сказала Мими. – Там до сих пор опасно – ядовитые корни.

Джон, у которого здесь покоились отец, дед и прадед, даже не глянул на кладбище. Он стоял на холме и смотрел вниз – на выцветшее пастбище, обветшалый дом и темную гладь пруда.

Мими подошла и встала рядом, слегка коснулась его плечом. Он раздраженно дернулся и отступил в сторону.

– Куда ты вообще собралась? Думаешь, где-то еще для нас найдется место?

– Но ты ведь сам говорил... – начала Мими.

– Мы можем переехать в грузовик и притвориться, что это теперь наш дом, если тебе так хочется. Но сосны наши никто не тронет.

– Может, он их и не тронет.

– Я сказал: я не дам их тронуть, – ответил Джон.

Его глаза, цвета сухой травы и песчаной земли, смотрели уверенно. Глаза Мими отливали синевой неба, что простиралось над этой землей до самого горизонта.

– Мы все-таки едем? – тихо переспросила она.

Джон кивнул. Он провел рукой по коротким кудрям Мими и поднял Хильди на руки. Девочка прижалась к нему и уткнулась лицом в плечо, прячась от холода. Все трое двинулись вниз с холма, навстречу резкому ветру.

Они поели, и Мими убрала остатки еды и посуду в коробки – даже перелила в бутылку оставшийся суп. Ма молча сидела в садовом кресле, сложив руки на коленях. Джон сосредоточенно строгал палку, а Хильди и Лесси настороженно смотрели на взрослых, чувствуя приближение отъезда.

Мими взяла веник и принялась подметать дом. Следующим сюда явится Дансмор. В груди вспыхнула ненависть, но вместе с ней – желание, чтобы, когда он придет за тем, что по праву принадлежало ее семье, он увидел: здесь жила женщина, державшая дом в чистоте и порядке. Его власть внушала ей трепет. В ее представления о добре и зле никак не укладывалась мысль, что такая власть – какими бы нечестными путями она ни была получена – может служить неправедным целям. В глубине души теплилась надежда, что, если бы она смогла пробудить в этом человеке хоть каплю совести, заставить его понять, что он творит, он мог бы все исправить. Однако Мими знала: если она и могла достучаться до Перли – а виноватое предчувствие подсказывало, что один способ сделать это у нее был, – то это не имело никакого отношения к ее порядочности или умению вести хозяйство. Могучая сила в нем служила злу, и направить ее на добрые цели Мими была не в силах.

– Не понимаю, зачем я это делаю, – сказала она вслух.

И все же тщательно закончила работу: смела последние крошки и пыль на газету, бросила ее в огонь и поставила веник у двери, словно прощаясь с домом.

В последний раз она уложила Хильди на матрас на полу и легла рядом, дожидаясь, пока дочь уснет. Девочка, встревоженная пустотой дома, никак не могла успокоиться.

– Как ты могла подумать, что мы тебя бросим, моя хорошая, – шептала Мими. – Мы уезжаем ради тебя, милая.

Она слишком крепко прижала к себе девочку, и та заволновалась еще сильнее.

– А почему мы все-таки уезжаем? – спросила Хильди.

– Тш-ш, – сказала Мими и замерла.

Внизу хлопнула дверь – наверное, Джон начал грузить вещи в машину. Мими прислушалась, но он так и не вернулся. Вскоре Хильди уснула у нее на руках, а Мими лежала, не в силах оторваться от этого маленького, обмякшего в ее объятиях тельца, которое дарило ей глубокий, почти нереальный покой.

12

Луна сияла в небе половинкой свежего апельсина. Ветер, казавшийся почти осязаемым, не мог затмить ее света. Джон шел, то и дело спотыкаясь, по знакомой тропинке. Фонарик болтался на поясе скорее для храбрости, чем для освещения. Вскоре глаза привыкли к полумраку, и он стал различать валуны и упавшие ветки прежде, чем наткнуться на них носком ботинка. Он осторожно спустился в развалины старого дома и запустил руку в сухие листья, прикрывавшие старую молочную полку. Холодный как лед металл обжег его пальцы.

Он вытащил канистру с бензином, надел перчатки. По дороге было идти четыре с половиной мили, а по заброшенной лесной тропе вдоль ручья, где почва была вязкой и скользкой, – и того больше. Он не ходил через лес уже много лет, с тех пор как учился в старших классах. Тогда автобус высаживал его на Центральной площади, и иногда для разнообразия он шел домой через лес. Но никогда он не ходил этим путем ночью. И уж точно совсем никогда не ходил зимой.

Джон подхватил тяжелую канистру и двинулся в путь. Прошел мимо своего дома и взглянул на желтый свет в кухне, гадая, заметили ли они его отсутствие. Он казался себе чужим. Мерный хруст шагов по грунтовой дороге тонул в завывании ветра. Он свернул в огород, где шаги приглушили лежащие на земле стебли фасоли и помидоров, спустился по старой тропинке к пруду. На этом месте летом они расчищали кувшинки и водоросли, чтобы купаться. Он остановился на берегу пруда.

Над водой всегда висела легкая светлая дымка. Иногда в темные тихие летние ночи, давным-давно, когда для него все было ново, он плавал там с девушками. Сначала с бесшабашной Хэтти Шоу, это была ее затея. Потом, уже по его настоянию, с Мими. Ей было четырнадцать, потом пятнадцать. Ма не одобряла ее. Мими была застенчивой, но готовой ради него на все. Они не могли толком видеть друг друга, но даже в самую темную ночь света над прудом хватало, чтобы он мог разглядеть молочную белизну ее тела. Он помнил, как она наклонялась, чтобы положить одежду на поваленное сосновое бревно, а потом заходила в мелкую воду и погружалась в нее без единого всплеска. Пальцами, сморщенными от долгого купания, он касался ее прохладной, слегка шероховатой кожи. Она убегала. Он сидел на бревне и дрожал от холода, пока она не возвращалась. Тогда он крепко брал ее за локти и укладывал на расстеленное на земле одеяло. Она не сопротивлялась.

Джон переложил канистру в другую руку и зашагал дальше. Потери. Их никак не избежать. Ни законами, ни силой, ни думами. Они не купались по ночам уже давно, задолго до рождения Хильди. Теперь их пугали комары и мошки. Теперь уже ничего не хотелось так, как в юности, когда любая прихоть поглощала его целиком. Отчаянное стремление удержать землю было совсем другим. Это было желанием спрятаться, а не возможностью двигаться вперед. Земля была для него спасением от потерь, которые он не смог бы вынести.

Пруд замерз ледяными грядами, примерно на четыре фута от берега. Ветер гнал воду, с глухим шумом и бульканьем разбивал ее об острую кромку льда. Джон шел по неровной тропинке, плеск волн сопровождал его как старый знакомый.

У устья ручья он остановился. Ночь измотала его. Ночь – и тяжесть канистры, врезавшейся в плечо. Ему хотелось обнять этот пруд. Он поставил канистру на землю и застыл, всматриваясь в темную гладь воды, будто ждал, что она, как в былые дни, поможет вырваться из настоящего, хотя бы на миг остановит бег времени.

Потом словно очнулся, развернулся спиной к озеру и пошел прочь – в темноту леса, все с той же гнетущей болью в груди. Джон шагал по каменистому руслу ручья, которое весной наполнялось водой полностью. Теперь тонкая струйка воды звенела о гладкие камни, как колокольчик, будто предупреждала: берегись, скользко. Дважды он наступал на обманчиво ровную землю и проваливался сквозь тонкий лед по щиколотку, оба раза правой ногой. Теперь одна нога у него стыла от холода, вторая оставалась теплой; одно плечо было свободным, другое ныло под весом канистры – и все тело получалось словно бы перекошенным, шатким и неустойчивым.

Идти оказалось дальше, чем ожидал Джон. Русло ручья постепенно терялось среди камней и корней деревьев. Джон начал переживать, что пропустит нужную стену или свернет не у той стены. Он слишком хорошо знал, что старые каменные ограды, разделявшие фермерские участки, тянутся через весь лес, словно бумажные гирлянды на рождественской елке.

Та стена, что была ему нужна, шла по склону холма и заканчивалась у старой дороги, проложенной для вывозки леса. Эта дорога должна была вывести его с тыла к Центральной площади. Дорогу чистили, когда он еще учился в старших классах, поэтому, вполне возможно, с тех пор она заросла так, что он бы ее и не узнал, даже ступив на нее. Воды в русле ручья уже совсем не осталось. Лес становился все темнее. Если включить фонарик, тот осветит лишь узкую полоску земли под ногами, зато все остальное погрузит в кромешную тьму, и тогда пропустить стену станет еще легче.

Внезапно низкая ветка зацепилась за ручку канистры. Джон резко дернулся, не удержался на ногах и рухнул плашмя. Канистра со звоном ударилась о камень, внутри громко захлюпал бензин. Он лежал на земле, прислушиваясь и потирая ушибленное колено, пока все не стихло. Медленно поднялся на четвереньки, нащупал канистру – и в тот же миг прямо из-под его ног с шумом взлетела цапля. Она так громко хлопала крыльями, будто рядом кто-то завел мотор. Джон невольно вскрикнул – и сам испугался своего голоса. Он опустился на пятки, дрожа и прислушиваясь. Где-то неподалеку ухнула сова. Снова наступила тишина, которую изредка нарушал порывистый вой ветра.

Он чувствовал чье-то невидимое присутствие. Это не мог быть человек, разве что олень или медведь, который сам испугался бы первым. Может, что и похуже – куница или одичавшая злая собака. Джон вынул из-за пояса кухонный нож и фонарик. Щелкнул выключателем, и лес озарился светом. Медленно провел лучом по сторонам, щурясь, стараясь разглядеть, что находится чуть дальше. Свет фонарика выхватывал из темноты лишайник на стволах, бугристые грибные наросты, похожие на опухоли под натянутой кожей. И вдруг почти на самом краю светового пятна луч отразился от чего-то светлого, блестящего, величиной с голову. Джон узнал этот огромный обломок кварца. Тот самый, по которому он всегда находил нужную стену. Он был позади. Джон почти прошел мимо! Именно этот камень он ощущал за спиной как чье-то присутствие.

Он поднял канистру и, освещая путь фонарем, пошел вдоль стены. Теперь он мог двигаться быстрее. Старую дорогу он узнает по проходу в стене. И если дорога еще существует, она выведет его туда, куда нужно. Или почти туда, куда нужно.

Ветер по-прежнему дул с северо-востока, значит, когда он свернет на старую дорогу, ветер будет дуть в спину. Ветер не менял направления уже несколько часов, и вдруг Джона осенило, что это не могло длиться вечно. Он ускорил шаг, спотыкаясь; к нему начал подкрадываться липкий страх.

В темном заледенелом лесу казалось очевидным, что поджог нескольких домов не имеет никакого смысла. Это был лишь способ превратить ярость во что-то зримое и осязаемое, выплеснуть всю накопившуюся злость наружу, прежде чем она вспыхнет в нем самом и сожжет его изнутри.

Из трех домов, стоящих в ряд на Центральной площади перед сухим сосновым лесом, больше всего его волновал дом Файет. Он не хотел, чтобы этот дом сгорел. Он надеялся, что пожарные первым делом будут спасать именно его, ведь там находилась почта. Аделина Файет была ровесницей его матери, но до сих пор каждое утро в половине шестого утра занимала свое место на высоком табурете и разбирала почту. Если заглянуть пораньше, можно было увидеть, как она уголком рта сдувает пряди белых прямых волос, падающих на лицо. Она почти ничего не слышала. Может быть, не услышит и треск сосен, и пожарную сирену, когда начнется суматоха. Хотя пожарные могли начать и не с почты. Перли вполне мог направить их к домам помощников шерифа – например, к Джеймсам. Дом с выцветшей розовой краской и покосившейся вывеской: «ЗАТОЧКА ПИЛ. РЕМОНТ ТЕХНИКИ». Он вспомнил Джеймса, сидящего на краю эстрады рядом с Когсвеллом, болтающего ногами и попивающего кофе в ожидании, когда Перли придет торговать украденными детьми. Он вспомнил, что когда-то у Джеймса была дочка, умерла от полиомиелита. Это случилось очень давно. Может, он уже забыл, каково это – потерять ребенка. А может, как и Когсвелл, просто боялся.

Мысли Джона вновь и вновь возвращались к аукционисту. Если бы не Дикси, что сидела на привязи у калитки, он бы пошел прямиком к дому Фоукса и поджег его. Он не раз гладил Дикси, но доверять до конца ей не мог. Перли Дансмор – вот кто должен был исчезнуть, чтобы все могли наконец жить нормально. Чтобы Джон снова мог посадить кукурузу, как-нибудь раздобыть телку и дойную корову и продолжать жить. Но надеяться, что огонь все поймет и метнется через дорогу к аукционисту, было бы глупо. Да и если бы даже так, Перли первым бы подскочил, завидев дым. Улыбнулся бы своей хитрой улыбкой, вмешался, дал дельный совет – и все опять повернул бы в свою пользу.

Джон дошел до прохода в стене, выключил фонарь и дал глазам привыкнуть к темноте. Дорога заросла можжевельником, бузиной и колючей малиной, но просека виднелась в лесу достаточно ясно. Джон снова взвалил канистру с бензином на плечо и стал продираться сквозь кусты, такие густые, что не обойдешь. Даже если старый дом Фоукса и загорится, Перли там наверняка не будет – он помчится во главе поисковой группы, вслед за чуткой Дикси, с горящими в темноте глазами, выслеживая Джона Мура.

Мими поймет только одно: муж ушел, пока она укладывала ребенка спать. И Хильди больше ничего не узнает. Через год, может два, когда жизнь вернется в привычное русло, охотники наткнутся на его останки – обглоданные лисами кости, ржавые часы на запястье, пустая канистра рядом. Такое уже случалось. И никто не поднимал шума.

Джон остановился. Холод пробрал его до костей, словно у него начиналась лихорадка. Самое страшное – если никто не заметит. И вообще, это не его дело. Это должен был сделать кто-то другой – образованный, с деньгами, кто-то из города.

И тут он вспомнил о Сонни Пайке. Кто-то стрелял в Сонни. Джон снова двинулся в путь, бензин плескался в канистре. Кто-то подстрелил Сонни Пайка, и даже Когсвелл не знал, кто именно.

Может быть, он сумеет обогнать Дикси. К тому времени, когда они доберутся до их дома – с лаем собак, с синими мигалками, – семейство Муров уже исчезнет. Он, Мими, Хильди и Ма. Тогда останется только скрываться – от объявлений по радио, предупреждений по телевизору, фотографий в почтовых отделениях, ориентировок и блокпостов на дорогах – от тысячи черно-белых лиц полицейских, сыщиков, шерифов с блестящими звездами на груди. И все же в лесу, на диких просторах, куда еще не добралась цивилизация, можно было спрятать живого человека не хуже мертвого.

Хотя, разумеется, мертвого спрятать куда легче.

Он шел дальше и вспоминал Маджетта. Вот он, на последнем ряду в классе, злобно насмехается над малышами. Вот измывается над учителями, но все равно забирает все призы за учебу. Вот скалится над своей гончей, что харкает кровью во дворе школы. Вот Маджетт на аукционе – с пистолетом на боку и молоденькой женой с голодными глазами. Маджетт собирает молоток, ножовку, щетку, совок, грабли, косу, тяпки – все, без чего самое обычное дело становится невозможным. Маджетт забирает гаечные ключи, нужные для ремонта грузовика, банку с дегтем, приготовленную, чтобы залатать крышу на кухне, – и с грохотом швыряет их в кузов грузовика. Маджетт сбивает с ног старенькую Ма ее же собственным телевизором.

Они не должны были доверять Перли. Он был чужак с хорошо подвешенным языком, и им следовало быть настороже. А Маджетт был один из них. Он должен был быть одним из них. И дом Маджетта стоял ближе всего к тем соснам, которые Джон уже наметил.

Джон решительно прибавил шагу. Правая нога наконец согрелась, под рубашкой и охотничьей курткой проступил пот. Несмотря на заросли, тяжесть канистры и груз задуманного, он чувствовал себя свободнее, чем за все последние месяцы. Дело было уже не в том, чтобы добиться чего-то конкретного. Стало предельно ясно: он должен был сделать хоть что-нибудь. Он не мог позволить, чтобы его просто так вытеснили – и он исчез, как будто его никогда и не было.

Джон понял, что вошел в сосновую рощу: ветер по-особому шумел в ветвях деревьев, звуки шагов смягчала подушка опавшей хвои, в воздухе чувствовался терпкий аромат смолы. Ветер дул ему в спину так сильно, что заглушал рокот автомобилей с тридцать седьмого шоссе, так что огни домов возникли перед Джоном внезапно.

Он стоял шагах в тридцати от дома Маджетта, разглядывая его сквозь сосны и заброшенный яблоневый сад. Хотя было уже около одиннадцати вечера, во всех окнах ярко горел свет, а прожектор под крышей отбрасывал в лес длинную полосу света.

Слева виднелся дом Джеймсов, слишком большой для Иэна Джеймса, его жены и их единственного взрослого сына. В пристройке, скорее всего на кухне, горел свет – наверное, сын смотрел телевизор. Дом проступал из темноты, серый и высохший, словно обломок бревна, выброшенный морем на берег.

Справа темнел дом Аделины Файет. Хозяйка скорее всего уже легла спать. За печной трубой угадывались бледные очертания башни старого амбара Фоукса. Джон замер, прислушиваясь. Когда ветер стихал, до него долетали отзвуки города: где-то гудел мотор, хлопала дверь, мяукала кошка.

