У страха запах корицы

Наташа Эстрани
У страха запах корицы

Камилла всегда думала, что её демоны – это просто метафора. Но однажды она узнаёт, что духи и боги существуют. Одни едят детей и туристов, другие продают цветы и пекут круассаны.

Уверенная, что сходит с ума, Камилла сбегает в первый попавшийся город у моря. Кошмары следует за ней, как и странный мужчина с пронзительным взглядом. Они приводят девушку на работу в пекарне для богов – и в новый удивительный мир, где магия перемешивается с мукой и сахаром, ужасы прячутся за чудесами, а сон разума действительно рождает чудовищ.

Однако Камилле придётся не просто искать своё место в этом мире. Кто-то жестоко убивает божественных клиентов пекарни. И когда Камилла обнаруживает себя над очередным трупом, она понимает, что причастна к этому самым непосредственным образом...

Копирование, тиражирование и распространение материалов, содержащихся в книге, допускается только с письменного разрешения правообладателей.

Глава 1

Я могла бы поклясться, что камеру у меня из рук вырвала горгулья. Из всех возможных способов лишиться лучшего друга, куска сердца и третьего глаза, стоя на мосту над Дунаем, мне достался самый экзотический. Эта сцена могла навсегда застыть в памяти, мешал лишь один нелепый нюанс: горгулий не существует.

Сентябрь всегда топил меня в тоске и меланхолии. Даже обещание золотой осени не могло вытеснить предчувствия сырости, холода и той тягостной серости, в которую Москва погружалась стремительно и неотвратимо. В тот раз сентябрь не изменил своей привычке: осень ворвалась в город прямо первого числа. Солнце тут же бесследно исчезло с небес, а дождь поливал улицы и днём, и ночью, очевидно, стремясь как можно скорее восстановить справедливость и наконец-то накапать море где-то в пределах МКАДа. На этом фоне путешествие в Будапешт выглядело не только бессмысленной роскошью для безработного маркетолога, но и последней отчаянной попыткой хоть немного продлить лето.

Разочарование поджидало меня и за этим углом: дождь прибыл в Будапешт с нами вместе. Первое время мы с Катей ещё старались весело прыгать по лужам, но вскоре продрогли, а к третьему дню окончательно раскисли. Чудеса архитектуры не приносили счастья, прогулку на остров Маргит омрачила утрата Катиного кошелька, ну а потом случилось самое страшное: мой фотоаппарат, мой лучший и самый любимый друг, отправился в последнее путешествие с моста через Дунай неподалёку от Будайской крепости, унося с собой на дно бесчисленное количество фотографий птиц на фоне туч.

Катя горячо убеждала меня, что во всём виновата чайка, – таких огромных чаек, как здесь, я до сих пор не встречала, и почти любая без особых усилий могла бы унести и камеру, и меня саму. Но память твердила другое: чаек, похожих на каменных собак с драконьими крыльями, не бывает.

Но и горгулий не бывает тоже – и это достойный аргумент, чтобы остановить свой гнев на чайке.

А впрочем, какая разница – виновата в любом случае я сама. Мало ли что там мне померещилось в секунду кромешного ужаса, не могу же я всерьёз поверить в горгулью. Хотелось обливаться слезами с утра до ночи, и зачем теперь нужны все эти путешествия – было абсолютно неясно. Кажется, впервые в жизни я мечтала как можно скорее вернуться домой, лежала в сторону аэропорта и не собиралась шевелить даже пальцем.

А чтобы поездка стала абсолютно невыносимой, в предпоследнюю ночь в моём номере обнаружился незнакомый мужчина. Я всегда предпочитала вести строгий учёт мужчин в своей спальне, но как там оказался этот – понятия не имела. Когда среди ночи я внезапно проснулась в приступе беспричинной тревоги, он с крайне загадочным видом стоял у изножья кровати, задумчиво взирая на меня пронзительными светлыми глазами.

Гость был похож одновременно на Джуда Лоу, Дэвида Теннанта и Тома Хиддлстона, то есть на всех моих любимых мужчин разом, поэтому мне понадобилось секунд десять, чтобы поверить в реальность происходящего, и только потом изо всех сил заорать. Он абсолютно не сопротивлялся и молчал, как рыба, когда я гневно выталкивала его из номера прочь, чем взбесил ещё сильнее, и смотрел даже немного удивлённо, будто все предыдущие женщины, к которым он вламывался, реагировали иначе.

Конечно, мне стоило быть хоть немного умнее и запираться на ночь, но вопросы имелись и к администрации гостиницы, позволяющей кому попало входить в незапертые двери. На прощание я швырнула в незнакомца испепеляющий взгляд, и за мгновение до того, как дверь захлопнулась, мне показалось, что из-под джинсов у него торчат гусиные лапы. Не веря сонным глазам, я снова высунулась в коридор – но след ночного гостя уже безнадёжно простыл.

Разумеется, после этого я не только заперлась на замок, но и едва подавила желание забаррикадировать дверь шкафом – и всё равно до самого утра заснуть не смогла.

Завершилось путешествие совсем по-дурацки: по дороге из аэропорта я дремала на заднем сиденье такси, когда на меня с небес свалилась квартира. Как альтернатива метеориту – неплохо, а в остальных отношениях – так себе.

– Привет, – жизнерадостно воскликнула тётя Лиза в телефоне. – Я точно помню, что ты умеешь пользоваться какими-то сайтами, где сдают недвижимость.

– Привет, – вежливо отозвалась я.

– Привет. Камишка, ты только представь, мне наконец-то предложили должность директора филиала в Воронеже. Я подумала, что Воронеж, конечно, не Париж, но это такая возможность!

Тётя Лиза так щебетала, что я невольно представила себе, как она стоит в малиновом берете, обняв багет, а за спиной у неё – Эйфелева башня прямо посреди Воронежа.

– Воронеж, в принципе, не так уж далеко от Парижа, – покладисто согласилась я.

– Вот. Ты всегда меня понимаешь. И я решила: если уезжать надолго, то не бросать же пустую квартиру, это же какие деньжищи можно с неё получить. Да?

– Да, – рассеянно предположила я, скользя взглядом по череде фасадов вдоль Кутузовского проспекта, сливающейся в один бесконечный дом.

– Я закинула ключи в твой почтовый ящик. Там прибрано, ценное я отвезла к подруге, но всё равно надо, чтоб люди нашлись приличные...

– Тёть Лиз, какие ключи? – Чувствовать неладное было уже поздно, но я наконец почувствовала.

– От квартиры. – В трубке что-то зашуршало, запищало, и тётя Лиза протараторила ещё быстрее: – Погоди, тут посадка на рейс начинается, позвоню потом.

Не оставив шансов разобраться, что, чёрт побери, происходит, с чего вдруг я обречена сдавать чужую квартиру, почему бы не позвонить мне раньше, кто виноват и что делать, она отключилась. Наверное, стоило напомнить тёте Лизе номер её взрослого сына, который справился бы с задачей ничуть не хуже уставшей и печальной племянницы.

Но против врождённой безотказности медицина абсолютно бессильна.

Новость отлично попала в моё настроение – как подтверждение, что вселенная в этом сезоне ненавидит меня сильнее, чем обычно. Я в красках представила вереницу потенциальных жильцов, среди которых мне предстоит как-то вычислить и мужественно изгнать всех алкоголиков, наркоманов, психов и организаторов притонов, вздохнула и обречённо закрыла глаза.

И заснула до самого дома.

* * *

Дома было как дома. Я забрела в ванную, ужаснулась отражению в зеркале, яростно смыла с рук всю память об этом бездарном путешествии и побрела дальше, навстречу мечте наконец-то выспаться.

Но телефон зажужжал снова, словно принял твёрдое решение обречь меня на вечные муки.

– Камилла, – не терпящим возражений голосом поздоровалась бывшая однокурсница Аня, – у меня есть лишний билет в кино. Ты идёшь со мной, встречаемся через тридцать минут.