Джон опустил канистру на землю. Нужно было выжечь полосу в сотню футов, и он плохо себе представлял, во что ввязался. Он медлил, сомневаясь, что вообще справится. Сначала собирал сухие ветки с земли, складывая их в большую кучу, – довольно быстро она поднялась ему по пояс, а потом еще выше. Привычный ритм работы возвращал уверенность в своих силах. Он сломал несколько веток с молодой сосенки, сгреб ими хвою и набросал сверху. Оставив импровизированные грабли на видном месте, Джон ушел дальше в лес за новыми сучьями. Нагибался, выпрямлялся, снова и снова – будто сгребал сено, таскал воду или рубил дрова. Усталость отступила, и он поверил, что успеет закончить этот странный костер вовремя, как всегда успевал сложить сено в амбар до первых заморозков.

Ветер то налетал яростными порывами, срываясь вниз по склону к Центральной площади, то вдруг затихал, оставляя Джона в полной тишине. В такие мгновения падение каждой ветки казалось оглушительным грохотом. Джон замирал и, затаив дыхание, ждал возвращения ветра. Где-то залаяла собака. Когда ветер стихал, лай становился отчетливей. Джон прислушался, резко обернулся в сторону дома Маджетта. Из приоткрытой двери выскочил белый хаски. В холодном свете прожектора гладкая шерсть пса переливалась серебром. Тут же в доме погас свет, отключился прожектор, скрипнула дверь, и в темном проеме Джон скорее почувствовал, чем разглядел Маджетта с винтовкой в руках. Огромный пес – белый, как привидение, – носился по поляне с отчаянным лаем, бросаясь от дома к лесу и обратно.

– Кинг! Кинг, ко мне! – послышался голос Маджетта. – Что там, мальчик? Взять! Фас!

Пес не умолкал. Ветер нес запах Джона в его сторону.

Джон вытащил нож и фонарик. Он знал, что, если побежать сейчас, Маджетт его услышит. Канистра с бензином стояла на виду, ярким пятном краснея в свете полумесяца. Пес становился все смелее, подбегая так близко, что Джон мог разглядеть темные отметины по бокам его морды.

Маджетт осторожно продвигался по двору, его темная фигура четко выделялась на фоне желтого дома. Джон пригнулся, наблюдая сквозь нагроможденные ветки. Он подумал, что зря не купил на последние деньги пистолет. Маджетт был удобной мишенью, когда шел вот так, вглядываясь в лес через прицел винтовки и медленно, но неуклонно приближаясь к Джону.

Вдруг Маджетт опустил ствол и схватил собаку за ошейник.

– Черт тебя подери, Кинг, – сказал он. – Дурацкий пес. Не можешь отличить опасность от енота.

Он резко развернулся и скрылся в доме. На кухне снова загорелся свет. Пес не унимался. Постепенно Джон уловил новый звук, переплетающийся с яростным лаем и тяжелым стуком лап: звяканье цепи. Цепь то натягивалась, то провисала, собака тянулась к нему изо всех сил.

Джон, кряхтя, выпрямился и вернулся к работе, стараясь не шуметь. Он расчистил землю у ствола дерева, сгреб хвою и закопал в ней канистру. Снова замер и подождал, пока не замолкнет пес. Когда Джон потянулся за граблями, собака завыла. Джон остановился – пес умолк. Джон сделал шаг – лай раздался снова. На этот раз он не стал обращать внимания и продолжил работу. Внезапно лес озарился ярким светом – включился прожектор. Джон вздрогнул. На крыльцо выскочила жена Маджетта в красном халате и завопила:

– Заткнись! Да угомонись ты, чертова псина! Ты сводишь меня с ума! Хуже, чем он!

Она хлестнула пса ладонью по морде, тот взвизгнул, заскулил, повалился на спину и затих.

В дверях появился сам Маджетт, его силуэт чернел на фоне света из кухни.

– Чтоб вас обоих! – рявкнул он. – В подвал вас запру! Тащи его сюда!

Под резким светом прожектора жена Маджетта втащила притихшего пса обратно в дом.

Джон тихо рассмеялся. Работа уже не тяготила его – движения стали привычными, ловкими. Он заметил, что уже добрался до дома Джеймсов. Свет в пристройке погас. У Маджеттов тоже – лишь прожектор на заднем дворе продолжал резать тьму.

Джон закончил приготовления около четырех утра. Стояла непроглядная тьма. Длинная полоса из сваленных в кучу веток протянулась дугой за домами Джеймсов и Маджетта. Смирившись, что до Перли ему не добраться, Джон не стал продолжать кучу за домом Файет, как планировал изначально. Он знал: огонь через дорогу не пустят, пожарные сразу его собьют. Пришлось ограничиться Маджеттом и Джеймсом.

Джон прошел вдоль своего сооружения, то тут, то там пиная ногой торчащие ветки. Мысль, что все это придется поджечь, приводила его в ужас. Он хорошенько пролил всю дугу тонкой струйкой бензина, стараясь не оставить ни одного пустого участка. Вернулся к началу и еще раз прошел вдоль кучи, выливая остатки из канистры, пока та не опустела.

Он отнес канистру подальше вверх по дороге, бросил ее на землю, крепко завинтив крышку. Рядом оставил пропитанные бензином перчатки. На обратном пути достал из кармана куртки коробку длинных кухонных спичек. Прислушался. Кроме ветра – ничего. И в городе, и в лесу было абсолютно тихо. Запах бензина стоял такой едкий, что Джон на секунду подумал: а вдруг в городе уже поднялась тревога? Вдруг кто-то почуял и уже готовится идти по следу?

Он сделал шесть шагов назад. Чиркнул спичкой. Когда та вспыхнула, швырнул ее в кучу и, не медля, бросился в сторону. Добежал почти до канистры, прежде чем обернулся. В лесу было все так же темно и тихо. Он остановился. Спичка, должно быть, погасла.

Он вернулся, остановился в паре шагов от кучи. Подходить ближе было опасно: если рванет – и следа не останется. Он чиркнул еще одну спичку. И снова бросил.

На этот раз, не успел он сделать и трех шагов, как земля содрогнулась, а взрывной волной его швырнуло вперед. Лес перед ним озарился желтым отблеском пламени. Жар обжигал спину, огонь плясал, окружая его дрожащим светом. Джон на бегу подхватил канистру и помчался дальше.

Сосны трещали, ветви с громким хрустом лопались от жара. Собака Маджетта неистово выла. Джон с размаху прорвался сквозь плотную стену можжевельника. Теперь закричал и сам Маджетт – должно быть, уже стоял у двери. Джон не останавливался. Бежать становилось все труднее – кусты сгущались, свет от огня за спиной становился слабее, и дорога постепенно исчезала из виду. Не сбавляя хода, Джон наконец рискнул оглянуться.

Он застыл на месте как вкопанный. Сквозь заросли он увидел рваную стену пламени, поднимавшуюся все выше и выше. Он стоял, будто завороженный, не в силах оторвать взгляд от той яростной красоты, которую сам же вызвал. Высоко над взметнувшимися языками пламени вспыхнула зеленая сосновая ветка, ветер сорвал с нее сноп искр и унес в сторону дома Маджетта.

Джон сорвался с места и побежал. Бежал как безумный, продираясь через заросли дикой малины, будто их не было вовсе, почти не чувствуя, как колючки царапают лицо. Бежал, пока не защемило в груди, пока совсем не исчез позади свет от пожара. Тогда он остановился – растерянный – и понял, что стоит у стены. Он двинулся дальше, уже не бегом, из последних сил. Шел напролом, спотыкаясь о камни, налетая на стволы деревьев. Он включил фонарик, дрожащий луч едва освещал дорогу под ногами. Джон оступился, упал во весь рост и разбил стекло фонаря о валун.

Луна уже зашла, и было гораздо темнее, чем когда он проходил здесь в первый раз. Джон пробирался почти вслепую, ощупывая руками шершавую стену, всматриваясь в темноту в поисках знакомого кварца. Порой останавливался, проводил рукой по бледному граниту, надеясь, что это он. Путь казался бесконечным. Он боялся услышать позади лай собак, сигналы тревоги, крики, но до него доносилось только собственное дыхание да хруст сучьев под ногами. И вдруг – пальцы скользнули по граням кварца, холодного, гладкого как лед.

Он бросился по руслу ручья, оступаясь, скользя по камням и сбиваясь с хода. Не пробежав и пары десятков шагов, он поскользнулся и рухнул навзничь, ударившись спиной и затылком о каменное дно. Джон лежал в сухом русле и смотрел в серое колышущееся небо, проступавшее сквозь черное кружево ветвей.

Сначала ему показалось, что гул в ушах – лишь отголосок его собственного пульса, грохочущего в висках, или журчания воды под камнями. Немного прислушавшись, понял: сквозь завывания ветра пробивалось нечто другое. Далекий звук с другого конца мира. Это был сигнал тревоги с Центральной площади – колокол на крыше пожарного депо созывал пожарных.

Джон лежал на холодной земле, охваченный странным покоем, и представлял, как прямо сейчас в городке посыпаются люди: сбрасывают с себя одеяла, ступают босыми ногами на ледяной пол. Пожарные, многие из которых внештатные полицейские, наспех натягивают сапоги и дождевики прямо поверх пижам. Их жены повязывают платки поверх бигуди и спешат на Центральную площадь, чтобы посмотреть на пожар. Его пожар. Он отстраненно надеялся – так же, как надеются, что корова отелится легко и без осложнений, – что кто-нибудь догадается разбудить Аделину Файет. Джон будто наяву видел аукциониста. Вот он выходит из дома, спокойный и собранный, рядом трусит Дикси, помахивая хвостом. Едва заметным движением брови Перли раздает команды пожарным, окидывает взглядом пламя и тут же все понимает. А потом начинает действовать. Наивно было бы думать, что огонь или густые заросли остановят Перли. Он пустит собаку по следу Джона и сам побежит за ней. И все это займет считаные минуты.

Джон с трудом поднялся на ноги и побрел дальше. По дороге к пруду его ноги то и дело проваливались под тонкий лед, ломавшийся под его весом, сапоги вязли в грязи, замедляя каждый шаг. На тропинке вокруг пруда он перешел на бег. Если они уже там, он увидит переполох во дворе: полицейских штата с потрескивающими рациями, возможно, самого капитана Салливана, допрашивающего Мими. Может, они уведут ее от Хильди и Ма. Может, возьмут их в заложники, чтобы выманить его из леса. Он остановился и снова прислушался. Гул с Центральной площади стих, небо над головой светлело, становясь ярче и холоднее. Он двинулся дальше, держась кромки пруда, то и дело соскальзывая левой ногой на склоне. Наконец, обогнув старые дубы у купальни, он увидел вдалеке свой дом.

Во дворе было темно и тихо. Ни одного огонька, даже на кухне. Он перешел на шаг, пустая канистра болталась в его руке. В голову полезли разные мысли. Почему так темно? Мими спит? Уехала без него? Или бродит где-то в темноте, ищет Хильди?

Он кинулся по тропинке, подбежал к дому и навалился на дверь. Закрыто. Он ударился в нее всем телом – деревянная дверь загудела. Ключа у него не было. Кричать он не решался, даже у себя во дворе. И вдруг дверь поддалась, он ввалился внутрь, и Мими успела его подхватить.

Они стояли молча, обнявшись. Ма медленно на ощупь выходила из гостиной.

– Ты в порядке? – спросила Мими.

– Не знаю, – ответил он, не узнавая своего голоса.

Когда-то, еще мальчишкой, он так же бежал по этой тропинке из школы, влетал в дом и вываливал все, что накопилось за день. «Держись, сынок. Веди себя по-мужски», – успокаивала его Ма. Теперь ему вновь хотелось стать маленьким мальчиком, выплеснуть все наружу, отказаться от обязанности вести себя по-мужски.

– Ты бежал, – сказала Мими.

Джон высвободился из ее объятий и прислонился к косяку, тяжело дыша.

Мими чиркнула спичкой. Она была в джинсах и свитере, значит, все-таки не ложилась, ждала его. Она сняла стеклянный колпак с керосиновой лампы, поднесла огонек к фитилю – тот вспыхнул желтым пламенем. Джон смотрел на этот маленький огонек, будто в нем заключалось все, что ему сейчас было нужно.

– Господи, да ты дрался, – сказала Ма, подходя ближе.

Джон покачал головой. Потом вспомнил о канистре и поставил ее на пол. У двери стояли кучи коробок, точно так, как он их оставил.

– Вы даже не начали грузиться? – вскричал он.

Паника снова захлестнула его. Он схватил коробку с посудой и направился к двери.

– Джон... – Мими схватила его за руку. – Где ты был?

– Отпусти! – выкрикнул он.

Мими отступила. Джон распахнул дверь, холодный воздух ударил ему в лицо.

– Поставь это. – Голос Ма в полутемной комнате прозвучал неожиданно четко и жестко.

– Ма, – сказал Джон. – Нам надо уходить. Срочно.

– Не настолько срочно.

Джон замер на месте.

– Что с тобой?.. Я никогда не видела тебя таким... – пробормотала Мими.

Он закрыл дверь, прислонился лбом к прохладной стене.

– Джон, от тебя пахнет бензином. Сильно.

– Сейчас не до разговоров. Они уже, наверное, идут по моему следу.

Во рту пересохло, все тело ныло и пульсировало, он едва держался на ногах. Джон уставился на коробку с посудой – она то прояснялась, то снова расплывалась в багровом тумане.

Мими подвела его к креслу Ма, усадила, принесла кружку воды из ведра.

– Кто они? – спросила Мими.

– Он. И собака, – выдохнул Джон. – Дансмор и его псина.

– Джон, что ты натворил?

– Лучше тебе не знать.

– А нам надо знать, – сказала Ма. – Мы ведь в этом теперь тоже замешаны.

Она стояла, опираясь на костыли. В свете лампы ее лицо снова стало таким, каким он помнил его в детстве, – жестким, уверенным, сильным.

Мими присела перед ним, держа в руке влажное полотенце.

– Дай.

Она промокнула его лицо – бережно, почти нежно. Царапины зажглись болью, но Джона тронуло не это, а ее забота.

– Я поджег сосны за Центральной площадью, – проговорил он. – С таким ветром огонь, наверное, уже перекинулся на дом Маджетта, к Джеймсам... может, и до почты добрался.

Мими промокнула полотенцем его скулу.

– Тебя кто-нибудь видел?

Он покачал головой.

– За тобой гнались?

Снова – нет.

– Помнишь ту дорогу, где с обеих сторон поля? Гор мог увидеть тебя там с канистрой.

– Джон не подходил к дороге, – уверенно сказала Ма. – Прошел через лес, как в детстве. Шел один, в темноте, напуганный. Это не люди его так отделали – это лес.

– Лес собаку не остановит, – тихо сказал Джон.

– Ты слышал, что они за тобой шли? – спросила Мими.

Он опять покачал головой.

Синий отсвет в оконных стеклах сменился серым. Джон подумал, что теперь придется ехать мимо Когсвеллов, чтобы не попасться на глаза на Центральной площади.

– Уехать сейчас – все равно что признаться, – сказала Ма.

Джон сидел в кресле, пока Мими снимала с него заледеневшие сапоги.

– Мы тут как в западне, – прошептал он.

Его тело обмякло, когда слова Ма дошли до его сознания. Им придется остаться на день-другой. Опять сидеть дома и ждать. Через окно уже были видны силуэты деревьев. Он понял: начался первый день ожидания.

– Ты всегда боялся собак, – ласково произнесла Ма.

Лесси радостно застучала хвостом по полу.

Мими схватила его руки, начала расстегивать куртку.

– Раздевайся, – сказала она. – Тебя не должны застать в таком виде.

Она налила ведро воды в большой котел и сунула новое полено в печь. Джон вскочил, заметался по комнате, дико озираясь. Следы взрыва бензина и его панического бегства, казалось, отпечатались на всем, чего он касался.

– Быстрей! – крикнул он. – Надо разгрузить машину!

Он снова принялся натягивать сапоги.

– Боже... Я ведь, наверное, весь пропах этим! Если они увидят, что мы не спим, и все следы на виду...

Он встал и задул лампу.

– Сиди спокойно, – сказала Мими. – Не разноси запах по всему дому. А то, глядишь, и сам вспыхнешь, если подойдешь к печке.

Джон снял куртку, потом свитер.

– Перчатки!

Схватил куртку, сунул руку обратно в рукав. Мими прижала ладонь ко рту.

– Карманы... – прошептала она.

Но перчаток и там не было.

– Поздно теперь, – сказала Ма. – В лесу полно потерянных перчаток. И что толку, даже если найдут. Разве что ты свое имя на них вышил?

– Собаки, Ма. – Джон снова натянул свитер и стал лихорадочно проверять карманы. – Теперь нам точно надо уходить. Я все испортил. Перчатки валяются там, на самом виду, как улика.

– Больше всех уехать хочу я, – сказала Мими, – но теперь ясно, что уезжать нельзя. Теперь надо просто сидеть и слушать, не едет ли грузовик. Не то чтобы мне очень понравилось то, что ты сделал.

Она взяла ведра, без пальто вышла через заднюю дверь на улицу, к колодцу.

Ма стояла над Джоном, почти не опираясь на костыли. В предутреннем свете ему вдруг показалось, будто с нее на миг слетела вся тяжесть прожитых лет.