Когда-то давно нас навеки породнили списанные зачёты и съеденные на двоих пачки сухариков с сыром. Но после окончания университета мы общались исчезающе редко: раз в полгода пили кофе или бесцельно бродили по переулкам Замоскворечья, обменивались сплетнями, а потом, так и не найдя больше ничего общего, не вспоминали друг о друге до следующей нескорой встречи.

Анино предложение меня, мягко говоря, не воодушевило. Захотелось прокричать: «Я ничего не слышу!» – и отключить, а лучше выкинуть телефон. Но она не оставила мне ни единого шанса на спасение, тут же продолжив:

– А если ты не пойдёшь, я погибну в этом офисе, запертая между дедлайнами и корпоративной этикой. Пожалуйста! Я соскучилась! Без тебя мне не выжить!

Классика. Умело разыгранная карта драматического шантажа. Я упёрлась лбом в шкаф и вздохнула снова. Хотелось пообещать себе, что всё это в последний раз – и уже завтра я начну говорить людям «нет».

Но может, и послезавтра. То есть, разумеется, никогда.

* * *

– Я почти дописала завещание, пока тебя ждала, – склочно заявила Аня, как только я появилась в поле её зрения.

С каждым шагом от дома до кинотеатра я мрачнела всё сильнее, под стать погоде, и уже несколько миллионов раз прокляла себя за мягкотелость и безотказность.

– А я, на минуточку, только что прилетела из противного мокрого Будапешта, обнаружила, что должна искать жильцов в дурацкую тётину квартиру, устала, как тысяча злых собак, и, честно говоря, просто сгораю от желания тебя задушить, – хмуро сообщила я, стараясь завернуться в пальто до состояния мумии.

– И как Будапешт? – живо поинтересовалась она, игнорируя мою жажду насилия.

– Противно, мокро, ужасно. Хуже было только моё феерическое путешествие в Барселону.

– Зато, пока ты тащилась сюда, как дохлая черепаха, я нашла нам компанию, – с готовностью парировала Аня.

Слово «компания» она произнесла с таким придыханием, с каким обычно говорят: «Мне сегодня было видение ангела небесного», если, конечно, кто-то вообще такое говорит.

– И где же она? – без особого энтузиазма поинтересовалась я.

Но могла бы и не интересоваться. Рядом с кинотеатром, метрах в тридцати от нас, стоял, расслабленно прислонившись плечом к колонне, всего один человек, способный сойти за компанию, и если бы я сказала, что просто удивилась, это была бы наглая, беспросветная ложь.

У меня в голове поднялся рой изумлённо жужжащих пчёл.

– Серьёзно? – с трудом выдавила я.

Аня подозрительно глянула на меня, озадаченная такой реакцией, и с безграничной гордостью покорителя Эвереста торжественно сообщила:

– Да.

Я моргала, моргала, моргала, пытаясь проснуться – но это не было сном.

Семь или восемь лет назад, в театральном фойе, перед спектаклем «Фауст» я увидела его в первый раз. У него было мало шансов привлечь моё внимание – оно всё досталось сказочно прекрасному вечернему платью его спутницы: я изнывала от зависти до конца вечера, а потом ещё несколько дней мечтала хоть из-под земли достать похожее. На его фоне померк мир, но мой взгляд успел зацепиться за лицо высокого смуглого мужчины: его будто долго и тщательно обрабатывали в фотошопе, выверяя каждую чёрточку.

Второй раз он попался мне на глаза через год или два, в Хельсинки, в парке Кайвопуйсто, который казался самым прекрасным местом на земле. После двух промозглых дней на небе вдруг обнаружилось солнце, и я наконец очнулась, разглядев и природу, и архитектуру, и особенно финский суп с лососем. Всё это сделало меня до идиотизма счастливой, но я сразу решила, что без ванильного рожка счастье не может быть полным. Настоящие финны с первым лучиком солнца отправились за мороженым в шлёпанцах на босу ногу, чем же я хуже? Не то чтобы в очереди к киоску меня взволновал смутно знакомый мужчина: близость к мороженому мешала думать о чём-то дольше секунды.

Третья встреча случилась через несколько месяцев, уже в Москве, в кафе недалеко от Цветного бульвара, и тогда я наконец всерьёз насторожилась.

– Я где-то его видела, – по-шпионски загадочно сообщила я. Катя, уже минут двадцать меланхолично терзавшая кусочек торта, завертелась на месте, как радар.

– Блондина? – громким шёпотом уточнила она. С той же деликатностью могла бы просто встать и ткнуть пальцем блондину в лоб.

– Нет, слева.

Катя снова обернулась с грацией гиперактивного хорька, и я на секунду пожалела, что не выдала ей очки и газетку для конспирации. Объект наблюдения, однако, и бровью не повёл – невозмутимо листал журнал и пил что-то разноцветное. Он выглядел настолько безупречно спокойным, казалось, даже воздух вокруг него старался лишний раз не колыхаться. Только густая тёмная чёлка упрямо жила по своим правилам: падала как ей вздумается, намекая, что её не заботит сдержанность его образа.

– Ты про того турка? – предположила Катя.

– Кое-кому пора завязывать с турецкими сериалами, – мрачно отозвалась я.

– Никогда, aşkım^[1]. Я живу ради них. – Катя картинно приложила ладонь к груди. Оторвав пронзительный взгляд сыщика от не-блондина и потенциального турка, она снова сфокусировалась на мне. – Так где же ты его видела? Постучал в твою дверь?

– Не помню. Мне кажется, что в Хельсинки. Но такого ведь не может быть.

– А вот это, – заговорщицки сузила глаза Катя, – звучит ровно как начало криминальной драмы.

Довольно скоро я поняла: может быть что угодно. Он возникал то тут, то там: в парках, в кафе, в разных городах и странах, то мелькая в толпе, то сталкиваясь со мной в упор. Всегда спокоен, всегда с такой безупречной осанкой, будто в любой момент готов оказаться и на королевском портрете в музее, и на книжной ярмарке в центре Красноярска. В тот день четыре года назад я так отчаянно куда-то спешила, петляя между прилавками, что с разбегу врезалась прямо ему в спину. А он обернулся и извинился, пока я оглушённо хлопала глазами. Безнадёжно погружённая в свои мысли, только вечером, рассказывая Кате, как поразила меня эта вежливость, я вспомнила вдруг его лицо и от удивления захлопнула рот на середине рассказа.

Тогда же из закромов памяти медленно выбралась самая интригующая деталь его портрета. Не знаю, как с ним могла приключиться такая банальность, но это были глаза: ярко-зелёные, цвета травы, изумруда или тоски.

Но в прошлый раз они показались мне серыми, а при следующей встрече – карими.

«Цветные линзы до обидного похожи на магию», – решила я, немного разочарованная прозаичностью придуманной разгадки.

Любопытство и страх в душе раз за разом мучительно сменяли друг друга, пока страх не сдался окончательно: трудно бесконечно бояться того, кто годами вынашивает дьявольский план и никак не приступит к его исполнению.

И теперь он совсем лишился статуса мимолётного видения – стоял на расстоянии пары десятков шагов и безмятежно смотрел вдаль, не обращая на нас с Аней внимания. Не было ни малейшего сомнения, что это именно он: его я видела и в театре, и в Хельсинки, и в Красноярске, и в кафе на Цветном бульваре, и во всех остальных возможных местах.

– Откуда ты его знаешь? – наконец ошарашенно пробормотала я.

Аня в ту же секунду превратилась в блондинку с розовым бантиком и принялась накручивать на палец прядь волос у лица. Мне страстно захотелось её как следует укусить.

– Он идёт на тот же фильм, и я предложила пойти втроём.

– Чего? Втроём?

– Ну, если ты очень хочешь в кино. Ты точно хочешь в кино?

– Аня, ему явно за сорок, ты с небольшой натяжкой сойдёшь ему в дочери.

– Это тебе явно за сорок! – рассердилась Аня. – Отстань от меня и иди домой.

– Вот это внезапная смена риторики. Не напомнишь, как я здесь оказалась?

– Ну прости, Камиш, ну ты же всё понимаешь, – заныла она. – Не обижаешься?

Я обижалась. Нет, даже так: я злилась. Но Аня выглядела невозможно трогательно и глупо одновременно. Мы, в конце концов, уже довольно взрослые тёти, а ей будто на днях исполнилось двенадцать и мальчик вдруг пригласил на свидание; точнее, мальчика на свидание – втроём – пригласила она.

– Да нет, – вздохнула я, не сводя глаз с человека у колонны. – Вернусь в свою берлогу и залягу там в спячку до марта, как и мечтала.

– Отличный план, пока! – обрадовалась Аня.

Тут бы мне благоразумно удалиться в сторону берлоги, но вдруг, сама себя изрядно удивив, я схватила Аню за руку и выпалила:

– Но сначала познакомишь нас?

– Зачем? – эхом моих мыслей отозвалась Аня.

– На случай, если он маньяк, – панически выкрутилась я. – Если он сразу после кино решит тебя расчленить, я смогу быть свидетелем.

Аня посмотрела на меня как на безнадёжно больную, но, видимо, где-то в глубине души сочла аргумент допустимым. Она решительно потащила меня за собой, а я стала спешно придумывать план спасения. За несколько секунд пути раз сто пожалела, что вообще открыла рот, но было уже поздно: мужчина стоял прямо передо мной и приветливо протягивал руку.

– Александр, – сообщил он, и я узнала тот приятный низкий голос, который слышала целую секунду в Красноярске.

– Камилла, – хрипло сказала я, пожимая его руку, глупо хихикнула от неожиданности и повторила уже нормальным голосом: – Камилла.

Несмотря на противный влажный уличный холод, его рука оказалась обжигающе горячей. «Александр» – какое редкое имя, а я-то рассчитывала услышать как минимум «Воланд».

– Очень приятно. – Он вежливо кивнул. Аня нетерпеливо ткнула меня локтем в бок.

– Камилла не сможет пойти с нами. Ей надо срочно заняться тётиной квартирой.

– А что случилось с тётиной квартирой? – поинтересовался Александр, игнорируя Анин нездоровый энтузиазм. Он говорил с лёгким, почти неуловимым акцентом, словно его родным языком был не русский, но какой – непонятно. И вряд ли немецкий.

– Тётя уехала куда-то. Кажется, то ли во Владивосток, то ли в Волгоград. И хочет, чтобы я как можно скорее сдала её квартиру кому-нибудь приличному.

– Кино начинается через пять минут, – вставила Аня.

– Уже ухожу, – смиренно сообщила я. – Квартира не сдастся сама.

– До свидания, Камилла. Приятно было наконец познакомиться. – Он снова протянул руку, и я снова на автомате её пожала. Я более чем отчётливо услышала его «наконец», и это, наверное, отразилось на моём лице, но Александр смотрел всё так же спокойно, с вежливой доброжелательностью.

Помахав им, будто такие знакомства случаются со мной минимум трижды в неделю, я развернулась и быстро пошла к дому, на ходу придумывая причины, почему не стоит обращать на происходящее ни грамма внимания.

А что руки дрожат – так это просто от холода.

На следующий вечер я обнаружила себя с температурой тридцать девять и семь, почти при смерти – закономерный итог этих безобразно неудачных дней. Я могла только спать, с каждым часом закапываясь глубже под одеяло. Ненадолго возвращая способность мыслить, я думала, что это какой-то страшный безжалостный грипп. А больше не думала ничего: засыпала, потом вскакивала, путаясь в простынях, долго пыталась отдышаться, засыпала опять, просыпалась – и так раз за разом, пока всё не слиплось в один бесконечный удушливый сон.

* * *

– Я Соня, помнишь меня?

Ноги вязнут в мягкой земле, не слушаются, словно ватные, чужие, никчёмные ноги. Дом где-то рядом, я помню, только не помню дорогу, направо или налево, какая улица?

Но если я не смогу идти, нет разницы, где мой дом.

– Зачем ты бежишь? – шепчет женщина в белом халате. – Пара уколов – и будешь как новенькая.

– В живот, – добавляет кто-то довольно. – Сорок уколов в живот.

Мне нужно бежать. Ноги, пожалуйста. Где мои ноги?

Я цепляюсь за ограду, но руки тоже слабые, отвратительные, от них никакого толку. Пихаю себя вперёд, чтобы перейти эту незнакомую улицу, чтобы добраться до дома, чтобы никто не кричал мне в ухо:

– Характеризуется значительными нарушениями восприятия реальности и изменениями поведения!

– Я читала, – шепчу в ответ, съёживаясь; сердце колотится в животе.

Мне нужно домой. Только не могу вспомнить дорогу.

– Камилла, подожди.

Ноги скользят по мокрым доскам, я отчаянно держу равновесие, но всё равно падаю; и снова с трудом встаю. Шаги совсем рядом, я чувствую дыхание в затылок, я чувствую, как меня хватают за одежду, как руки больно скручивают за спиной, как голос бормочет:

– Знаете, звоночки были ещё в детстве.

Не хочу я всё это слушать. Я просто хочу домой.

– Подожди, послушай меня.

Вырываюсь, бегу как могу к дому, только это не тот дом, не тот подъезд, не та стена, не тот тополь под окнами.

Я маленькая, а мир огромный. Он растягивается, как резина, улицы превращаются в тоннели, здания поднимаются выше, пока не закрывают небо. Я бегу, но пространства вокруг становится только больше. В нём теряется голос, шаги, направление.

Бегу и бегу вперёд, через лес, листья хлещут по щекам, я бегу и бегу, острые ветви царапают голые плечи, камни вонзаются в босые ступни.

Да где же мой дом? Мне нужно к маме.

– Мам?

Стою перед дверью, подъезд номер восемь, ключ не подходит к замку, ломается в руке, как печенье. Я дёргаю ручку, ещё раз, и ещё, и ещё, пока дверь не распахивается и я не падаю внутрь, захлёбываясь темнотой.

– Пара уколов...

– Мам!

– Да что же такое с тобой, как тебя остановить сегодня?

Перед глазами мелькают чьи-то рыжие волосы, я бегу на шестой этаж пешком. То вверх, то почему-то вниз, по коридору и снова по лестнице, лестница вообще не кончается, опять второй этаж, почему?

– Мама!

Кричу изо всех сил, так, что болит живот, но слышу только свой жалобный хрип, слабый, беспомощный, бесполезный.

Лестница не кончается, не кончается, третий этаж, снова второй, снова третий. Ноги тонут в ступенях, сердце пульсирует в горле, а за спиной совсем рядом шелестят голоса:

– Звоночки были. При наличии диагноза у родственников первой линии риск развития заболевания повышается на десять-двадцать процентов. И были же звоночки.

Звоночки. Звоночки.

Знакомая дверь на шестом этаже обита коричневой кожей, я жму на звонок с размаха, бью по нему до боли, стучу кулаками в дверь, пинаю.

– Мама!

Кричу, но не слышу ни звука. Бьюсь в дверь – раз, два, три, но двери нет. Четыре белых стены вокруг, облупившаяся штукатурка, холодный кафельный пол и мои разбитые коленки. Я же опять бегала, опять упала, опять порвала колготки, я так боюсь боли, может, больше не идти домой?

Сижу на полу, сжавшись в комок. Обнимаю колени и, спрятавшись за волосами, глотаю горькие слёзы. И вздрагиваю всем телом, когда чьи-то тёплые руки посреди ледяной пустоты обнимают меня за плечи.

И ласковый голос шепчет:

– Ну всё, хватит кошмаров. Давай просыпаться, Камилла.