– Шевелись, сынок, шевелись, – подгоняла она. – Приводи себя в порядок. А я скажу, что мне нравится то, что ты сделал. Если они теперь нас поймают, по крайней мере будут знать, что Муры не сдаются без боя.

Она с довольным видом стукнула костылем об пол.

– Вот именно. Это точно. Я с самого начала знала. С той самой минуты, как встретила твоего отца. Муры никогда не сдаются.

13

Его уложили спать прямо в одежде – чтобы можно было быстро разбудить, если подъедет машина, и никто бы не заподозрил, что он спал в неурочный час. Мими перетащила матрас из машины обратно в спальню, и теперь Джон лежал под старым стеганым одеялом и смотрел, как бледные полосы робкого утреннего солнца ложились на пол тонкой вуалью и медленно подбирались к Хильди. Девочка громко посапывала, свернувшись клубочком и запрокинув голову. Щеки ее раскраснелись от холода.

Джон никак не мог расслабиться, вслушиваясь, чтобы не пропустить шум мотора, вой сирен или скрип тормозов. Любой звук мог означать начало конца. Однако под тяжелым покровом зимней тишины до него доносилось лишь ровное дыхание дочери и быстрые размеренные шаги жены на первом этаже. Мими выходила через боковую дверь за дровами, хлопала кухонной дверью, возвращаясь из амбара. Входила, выходила и возвращалась снова.

Солнечные полосы на полу укорачивались, становились четче, приобретая голубоватый оттенок, будто свет пробивался сквозь лед. Сон никак не приходил, и, в очередной раз прислушавшись, Джон понял – ветер стих. Ветра больше не было.

Хильди чихнула. Потом чихнула еще раз, подскочила со своей постели и перекатилась к нему на кровать.

– А где мама?

– Внизу, – ответил Джон.

– Точно? – переспросила она, усаживаясь поудобнее в своей выцветшей голубой пижаме. – Она говорила, мы уедем, пока я сплю.

– Нет, нет, – сказал он. – Слышишь? Это она ходит внизу.

Хильди прислушалась. Узнав голоса мамы и бабушки, она прильнула к нему, дрожа от волнения.

– Мы не уехали, – прошептала Хильди.

– Не уехали, – подтвердил Джон.

– Я так и знала! – радостно воскликнула девочка.

Она обняла его, прижалась к его небритой щеке и сказала:

– Пора вставать.

– Знаю, – ответил он, но сон навалился с такой силой, что Джон не мог пошевелиться.

Хильди спрыгнула с кровати, побежала босиком по лестнице. Она еще не успела зайти на кухню, а он уже провалился в забытье.

Взявшись за дело, Мими поначалу тряслась от страха. Она замочила одежду в большом тазу, сходила к колодцу за свежей водой. Растопила печь, приоткрыла входную дверь на кухне, впуская ледяной воздух, – так она точно услышит, если «они» подойдут близко. К тому же она надеялась, что холод немного рассеет стойкий запах бензина, висевший в воздухе. Ма была слишком взволнована, чтобы сидеть одной в теплой гостиной. Мими заботливо укутала ее одеялом прямо в кресле и, радуясь компании, придвинула ближе к печке.

Мими три раза меняла воду в тазу для стирки, каждый раз нетерпеливо дожидаясь, пока нагреется вода в чайнике. Затем тщательно отжала вещи и развесила их на веревке над жарко растопленной печью. Пока суетилась, они с Ма снова и снова обсуждали, что нужно делать, если «они» придут. Нужно спрятать одежду – проще всего затолкать все в духовку. Захлопнуть дверь. Приглушить огонь в печке. Бежать наверх, предупредить Джона.

Мими отдраила сапоги жесткой щеткой с хозяйственным мылом, но сколько ни скребла и ни терла, избавиться от запаха бензина не получалось. Тогда она побежала в амбар, обваляла мокрые сапоги в смеси сухого навоза и сена, которая все еще покрывала пол. Затем обтерла их щеткой, занесла в дом и спрятала в чулан.

Но, несмотря на проветривание и стирку, кухня все равно пахла бензином.

– Канистра, Мими, – сказала Ма и рассмеялась. – Вот мы с тобой дурынды.

Сердце Мими бешено заколотилось. Она схватила канистру и бросилась в амбар. Руками смахнула засохшие листья и липкие пятна бензина, засунула канистру в кузов грузовика, где ей и место. Вытерев руки о промерзшую траву, Мими вздрогнула и выпрямилась – как в шестой раз за это утро, когда ей мерещился звук машины. Но ветер стих, и с рассветом наступила такая тишина, что, казалось, было слышно, как пруд покрывается льдом. Закрякала утка. Мими сначала уловила хлопанье крыльев по воде, а затем заметила ее – грациозную темную тень на фоне серого утреннего неба.

Вернувшись в дом, она, как всегда, подошла к двери и взглянула на пруд – так она делала каждый день на протяжении двадцати лет.

– Лед наконец-то встает, – сказала она Ма. – А нас уже здесь не будет.

– Ничего, – ответила Ма. – Она будет прекрасно кататься где угодно. Точь-в-точь как он.

Мими представила Хильди стройной высокой девушкой, весело скользящей на коньках по замерзшему пруду в ясный морозный день, светлые пряди волос выбиваются из-под зеленой вязаной шапочки. Может, и Ма представляла своего сына? Видела Джона прекрасным конькобежцем? Все, что родители могут дать детям, – умение радоваться жизни, родные места и теплые воспоминания.

Мими закрыла лицо руками, пораженная внезапным осознанием, как счастливы они были здесь, у пруда.

– Эй, Мириам... – Ма протянула к ней руку. – Ты всегда была такой чувствительной девочкой.

Мими легонько сжала протянутую руку, встрепенулась и вновь принялась за работу. Вскоре она уже разгружала грузовик: брала коробку, осторожно вынимала ее содержимое, отправляла пустую коробку в подвал и возвращалась за следующей. Она выходила из амбара с четвертой коробкой, когда услышала звук приближающегося автомобиля. Прижимая коробку к груди, Мими бросилась обратно в амбар и спряталась в стойле, не понимая, что теперь делать. Грузовик был разгружен только наполовину, а Джон крепко спал наверху, беззащитный. Затаив дыхание, Мими прислушалась. Негромко урчал мотор, но ни звука открывающихся дверей, ни шагов по гравию не было слышно. Осторожно, почти бесшумно она поставила коробку под окно и забралась на нее, чтобы выглянуть наружу.

Посреди двора стоял оранжевый универсал «датсун». Бородатый мужчина с женой и двумя сыновьями неторопливо рассматривали хозяйство: амбар, пастбище, пруд. Семейство о чем-то тихо совещалось. Потом отец вышел из машины и с любопытством обошел амбар, словно оценивая постройку. Остановившись под окном Мими, он пнул ногой нижнюю доску, проверяя крепость. Вернувшись к машине, он еще раз медленно оглядел все вокруг. Заметив движение в окне на кухне, широко улыбнулся и помахал рукой. «Это, конечно, Хильди, – подумала Мими. – Стоит там как на ладони».

Мужчина забрался в машину и что-то сказал семье. Жена и мальчики весело рассмеялись и тоже помахали дому. «Датсун» развернулся и уехал. Мальчишки глядели в заднее стекло, пока машина не скрылась за пригорком.

Мими дождалась, пока звук двигателя полностью не затих вдали, и только тогда побежала в дом. Она поставила коробку за дверью и с порога набросилась на Ма:

– Как ты могла позволить Хильди стоять вот так, на виду? Как ты могла?

– Это туристы, – спокойно ответила Ма. – А кто ж еще? Не заметила я в них ничего подозрительного.

– Туристы? В декабре? Во вторник? – спросила Мими. – В следующий раз, будь добра, проследи, чтобы она спряталась. И понадежнее. Поняла?

Ма ничего не ответила, только крепко прижала к себе Хильди.

Мими вернулась к работе, теперь с еще большим рвением. Когда солнце поднялось чуть выше, она на секунду остановилась, перевела дух и поняла: деревянная надстройка на грузовике осталась единственный признаком того, что они собирались уехать. Все остальное снова выглядело по-прежнему, будто семья Муров и не готовилась к бегству. Одежда, еда, кухонные принадлежности – все было на своих местах. Хильди сидела с Ма в кресле под одеялом и рисовала. Грязные миски и чашки на столе создавали привычный беспорядок. Даже одежда Джона почти высохла – ее уже можно было повесить на место.

Почти незаметно для себя Мими погрузилась в привычные домашние дела. Наполнила дровяной ящик, принесла два ведра свежей воды, подмела пол и убрала посуду после завтрака. Заварила себе чашку цикория и разогрела остатки овсянки. Наконец-то закрыла дверь, и в комнате стало теплее. Теперь оставалось только ждать.

Мими принюхалась.

– Интересно, чувствуется еще запах бензина?

– А лук у нас остался? – спросила Ма.

Мими наклонилась к ящику под раковиной и достала шесть маленьких луковиц.

– Хватит еще на один суп, – сказала она и вздохнула. – Надеюсь, мы успеем его съесть.

Джон проснулся голодным. Спальня выглядела довольно мрачно в тусклом свете заката, который на мгновение он принял за рассвет. Потом он все вспомнил и опять насторожился, прислушался – вдруг его разбудил звук грузовика аукциониста? Он подошел к окну, укутавшись в одеяло, и посмотрел вниз на пустой двор. Повсюду царила тишина, даже с кухни не доносилось ни звука, и его, как раньше Хильди, охватил страх – не бросили ли его? Он скинул с себя одеяло и поспешил вниз.

Мими в третий раз подметала кухню. Ма и Хильди играли в карты. Хильди бросила карты и подбежала к отцу.

– Ты проспал весь день.

– Тише, – сказала Ма. – Это секрет. Не забудь, никому не рассказывай.

Джон сел за стол, не в силах вымолвить ни слова. В эту секунду он не мог понять, как он решился поставить на карту все.

– У нас были гости, – сказала Мими, – хотя они казались...

Джон вцепился в край стола и принялся допытываться, кто приезжал. Потом вскочил, выбежал во двор в одних носках. Дрожа от холода, посмотрел на небо над городом. Погода стояла облачная и тихая, морозный воздух обжигал ноздри холодом. Джон вернулся в дом.

– Ничего.

– Откуда знать? – отозвалась Мими. – Харлоу далеко отсюда.

Она поставила перед мужем тарелку супа, Хильди забралась к нему на колени, и он принялся есть, глотая слишком быстро, как будто боялся, что его могут прервать в любой момент.

Стемнело. Они поужинали, Хильди уложили спать, и ночь вступила в свою самую глухую пору. Ветер поднялся снова: ломал ветки деревьев, так что те с глухим стуком шлепались на землю, гнал по пруду дрожащую рябь, завывал все громче, все выше – до пронзительного визга, похожего на вой сирен.

Они напряженно вслушивались, пытаясь сквозь шум природы уловить звуки со стороны города: визг подъезжающей машины или тихий шорох шагов во дворе. Джон, хмурясь, строгал щепку, снимая ножом тонкую стружку. Лесси дремала на своей подстилке за печкой. Ма сидела в кресле, глядя перед собой. Мими, присев за стол, грызла ногти, погрузившись в свои мысли.

– Я все думаю, – сказал Джон, – как далеко всё зашло. Нашли ли перчатки.

– Лесси залаяла бы, если бы кто-то был рядом.

– А ты помнишь, что говорят про Гора? – спросил Джон. – У них, у всего семейства, есть одна странность: собаки на них не лают. Никогда.

Ма перебирала бахрому на краю одеяла.

В десять они выпустили Лесси на улицу, потом запустили обратно. Посовещавшись, решили, что разумнее всего будет лечь спать – так они вызовут меньше всего подозрений. Джон выспался днем и теперь лежал, не смыкая глаз. Какофония звуков за окном отзывалась в нем эхом, будто снова он бежал в темноте по лесу, а под его ногами хрустели сухие ветки.

Вдруг, очнувшись от полусна, Джон резко сел и потряс Мими.

– Ты слышишь сирены?

Она прислушалась. Он чувствовал, как она дрожит, – и не только от того, что ее выдернули из тяжелого сна.

– Слышу, – сказала она.

Но сирены уже замолкли, и вновь был слышен только рев ветра в верхушках опавших кленов.

– Вроде где-то совсем рядом.

– Может, просто ветер уносит звук в сторону? – сказал Джон.

– Не в ту сторону для Центральной площади.

– Ночью все путается. И ветер. Может, пожарные из Поултона ехали на площадь...

– Или из Харлоу в Поултон, – сказала Мими. – Все может быть. Кто знает, что где горит – и почему.

Ночь прошла, наступило утро, согретое солнцем и улыбками Хильди. Любопытство перебороло страх. В двенадцать часов, взяв с собой Хильди на случай, если они придут, пока ее нет, Мими отправилась к Линденам.

Они промчались по знакомым выбоинам грунтовки, выехали на асфальтовую дорогу. Ровная и гладкая, она внезапно возникала в лесной глуши, будто город тянул свои щупальца в дикую чащу. В черной смоле асфальта Мими мерещились следы пожара, обугленные остатки Центральной площади. Однако солнечный свет мягко струился по дороге, высвечивая блестки слюды и пряча трещины, и в его сиянии все казалось мирным и безопасным.

Обогнув сосновую рощицу, Мими выехала на Центральную площадь и сразу поняла, что никакого пожара не было. Словно она очнулась от дурного сна и увидела, что все, что было разрушено во сне, теперь стоит на своих местах. Она попыталась вспомнить, что было в том сне, но не смогла.

Дом Джеймса выглядел, как обычно, пустым. Шторы на окнах опущены, слуховые окна покосились – одно выгорело до серого цвета, другое, недавно выкрашенное в розовый, уже немного облезло. У дома Маджетта царил привычный беспорядок: груда штукатурки и реек полгода пылилась у окна гостиной, во дворе ржавела гоночная машина без крыльев и колес, а на двери криво белели цифры «14» с потеками краски. Когда Мими проезжала, вытягивая шею, чтобы разглядеть все получше, жена Маджетта застыла у веревки для белья с прищепкой в руке и уставилась на нее в ответ. Аделина Файет у входа в здание почты беседовала с каким-то незнакомцем. Незнакомец внимательно слушал – больше ему ничего не оставалось, поскольку Аделина была совершенно глухой.

Мими повернула за угол к Линденам. Перед ней раскинулась Центральная площадь: пожухлая, но еще зеленая трава газона, запертая ратуша, мастерская Стинсона, дом доктора с аккуратной вывеской. Слева парочка теплиц зияла провалившимися крышами, их обломки торчали, словно переломанные колени. Гнетущая обыденность увиденного накрыла ее, как тяжелое покрывало, и она попыталась воскресить в памяти рассказ мужа – всю эту драму, череду невероятных событий. Потом вспомнила Агнес Когсвелл, вспомнила, как Джон швырнул деньги в печь, как Ма стучала тростью, слушая рассказ о возмездии за честь семьи.

Она задним ходом въехала на стоянку у магазина Линденов и облокотилась на руль, разглядывая три нетронутых дома на другой стороне газона. Никаких чудовищ, никаких бронированных танков, никаких злобных голосов – только Центральная площадь Харлоу, какой она знала ее с юности, сверкала на солнце, как всегда в это время года, когда осень сменяется зимой. Хильди стояла на сиденье рядом, опираясь на ее плечо, словно тоже думала о чем-то серьезном.

Сложней всего было привыкнуть к четвергам. Визиты старых знакомых, чьих матерей и детей она хорошо знала и которые улыбались в лицо и ничем не могли помочь. Визиты аукциониста, который всегда вызывал у нее чувство вины своими взглядами.

Мими встряхнула головой, и вдруг то, что она должна была заметить сразу, бросилось ей в глаза как скрытая картинка в головоломке. В пространстве между домами Маджетта и Джеймса линия горизонта была размашисто прочерчена широким углем. Там, где росли сосны, теперь торчали хрупкие черные стволы – некоторые сломанные пополам, другие устремленные к небу, точно стебли на кукурузном поле, почерневшие от мороза. Чернота расползалась по скошенному сену в саду, захватив полдюжины яблонь. Местами темная полоса забиралась во двор Маджетта, а потом снова уходила в лес.

Хильди толкнула дверь и подскочила к витрине со сладостями и пластиковыми игрушками. Она прижалась носом к стеклу, пока от дыхания оно не запотело так, что стало ничего не видно. Тогда она отстранилась и начала рисовать пальцем рожицу на запотевшем стекле.

– Отойди от витрины, Хильди, – попросила Фанни.

Она сидела на высоком табурете за прилавком так неподвижно, что казалось, будто голос звучит в темной лавке сам по себе.

Мими забрала ребенка от витрины. У нее была заготовлена фраза для начала разговора, словно первая реплика в спектакле.

– Ну и погодка для декабря. Грех жаловаться.

Стараясь выглядеть как можно естественнее, Мими подошла к холодильнику и достала галлон молока в стеклянной бутылке. «Молочная ферма Палверс». Может, молоко от ее собственных коров. Она поставила бутылку на потертый сосновый прилавок.

– Это все?

– Нет. Еще мне нужна мука, – сказала Мими.

– Собираетесь в путешествие? – Фанни кивнула на крышу грузовика.

– Подумываем об этом, – ответила Мими.

– А про погоду не знаю. – Фанни записала на обороте бумажного пакета доллар и сорок один цент за молоко. – Хороший снег – и с этими пожарами будет покончено.

Мими достала пакет с нижней полки и обнаружила, что это сахар, а не мука. Она наклонилась, чтобы вернуть его на место.

– Если, конечно, хочешь, чтобы с ними было покончено, – добавила Фанни.

Мими обернулась, чувствуя, как движения становятся вялыми, будто она отвечает с запозданием, и гадая, не выдала ли она уже Джона.

– С пожарами?

– Ага, – подтвердила Фанни. – Этот год как на беду. Все одно к одному, и все – прямо нарочно не придумаешь.

– Был пожар? – спросила Мими, стоя у прилавка и протягивая три помятые долларовые купюры.

Хильди хныкала и тянула ее за руку, пытаясь утащить к витрине с конфетами.

– Хочешь сказать, что не слышала? – сказала Фанни.

Мими покачала головой.

– Прекрати, Хильди. – Фанни протянула девочке батончик «Марс» в помятой обертке с жирными пятнами. – Эти уже подсохли малость. Так что давай без капризов, ладно?

Она повернулась к Мими и взяла деньги.

– Вот что бывает, когда ребенок один в семье. Всегда боишься строгость проявить, когда он у тебя один-единственный. Бережешь как сокровище.

– А что с пожаром? – тихо спросила Мими.

– Пожар был у Горов.

– У Горов?!

– Ага. Странная история. Дом сгорел дотла, а старому амбару хоть бы что. Удачное место, ничего не скажешь – амбар у Тоби как заколдованный.

– Никто не пострадал?

– Так сразу и не скажешь.

Мими взяла сдачу, не считая, – даже не посмотрела, взяла ли Фанни деньги за батончик. Она уставилась на лавочницу в изумлении. Та усмехнулась:

– Сначала думали, Боба зажарило заживо, потому что найти его нигде не могли. А потом заметили, что его модный новенький грузовик с мигалкой тоже исчез. А старика его нашли в амбаре, он просто взял одеяло и перебрался туда. Вся его жизнь – коровы, только о них и думал всегда. Вот увидишь, этот амбар на него рухнет при первом настоящем снеге.

Мими замялась, пытаясь подобрать слова.

– В его возрасте тяжело одному жить, – сказала она наконец.

Фанни пожала плечами.

– Думаешь, Бобби приедет обратно? Похоже, старик все-таки сядет на шею городку. Девятнадцать детей – и ни один ни на что не годен.

Мими слабо улыбнулась.

– А может, аукционист ему поможет. Как по-моему – обязан помочь.

Мими стояла у прилавка, пытаясь сообразить, как пожар Джона мог добраться до дома Горов? Она задумалась, и пауза затянулась слишком надолго.

– Ну, наверное, – пробормотала она. – Не повезло.

Фанни недобро посмотрела и придвинула к ней через прилавок бумажный пакет с молоком и мукой.

– Аж сердце разрывается, правда, милая?

У Мими внутри все оборвалось. Она взяла пакет одной рукой, а другой подтолкнула Хильди к выходу.

– Точно говорю, какой-то поджигатель завелся, – добавила Фанни. – Вон, прошлой ночью чуть всю Центральную площадь не спалил.

Мими обернулась.

– Что?

– Что слышала. Там, чуть выше, за домом Маджетта. Или хочешь сказать, ты не туда таращилась когда сидела в грузовике?

Мими снова посмотрела на Фанни и не нашлась, что сказать. На улице она остановилась у бензоколонки и в открытую уставилась на обугленные остовы деревьев, торчащие на склоне за домом Маджетта.

Поздно ночью, когда Хильди уже спала, Мими присела за стол с кружкой березового чая.

– Нам пора уходить. Завтра уже четверг.

– Всю жизнь рядом с лесами прожил – ни разу не видел лесного пожара, – сказал Джон. – Помнишь, как Бар-Харбор горел? Нас тогда в школьном кружке все пугали: мол, берегитесь огня, будто мы только и ждали случая, чтобы лес подпалить.

Он вытащил нож, ободрал кору с кленовой ветки и несколько раз ткнул ножом столешницу, оставляя на ней мелкие зарубки.

– Лесной пожар... Я думал, он сжирает дома, как щепки. Думал, он налетает...

– Джон! – перебила Мими. – Завтра четверг. В крайнем случае они заберут грузовик. Подумай об этом!

Джон рассеянно посмотрел на нее, будто не слыша, и продолжил:

– У Гора сейчас и собак-то нет. Никто их не предупредит...

Лесси, решив, что ее зовут, с трудом поднялась на ноги и, виляя хвостом, подошла к столу. Джон не обратил на нее никакого внимания.

– Джон, – вдруг спросила Мими, понизив голос и наклонившись ближе, – второй – тоже твоих рук дело?

– Что за вопрос, Мириам! – резко сказала Ма. – Разве ты не спала с ним рядом в ту ночь?

– Но, Джон, если они решат, что ты устроил первый поджог, свалят на тебя и то, что сгорело у Гора. Могут прийти уже завтра. Даже не за грузовиком – за тобой.

Джон встал, подошел к двери и уставился в темноту.

– Я поджигал только раз, и то не разгорелось. Но, может, подал кому-то идею. У многих с Гором были свои счеты.

– Сядь, ради бога! – воскликнула Мими, сама подскочила и опять села обратно. – Тебя видно как на ладони. Жаль, что у нас нет занавесок.

Она спрятала лицо в ладони.

– А я, по правде сказать, лучше уж сгорю в своей постели, чем пойду скитаться как бродяга, – сказала Ма.

– Мы как раз и собирались взять твою постель, Ма. Подушки точно. Джон, ну почему мы не можем уехать? Прямо сейчас. Сегодня ночью.

Джон не слушал ее. Глаза его блестели, он сосредоточенно строгал щепку.

– Джон! – закричала Мими. – Господи помилуй! Вы оба будто с ума сошли. Завтра грузовик заберут, и тогда мы окажемся в ловушке. В ловушке! А вы все сидите, как будто у нас куча времени.

Джон швырнул нож на стол и снова поднялся.

– Мы уедем, а он скажет: «Гляньте-ка, Муры драпают. Значит, это они». Перли и дела нет, кто виноват, ему только крайнего найти.

– Но если мы уедем... – начала Мими.

– Как далеко, по-твоему, мы уедем на этой развалюхе в таком виде? Повезет, если до Поултона дотянем.

– Если уж Перли решил все свалить на Муров, – сказала Ма, – я бы предпочла, чтобы он застал нас дома, а не в бегах, как каких-то бродяг.

Мими с грохотом поставила чашку на стол – чай выплеснулся через край, оставляя темные пятна.

– А как же Хильди?! – закричала она. – Вы просто сидите и ждете, хотя сами знаете: рано или поздно... за ней придут.

Она уткнулась лбом в прохладную столешницу.

– С грузовиком у нас хотя бы был шанс.

Всю ночь дул сильный ветер, и в его завываниях Джону чудились то звуки сирены, то звон набата, то треск огня. Хильди, Мими, Ма – он повторял про себя их имена как заклинание. Слушал шумное дыхание дочери, чувствовал теплую ступню жены у себя на колене. Переживал, что Ма спит одна внизу. Хотелось забрать ее к остальным, в эту маленькую комнату, чтобы и ее дыхание было рядом, чтобы он мог слышать, что с ней все в порядке. Ему все мерещилось, что подъехала машина, послышались шаги по гравию, щелкнул затвор винтовки. Вспоминались рассказы о людях, которых держали в плену на фермах, пытали, насиловали, насаживали детей на штыки. Как в городах стреляли в прохожих прямо на улицах. Как во Вьетнаме целиком вырезали деревни.

Где-то под утро, мокрый от пота, он прижал к себе Мими и прошептал:

– Уедем, Мими. Уедем. Ты была права. С утра, пока они не пришли, – уедем.

Но когда занялся день и утренний свет пробрался в комнату, он уже не был в этом уверен.

Джон смотрел, как ветер шевелит хвою на макушках высоких кедровых сосен, растущих на берегу пруда. Деревья были все покорежены, в трещинах, но Ма все равно называла их «девственными соснами». Их знатно потрепало во время урагана тридцать восьмого года, ветер валил деревья, как костяшки домино. Джон был меньше, чем Хильди сейчас, и, взобравшись на стул, смотрел в окно на разгул стихии. Сосны, которые уцелели тогда, продолжили называть «девственными». Может, в этом и смысл – возвращаться к тому, с чего начал, несмотря на бури и невзгоды. Даже если от тебя останется голый ствол – это будет возвратом к начальной сути, в девственную чистоту. Он услышал, как Хильди рассказывала Ма сказку про древесных лягушек. Вот она, чистота – Хильди и весна, что возвращается из года в год, рождается из земли, их неизменной опоры.

Джон всегда знал: рано или поздно он умрет здесь, на своей земле.

– Посидим тихонько и посмотрим, что из этого выйдет, – сказал он и повернулся в Мими, готовясь выдержать ее новую вспышку гнева.

Но Мими его не слушала. Она остановилась посреди кухни, замерла и, глядя в одну точку, прислушивалась к звукам снаружи. Джон и Ма тоже насторожились.

– Трактор, – сказала Ма.

– Нет, – отозвалась Мими. – Что-то покрупнее.

Высокий надрывный рев внезапно усилился – невидимая машина забралась на вершину холма и стала медленно спускаться по дороге к дому. На секунду гул стих, потом снова вырвался наружу, стал еще резче, грубее. Послышался высокий визг, за ним – короткая пауза, и тут же – глухой удар, переходящий в грохот мотора.

– Господи, – выдохнул Джон.

Он сорвал куртку с крючка и рванул бегом через лужайку.

– Это наш лес, – выдохнула Мими.

Она пристально посмотрела на Хильди:

– Ты остаешься здесь. Я тоже иду.

Мими догнала Джона, когда тот перебегал мостик через ручей. Они побежали вместе, свернули за поворот и начали подниматься в гору.

Бульдозер пробивал дорогу прямо поверх старой лесовозной колеи. Он уже повалил с десяток тонких березок, и теперь сносил в сторону молодую, но крепкую сосну.

– Не имеете права! – крикнул Джон, но его голос утонул в грохоте мотора. – Не имеете права!

Он снова сорвался с места.

– Джон! – крикнула Мими и побежала за ним.

На краю только что расчищенного места Джон остановился – крошечный человек рядом с огромной желтой машиной. Машинист бульдозера был ему незнаком. На двери выведено по трафарету: «Линч Инк., Конкорд».

Джон замахал руками, бульдозер сдал назад и пошел в разгон. Джон выбежал на расчищенный участок прямо перед машиной и снова начал размахивать руками, стараясь привлечь внимание водителя.

– Джонни! – закричала Мими.

Она бросилась за ним, но тут же остановилась: тяжелая машина надвигалась прямо на нее. Бульдозер подкатил к Джону почти вплотную, замер в пяти шагах от него.

Водитель опустил стекло.

– Убирайся с дороги! – крикнул он, перекрывая гул мотора.

– Это моя земля! – прокричал Джон в ответ. – Не имеете права!

Мужик был крупный, обрюзгший, ничего особенного. Мог бы быть из Харлоу – хоть и не был.

– Слушай! – заорал он. – Вы, случаем, не те чудики из дома у пруда? Меня о вас предупреждали. Сказали, что вы именно так и сделаете. Сдавайся уже, а? С бульдозером не поспоришь.

– Это моя земля, – упрямо повторил Джон. – Я на вас в суд подам.

– Слушай, – повторил водитель, заглушив мотор и высунувшись из кабины. – У меня есть приказ от президента корпорации. Он хочет дорогу здесь и четыре участка под дома. А тот парень, что приезжал сюда со мной на прошлой неделе размечать участки, – полицейский из Харлоу. Если уж он не знает, чья земля...

– Что за корпорация? Какой президент? – перебил Джон.

– «Перли Паркс», – сказал водитель с усмешкой.

– Перли Дансмор – мошенник, как и все полицейские в городе.

– Да неужели? – фыркнул водитель. – Забавно, мне говорили, что ты именно так и скажешь. Видать, не в первый раз у тебя такое. Этот начальник показал мне бумаги, а коп – значок. И кому, по-твоему, я должен верить?

Джон молчал.

Когда стало ясно, что водитель собирается снова завести двигатель, Мими крикнула:

– Но это правда наша земля!

Мужчина посмотрел на нее, перевел взгляд на Джона.

– Что ж, сочувствую. – Он начал поднимать стекло.

Вдруг Джон бросился вперед. Он запрыгнул на подножку бульдозера и закричал:

– Подонок! Я тебя прикончу!

– Ах так? – Водитель глядел на него сверху. – Испугаюсь, когда увижу пушку. Полицейский говорил, ты из этих... пацифистов. Не держишь оружия.

Двигатель взвыл, и бульдозер двинулся вперед, нацелившись на высокий бук всего в нескольких шагах от того места, где стояла Мими. Джон спрыгнул с подножки, и они с Мими отступили на дорогу.

Грохот бульдозера заглушал все, поэтому автомобиль они заметили, только когда тот чуть не наехал на них. Синий «додж» промчался мимо, не сбавляя скорости. В салоне сидели двое.

– Хильди! – вскрикнула Мими. – Она же там одна, с Ма!

Она кинулась к дому вниз по склону. У мостика резкая боль пронзила бок, заставив ее остановиться. Джон обогнал ее, и она, спотыкаясь, последовала за ним.

«Додж» уже стоял во дворе, пассажиры сидели внутри. Джон замер позади автомобиля, Мими подошла к нему, не говоря ни слова. Заглянув в салон, они увидели пожилую пару – седые, невозмутимые, они передавали друг другу термос с каким-то горячим напитком и, казалось, просто разглядывали окрестности, как будто остановились на обзорной площадке.

Заметив Джона и Мими, женщина вздрогнула, но тут же рассмеялась и что-то сказала мужу. Она приоткрыла дверцу и немного неловко выбралась наружу.

– Здравствуйте. Мы Ларсоны, Джим и Марта. Подумываем купить участок в «Перли Паркс», вот приехали посмотреть, где будет центр отдыха. Это тот самый амбар, который хотят переделать? А бульдозер наверху – значит, работы уже начались? Знаете, – она коротко хмыкнула, – в нашем возрасте нельзя слишком затягивать с решением...

Лицо Мими застыло от изумления. Она почувствовала, как Джон напрягся, словно внутри него сжалась пружина, а затем медленно распрямился, глубоко вдохнув.

– Убирайтесь с моей земли! – рявкнул он, сделав шаг к женщине. – Я сверну его проклятую шею, если кто еще сюда сунется!

– Батюшки, – пробормотала она, пятясь к машине и захлопывая за собой дверь.

Ее муж судорожно завел двигатель. «Додж» рванул с места, развернулся и, подпрыгивая на ухабах, умчался обратно вверх по дороге.

Джон метался по кухне, словно зверь в клетке. Хильди забилась в угол с одеялом и сосала большой палец. Ма сидела в кресле, дрожа от холода, и никто на нее не обращал внимания. Мими, твердо решившая, что они должны уезжать – что теперь нет ничего важнее, – молча перебирала и перекладывала вещи, стараясь упаковать их так, чтобы за две минуты погрузить все в грузовик, едва Джон подаст знак к отъезду.

Рев бульдозера заполнял дом. Разговаривали приглушенно – голоса будто доносились откуда-то издалека. Они видели, что деревья у края пруда гнулись и выпрямлялись под порывами ветра, но сам ветер был слышен только в коротких передышках между натужными рывками машины.

Около десяти часов во двор въехал грузовик, появившийся на фоне остального грохота почти что бесшумно. Мими прижала Хильди к себе – и вдруг замерла. В машине был только Микки Когсвелл.

– Он бы не стал... – прошептала она.

Джон положил нож на стол и вышел. Мими посадила Хильди в кресло рядом с Ма.

– Молчи, слышишь? Ни звука.

Хильди уткнулась лицом в колени бабушки.

– Хватит мне указывать. Я и так знаю, – прошептала она в складки халата Ма.

Когсвелл не выходил из грузовика, только открыл дверцу и ждал. Одежда и лицо у него были перепачканы сажей. Морщины залегли темными бороздами, глаза налились красным.

– Господи, что такое... – спросила Мими, подходя ближе.

И тут же уловила запах гари. Когсвелл покачал головой.

– Бог его знает. Город горит. Мы пытались сбить огонь у Сонни Пайка. Мало того что в него стреляли, так еще сорок акров соснового леса сгорело, и амбар зацепило. Похоже, и дом не спасти. А у Пулвера – я как раз проезжал мимо – пламя уже через крышу прет. Они поливали дом, но он пристроен к амбару, и ветер совсем не туда дует.

Он провел рукой по лицу, размазывая сажу по щекам. Бульдозер за их спинами снова взвыл. Когсвелл кивнул в сторону будьдозера.

– Перли прислал?

Джон кивнул, скрестив руки на груди.

– Даже не дождался...

– Мы никуда не уедем, – сказал Джон. – Я тебе уже говорил.

Когсвелл посмотрел на него. Его глаза – голубые, усталые – вдруг стали четкими, как будто вынырнули из тумана.

– Я вот только понять не могу, – сказал Джон, – ты-то тут зачем? Там же твои дружки-полицейские в такой беде, разве нет?

– Там приехали пожарные из Поултона, и из Бэбилона, и из Уокера. Беда в том, что участок Уорда – тот, что продали на делянки, – он тоже горит. И сразу в нескольких местах. А это на другом конце города. Это уже перебор. Мы с Джеймсом, Стоуном и еще парой ребят, у кого дома под угрозой, просто сели и уехали. Сонни там бегал, орал, чтобы мы остались. А у меня перед глазами – свои сухие поля. Половина даже не скошена. Некоторые из Поултона тоже плюнули и уехали. Начали спорить – чей это вообще город и зачем им тут за кого-то рисковать. А огонь уже лезет вверх по склону, деревья сворачивает, как бумагу, и идет к дому Дженессов.