* * *

Меня разбудил телефонный звонок. Я не помнила, как проснулась, как нажала на кнопку ответа, и совершенно не понимала, что хочет донести до меня голос из трубки. Он говорил довольно долго и обстоятельно, вроде и не ожидая ответа. А я слышала только бешеный грохот сердца, казалось, ещё немного – и объявят следующую станцию. Лишь через несколько минут я собралась с силами и вставила в поток речи первое, что пришло на ум:

– Да?

– Камилла, – мягко сказал голос. – У вас всё в порядке?

– Да, – автоматически соврала я.

И сразу поняла, что не так уж и соврала: всё было точно лучше, чем раньше, и сердце уже не пыталось выломать грудную клетку. На всякий случай я мысленно прочитала стишок про бычка, который идёт-качается, и убедилась: хотя бы с поэзией совладать могу.

– Хорошо, – одобрил голос. – Меня зовут Александр, мне дала этот номер ваша подруга Анна. Мы виделись три дня назад, помните?

Разумеется, я помнила. Но три дня назад? Это, кажется, было вчера.

– Ещё бы я забыла, – вырвалось у меня. Александр эту реплику проигнорировал и продолжил:

– Простите за поздний звонок, но у меня случился небольшой форс-мажор, и я в некотором роде остался на улице. Я совсем недавно в Москве, поэтому не знаю, к кому обратиться. А вы, как я помню, сдавали квартиру своей тёти, ничего не путаю?

– Да, всё верно, – растерянно подтвердила я. – Квартиру. Конечно. Но сейчас, кажется, ночь?

За окном стояла непроглядная темень и лил дождь. Я мельком глянула на часы – первый час ночи, ничего себе.

– А почему вы не хотите пожить в гостинице? – осведомилась я, пытаясь окончательно продрать глаза. – Ну то есть нет, извините, конечно же, я покажу вам квартиру – и вы, если захотите, можете там остановиться. Я ходила на неё посмотреть – там почти ничего нет, кроме старой мебели и какого-то тётиного барахла. Только сейчас вроде бы не самое удачное время?

– Нет, что вы. – Голос в трубке звучал спокойно и мягко, абсолютно уверенно, как будто на часах не полночь и речь идёт о заказе пиццы, а не о сделке по аренде квартиры с полузнакомым человеком. – Время самое что ни на есть удачное. Если вам, разумеется, не трудно.

Меня отчаянно грызло ощущение неправильности происходящего: почти незнакомый мужчина ночью звонит по номеру, который я ему не давала, и просит срочно за неведомые деньги сдать ему квартиру, которую он даже не видел. И что самое неправильное – я абсолютно не настроена отказывать.

Потому что мне до смерти интересно, что будет дальше.

Кажется, тётя Лиза зря решила, что я именно тот человек, которому можно доверить свою драгоценную недвижимость.

– Не трудно, – бодро заявила я, мысленно поставив крест на своей адекватности. – Можете подъехать за ключами к моему дому, я вам их вынесу и дам нужный адрес.

Тут проснулся какой-то важный уголок моего мозга, и я добавила:

– Но квартира сдаётся минимум на три месяца с предоплатой, её нельзя рушить, пачкать, ломать мебель тоже нельзя, даже если очень захочется. Зато нужно поливать цветы и следить, чтобы в ванной не сорвало кран и вы не залили соседей. Холодильник пустой, сковородок нет, но есть посуда и чайник – чая, правда, тоже нет. Есть занавески. Нет телевизора.

– Какое горе, – вставил Александр.

– Есть спутниковая тарелка, хотя я не знаю, что вы с ней будете делать. Если что-то забыла, будет вам сюрприз. Если вы со всем согласны, можете подъезжать.

В трубке немного помолчали, а потом осторожно осведомились:

– Я вас очень испугаю, если скажу, что стою сейчас под вашими окнами?

– Нет, – вздохнула я. – Не сомневаюсь, что Аня выдала бы мой адрес по первому запросу даже инопланетянам. Минуту подождите, пожалуйста.

Я выбралась из-под одеяла, ошеломлённая своими необыкновенными успехами, схватила с тумбочки ключи, кое-как влезла в футболку и джинсы и в таком виде вышла на балкон, о чём немедленно пожалела, поскольку лето за эти три дня так и не наступило, а дождь с такой силой хлестал по земле, будто где-то наверху уже сорвало тётин кран.

– Камилла, вы морж? – осведомился Александр, выглядывая из-под широкого чёрного зонта среди неукротимых небесных вод. Картина получилась удивительно зловещая, что совершенно не сочеталось с его дружелюбным тоном. Я едва не передумала продолжать разговор, но всё же удержала себя в руках.

– Нет, я овца, – простучала зубами я. – Предоплату по номеру телефона сможете перевести?

Продиктовать номер, дождаться эсэмэски о переводе – время редко идёт так же медленно, как в те минуты, когда ты на полпути к превращению в льдину. Но Александр великодушно поторопился, поэтому мне удалось сохранить привычное агрегатное состояние.

– Ловите ключи, – мечтая о воссоединении с одеялом, крикнула я.

Он поймал их с лёгкостью, как если бы профессионально занимался этим всю свою жизнь. Связка тихо звякнула в его ладони, словно пытаясь сказать «помогите».

– У вас есть дождевик? Если хотите, могу его тоже скинуть. Или ещё чего-нибудь.

– Не стоит, – вежливо ответил Александр, а у меня почему-то мурашки по коже побежали то ли от его спокойной фразы, то ли просто от холода. – Лучше не забудьте сказать мне адрес.

«Что ты такое делаешь?» – панически верещал мой мудрый внутренний голос. Но вместо того, чтобы к нему прислушиваться, я, задорно стуча зубами, продиктовала улицу, номер дома, этажа и квартиры и ретировалась обратно в тёплую комнату, под тёплое одеяло, в тёплые объятия сна.

Глава 2

Благодаря диплому информатика-экономиста, который вызывал у моих одногруппников что-то близкое к религиозному экстазу, я ни секунды своей жизни не работала по профессии. С первого курса успела побыть продавцом в зоомагазине, переводчиком, редактором, копирайтером, дизайнером и фотографом. Из всего этого хаоса только фотография держалась за меня мёртвой хваткой – с того дня, как я обняла дрожащими руками первую камеру и почувствовала себя охотником за застывшей магией.

Последние четыре года я, собрав в кучу все свои таланты и способности, мимикрировала под маркетолога в маленькой, но не слишком дружной компании. А в один солнечный летний день, после очередного скандала с пухом и перьями, в приступе экзистенциальной ярости пошла и написала заявление об увольнении. Потому что если тебе не нравится твоя работа – то зачем ты на ней работаешь? Всегда найдётся миллион других способов добыть себе еду – например, в костюме цыплёнка продавать открытки с котами на Арбате. Или ограбить банк.

Искать работу оказалось интереснее, чем работать, хотя, конечно, денег мне за это никто не платил, и моя сокровищница стремительно пустела – любовь к путешествиям даётся уж слишком недёшево.

Даже поездка в Будапешт выглядела слабоумием и отвагой, но я две недели просыпалась с мыслью о Базилике Святого Иштвана, пока не поняла, что проще осуществить мечту и полгода сидеть дома, чем бороться с искушением. Теперь путешествие подошло к концу, ресурсов не осталось, как и любимого фотоаппарата, пришло время наконец-то определиться с планами на будущее и целями в жизни.

Для очередного собеседования мне достался самый сказочный осенний день. Солнце светило так, что хотелось скинуть куртку и сменить кеды на балетки, но делать этого в здравом уме не стоило: на улице по-прежнему плюс семь. Я упивалась этим солнцем, воздухом, птицами на деревьях, желтеющими листьями и собственным настроением. А наушники заменяли мне плащ-невидимку – с ними я растворялась, как призрак, в любой толпе.

Но в тот раз фокус не сработал.

Я стояла, повиснув на поручне, и разглядывала в отражении свои торчащие во все стороны кудри. В голову упрямо лезли сомнения, прилично ли в таком виде являться к потенциальному работодателю. Всё-таки можно было внимательнее потрудиться над имиджем, я ведь собеседуюсь не на должность ведьмы. Вот ведьмой меня с такой причёской взяли бы сразу, а маркетологу, возможно, стоило бы выглядеть чуточку солиднее.

На Таганской одна волна пассажиров снесла меня в глубину вагона, грубо оборвав философские рассуждения, а другая – втолкнула внутрь удивительно безобразную женщину.

Одна её рука была короче другой раза в два, зубы оскалены в кошмарной ухмылке, нос уходил в сторону правого глаза, и только волосы она явно похитила у другого человека – длинные, густые, красиво струящиеся по плечам пшеничные локоны.

Я содрогнулась и полезла в сумку за книжкой – это же московское метро, тут и не такое увидишь. Но вытащить не успела: женщина, расталкивая пассажиров, направилась ко мне, вцепилась в запястье короткой рукой и скрипуче заверещала прямо в лицо:

– При выходе из поезда не забывайте свои вещи!

Я взвизгнула и шарахнулась в сторону. В моём хит-параде ужасов на первом месте всегда стояли непрошенные прикосновения, на втором – резкие звуки, а на третьем – неприятные запахи, и прекрасная незнакомка как раз пахла как целый мешок тухлых яиц.

От жуткой вони заслезились глаза, и в ту же секунду поезд тронулся, едва не уронив меня на колени к строгой тётушке с нарисованными иссиня-чёрными бровями.

– Аккуратнее надо, девушка, – железным тоном сообщила мне она.

– Извините, – проблеяла я и огляделась.

Кошмарной женщины и след простыл.

Я глупо озиралась, но её не было ни рядом, ни на сиденьях, ни за стеклом, в соседнем вагоне.

Она либо испарилась, либо выскочила в форточку. И непонятно, какой вариант пугал больше.

* * *

До Курской я добралась без дополнительных приключений, но с ощущением, будто забыла закрыть дверь или выключить утюг. Почти оторвала кусок рукава, пытаясь хоть как-то отвлечься.

Свернув с Земляного Вала, я вынырнула в забытый всеми богами переулок – даже асфальт явно не понимал, зачем он здесь лежит. Прошла мимо двора с низкими воротами, из-за которых торчали обугленные балки, на углу обогнула безногий стул, облезлый, но не сломленный. Безупречный маршрут навстречу работе мечты.

Офис студии находился дальше, в доме с тёмными окнами, и всем своим мрачным видом отрицал родство с жизнерадостной вывеской у входа. Это напоминало путешествие в штаб-квартиру сил зла, но за облупившейся металлической дверью обнаружился совершенно заурядный офис – с запахом кофе, конф-колов и дедлайнов.

Меня встречали так радушно, будто в последний раз здесь видели живого человека три года назад. Осыпали с порога печеньем, выдали чашку кофе, проводили в просторный кабинет с романтичным видом на желтеющий клён и усадили в кресло, в уютных объятиях которого можно было прожить всю оставшуюся жизнь. Я снова глянула на отражение в стекле – ну ладно, вроде даже и неплохо выгляжу, сразу понятно: смогу и рекламную кампанию организовать, и превратить конкурентов в жаб.

Через пару минут в кабинет впорхнула миниатюрная девушка с именем Юлия на бейджике. Она напоминала принцессу, только что сбежавшую из сказки: розовое летнее платье, рукава-фонарики. Юлия со всей непосредственностью плюхнулась в кресло напротив – и в тот момент я поняла, что всю дорогу переживать из-за недостаточно приличных кудрей было необязательно.

Следом за Юлией в дверь бесшумно проскользнул мужчина. Высокий, болезненно худой – как будто его растягивали в длину, пока не исчезло всё лишнее. Когда-то его костюм, наверное, был пёстрым и даже нарядным, но потом выцвел до невнятной серости – вместе с хозяином. У мужчины было узкое лицо, тонкие узловатые пальцы и тот самый взгляд, который обычно заставляет собеседников увлечённо разглядывать узор на обоях и вспоминать расписание электричек.

Он молча встал у Юлии за спиной, а я решила, что это важный босс и нужно, пожалуй, несколько раз подумать, прежде чем принимать оффер.

– Камилла, как хорошо, что вы пришли! – воскликнула Юлия с явно заготовленным энтузиазмом.

А потом вдруг закашлялась, извинилась, поспешно раскрыла папку и зашуршала бумагами. Мужчина расслабленно потрепал её по голове, как славного пёсика; Юлия поморщилась, будто от сильной боли, но не обернулась. Выглядело, мягко говоря, странновато, но я отложила выводы на потом.

– Нам очень понравилось ваше резюме, – уже более деловым тоном сообщила Юлия, вытягивая нужный лист. – Насколько я понимаю, по профессии вы экономист, но с экономикой никогда связаны не были? И раньше довольно часто меняли рабочие места. Как бы вы это прокомментировали?

Она снова несколько раз болезненно кашлянула и извинилась, а я озадаченно зависла, не оставляя попыток порвать рукав. Как бы я это прокомментировала? Я неудачница и умру под забором? Я неприкаянный дух в мире офисных кресел? Я четыре года проработала в одной компании, о чём речь?

Мужчина склонился к Юлии, почти коснувшись губами её уха.

– Кидается на любую работу, а потом сбегает, как крыса с корабля, – прошептал он, глядя мне в глаза.

Юлия, не оглядываясь, потёрла ухо, а я метнула в мужчину удивлённый взгляд. У меня возникло много вопросов, но все они слились в один:

– Простите, что?

– Я спрашиваю, как бы вы это прокомментировали? – повторила Юлия, терпеливо заглядывая мне в глаза.

Голос её звучал хрипло. Кашель не отпускал, но она с отчаянным мужеством старалась это скрыть.

Я открыла рот, но мужчина снова опередил меня:

– Сейчас скажет, что у неё творческая натура. Это так неожиданно.

– Что вы... – Слова застряли у меня в горле, и я уставилась на Юлию, изо всех сил стараясь не видеть его лица. – Что вы имеете в виду? Жизнь короткая, хотелось попробовать разное. Но сейчас я ищу работу надолго.

– Это замечательно, – улыбнулась Юлия. – А что в работе вам нравится больше всего?

Я совсем растерялась, пытаясь не обращать внимания на мужчину и одновременно припомнить, что вообще нужно делать, когда ты маркетолог. Юлия смотрела на меня так, словно всей душой верила, что я вот-вот выдам правильный ответ.

– Врать, – негромко произнёс мужчина.

Он снова погладил Юлию по голове, а затем аккуратно, даже нежно сжал пальцы на её шее. Она судорожно вдохнула и закашлялась так, словно вот-вот расстанется с лёгкими, – тяжело, мучительно, неловко отворачиваясь и посылая мне все возможные сигналы, кричащие: «Простите!» Потом потёрла лоб, поморгала, но на мужчину не обернулась.

Если это какая-то игра, то я проигрываю. Если это стресс-интервью, то лучше бы спросили, сколько пингвинов помещается в школьный автобус.

– Работать с людьми, – выдохнула я. – Да. Я люблю работать с людьми.

Господи, что я несу? С какими людьми я так страстно люблю работать?

Юлия улыбнулась. Мужчина – тоже.

– Какие люди? – Он покачал головой. – Бормочет так тихо, что люди её не расслышат. Даже здесь сидит, как будто ждёт, что её сейчас ударят.

Лицо медленно залило жаром, словно мне на макушку выплеснули полную чашку кофе.

– Это хорошее качество, – сказала Юлия, игнорируя и его слова, и мои полыхающие щёки.

– Бесценное, – лениво согласился мужчина. – Умение ждать удара – вообще полезный навык.