Джон слушал молча, с мрачным лицом. Когсвелл провел рукой по волосам.

– Если я трижды выстрелю из ружья, придешь на подмогу?

Он взглянул на Мими, перевел взгляд на Джона.

– Слушай, – сказал он, сглотнув, – я знаю, что это ваши устраивают пожары. И не говорю, что наши этого не заслужили, но неужели из-за этого мы с тобой должны враждовать?

Он потянулся к Джону и тронул его за рукав.

– Скажи, Джонни, что мне делать? Пожарных больше нет. Никто не приедет.

Джон посмотрел вверх по дороге, туда, откуда доносился рев бульдозера.

– Значит, полгорода горит, – медленно произнес он.

Когсвелл устало забрался в кабину.

– Может, ты прав, Джонни. – Он захлопнул дверцу. – Никто из нас не стоит того, чтобы дожить до утра.

Он тронулся. Мими кинулась к грузовику, распахнула дверцу, побежала рядом.

– Почему вы все не уедете отсюда, Микки? – прокричала она.

– Не могу, Мими, – сказал он, притормаживая. – Агнес все спрашивает, я уже с ума схожу. Но не могу. Ну как я уеду? Это ведь все равно что сдаться. Все равно что погибнуть – только другим способом.

Джон крепко сжал руку Когсвелла.

– Слышишь, как там наверху рубят мой лес? – спросил он. – Думаешь, сможешь с этим что-нибудь сделать?

Когсвелл замер, ошеломленный. Потом нащупал кобуру, глубоко вздохнул.

– Смогу. Наверное, смогу. Во всяком случае, попробую.

И вместо того чтобы ехать домой, он развернулся и поехал в другую сторону, вверх по склону, к бульдозеру. Джон и Мими остались стоять во дворе. Бульдозер замолчал почти сразу. Выстрелов не было, а голоса они не могли различить на таком расстоянии. Вскоре мощный мотор снова завелся, загудел, но уже удаляясь.

Мими посмотрела на Джона.

– За час управились.

– На этот раз, – сказал Джон.

Микки проехал мимо с улыбкой. Джон крикнул ему в ответ что-то ободряющее.

Ветер кружил у трубы, с воем соскальзывая с крутого ската крыши. Он бился в двери и пытался сорвать с окон пленку. В бывшей комнате Хильди понемногу падали на пол крошечные осколки стекла из края пулевого отверстия. Остаток дня прошел как в тумане, к Мурам больше никто не заезжал.

– Четверг прошел, – сказала Мими вечером в спальне, – а от Перли никого не было, кроме бульдозера.

– Пожары пока их отвлекают, – отозвался Джон. – Но можешь не сомневаться, Перли прикидывает, как бы нас всех прикончить – так или эдак. И тех, кто на его стороне, тоже. Чтобы остаться одному и распродать опустевший город.

Холод пробирал до костей, и они уложили Хильди к себе в постель, укрыв всеми одеялами. Ночь прошла почти без сна, в мучительном ожидании утра. Наконец сквозь морозные узоры на окнах забрезжил рассвет. Серые облака, словно комья пыли, неслись по мертвенно-бледному утреннему небу.

– Там, в горах, снег. Надо уходить сейчас, пока не завалило.

– В кузове будет холодно, как в колодце, – сказал Джон.

– Купим печку в Конкорде. Ты сам говорил, он всех похоронит, а мы первые у него на пути.

Она посмотрела на него умоляюще.

– Джонни, пожалуйста.

Джон молча поднялся, натянул комбинезон, куртку и спустился вниз, чтобы растопить печь. После завтрака он взял в руки палочку и нож. Хильди пристроилась рядом и, не шевелясь, наблюдала, как одна за другой отлетают стружки и палочка тает в его руках.

Мими накинула куртку и пошла за водой к колодцу. Вернувшись, раздраженно бросила:

– Этот снег не станет нас ждать. Вот-вот повалит – и мы тут застрянем.

Она нервничала, не находила себе места. Начинала делать что-то на кухне, бросала на полпути, хваталась за другое.

– Это последний шанс, – твердила она. – А вы двое сидите как истуканы.

– Тогда поезжай, – сказала Ма. – Ты и ребенок.

– Как я могу, Ма? – простонала Мими. – Бросить вас с Джонни здесь?

Облака заволокли все небо. Густые, как кисель, они нависали тяжело и угрюмо. Все утро Муры ждали, что будет дальше, но ничего не происходило. Даже снег так и не пошел.

К четырем часам начало темнеть, снова надвигалась ночь. Услышав шум мотора, никто не произнес ни слова. Мими подхватила Хильди, схватила с крючков куртки и подошла к двери.

Это был знакомый желтый грузовик. Она застыла, словно попав в одно из тех наваждений, которые преследовали ее так часто в долгие дни ожидания. Только когда грузовик подъехал так близко, что она смогла различить лица Дансмора и Маджетта, Мими очнулась, схватила Хильди за руку и выскочила с ней через черный ход.

Ма добралась до кухни и встала у раковины, выпрямившись на своих костылях. Джон стоял перед закрытой дверью и просто ждал.

Перли шел по тропинке первым – как всегда без оружия, не торопясь, уверенно. Он был бы легкой мишенью, если бы кто-то, скажем, притаился за разбитым окном наверху. Словно уловив мысль Джона, Маджетт, осторожно следовавший за аукционером с рукой у кобуры, взглянул на окна второго этажа и быстрым движением проверил темный проем амбара.

Джон сам открыл дверь. Незваные гости вошли в дом и остановились у порога. От них тянуло холодом.

– Где Мими и Хильди? – спросил Перли.

– Ушли, – ответил Джон.

Перли задумчиво приподнял бровь.

– В Харлоу нынче совсем неспокойно.

– Наверное, слышали о пожарах? Семь за неделю, и еще парочка толком не разгорелась, – вклинился Маджетт своим торопливым высоким голосом. – А этот чертов дурак Гор удрал.

Джон промолчал. Он неподвижно стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы.

– А поскольку Рэд – старший помощник шерифа, – Перли посмотрел на Маджетта, словно видел его впервые, – теперь он становится исполняющим обязанности начальника полиции.

Маджетт нервно перекатывался с носка на пятку, словно в такт какой-то музыке у него в голове.

– Не волнуйся, Джонни. Мы ничего не возьмем.

Он усмехнулся.

– Хотя, если считать людей, – тогда, может, и да.

На лицах Джона и Ма не дрогнул ни один мускул.

– Люди начинают паниковать, – сказал Перли. – И не без оснований. Нужно навести порядок. Кто-то должен взять это на себя. А я так полюбил этот город...

– Мы хотим знать, кто устраивает эти пожары, – подключился Маджетт. – Говорят, ты в последнее время не можешь держать себя в руках, Джонни. Есть мысли, кто это может быть?

– У меня-то? – отозвался Джон.

– Это все молнии, Рэд Маджетт, – произнесла Ма неожиданно твердым, спокойным голосом, будто он снова превратился в школьника, которым она его помнила. – Гром с небес и молнии. Они и до тебя доберутся. Подожди, увидишь.

– Миссис Мур, у Рэда вчера ночью сгорела пристройка к дому, – заметил Перли с укором.

– Никакие это не молнии, миссис Мур, – процедил Маджетт. – Это человек. Тварь на двух ногах. И долго он не протянет, поверьте мне.

– Мы еще не решили, что предпринять, – сказал Перли. – Устраиваем общее собрание сегодня вечером в ратуше, чтобы все обсудить. Нам очень важно, чтобы вы, как старожилы Харлоу, тоже присутствовали. Все вы, – добавил он, оглядывая кухню, – если Мими с Хильди вернутся.

Ма шагнула в сторону Маджетта.

– Собрался сжечь нас всех скопом? От тебя всего можно ждать.

Маджетт постучал по кобуре.

– Может, нам все-таки взять грузовик, а, Перли? – Он не сводил глаз со старушки.

Перли глянул на него исподлобья.

– Мы ничего не сможем сделать для города, пока не наведем порядок, – сказал он. – Помни об этом.

Он еще раз медленно оглядел кухню, будто все еще надеялся, что Мими и Хильди прячутся где-то в углу. Посмотрел на Ма в стареньком байковом халате, на обшарпанных костылях. На обструганную щепку на столе. На ленточку для волос Хильди и тряпичную куклу, забытые в кресле.

– Вы придете? – спросил он Джона. – Нам важен каждый голос. И мы не хотим новых неприятностей.

Джон вытащил из кармана нож и принялся рассеянно втыкать его в стол. Маджетт замер. Перли смотрел на Джона в ожидании ответа.

– Подумаю, – буркнул Джон, не поднимая головы.

– Уже кое-что, – сказал Перли с холодной улыбкой. – Увидимся.

Он повернулся к двери.

– А если нет... – добавил Маджетт и щелкнул указательным пальцем по кобуре так, что Джон невольно отпрянул.

Маджетт ухмыльнулся.

Перли быстро зашагал по тропинке, не оглядываясь. Маджетт семенил следом, пятясь и оглядываясь, не спуская глаз с Джона.

14

На Центральной площади было столько машин, что грузовик пришлось оставить за полквартала от ратуши. Хильди весело поскакала вперед, но далеко не убегала – она была взволнована и немного поражена тем, что оказалась на улице после наступления темноты. Ма, опираясь с двух сторон на Мими и Джона, с трудом брела по длинному тротуару к дверям городской ратуши.

– Чувствую, домой вернемся к одним головешкам, – сказала Мими.

Джон промолчал.

– Этот человек возомнил себя богом. Думает, что может горы сдвигать и моря осушать, – сказала Ма. – И находятся же те, кто ему верит.

– Не я, Ма, – отозвался Джон. – Но остаться дома – все равно что признаться.

Ма презрительно фыркнула.

– Он считает нас кучкой безмозглых простофиль, а мы ничего не сделали, чтобы доказать обратное.

Они продвигались медленно. Позади них скапливались люди, кто-то их обгонял, кто-то замедлял шаг. Несколько человек остановились, чтобы поздороваться с Ма.

– Ба, миссис Мур, как поживаете?

Удивлялись, что старушка все еще на ногах. Солидные мужчины, которых она помнила мальчишками в воскресной школе, матери семейств, для которых она давным-давно собирала букеты к свадьбам, – кто-то из них сотрудничал с полицией, другие нет, но все приветствовали Ма так, будто она была олицетворением прежней жизни, до того как город раскололся на враждующие лагеря.

Городская ратуша служила одновременно театром, кинозалом, спортивной ареной и местом сбора городского совета. Отапливалась она потрескивающей дровяной печью с блестящей стальной трубой, которая тянулась через весь зал и уходила в дымоход из бетонных блоков. Складные деревянные стулья – те самые, что использовались на аукционах, – стояли рядами перед сценой.

Ма усадили в середине зала. Она сняла платок, расстегнула пальто и поставила костыли между колен. Близоруко щурясь, оглядела зал в поисках Хильди.

Хильди обнаружилась среди детей семьи Френч. Все вместе они забирались по ступенькам на сцену и прыгали с нее вниз. Дети Френчей выглядели неряшливо. У самого младшего на колене комбинезона зияла дыра, а черные ботинки были перетянуты веревкой. Смущаясь и посасывая кончик косички, к детям подошла дочь доктора, высокая застенчивая девочка лет десяти. Наконец, с шумом и гамом к шалостям присоединились трое младших детей Когсвелла.

Мими забеспокоилась.

– Сходи за ней, – попросила она Джона.

– Да пусть бегает, – отозвалась Ма. – Что с ней здесь может случиться?

Ма не появлялась в городе с того самого дня, когда они были на службе. Теперь она то и дело узнавала кого-нибудь, вспоминала, расспрашивала про других. Время от времени кто-нибудь наклонялся к ней, чтобы шепотом справиться о ее здоровье. Людей, казалось, утешало ее присутствие. Ма сидела прямо, с достоинством.

– Все пришли, – сказала она. – Как в старые времена.

Мими кивнула.

– Что бы они ни задумали – мы не одни.

На фоне притихших взрослых детские голоса звучали особенно пронзительно. Уолтер Френч подошел к своим детям и усадил их на места сбоку, искоса поглядывая на заднюю дверь.

Мими повернула голову – посмотреть, что там. У входа стоял полицейский при полном параде: в темно-синей форме, голубой рубашке, фуражка, значок.

Джон усмехнулся.

– Рэд Маджетт вырядился. У Бобби ума было побольше.

Мими снова глянула на полицейского. Он слегка покачивался с пятки на носок и жевал жвачку. Она подскочила со своего места, выбежала в проход, чтобы догнать Хильди.

Когда Хильди оказалась у нее на коленях, Мими вдруг почувствовала силу в теле. Она еще могла бежать. Казалось, она и сейчас смогла бы мчаться без остановки, далеко, подальше от всего. В юности, когда она только познакомилась с Джоном, она часто бегала – через поле, по лесу, вокруг пруда. Помнила, как охотно слушались мышцы. Где-то в глубине души она всегда знала, что все закончится именно так: старая женщина, ребенок, Джон и его земля пригвоздят ее к этому месту, как оленью шкуру, натянутую на стене. И все же она всегда возвращалась.

Маджетт стремительно взбежал по ступеням на сцену, посмотрел из стороны в сторону. Он встал точно по центру сцены, в том месте, где смыкался тяжелый бордовый занавес, прямо под большим гипсовым гербом города. Этот герб в свое время подарил городу дед Линдена, еще тогда, когда его лавка процветала и он был одним из самых состоятельных людей в Харлоу. Слева от Маджетта стоял американский флаг, справа – флаг Нью-Гэмпшира.

Он обвел зал холодным взглядом. В наступившей тишине не было слышно даже скрипа стульев. Мими вдруг заметила Перли Дансмора: он сидел тремя рядами впереди них, справа. Сидел неподвижно, как и остальные, и смотрел на Маджетта спокойно, почти отрешенно, словно следил за происходящим на экране.

Когда Маджетт заговорил, все почувствовали, что перед ними уже не бывший сосед и одноклассник, а суровый коп – резкий, безликий, холодный – типаж, до боли знакомый всем по старым полицейским фильмам.

– Полиция Харлоу созвала это экстренное городское собрание, потому что в нашем городе орудует поджигатель, – произнес он хорошо поставленным дикторским голосом.

Его обычная легкая гнусавость и торопливая манера говорить исчезли без следа.

– Мы намерены его поймать, но нам потребуется ваша помощь.

Джон неловко заерзал на стуле. Мими предостерегающе покосилась на него.

– Для начала, – сказал Маджетт, – прошу всех соблюдать правило: после захода солнца оставайтесь дома. Так все смогут спать спокойно – по крайней мере, те, кто не на дежурстве. Если мы застанем кого-то на расстоянии более пятидесяти ярдов от дома в темное время суток, будем считать, что он замышляет недоброе. Пока не прекратятся пожары, думаю, всем не до развлечений. Так что просто оставайтесь дома. Каждый вечер кто-то из нас будет обходить дома – проверять, всё ли в порядке, все ли на месте.

Он замолчал и, медленно жуя жвачку, оглядел собравшихся. Пробежал глазами по залу, задержавшись на знакомых лицах помощников шерифа.

– Второе. Мы будем отслеживать, кто въезжает и выезжает из Харлоу. Поставим посты, все семь дорог будут под контролем. Постарайтесь не покидать город без необходимости. Если вам нужно уехать – предупредите заранее, чтобы мы знали, кого ждать. Хотя, по правде говоря, не понимаю, зачем вообще вам куда-то ездить. В лавке Линдена, как вы знаете, есть почти все, что нужно.

Он помолчал, словно давая всем время осмыслить сказанное. Люди молчали, никто даже не шелохнулся.

– Так что вот такие меры, – сказал он, уже почти обычным тоном. – А чтобы показать серьезность наших намерений, у Перли есть подарок для города. Так что...

Он нахмурился и кивнул Перли.

Аукционист поднялся со своего места и начал боком протискиваться к проходу, извиняясь и задевая чужие колени. На нем была простая рабочая куртка цвета хаки. Дикси легко и чинно семенила за ним по пятам. Поднявшись по ступенькам, Перли занял место в центре сцены. Собака, покружившись, легла у его ног. Маджетт отошел в сторону и встал под американским флагом.

Перли нахмурился, всматриваясь в зал.

– Некоторые из вас пали так низко, что поджигают родной город, – строго произнес он.

Его голос заставил всех невольно выпрямиться. Перли медленно оглядывал лица, будто надеясь, что на каком-нибудь из них отразится нужная ему степень вины.

– Так ведь, Пол?

Пол Дженесс осторожно спустил ребенка с колен на пол. Прищурившись, посмотрел на Перли своими близко посаженными глазами. У Дженесса было одиннадцать детей. Он зарабатывал на жизнь тем, что следил за городской свалкой и подбирал то, что еще можно было использовать.

– Я спросил: «Так ведь, Пол?»

Дженесс открыл было рот, но так ничего и не сказал.

– Я знаю, всем нам было тяжело! – воскликнул Перли. – Но мы живем в век перемен, самых стремительных за всю историю. Я всего лишь хочу направить эти перемены в нужное русло. Сделать их полезными для всех нас. И я, между прочим, горжусь тем, чего уже добился. Начало положено – хорошее начало!