Я вцепилась в подлокотники до побелевших костяшек – и почувствовала, как мурашки бегают по коже под толстым свитером. Это уже напоминало не собеседование, а кастинг на главную роль в фильме ужасов, и сколько бы я ни пыталась сохранить лицо, делать вид, что всё в порядке, не осталось ни сил, ни желания. В голове столкнулись две галактики: в одной я уже была на полпути к выходу, в другой – не могла молча оставить Юлию с каким-то психом наедине.

И всё, на что меня хватило, – это глухо выдохнуть:

– А вы кто вообще?

Юлия моргнула.

– Простите?

– Это не вам, – нервно отозвалась я.

Мужчина медленно улыбнулся, взял со стола ножницы – и, к моему абсолютному ужасу, задумчиво повёл ими вокруг её головы.

Я замерла.

Юлия откинулась в кресле, глубоко вдохнула, несколько раз кашлянула, медленно поправила платье, потёрла лоб, но не посмотрела в его сторону.

– Камилла, всё в порядке? – с лёгким беспокойством уточнила она.

В горле пересохло так, словно я наелась пепла. Юлия совершенно не замечала человека с ножницами – не смотрела на него и краем глаза, не оглядывалась, не реагировала, словно его просто не существовало.

Что мне делать?

«Этот мужчина хочет в вас ножницы воткнуть» – так и сказать?

Я моргнула, пытаясь собраться с мыслями, – раз, другой, пока не заслезились глаза. Юлия смотрела на меня так, словно я только что попыталась вскочить на стол и прокукарекать.

– Вы очень бледная.

– Кто это? – прохрипела я, указывая ей за спину.

Очень медленно, с сомнением, будто решая, стоит ли вообще на это реагировать, Юлия повернула голову вправо.

Так же медленно длинный мужчина поднял руку с ножницами прямо над ней.

За четверть секунды проведя в уме все необходимые вычисления, я схватила со стола первое, что попалось под руку, и метнула – кажется, это был степлер.

Только для того, чтобы увидеть, как он пролетает сквозь воздух.

Мужчина исчез. Ножницы тоже. Степлер с грохотом врезался в стену.

– Да что с вами не так, Камилла?! – закричала Юлия, и её голос вонзился мне в уши.

«Это конец всему», – подумала я.

Юлия вскочила с места, но я уже развернулась и направилась к выходу, стараясь не бежать. Влажные ладони скользили по дверной ручке, в ушах стоял шум.

Я вылетела в коридор, хлопнула дверью и чуть не сбила с ног проходящую мимо женщину с кипой бумаг. Она что-то раздражённо буркнула, но я не остановилась.

Просто вышла в солнечный осенний день. В мир, где ничего этого быть не могло.

* * *

Не помню, как я оказалась в метро. Помню, как сидела в вагоне, уткнувшись лицом в ладони и отсчитывая остановки. Перспектива поднять глаза вызывала почти животный ужас. Расцарапанная в кровь рука, которую я терзала в попытках проснуться, щипала и ныла.

Конечно же, я пропустила свою остановку, и, конечно же, так и не нашла силы выйти и вернуться назад. Поэтому проехала полный круг по кольцу, добавив себе ещё немного отчаяния. Я, вероятно, выглядела как человек глубоко не в себе, но это же московское метро – тут ты можешь раздеться догола, есть сырую капусту и читать вслух псалмы, и никто не посмотрит в твою сторону.

Когда в толпе на эскалаторе мою руку задела чья-то сумка, сердце чуть не выскочило из груди и едва не взорвалось, как хлопушка. От метро до дома я бежала почти с закрытыми глазами, считая шаги, которых оказалось невыносимо много.

Родной подъезд выглядел оазисом в пустыне, и я неслась к нему сквозь невидимые пески со скоростью локомотива. Но на лавочке у двери вдруг обнаружились трое бабуль, и этот факт неожиданно отвлёк меня от намеченной цели.

Они восседали там, как статуи божеств в ожидании ритуальных подношений: центральное место в пантеоне занимала хмурая бабушка в коричневом пальто, которое делало её похожей на монаха, постигшего все тайны мироздания. Бабушка по правую руку от неё вязала что-то очень красное и пушистое, а бабушка по левую выглядела суровой, как сфинкс, бдительно оглядывающий окрестности.

И было это, конечно, удивительно, потому что раньше у моего подъезда никаких бабушек не водилось вообще, тем более – сразу трёх.

– Ты глянь, что за редкая птица к нам во двор залетела! – гаркнула первая, прищурившись и кивая на меня так беспардонно, что от неожиданности я притормозила у входа. – Глянь, как трясётся, будто батон хлеба в метро нашла.

– Ой, Нин, да это ж у нас наркоманский фламинго! – подхватила вторая, взмахнув вязанием. – Глаза-то дикие, как у белки на кофеине.

– Да нет, это ж проститутка сто пудов, – мрачно заметила третья, упираясь руками в бока. – Видела я её ночью, всё бродит, вынюхивает.

«Чего?» – вертелось у меня в голове.

– Эй, красавица, клиентов потеряла? – снова крикнула первая, будто я глухая. – Или просто распугала их своими антеннами?

Я хотела взять себя в руки, перестать бессмысленно пялиться на это странное иммерсивное шоу и пойти дальше, но замерла, точно прибитая. Переводя взгляд с одной бабушки на другую, я со стучащим в горле сердцем наблюдала, как меняются их лица: на мгновение, на секунду, будто показалось, но нет, не казалось.

Огромные уши.

Кривые носы.

Свисающие на подбородок губы.

И за их спинами что-то мелькало.

Крылья. Чёрные, кожистые, как у летучих мышей.

– Нина, ну ты её не пугай, а то вдруг прямо тут и помрёт от страха, – хмыкнула третья бабушка. – Девка, это новый тренд – выглядеть как из мусорки только что выползла?

– Да какие клиенты? Ты на неё посмотри, – не унималась вторая. – С такой шевелюрой только метлу в руки – и на Лысую гору. А у нас тут приличный район!

Остатки разума кричали: «Камилла, чего ты стоишь, уходи!» Но я всё стояла и смотрела, не в силах оторвать взгляд, и слушала, не зная, что ответить. Как мышь в террариуме, хлопала глазами и вместе с чувством реальности теряла последние следы самоуважения.

– А теперь она думает поди, что закроет дверь – и дело с концом, – зашипела третья бабушка, хищно улыбаясь. – Хиханьки-хаханьки ей всё, погляди.

– Всё это звоночки, знаете ли, – подтвердила вторая. И добавила злобно, глядя мне в глаза: – Всегда были звоночки, да?

Показалось, что у меня загорелась голова. Будто кто-то чиркнул спичкой – и теперь у меня на макушке, на лице, на ушах прямо поверх мурашек и ледяного пота танцует пламя. Я наконец распахнула дверь подъезда, грохнув ей об стену, с таким же грохотом захлопнула за спиной и сайгаком взбежала по лестнице.

Ворвавшись в квартиру и заперев за собой все замки, я села на пол и уставилась в стену. Стена казалась родной и знакомой. Над головой тихо тикали старые часы, и я начала считать.

На первых шести секундах я вдохнула, на следующих шести выдохнула. Ещё через шесть снова вдохнула. И через шесть выдохнула.

Через двести сорок щелчков стрелки всё стало почти нормально. Ещё через девяносто я подняла себя с пола, отвела на кухню и заставила выпить большой стакан ледяной воды.

И тогда смогла думать.

Допустим, у меня галлюцинации. Причин может быть сколько угодно, не зря же я три дня пролежала с высокой температурой – вот и сейчас не мешало бы её измерить.

Всё же вряд ли это то самое.

«Наиболее частыми проявлениями болезни являются слуховые псевдогаллюцинации, ложные воспоминания, параноидный или фантастический бред либо дезорганизованность речи и мышления на фоне значительной социальной дисфункции и нарушения работоспособности», – услужливо подсказал внутренний голос, всегда готовый помочь с цитатами из медицинской литературы. Замирая внутри, я по кругу и так, и этак примеряла на себя это определение, и вроде бы ничего из перечисленного не подходило. Впрочем, кто знает – вполне вероятно, что болезнь мешает оценить тяжесть симптомов.

Но я же как-то добралась до дома. Значит, уже лучше. С кем не бывает? Вот смотрю сейчас на свои руки – нормальные вроде бы руки. Значит, всё хорошо. Я нормальная. Всё будет хорошо.

Так ведь?

Но я видела, как горгулья вырвала из моих рук камеру.

А горгулий не существует.

Но тогда мне просто могло показаться.

Надо чем-то себя занять, а то и правда крыша поедет.

Сначала я кое-как замотала бинтом расцарапанную ладонь. Потом собрала по кухне все запасы фруктов, сгрузила в большую миску, свернулась в кресле, достала книжку и приготовилась провести остатки дня за самым умиротворяющим делом в мире.

Книжка оказалась абсолютно пуста. Я перелистывала страницу за страницей – ни единой буквы. Ни точек, ни запятых – вообще ничего. Пустота.

Пару раз глубоко вдохнув, я подняла себя на ноги и подошла к книжному шкафу. Вот, например, сборник рассказов Кафки – я так его и не дочитала, и судьба Грегора Замзы до сих пор для меня загадка.

Кафка был пуст.

И Кинг. И Булгаков. И Пратчетт. Я одну за другой брала книги с полок, листала и бросала под ноги. Букв не нашлось ни в одной.

Кое-как выбравшись из квартиры, я сбежала по ступенькам на первый этаж, рванула на себя дверцу почтового ящика и вцепилась в газету. Пустую. Сплошные листы чистой бумаги.

– Это просто какой-то ад, – сообщила я неизвестно кому и пошла домой. – Просто ад. Этого не может быть.

Соседка сверху шарахнулась от меня, как от чумной, но я даже не обернулась на неё. Захлопнула дверь, заперла на все замки и забралась в кровать.

– Ну и что мне делать теперь? – спросила я у потолка.

Потолок, спасибо ему большое, промолчал. Подтянув одеяло к подбородку, я закрыла глаза.

– Вообще-то, надо бы мне поспать.

Наверняка это просто переутомление. Школьная подруга рассказывала, как в бреду тонула в зыбучих песках и звала на помощь маму и папу. Всё это тоже напоминало отчаянно затягивающий меня песок. В конце концов, надо просто как следует отдохнуть – уж это вообще помогало от всех бед. Когда умерла бабушка, я проспала несколько суток, а потом осталось только встать и жить дальше.

Но заснуть не удавалось – да и с чего бы, в такую рань? Особенно сове до мозга костей. Особенно сове, проснувшейся в полдень. Я лежала в тишине, сверля взглядом потолок, в квартире не было ни звука, только моё судорожное дыхание.

И звоночки.

Я ворочалась из стороны в сторону часа два, мысленно рассказывала сказки и пела колыбельные, но ничего не помогало. На третьем часу гениальное решение всё-таки пришло, и я вытряхнула из прикроватной тумбочки тюбик со снотворным, завалявшийся в куче хлама вроде старых конфет, вязальных спиц, карманного зеркальца и сборника рецептов печенья. Последний раз эта реликвия пригодилась мне ещё на пятом курсе и теперь почти заросла мхом. Дерзко предположив, что утро вечера мудренее, я щедро отсыпала себе три таблетки, немедленно выпила и уставилась в потолок в ожидании.

Но на потолке не показывали мультиков, поэтому я быстро заскучала и перевернулась набок. И шарахнулась, сметя рукой светильник с тумбочки и едва не слетев с постели спиной вперёд. С соседней подушки на меня загадочно смотрела девочка лет двенадцати, с неестественно длинным носом и настолько же неестественно выпученными зелёными глазами. Молча наблюдая за мной, она задумчиво вертела в пальцах кончик длинной русой косы, а затем медленно улыбнулась – широкой, слегка безумной улыбкой, обнажившей ряд заострённых жемчужно-белых зубов.

Я попыталась закричать, но вырвался только слабый стон. Выпутавшись из одеяла, всё-таки свалилась с кровати на пол. Комната вокруг поплыла – отличная, конечно, была идея выпить три таблетки, чем мне не угодила одна? Мучительно старалась сфокусировать взгляд, но всё вокруг было видно как через запотевшее стекло.

В моей постели не может быть девочек, ни с косами, ни без них. Независимо от длины их носа – в моей постели, кроме меня, девочек нет.

На подгибающихся ногах я на ощупь добралась до душа, включила ледяную воду и засунула под неё голову. И даже не почувствовала холода.

Последнее, что я запомнила, – это огромные зелёные глаза девочки, сидящей верхом на стиральной машине и постукивающей по ней длинными тонкими зелёными пальцами. За её любопытным взглядом последовала темнота.

* * *

Мне доводилось просыпаться с чудовищным похмельем и после операции под общим наркозом. И пробуждение на полу в коридоре не имело ничего общего с теми ощущениями. Скорее это походило на последствия столкновения с поездом. Посреди завалов какого-то хлама я первые несколько секунд вообще не могла понять, жива ли, и если да – то правда ли это хорошая новость.

Я пошевелила рукой, потом второй, потом огляделась. Ведро на месте головы гудело, как колокол.

– Твою же мать, – прохрипела я, переворачиваясь на спину.

Лучше бы увидеть призраков и бабуль с крыльями, чем то, что стало с ремонтом, в который я вложила несколько зарплат маркетолога. И на что походили обои, которые я мучительно выбирала два месяца. И как полки с книгами и коллекцией фарфоровых панд валялись на полу, перемешанные в абсурдный салат.

– Ну твою же мать! – Я закрыла лицо руками, глубоко вдохнула несколько раз и подняла себя на ноги. Квартира превратилась в руины. Всё содержимое шкафов и тумбочек валялось кучами на полу, посуда разбилась вдребезги, кухонный шкафчик выглядел так, словно его рубили топором. Даже моё любимое полотенце, разорванное на куски, было разбросано по всему коридору.

Первым делом я подумала, что меня ограбили. Красть здесь было особо нечего, но при некоторой доле воображения простор для манёвра оставался. Но среди обломков нашёлся и ноутбук, и техника, которая могла хоть чего-то стоить. По всему выходило: не пропало ничего. Да и дверь осталась заперта изнутри, как и балкон и окна.

Вторую версию я отмела мгновенно: нет, девочка с длинным носом не могла этого сделать. Хотя бы по той причине, что галлюцинации квартиры не громят. А она могла быть только галлюцинацией, больше вариантов никаких.

А потом, спотыкаясь о куски шкафов и книги, в разбитом зеркале я мельком увидела своё отражение. На первый взгляд выглядела нормально – если не считать порванной одежды. Ещё через секунду я разглядела свои руки и села там же, где стояла: ногти переломаны, костяшки пальцев стёсаны, ладони грязные, будто я всю ночь рыла могилу.

Это что же такое.

Я не успела додумать мысль – меня прервал звук телефона, рыдающего из куртки на чудом уцелевшей вешалке. Не вставая, я вызволила его из кармана и увидела шестьдесят восемь пропущенных. Сначала решила, что у меня что-то с глазами, потом – что кто-то уже вызвал полицию и скоро меня придут спасать. Но все вызовы оказались с одного и того же незнакомого номера, владелец которого был явно одержим жаждой общения и тут же перезвонил снова.

– Камилла? – осведомился смутно знакомый голос.

– Да.

– Мне срочно нужна ваша помощь.

– А вы...

– У меня очень большие проблемы с квартирой вашей тёти. Пожалуйста, приходите как можно скорее.

– Я...