Перли сжал кулак и с силой ударил по ладони.

– Но с каких это пор жители Харлоу так дорожат своим покоем? С каких пор жители Харлоу боятся трудностей? С каких пор?

С каждым словом голос Перли становился все громче и глубже.

– А кое-кто и вовсе сбежал. Ну что ж, к черту их! Раз уж им так мало надо, значит, и они нам не нужны. Верно, Фрэнк?

Он указал пальцем на Фрэнка Лавлейса, коренастого человека, который до аукционов был довольно успешным фермером. Лавлейс, человек не слишком разговорчивый, заерзал на сиденье, поджал губы и нервно сглотнул.

– А теперь это безумие! – Голос Перли разнесся по всему залу. – Это безрассудство! Это помешательство!

Он покачал головой, словно отгоняя видения, и впился взглядом в толпу, так что люди начали отводить глаза.

Он достал из нагрудного кармана пачку купюр.

– Тут три тысячи долларов.

Перли поднял деньги повыше, чтобы все могли разглядеть сотенные банкноты.

– Три тысячи, – повторил он, оглядывая зал. – Кто-нибудь проходил мимо вашего дома в неурочный час? От кого-то пахло в последнее время бензином? Кто-то в вашей семье вел себя странно на этой неделе?

Перли задержал взгляд на ярко накрашенной женщине, которая сидела рядом с мужем – ему недавно отрезали ногу после несчастного случая.

– Что скажешь, Джейн Коллинз? Знаешь кого-то, кто спит целый день? А?

Она отвела глаза и покачала головой. Ее муж крепче сжал костыли и уставился в спинку стула перед собой.

– Дайте знать, – сказал Перли тихим вкрадчивым голосом. – Мы заплатим наличными. Никто не узнает. Доверьтесь нам.

Он щелкнул резинкой, стягивающей купюры, и убрал их обратно в карман – так, чтобы элегантная цифра «сто» с вытянутыми нулями выглядывала наружу.

– Есть вопросы? – спросил он.

Никто не сдвинулся с места, но полной тишины тоже не было – жесткие складные стулья поскрипывали, словно слабый радиошум.

– Ну, тогда – ради вашей же безопасности – прошу всех разойтись по домам. Через полчаса наши люди обойдут район, убедятся, что все благополучно добрались.

Люди в зале сидели, будто не слышали, что собрание окончено.

– Спокойной ночи, – сказал Перли уже мягче. – Мы все в одной лодке. Давайте вспомним, чем всегда славился Харлоу – силой и мужеством. Мы еще все исправим.

Он направился к выходу со сцены. Люди начали неохотно подниматься со своих мест, натягивать куртки и пальто.

– Эй, парень, – раздался голос где-то позади Муров. – Все, что ты тут предлагаешь... это вообще законно? Или как?

Это был Сэм Пэрри. Его голубые глаза по-прежнему смотрели пронзительно, хотя и выглядел он бледнее обычного после того, как получил пулю в плечо в начале охотничьего сезона.

– Нам хоть дадут проголосовать за все эти новые правила?

Перли остановился, улыбнулся Сэму и вернулся на середину сцены.

– Голосование, Сэм? – переспросил он. – А кто будет возражать? Обычные временные меры – ради нашей безопасности. Но если ты считаешь, что нужно голосовать, давайте проголосуем.

Он оглядел горожан так, будто они были его сообщниками.

– Почему бы и нет? Кто «за» – скажите «да».

Молчание. Иэн Джеймс хрипло выкрикнул «да», и несколько неуверенных голосов подхватили.

– Кто против – скажите «нет».

В зале воцарилась тишина.

– Сэм? – сказал наконец Перли, вызывающе приподняв бровь и глядя на старика.

– Ну, я против, – резко ответил Сэм и опустился на стул.

Ма высоко подняла трость и дрожащей рукой направила ее на Перли.

– Хотела бы я знать, мистер Перли Дансмор, с чего это вы так рветесь поймать этого поджигателя, – выкрикнула она хриплым от напряжения голосом. – Ваш-то дом никто не трогал!

Фанни Линден, сидевшая перед Мурами, пригнулась, чтобы ее случайно не ударили. Мими схватила трость и опустила на пол, несмотря на сопротивление Ма.

– Миссис Мур! – воскликнул Перли, и лицо его исказилось. – Как вы можете такое говорить? Харлоу – мой город. Вы здесь живете с рождения и выбора у вас не было, а я Харлоу выбрал сам. После двадцати лет в сорока странах я осознанно решил – здесь будет мой дом. А для такого холостяка, как я, община становится и матерью, и отцом, и сыном, и дочерью. Это моя семья.

Дикси беспокойно заворочалась у ног Перли, но аукционист продолжал уверенно:

– Я прекрасно знаю, что творится в мире. Включите вечером телевизор, любую программу, – и сами увидите. Вы увидите картину молодой Америки: насилие, бунт, непристойные выкрики. Таков теперь «новый порядок». Это происходит везде. Но Харлоу... Харлоу еще держится за старое. И теперь этот образ жизни – уважение к человеческим ценностям, умение жить по совести – оказался под угрозой. Нельзя жить, когда каждый боится соседа. А если моим соседям плохо, значит, и мне здесь хорошо не будет. Вот почему мне не все равно, миссис Мур. Я не знаю лучшего способа потратить свои деньги, чем на спасение нашей общины.

– И он подарил городу скорую помощь, – выкрикнул Том Пулвер, невысокий человек с широкой грудью, который потерял в пожарах амбар и часть дома.

– И она ох как пригодилась, когда мой отец заболел пневмонией, – добавила Вера Янус.

Перли хладнокровно наблюдал за происходящим, его темные глаза цвета оникса зловеще поблескивали.

Сэм Пэрри снова встал.

– Положим, если у тебя нет телефона, то и скорую не вызовешь. Но я не жалуюсь. Мой старый джип вполне сгодился, чтобы добраться до больницы. И, к слову, никто пока и не подумал назначить награду за того дурака, что в меня выстрелил. Нынче не обязательно ночью шастать, чтобы попасть под пулю. Я вот вышел к своему насосу – средь бела дня, между прочим, – и все равно словил. Так ведь?

Сэм приложил здоровую руку ко лбу и резко встряхнул седой гривой своих волос.

– Но я отвлекся. Куда ж без этого.

Он на миг замолчал, в зале пронесся глухой ропот.

– Так вот, – продолжил он, – что я хотел спросить: а с какого это перепугу Перли всем заправляет? Он вроде как не председатель. И в совете его нет. Он даже не полицейский, хотя у нас их теперь как грязи. С чего вдруг он ведет это собрание?

Сэм сел, насупившись, и окинул соседей тяжелым взглядом.

С заднего ряда поднялся Иэн Джеймс, крепкий помощник шерифа, которого уже восемь сроков подряд выбирали в городской совет.

– Собрания должен у нас вести Джимми Кэрролл, – сказал он. – Да только он уехал. Из остальных: Уорд сейчас не в городе, а старик Айк Линден болеет. Так что, выходит, остаюсь один я. Вот я и назначаю Перли исполняющим обязанности. И вообще, правила эти только для официальных собраний. А сегодня встречу ведет Рэд, а не Перли.

Перли сдержанно улыбнулся.

– А ты кого бы предложил, Сэм? Себя? – насмешливо спросил он.

Старик медленно опустился на место. Никто не рассмеялся. Люди смотрели на аукциониста с каменными лицами.

Маджетт подошел к Перли поближе.

– Думаю, нам всем следует поаплодировать Перли, – объявил он.

Но никто не шелохнулся. Перли выпрямился. Его черные глаза внимательно обвели зал, словно отмечая каждого, кто промолчал.

– Конечно, вы сердитесь – сказал он. – Некоторые, может, и вправду думают, что я во всем виноват. Кто-то же должен быть крайним за все дерьмо этого века – а вы и пожары к этому списку приписали. Но поверьте, однажды вы поймете, что я пытался сделать. У тех, кто творит историю, всегда поначалу есть враги. Пройдет лет пять, и в обновленном Харлоу каждый житель города будет рукоплескать мне стоя.

Дикси подскочила, встряхнулась. Перли неторопливо прошагал мимо флага Нью-Гэмпшира к ступенькам, ведущим в зал.

– Подождите минуточку, – раздался голос из задних рядов.

Все обернулись, мгновенно узнав ровный деловой голос человека, уверенного в своей власти. Это был доктор Хастингс.

– В Харлоу сейчас полицейских на душу населения больше, чем в Нью-Йорке. У нас есть три современные патрульные машины, система радиосвязи и целая сеть так называемых «внештатных сотрудников», которая, кажется, включает уже половину города. Я хотел бы знать, почему при всем этом наши полицейские до сих пор не могут поймать какого-то жалкого поджигателя?

– Дайте нам время, мы его найдем, – отозвался Эзра Стоун.

Рослый помощник шерифа восседал на высоком табурете у печки, скрестив руки на груди.

– И как единственный врач в округе, – сказал доктор, даже не посмотрев в сторону Стоуна, – я хотел бы знать, почему с каждым новым полицейским у нас становится все больше несчастных случаев.

Перли вернулся на сцену, сверля доктора темными блестящими глазами. Доктор Хастингс смотрел в ответ, не мигая из-под очков.

– И вот что еще не дает мне покоя, – добавил он. – Почему так много моих давних пациентов вдруг начали уезжать из города.

– Раз уж вы заговорили о сравнениях, – спокойно отозвался Перли, голос его звучал уверенно и четко. – Вы видели статистику по поджогам в Нью-Йорке? А если брать еще и ограбления, изнасилования, убийства – у среднего горожанина просто нет шанса дожить спокойно до конца месяца. Может, Харлоу в первый раз столкнулся с по-настоящему серьезным вызовом, но большинство городов тонет в преступности. И знаете, доктор, почему у нас дела все же обстоят лучше? Потому что в городках вроде нашего люди действуют быстро, пока все не вышло из-под контроля.

Перли развел руками, словно обращаясь ко всем в зале.

– Здесь, в провинции, знают, что такое настоящее братство, – добавил он. – В таком городе, как наш, люди заботятся друг о друге. И именно это неравнодушие, человеческое участие – вот что поможет нам остановить поджоги. А что до переездов, так люди все равно переезжают не так уж ча...

– Опять за свое! – выкрикнула Ма. – Все переворачивает с ног на голову! Где черное – у него выходит белое, где неправда – там, глядишь, уже истина! Пуля в спину – у него, значит, как Нагорная проповедь!

Перли покачал головой и, бросив взгляд на доктора, негромко заметил:

– Сдает старушка.

Джон резко вскочил со своего места и встал напротив аукциониста.

– Спроси его про аукционы, – прорычал Сэм Пэрри, прежде чем Джон успел сообразить, что сказать.

– Аукционы? – переспросил Перли, расплывшись в самодовольной улыбке, не обращая на Джона ни малейшего внимания. – Вот теперь вы коснулись моей любимой темы. Что с ними не так? Ни один город не любил аукционы так, как Харлоу. Когда я сюда приехал, планировал провести три, может четыре аукциона. А вы, друзья, просто не дали мне остановиться. Да, я за все платил. Может, поэтому вы и несли мне все подряд. Я просто плыл по течению – и, надо сказать, это было настоящее удовольствие. Истинно американский опыт. Прямо как в эпицентре урагана – там, где продавец и покупатель наконец находят общий язык.

– Спроси, сколько он на самом деле за все это платил! – выкрикнул Сэм Пэрри.

Перли резко повернулся к нему, сдержанным жестом обвел зал.

– Никто ведь никогда не жаловался, – сказал он негромко. – Конечно, я человек со стороны. Плохо знаю местные цены. Но позвольте спросить: здесь есть кто-то, кто когда-либо жаловался?

Воцарилась тишина. В печке с глухим стуком осело полено.

Перли, пружинисто покачиваясь на носках, слегка наклонился вперед.

– Кто-нибудь когда-нибудь жаловался? – повторил он.

Он потрепал Дикси по голове и с улыбкой повернулся к Маджетту.

Ма все это время сидела, качая головой. Теперь она с яростью принялась колотить тростью по полу, и ее седая голова сердито дергалась в такт. Все снова уставились на Муров. Мими сидела не шевелясь. Ей снова почудилось, будто она под прицелом в ярком свете прожекторов, как дичь на охоте.

– Ма, ну пожалуйста, – прошептала она.

– Я жаловалась! – выкрикнула Ма сиплым голосом. – Жаловалась громко, ясно и четко! И сейчас – снова жалуюсь!

Мими положила руку ей на колено, но Ма тут же откинула ее в сторону.

– Миссис Мур... – сказал Перли, приподняв брови и понизив голос. – Вы же не жаловались, когда я подарил вам диван поудобнее. – Он обратился к залу: – Кажется, у миссис Мур начинают путаться мысли...

– Черта с два! – рявкнул Джон.

Когсвелл, сидящий неподалеку, резко вскинул фляжку, сделал глоток, захлопнул крышку, вытер лицо рукавом и с трудом поднялся.

– Жалоб было – хоть отбавляй. А если кто и молчал, так это потому, что те, кто собирал вещи, велели держать рот на замке. Надо было, чтоб все знали про «несчастные случаи». Стоило кому-то начать возмущаться – сразу же всплывала очередная «случайность».

Перли выпрямился, побледнел.

– Боже ты мой, Микки... – пробормотал он. – Да ты совсем спятил! Мы ведь понизили его в должности. – Аукционист повернулся к залу. – Я даже предлагал отправить мистера Когсвелла на лечение, но он отказался. Сказал, что у него никаких проблем нет. А потом затаил на меня обиду – только за то, что я посмел это предложить.

Когсвелл стоял, слегка покачиваясь.

– Сами видите... – Перли печально развел руками.

Но люди в зале смотрели не на Когсвелла – а на Перли.

– Он сделал из нас шайку воров, – тихо произнес Микки.

– Ну а почему вы это позволили? – выкрикнул Артур Стинсон, тут же зажав рот ладонью, словно пожалев о своих словах.

Стинсон женился четыре года назад, когда ему было всего шестнадцать. Хоть и слыл задирой, быстро остепенился: начал зарабатывать мелкими ремонтами, содержал семью – молодую жену, а потом и ребенка.

– А ты сам-то хоть раз возразил? – выкрикнул Сонни Пайк, все еще с повязкой на раненой руке. – Думаешь, нам это нравилось? Мы думали, что делаем доброе дело для города. А когда поняли, что к чему... Посмотри, что стало с Кэрроллами, когда Джимми уволился.

Перли наблюдал за перепалкой с каменным лицом.

– У Сонни сдают нервы, – сказал он ровным голосом. – Нападение из засады – это не шутки, после такого долго приходишь в себя.

Сонни потупился, покачал головой и оперся здоровой рукой на спинку стула перед собой.

– Все это нелегко... – начал Перли понимающим тоном.

– А как же дети, Перли Дансмор? – выкрикнула Ма, и ее голос разнесся по залу. – Как же дети?

Дикси заскулила, а Перли словно успокоился. Не отводя глаз от Ма, он жестом велел собаке лечь. Сунув руки в карманы, он застыл посреди сцены, спокойный и непоколебимый. Маджетт, стоящий на фоне американского флага, нервно переступал с ноги на ногу.

Перли заговорил, и голос его звучал спокойно и вкрадчиво.

– Конечно, человеку под восемьдесят трудно смириться с переменами. И все же мне больно это видеть. Миссис Мур для меня – воплощение всего, что я хочу сохранить в нашем городе.

Джон все еще стоял, обхватив себя руками. Перли не сводил глаз с Ма. Лицо старушки залилось слабым румянцем. Мими, сидевшая рядом, чувствовала, как та дрожит.

– Она спросила про детей, – сказал Перли. – И я рад, что она спросила. Я горжусь своими...

– Мы видели его во вторник! – перебил Джон. – Он продавал детей с молотка, как рабов. Одного из детей Джимми Кэрролла...

– Как рабов?! – вскрикнул Перли. Он вытащил руки из карманов и наклонился вперед, обращаясь ко всем в зале. – А что, по-вашему, мне было с ними делать? Мне! Холостяку! У меня никогда не было ни жены, ни детей. А я бы, поверьте, хотел своих. Вы же знаете, как я люблю детей. Хильди Мур подтвердит, что я люблю детей. Бедные малыши Микки Когсвелла это знают. Но скажите, что я могу им предложить? Какую жизнь я могу дать ребенку? Две молодые матери пришли ко мне со своими детьми. Что им делать, спрашивали они. Они не справлялись, просили помочь. И что я мог ответить? Единственное, что пришло в голову: бывают случаи, когда детей берут в приемные семьи.

Перли замолчал, перевел дух и продолжил:

– Эти матери умоляли меня найти хороших людей, которые усыновят их детей. Я не служба опеки, понимаю. Но в Харлоу нет такой службы. Может быть, когда-нибудь, когда перемены, которые я предлагаю, станут реальностью, она появится. Но у тех родителей не было времени ждать. А я – человек с опытом, у меня есть немного денег. Поэтому они пришли ко мне. И я, черт побери, устроил этих детей в семьи. В хорошие дома. К людям, которые действительно хотели детей. К людям, которые могут дать им достойную жизнь. Что еще я должен был сделать? Чего вы от меня ждете?

Он замолчал, тяжело дыша, лицо его потемнело от напряжения.

Люди в зале зашевелились, опустили глаза, как провинившиеся дети. Джон, Микки и Сонни Пайк стояли, возвышаясь над сидящими, их фигуры словно бросали вызов остальным.

– Спросите его, – сказал Микки приглушенным голосом, но держа голову прямо с непринужденной уверенностью человека, который всегда был всеобщим любимцем. – Спросите, как он заставил людей расстаться с родными детьми. Одними разговорами тут не обошлось.

– Ах, Микки, – отозвался Перли совершенно беззлобно. – Ты, несмотря ни на что, стараешься быть хорошим отцом. Вот если бы все были такими любящими родителями, как ты.

Он устало скользнул взглядом по залу, будто не надеясь найти хоть кого-то, способного на такую любовь.

– Вот Салли Роуз сидит там, как ни в чем не бывало, – сказала Фанни Линден, не поднимаясь с места.

Она смотрела на Перли прямым беспощадным взглядом – как смотрела на любого, кто пытался торговаться с ней у прилавка в магазине.

– Спросите у Салли, как он это провернул и чем заплатил. Она, наверное, думает, что я ничего не вижу. А ведь не прошло и месяца, как она ходила по магазину, живот был уже приличный. А теперь – ни следа. И я что-то не вижу, чтобы у нее был младенец. Так вот я и спрашиваю: куда он делся?

Салли Роуз сидела с родителями в глубине зала. Высокая девушка с правильными чертами лица, с длинной белокурой косой, спускавшейся по спине, и с какой-то природной грацией, выделявшей ее из толпы. Салли подняла голову, лицо ее оставалось спокойным, а взгляд – твердым. Голубые глаза неторопливо обвели зал, задерживаясь на лицах, и, наконец, остановились на Перли.

Дансмор выдержал ее взгляд. Несколько секунд он смотрел ей прямо в глаза, а потом заговорил.

– По-моему, это просто жестоко. Разве это такой страшный грех? Неужели вы хотите, чтобы она носила позорную метку только потому, что хочет лучшей...

– О, Салли, Салли! – вскрикнула Агнес Когсвелл и вскочила с места с растрепанными волосами и дикими глазами.

Она бы бросилась к Салли, чтобы утешить ее, но Джерри удержал ее.

– Что он с тобой сделал, Салли? – рыдала она.

– Из чистого сочувствия, – сказал Перли, выпрямившись и пожимая плечами, – я взял на себя заботу о чужом ребенке.

Он слегка наклонился вперед, обращаясь ко всем в зале, голос его стал крепче и звучнее:

– Я пообещал найти для него дом. И теперь вы...

– Он не говорил, что собирается ее продать, – всхлипнула мать Салли, полная светлолицая женщина, раскрасневшаяся от гнева. – Бедное дитя... Бедная девочка...

Она зарыдала и уронила голову на плечо мужа. Он не пошевелился. Салли сидела прямо, не проронив ни слезинки, твердо глядя на Перли.

– А деньги-то тебе достались, дитя? – спросила Ма.

Салли повернулась к Ма.

– Мне? – Она вновь посмотрела на Перли и коротко рассмеялась.

– Ни гроша. – Дэн Роуз медленно поднялся со своего места.

Он был высоким, сутулым – словно всю жизнь провел в поле, склонив голову, чтобы солнце не било в глаза.

– Ни гроша, – повторил он. – Он использовал свою власть, чтобы мы и дальше платили.

Слова давались ему с трудом.

– Я дурак. Надо было тогда дать себя застрелить. Я думал, смогу вытащить Салли. Спасти. Но теперь все кончено, и я скажу как есть: этот человек – дьявол. Салли не единственная, кто делала, что он велел. В Харлоу почти не осталось тех, кто может с гордостью назвать себя мужчиной.

Дэн Роуз исподлобья смотрел на Перли. Тот склонил голову набок и сказал небрежно:

– Сядь, Дэн. Не позорься.

Роуз не шелохнулся.

Перли впился в него взглядом.

– Садись, – приказал он.

Роуз не двинулся. Рядом с отцом медленно поднялась Салли, гордо подняв голову, словно стараясь отгородиться от любопытных взглядов. Она была почти с него ростом, ее фигура под джинсами и свободной рубашкой все еще хранила следы недавних родов. Мать потянула ее за рукав, но Салли осталась стоять.

Тогда встал Сэм Пэрри, прямой как струна, несмотря на возраст.

– Один раз они меня уже чуть не прикончили, – сказал он. – Могут теперь добить.

Маджетт схватился за пистолет.

– А что, по-вашему, я должен был делать с этим ребенком? – с раздражением спросил Перли, окидывая взглядом зал.

– Эмми... Бедная Эмми... – простонала Агнес Когсвелл.

Фрэнк Лавлейс молча поднялся на ноги. Джон дернул Мими за локоть, чтобы и она встала с Хильди.

И тогда все заметили: доктор Хастингс все еще стоял у стены, невозмутимо наблюдая за происходящим.

Сэм Перри улыбнулся.

Молчание затянулось. Дэн Роуз стоял перед Перли, не отводя взгляд. Его жена ерзала на стуле, беспокойно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Наконец она вскочила и крикнула:

– Он ничего ей не дал за все, что ей пришлось пережить! Ничего – кроме ребенка... И даже это потом обернул против нас. А как только девочка родилась, он и ее отобрал!

В зале поднялся ропот, люди начали переглядываться и шептаться.

– Приехал сюда, – продолжала мать, – со своей звериной ухмылкой. С первого дня – глаз с Салли не спускал, а она молодая, упрямая, с характером. Ни с кем не соглашалась. А он – важный, при деньгах и знал, чего хочет. Наша Салли пошла за ним как зачарованная, будто он из сказки... Не думайте, мы пытались ее воспитывать как надо...

Перли выпрямился во весь рост, не дав матери договорить.

– Подождите минутку. Давайте проясним один момент. Этот ребенок – не мой, – сказал он. – Я приехал в Харлоу ровно за двести восемьдесят дней до того, как она родилась. Можете пересчитать. Доктор вам подтвердит: человеческая беременность длится именно столько. Вы переоцениваете мои способности. Ни один человек не смог бы за один день – от рассвета до заката – приехать в новый город, найти Салли Роуз, соблазнить ее и зачать ребенка. Приятно, конечно, что вы во все это верите, но это просто невозможно. А девочка родилась с нормальным весом – значит, срок был полный. Так что это обвинение не выдерживает никакой критики. Вам стоит придумать что-нибудь посолиднее.

Он пожал плечами, и на его лице появилась самодовольная улыбка.

– Хотя, не стану скрывать, с Салли Роуз у меня действительно кое-что было. Девка она боевая, пусть и молодая. Ее ничему не пришлось учить – она все уже знала. Взгляните на нее сами.

Головы повернулись в сторону Салли. Она выпрямилась еще больше и выдержала взгляд Перли не моргая. Щеки ее пылали, но взгляд был непреклонен.

– Посмотрите на нее, – повторил Перли. – Какой мужчина из плоти и крови смог бы устоять?

Миссис Роуз стояла, сжав кулаки. Лицо у нее дрожало.

– А потом... потом... – Договорить она не смогла.

Перли покачал головой и с преувеличенным сожалением произнес:

– Как бы то ни было, я предложил поступить по совести...

– По совести?! – закричала мать. – Ты предложил убить беззащитного младенца, а не жениться на ней! Одно зло на другое!

– Девушка не должна выходить замуж за мужчину, который старше ее почти на тридцать лет, – сказал Перли тихо.

В зале поднялся глухой ропот, люди перешептывались и встревоженно оглядывались.

Перли стоял под городским гербом, не говоря ни слова.

Ма, опираясь на трости, с трудом поднялась и ухватилась за спинки стульев впереди.

Лицо Перли темнело все больше.

Джон бросился к Ма, чтобы поддержать ее.

– А что же с той четырехлетней блондинкой, которую ты обещал на следующую неделю? Что с амбаром и крутым пастбищем? – выкрикнул он.

– Что ты собирался со всем этим делать? – гневно спросила Ма.

– Тишина! – заорал Перли. – Вы ошибаетесь. Все вы ошибаетесь! Вы ничего не понимаете. Я всего лишь один человек... всего лишь...

– А я говорю – мы слишком долго все понимали и молчали! – пьяно выкрикнул Микки, притягивая к себе Агнес.

– Я ничего не нарушал! – выкрикнул Перли. – Не делал ничего противозаконного. Какое право вы имеете судить меня? В чем обвиняете? В том, что у меня есть идеалы? В том, что я организовал воскресную школу? В том, что влюбился в...

Со своих мест молча поднялись Уолтер Френч, затем Артур Стинсон и Эзра Стоун.

Перли начал бледнеть.

– Эзра... – прошептал он.

Люди поднимались один за другим. Шорох перерос в гул голосов.

Перли стоял, словно окаменевший, наблюдая, как внизу разрастается смятение.

– Запомните одно, – произнес он низким голосом, перекрывавшим шум. – Все, что я сделал, я сделал лишь потому, что вы мне это позволили.

Окинув прощальным взглядом жителей Харлоу, он резко развернулся и стремительно направился к боковому выходу. Дикси торопливо последовала за ним.

Перли не успел сделать и шести шагов, как толпа бросилась в проходы с криками и угрозами.

И тут он замер на месте как вкопанный.

На фоне флага штата Нью-Гэмпшир стоял Боб Гор в своей обычной мятой джинсовой рубашке и старых «ливайсах». Он держал пистолет обеими руками и точно так же, как целил в окно спальни Хильди, направлял ствол на Перли.

С другой стороны сцены, со стороны американского флага, проворно выскочил Маджетт. Все увидели, что его пистолет тоже наготове.

Гор отвел пистолет от Перли и направил на Маджетта.

В зале воцарилась мертвая тишина, как будто воздух мгновенно сжался. Несколько долгих секунд никто не шелохнулся. Перли смотрел на Гора, а Гор и Маджетт уставились друг на друга, словно оценивая, кто выстрелит первым.

Внезапно Дикси промчалась по воздуху рыжей молнией и с разбега вцепилась Гору в плечо. Рука с пистолетом взметнулась вверх, раздался выстрел. Городской герб разлетелся на мелкие кусочки и рухнул на сцену в облаке гипсовой пыли. Гор заорал и повалился, катаясь по полу, стараясь оторвать от себя злобно рычащую собаку. Маджетт двинулся за ними, держа шерифа на мушке.

Прогремел еще один выстрел. Закричали дети. Маджетт вскрикнул и выронил пистолет, тот упал на сцену с глухим стуком.

– Рэд! – крикнул Перли и бросился вперед, протягивая руки к Маджетту.

Но вместо того чтобы остановиться и помочь ему, он проскочил мимо, спрыгнул со сцены и скрылся за кулисами. Дикси, услышав второй выстрел, бросила Гора и помчалась за Перли.

В зале поднялся крик. Маджетт стоял бледный, как стена, зажав правую руку. Кровь просачивалась сквозь рукав и капала на пол. Гор, пошатываясь, поднялся и начал шарить по полу в облаке пыли, отыскивая оружие.

Эзра Стоун с пистолетом наперевес забежал на сцену, перескакивая через две ступеньки, и кинулся к кулисам, где исчез Перли.

Гор наконец нашел пистолет и бросился следом. Несколько мужчин от толпы ринулись к выходам.

Маджетт держался за окровавленную руку, глаза его остекленели от страха. Беременная жена кое-как пробралась к нему, но остановилась в нерешительности, боясь даже прикоснуться.

15

Когда прогремели выстрелы, многие в зале инстинктивно попадали на пол. Теперь они осторожно поднимались, ощупывали друг друга, чтобы убедиться, что все целы. Все говорили одновременно. Агнес рыдала навзрыд. Мими прижимала к себе Хильди – та проснулась в слезах от выстрелов. Джон молча обнял Ма за плечи.

Распахнулись двустворчатые двери в конце зала, и внутрь ворвался поток холодного воздуха. Ма вытащила из груды поваленных стульев пальто и костыли, и семейство Мур неторопливо двинулось к выходу. У дверей они замерли, увидев странную картину: вместо того, чтобы идти по домам, люди, словно завороженные, пересекали площадь и шли к дому аукциониста.

Дом был освещен так ярко, будто там собирались играть свадьбу или устраивать бал. Свет заливал почти всю Центральную площадь. Горели все окна, даже в амбаре. Свет шести прожекторов, выставленных на газоне, отражался от свежей белой краски и создавал ледяное мерцание на резном карнизе под крышей. Эту почти игрушечную картину нарушали только дрожащие черные тени голых кленов. А над всем этим, как всегда, неугомонно вертелась на флюгере выгнутая фигурка рыси.

Муры тоже пошли к сияющему огнями дому. Боб Гор выкрикивал, обращаясь к толпе:

– Назад! Всем отойти!

Муры присоединились к толпе зевак. Боб Гор, Эзра Стоун и Том Пулвер осторожно подбирались к дому с пистолетами наготове. Пригнувшись, они перебегали от куста к кусту, прячась за тисами и жимолостью, укрываясь в густой тени деревьев.

– Всем отойти! – снова крикнул Гор, обернувшись. – Он может быть вооружен!

Люди в первых рядах инстинктивно отступили на шаг-другой.

– Кто? Перли? – спросил Джон.

– Эзра уверяет, что он там, – хмуро ответил Сэм Пэрри.

Со стороны пожарной части прибежал Иэн Джеймс с мегафоном в руках. Он взглянул на залитый светом дом, потом на собравшихся людей, поднял мегафон и рявкнул:

– Перли Дансмор! Выходи с поднятыми руками!

Усиленный мегафоном голос разнесся по всей площади, словно звучал со всех сторон сразу.

В отблесках множества огней дом словно дрожал в застывшей неподвижности ночи. Рысь на флюгере вертелась то в одну, то в другую сторону, с верхушек кленов срывались и падали последние листья.

Люди ждали, напряженно вглядываясь в светящиеся окна.

– Пошли, вытащим его! – выкрикнул пронзительный голос с края толпы.

Все обернулись. Это был Джимми Кэрролл – исхудавший и мрачный, в старой джинсовой куртке. Его никто не видел с тех пор, как он устроил Эмми в пансион и исчез вместе с оставшимися детьми.

– Джимми! – вскрикнула Агнес.

Он побежал к дому, развернулся у крыльца и прокричал:

– Я убью его! За Эмми.

– Не смей! – крикнул Боб Гор. – Стой!

Он бросился к крыльцу, размахивая руками, чтобы остановить Кэрролла. Тот с дикими воплями подпрыгнул и плечом отпихнул шерифа, чуть не сбив его с ног.

Гор пошатнулся и остановился.

Кэрролл дернул за ручку, тяжелая входная дверь распахнулась. Он исчез в доме, и вскоре оттуда донесся звон разбитого стекла.

– Идем! – крикнул Когсвелл, вырываясь от Агнес, но сам остался стоять, оглядываясь по сторонам.

Люди заволновались, задвигались, засуетились, но никто не решался двинуться первым.

Внезапно их остановил крик, пронзительный, дикий, как визг раненой лисицы. На крыльцо вбежала Молли Такер, резко повернулась к людям и со всего размаху ударила ладонью по деревянным перилам. Хрупкая, смуглая, в потертом синем пальто, из которого нелепо торчали тонкие запястья и щиколотки, – она выглядела так, будто любое движение могло сломать ее. После того как ее младший сын утонул в колодце, родные не пускали ее в город. А теперь она стояла на крыльце, и ее крикливый, срывающийся голос взвивался над площадью. Разобрать слова было почти невозможно – только чувства: страх, отчаяние, что-то невыносимое.

Из толпы выскочил Микки. Он взлетел по ступеням, минуя Молли, и исчез за дверью. Вслед за ним побежали Артур Стинсон и Фрэнк Лавлейс. Иэн Джеймс и Эзра Стоун переглянулись и начали подниматься размеренно, но без колебаний.

Джон отстранил руку Ма и тоже пошел к дому. На ступеньках крыльца уже теснились десятки человек, напирая друг на друга, стараясь попасть внутрь. Некоторые рванули в обход – искать другие входы.

Боб Гор кричал, размахивая пистолетом, лицо его исказилось от отчаяния, но на Центральной площади стоял такой шум, что все его попытки защитить дом аукциониста имели смысла не больше, чем немое представление.

Джона подталкивали сзади, и он уже не мог остановиться, с тревогой поглядывая на оружие в руках Боба Гора. В конце концов Гор сдался, покачал головой и отвернулся. В окнах уже метались тени, десятки темных силуэтов пересекали залитые светом комнаты.

Оказавшись внутри, Джон вырвался из людской толпы и остановился. Дом сильно преобразился с тех пор, как он видел его в последний раз. Сочные тона восточных ковров на отполированных дубовых полах сменили линолеум Амелии, а изящная хрустальная люстра висела там, где прежде был розовый стеклянный светильник. Повсюду был свет и теплый блеск дорогого дерева.

Джон поднялся по широкой лестнице, перепрыгивая через три ступени. Его шаги заглушал ковер благородного темно-синего цвета, пальцы скользили по массивным темным перилам.

Он добежал до двери в конце коридора второго этажа, рывком распахнул ее и очутился в спальне. Встроенная подсветка у плинтусов мягко освещала белые стены. Джон медленно огляделся: кровать с зеленым бархатным покрывалом, дубовый комод, небольшой расписной столик со стулом. Он крадучись подошел к платяному шкафу, дернул за ручку. Внутри на плечиках висел ряд темных костюмов. Джон тронул их рукой, костюмы беззвучно заколыхались. Под ними стояли три пары туфель. Джон уставился на обувь, словно ожидая, что в ней вот-вот материализуется Перли.

Краем глаза он уловил движение и резко обернулся – в дверном проеме скользнула фигура в темно-зеленом. Джон выбежал в коридор, крикнул. Обернувшийся человек с побелевшим от испуга лицом оказался Уолтером Френчем.

Джон подошел к следующей двери и дернул ее. За ней была ванная комната, вся ослепительно-белая: ванна на изогнутых ножках, гладкие стены, четыре яркие лампы под потолком. На выходе Джон почти врезался в пробегавшего мимо человека. Это был Том Пулвер. Они оба отпрянули, посмотрели друг на друга, словно не узнавая, осторожно разошлись и побежали в разные стороны.

Джон метался от двери к двери, пока не остановился в очередной спальне. Он тяжело дышал, глаза слезились от напряжения.

Дэн Роуз сдирал занавески с окон, довольно ворча, когда рвалась шелковистая ткань. Карниз с грохотом рухнул на пол.

Джон с раздражением пнул упавшие занавески и осмотрелся. Роуз ушел в соседнюю комнату, а Джон заметил знакомый туалетный столик – темное отполированное ореховое дерево куда больше соответствовало этой изысканной обстановке, чем скромной спальне у него дома. Джон отвернулся и, опершись в дверной проем, изо всех сил вцепился в косяки, будто стараясь удержать кипевшую внутри злость.

Из спальни напротив выскочил Когсвелл.

– Он ушел! – закричал Джон. – Микки, он ушел?

Микки покраснел от злости.

– Я его найду, – пообещал он.

– Проклятье...

Они уставились друг на друга с растерянными лицами.

Без малейшего предупреждения, без единого щелчка в доме погас весь свет. Наступила гнетущая тишина, будто с электричеством исчезла сама жизнь.

Раздался пронзительный женский голос:

– Он здесь!

В темноте что-то упало с глухим зловещим стуком, и тотчас послышался чей-то испуганный вскрик.

Джон попятился, вернулся в спальню, из которой только что вышел. Бледного света от двух прямоугольников окон хватало, только чтобы разглядеть очертания комнаты. Джон уперся спиной в подоконник и замер.

Когда глаза привыкли к полумраку, ему показалось, что у противоположной стены неподвижно стоит темная фигура. Джон хотел было заговорить, но вспомнил, что только что обошел всю комнату, и она была пуста. Во рту пересохло.

Фигура не шевелилась. Джон начал медленно, крадучись, двигаться вдоль стены к двери. Почти незаметно силуэт тоже сдвинулся к выходу. Джон остановился. Фигура замерла. Он снова сделал шаг – силуэт снова последовал за ним.

Джон резко бросился на незнакомца. Мускулистые руки обхватили его, и он рухнул на пол, уткнувшись лицом в шею противника. Они покатились, ожесточенно пиная друг друга и хрипя. Неожиданно человек схватил Джона за горло.

– Пусти меня, – сказал он почти спокойным приказным тоном. – Что ты делаешь, черт возьми?

Джон инстинктивно разжал руки.

А потом, сам не понимая, как это произошло, обнаружил, что лежит на спине и словно выплывает из глубокого сна, пытаясь унять резкую боль в затылке. Джон с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, направился к темному проему двери. Человек исчез. Джон споткнулся о порог и навалился на перила лестницы.

– Я его упустил. Я его упустил, – простонал он.

– Упустил? – переспросил кто-то. – Хочешь сказать, он здесь?

Пытаясь прийти в себя, Джон перевалился через перила и заглянул вниз, в темную пропасть холла.

– Не знаю. Откуда мне знать?

В холле внизу замелькали пятна карманных фонариков. Кто-то крикнул: «Свечи!», и вскоре люди стали подниматься по лестнице, прикрывая ладонями слабые огоньки.

Джон медленно спустился вниз, заглянул в гостиную. В мерцающем оранжевом свете газет, пылающих в камине, Фрэнк Лавлейс методично ломал сосновое кресло-качалку и кидал обломки в огонь.

– Здесь человек сто, – сказал Фрэнк своим низким глубокими голосом.

– Перли не настолько глуп, чтобы прятаться в собственном доме, – отозвался Дэн Роуз.

– Тогда что мы здесь делаем? Проклятье! – воскликнул Артур Стинсон.

Он смахнул со столешницы каминной полки подсвечники и безделушки, они с грохотом посыпались на кафель у очага.

– Хороший вопрос, – серьезно сказал Лавлейс, швырнув массивное сиденье кресла в огонь.

Джон развернулся, на противоположной стороне холла семь свечей освещали столовую. Фанни Линден и Дженис Пулвер рылись в ящиках буфета. Джон подошел поближе и увидел, что они складывают в сумку столовое серебро.

– Фанни... – прошептал он.

Она повернула к нему свое луноподобное лицо.

– Все равно все краденое, разве нет? – произнесла она сухо.

Дженис Пулвер внимательно рассматривала вилку в руке, не удостоив Джона вниманием.

– Он же оставил свет и дверь открытой, правда? Валяйте, ищите его, если считаете, что он такой глупец, – заявила она, швыряя вилку в сумку. – А я и так довольна.

– И они тоже. – Фанни кивнула в сторону прихожей.

Уолтер Френч застрял в проеме входной двери с громоздким мягким креслом, не в силах протиснуться наружу. За его спиной в холле уже толпились люди, ворчали, пытались выбраться. Джейн Коллинз медленно спускалась по лестнице, шаря ногами по ступеням, – тяжелая стопка зеркал и картин в роскошных рамах заслоняла ей обзор. Агнес Когсвелл и Джерри тащили огромный обеденный стол. Старая Аделина Файет с привычным благородным спокойствием стояла у двери, нагруженная парой серебряных канделябров.

Внезапно сверху донесся шум – расталкивая людей, вниз по лестнице пробирался Джимми Кэрролл.

– Что вы творите?! – крикнул он, хватая Джерри за воротник. – Где Перли? Вам что, наплевать?

Люди замерли, повернув головы и пытаясь что-то разглядеть в тусклом свете. Сэм Пэрри прислонился к стене у подножия лестницы.

– Он здесь, – не отступал Кэрролл.

– Откуда ты знаешь? – спросил Пэрри.

– Он не мог уйти, – сказал Кэрролл, выпуская Джерри.

Он оглядел недоверчивые лица и покачал головой. Возле камина в холле заметил металлическую корзину, битком набитую письмами и журналами. Взял со стола горящую свечу и бросил в корзину. С шумом, похожим на шорох ветра, бумага вспыхнула. Лицо Кэрролла в отблесках пламени будто расплывалось, становилось то ярче, то темнее. Он толкнул корзину ногой, и та покатилась по полу прямо к толпе.

– Выкурим его! – заорал он, когда люди отпрянули. – Выкурим гада!

Джон стоял и смотрел, как огонь пожирает бумагу. В считаные минуты весь холл затянуло дымом. Раздались крики: «Пожар!» – и люди ринулись к двери, перекрикивая друг друга. Они кашляли и толкались, двигались черепашьим шагом, но не выпускали из рук стулья, коробки с посудой, охапки белья и одежды.

Джон поднял голову. Хрустальные подвески люстры отражали золотой свет – в их гранях плясали отблески пламени горящей корзины. Каждый вечер аукционер проходил под этой величественной сверкающей громадиной. Джон дотянулся, схватил горсть хрустальных подвесок и сорвал их. Пока он протискивался сквозь толпу к выходу, люстра дрожала и звенела диссонансом ему вслед.

В гостиной Артур Стинсон поливал бензином из большой канистры диван и подушки. Роуз и Лавлейс стояли рядом с мрачными лицами, безвольно опустив руки.

Кто-то закричал: «Выкурим его!», оттолкнул Джона в сторону и ворвался в гостиную. Стинсон выпрямился, не выпуская канистру из рук.

– Посмотрим, как тебе это понравится, Перли! – заорал новоприбывший, и по перевязи на руке Джон узнал Сонни Пайка.

Снаружи, через дорогу от дома, вытянулась цепочка тех, кто не решился зайти внутрь – в основном женщины с детьми. Мими опустилась на корточки, прижимая к себе спящую Хильди. Ма опиралась на костыли неподалеку.

– Джонни! – с облегчением позвала Мими, увидев его.

Она осторожно перехватила Хильди и спросила:

– Джон... что там происходит?

Он не ответил сразу. Повернулся к дому, сунул руки в карманы, пытаясь сдержать дрожь. Правой рукой сжал ледяные хрустальные капли, оставшиеся от люстры.

– Там больше никого нет, – глухо произнес он. – Один хлам.

– Ты в этом уверен? – тихо сказала Мими, глядя, как люди, нагруженные чужим добром, выходят из дома и вливаются в толпу.

С черного хода выбежали Том Пулвер и Артур Стинсон с красными канистрами в руках.

В окнах столовой мелькнул слабый отблеск света. Он погас и тут же вспыхнул снова, на этот раз с характерным рыжим оттенком пламени. Через несколько секунд резко вспыхнуло в окне гостиной – языки пламени метались по комнате, цепляясь за шторы, и ползли дальше, от стены к стене.

Боб Гор бросился через газон к пожарной части. Там горел свет, двери были распахнуты настежь. Внутри, словно забытые всеми, стояли скорая Перли и два больших пожарных автомобиля, купленных на деньги с десятков ежегодных аукционов.

– Быстрее! – крикнул Гор.

Никто не двинулся с места.

Гор обернулся к людям. В мерцающих отблесках пламени он мог различить только силуэты, но они замерли неподвижно, будто окаменев. Он постоял несколько секунд, устало опустил руки и поплелся обратно.

Вся гостиная полыхала желтыми языками пламени, тонкие занавески в столовой взорвались фейерверком искр. В окнах второго этажа сквозь темные стекла заплясал золотистый свет.

– А вдруг он все еще там? – прошептала Мими, прикусив костяшку пальца и крепче прижимая к себе спящую Хильди.

– Его там нет, – сказал Джон, задыхаясь от злости. – Все это зря.

– Но если он там? – не унималась Мими.

Амбар тоже занялся огнем, но люди все еще бегали туда, выносили водяные насосы, сепараторы и газонокосилки. Языки пламени появлялись во все новых окнах. Тишину нарушали лишь шаги людей и приглушенный гул пожара. Люди сбивались плотнее, почти прижимаясь друг к другу, и завороженно наблюдали, как огонь пожирает дом.

– Вот он! – закричала Салли Роуз. – Он в доме! Он там!

Но потом снова наступила тишина, в которой казалось, будто единственное, что осталось внутри, – это огонь и дым, отражающиеся в мутных стеклах.

И вдруг все они заметили. В слуховом окне чердака, еще не тронутом огнем, что-то зашевелилось – то ли тень, то ли призрак. На фоне черного окна угадывался силуэт человека: руки, плечи. Бледные пальцы скользили по оконной раме, ощупывали стекло, пытаясь с какой-то ритуальной медлительностью открыть окно. Оно не поддавалось.

Фигура резко выпрямилась и с силой ударила ногой в нижнюю часть окна. Стекло разлетелось вдребезги, осколки посыпались на крышу веранды. Все ясно увидели грубую, изрезанную желтую подошву рабочего ботинка.

Дым повалил из пролома, и уже через мгновение в мансарде мелькнул золотистый отблеск пламени. Темная тень, обмякнув, прислонилась к раме. Позади что-то вспыхнуло. В коротком всполохе горожане разглядели зеленую рабочую одежду и могучее телосложение человека – и поняли, что это был он. Тот, кого они искали. Белым пятном оказалось полотенце, намотанное на голову.

– Лестницу! – закричал Сэм Пэрри. – Кто-нибудь, тащите лестницу!

Он рванул было к пожарному депо, но остановился и оглянулся в поисках помощи. Боб Гор промчался мимо и свернул за угол в сторону сарая. Все остальные не сдвинулись с места.

Клубы дыма окутывали крышу вокруг слухового окна. Тут и там огненные языки сбегали по крутому скату крыши и гасли. Огненный столб с треском вырвался наружу и взметнулся в небо.

В ровном свете яркого пламени белое полотенце выделялось особенно резко, а силуэт в окне казался черной выжженной тенью. Фигура медленно подняла обе руки, развернув ладони наружу. Кулаки забили по верхней раме, расшатывая стекла, и наконец один из стеклянных квадратиков треснул. Замотанная голова высунулась в пролом за глотком воздуха, но дым тут же потянулся следом, закружился тугими кольцами, обвивая лицо.

Лишь тогда кто-то заметил Боба Гора – он карабкался по лестнице на плоскую крышу веранды прямо под окном. Иэн Джеймс следовал за ним, вдвоем они втащили деревянную лестницу на крышу и приставили к подоконнику мансардного окна.

Молли Такер выкрикнула ясно и четко:

– Да пусть он сгорит!

Фигура в окне все еще тянулась к створке. Боб Гор начал подниматься по лестнице, за поясом у него болтался топор. Едва он сделал пару движений, в толпе началось волнение.

– Стой! – закричал Джимми Кэрролл. – Пусть горит!

Гор замер и обернулся к толпе.

– Вытащи его, – подбодрила Ма.

В дрожащем свете она казалась абсолютно древней и очень усталой.

Выстрел резанул тишину, как плеть, – и вся Центральная площадь замерла. Остался только рев огня, пожирающего крышу.

Гор обернулся и начал сползать вниз по лестнице.

В окне застыла фигура. Человек стоял прямо, упираясь руками в деревянную раму.

– Лезь же! – заорал Сэм Пэрри.

Гор повис на нижней перекладине. По лестнице двинулся Иэн Джеймс, подталкивая Гора перед собой.

Они не успели подняться и до середины, как грянуло сразу несколько выстрелов. Четыре или пять, стреляли со всех сторон почти одновременно. Уцелевшие стекла в высоком мансардном окне разлетелись вдребезги. Фигура в проеме зашаталась, медленно осела, цепляясь за острые края разбитого окна, и исчезла внутри дома.

Боб Гор подошел к краю крыши и обернулся к толпе. Люди стояли перед ним – молча, без движения, с каменными лицами. Оружия в темноте видно не было, все смотрели на пылающий дом с пустым черным окном.

Гор развернулся и полез вверх по лестнице. Добравшись до окна, он ударил по раме топором – старая древесина треснула, и наружу вырвался густой клуб дыма. Он закашлялся, пригнулся, затем глубоко вдохнул, перекинул ногу через подоконник и нырнул в комнату.

Руки и ноги тела в когда-то аккуратной зеленой спецовке болтались, не давая ухватиться как следует. Наконец ему удалось закинуть руки на одно плечо, а ноги – на другое. Джеймс придерживал лестницу снизу, и Гор начал спускаться со своей ношей.

Тело раскачивалось из стороны в сторону, и полотенце, обмотанное вокруг головы, пропитанное кровью и ставшее ярко-алым, начало сползать. Когда Гор добрался до нижней ступени и аккуратно опустил тело на крышу веранды, полотенце совсем ослабло и свалилось.

Волосы были не черными и кудрявыми, а прямыми, шелковистыми, каштановыми. Глаза, остановившиеся навеки, – не темными, а серо-голубыми. Перед ними лежал Микки Когсвелл.

С глухим треском пламя пробилось сквозь крышу амбара. Огонь взвился вверх бесконечным столбом, сливаясь с пламенем дома. Постепенно и дом, и амбар утонули в оранжево-красном сиянии, сквозь которое еще угадывались очертания несущих балок.

Жители Харлоу не стали дожидаться, пока балки переломятся и рухнут, складываясь крест-накрест, превращая особняк Перли Дансмора в черную груду пепла. Собравшись семьями, люди медленно покидали площадь.

Джон взял Ма под руку и повел к грузовику. Мими шла сзади, прижимая к себе Хильди.

Ма выдернула руку и, тяжело опираясь на трости, зашагала сама.

– Стояли, значит. Микки Когсвелл... а вы все стояли.

Мими обняла Хильди еще крепче.

– Мы любили Микки, – тихо сказала она. – Мы не знали...

Ма вдруг резко остановилась, перегородив им дорогу.

– Вы что, теперь богами себя считаете? – выкрикнула она. – Стоите и смотрите, как живого человека сжигают? И молчите?!

Джон остановился.

– Я не стрелял в него, Ма, – процедил он сквозь зубы.

Ма вскинула трость в сторону дома.

– А чего ж ты туда не полез, раз не стрелял?

– Джон защищал нас, Ма.

Мими осторожно коснулась руки старушки.

– Нет, – резко сказал Джон. – Я хотел, чтобы Перли умер.

Ма опустила глаза. Чуть согнувшись, оперлась на костыли.

– Джонни... – ее голос дрожал, – я тоже этого хотела.

Ма глубоко вздохнула, подняла голову и шагнула вперед. Слезы катились по ее щекам, собираясь в морщинах.

– Остановить его мы могли лишь с помощью правды. Теперь и ее у нас нет.

Джон помог Ма забраться в промерзшую машину. Мими устроилась рядом, держа на руках Хильди. Джон завел двигатель. Машина задрожала, постепенно наполняясь теплом. Никто не сказал ни слова.

Наконец повалил долгожданный снег. Крупные мокрые хлопья снега кружились в холодном воздухе, с легким шипением исчезая в тлеющих углях пожара. Они ложились на грубый брезент, укрывавший лицо Микки. Опускались на плечи горожан, медленно расходившихся с площади. За городом, на холме Констанс-Хилл снег ложился плотно и быстро: засыпал деревья и крыши, заметал хрупкий лед пруда, укрывал промерзшую землю. И где-то в этой безмолвной ночи снег, должно быть, падал и на аукциониста.