– Я совершенно не знаю, что с этим делать.

– Я тоже не знаю, что с этим делать, – зло огрызнулась я. – Я не могу прийти. У меня срочные дела.

– Камилла, вы меня слышите? – Александр на той стороне телефонной сети звучал странно, будто и правда квартиру тёти Лизы вместе со спутниковой антенной прямо при нём пожирали термиты. – Вы должны немедленно прийти сюда.

– А вы меня слышите?

– Просто сделайте как я говорю.

– Да что вы...

Договорить не успела – Александр лаконично повесил трубку. Где-то в глубине души пробудился гнев: да что он позволяет себе?! Он кто такой, чтобы мне приказывать? На поверхности тут же шевельнулось любопытство: что он такое натворил, раз ему срочно понадобилась помощь? Если действительно сорвало злосчастный тётин кран – то я что, сантехник? А если не кран – может, там открылся портал в ад?

Я сидела в своём углу, не двигаясь, и прокручивала в голове самые мрачные сценарии. Что меня ждёт за дверью? Может, лучше навечно остаться здесь, в привычной норе, где хотя бы никто не увидит, во что я превратилась?

Но каждый угол комнаты давил на голову, каждый звук казался громче, чем на самом деле. Никакого спасения в разрушенной квартире не было. Сидеть дальше означало окончательно утонуть – в себе, в панике и в мыслях, которые с каждой минутой пугали всё сильнее.

К тому же, как учил меня Роки из «Чипа и Дейла», если упал с велосипеда – надо сразу лезть обратно.

Старательно прогоняя из головы нарастающий ужас, я выбралась из угла и попыталась хоть как-то восстать из пепла. Получилось плохо – из дома я вышла в образе тёмного лорда бездомных, нацепив на нос солнечные очки, наспех завязав волосы и замотавшись в огромный шарф поверх пальто.

Все эти манипуляции немного привели меня в чувство, поэтому я не кралась по стеночке и не перебегала от куста к кусту. Я выскользнула так, чтобы точно проскочить без остановок мимо бабушкового спецназа, но зря переживала: ни одного строгого взгляда, ни наркомании, ни проституции. Навстречу шли сплошь обычные люди, абсолютно ко мне равнодушные.

И всё же Александр, встретивший меня у тётиного подъезда, смотрел с искренним сочувствием.

– У вас что-то случилось? – вежливо спросил он.

– У меня всё отлично! – с лёгким оттенком истерики в голосе отчиталась я. – А у вас?

– И у меня. Но я не знаю, что делать с краном. Он ведёт себя как-то тревожно.

Я призвала на помощь всё своё спокойствие, но его запасы явно до предела истощились.

– Тревожно? – покладисто отозвалась я. – Он шепчет вам на ухо угрозы?

– Мне кажется, он вот-вот сломается. Поэтому без вашей помощи не обойтись.

– Что значит «вот-вот сломается»?

– Не знаю. Давайте я вам покажу.

С краном не случилось решительно ничего особенного. Он оставался старой доброй рухлядью, но всем своим видом давал понять, что переживёт ещё не одно поколение жильцов.

Занятнее было с Александром. Стоило нам оказаться в квартире, как он, кажется, совершенно потерял интерес к сантехнике – ушёл на кухню и медитативно колдовал там над тётиной туркой, наполняя полупустые комнаты опьяняющим ароматом. Его невозмутимость охватывала всё вокруг – словно мои тревоги и страхи растворялись в тишине, пропитанной терпким запахом кофе.

Я тем временем тупо разглядывала кран и жалела себя. Спина болела, шея болела, руки саднили так, что хотелось их выбросить и забыть, зато разум наконец прояснился и теперь шевелился получше меня самой. Я мельком глянула на себя в зеркало: гнездо на голове, перекошенная одежда, синяки под глазами – ну просто королева красоты, и как Александр не испугался меня впускать?

– Главное не то, что на голове, а то, что внутри головы, – сообщил он мне, застав за попыткой запихать растрёпанные пряди под резинку. Я, пожалуй, никогда не видела, чтобы человек с таким достоинством держал в руке совершенно идиотский тётин чайник с нарисованной улыбающейся физиономией.

– Это смотря для кого, – вяло пробормотала я. – Вот для парикмахеров – как раз наоборот. А у меня бабушка парикмахер.

– А у меня нет бабушки. – Александр пожал плечами. – Зато есть мятный чай. Кофе я вам не налью, вы выглядите как человек, которому бодрости и без того хватает. Я читал, что таких людей необходимо поить чаем, а не то они превратятся в тыкву. А если присядете вон там, это немного отсрочит превращение.

Он сунул мне в руки кружку и жестом указал на кресло. Я тоже пожала плечами, выражая готовность присесть где угодно, лишь бы Александр не начал помахивать крыльями и растворяться в воздухе, как мои предыдущие собеседники.

– С краном всё хорошо, – сообщила я, послушно опускаясь на сиденье. – Он был таким, сколько я себя помню.

– Спасибо. Камень с души.

Несколько секунд мы сидели молча, я чувствовала себя странно. Вообще вся история странная: закатил мне истерику, заставил прийти, а я тоже хороша – зачем прибежала?

– Как дела у Ани? – спросила я первое, что пришло в голову, просто чтобы прервать молчание. Светские беседы никогда не были моим коньком.

– У Ани?

– У Ани. Которая нас познакомила.

– А, у Ани. Не знаю, мы больше не виделись.

– А...

Я тут же признала миссию по заполнению пауз завершённой. Горячий чай оказался настолько кстати, что я чуть не расплакалась от благодарности. Так и сидела, уткнувшись носом в кружку, умоляя, чтобы эта передышка продолжалась подольше.

Когда пялиться в кружку мне надоело, я стала разглядывать Александра. Интересно, сколько ему всё-таки лет? Тогда я ляпнула, что ему за сорок, а теперь, с чашкой кофе в руках, сидящий на тётином подоконнике, он стремительно скинул с десяток.

– Александр, сколько вам лет? Я ведь даже паспорт ваш не попросила, когда отдавала ключи, обычно я лучше соображаю, честное слово.

Я мысленно покрутила пальцем у виска: идиотизма мне явно не занимать. Ладно возраст, ладно паспорт, но я ведь и его фамилию не знаю. Кем надо быть, чтобы сдать квартиру человеку без фамилии?

– А вы читали «Фауста»? – совершенно некстати спросил он, немало меня озадачив.

– Читала. И «Портрет Дориана Грея» тоже, но всё-таки надеюсь, что вы не к тому клоните.

– Спектакль тогда был так себе, как вы считаете?

Я моргнула, перед глазами вспыхнула картинка: театр, антракт, впереди вторая половина «Фауста», коридор, девушка в роскошном платье и спутник с отрешённым взглядом, слушающий её без особого интереса.

– Ага. – Я глупо кивнула. Потом перехватила кружку поудобнее – её тепло немного помогало оставаться в контакте с реальностью. – Ну нет, подождите. И вы меня запомнили? То есть, я хочу сказать, мне в тот раз больше запало в душу платье вашей девушки, а вовсе не вы.

Какая ты вежливая, Камилла, как отлично умеешь формулировать мысли. Постучалась бы головой об стену, но сил нет.

– Запомнил, – снова невпопад согласился он.

Я несколько секунд буравила его взглядом, а потом с негодованием всплеснула руками и триумфально вылила на себя полкружки чая.

– О господи, – бессильно вздохнула я. – Сегодня не мой день. И вчера был не мой. И не помню, когда последний раз был мой. Интересное вышло совпадение, но я, пожалуй, пойду домой. Спасибо за чай.

– Погодите убегать, чего вам не сидится? Пейте чай. Я ни разу ещё не встречал вас в таком виде, а в последнее время мне стало казаться, что вы преследуете меня нарочно.

Стараясь не пересекаться с ним взглядами, я сосредоточенно тёрла рукавом противное мокрое пятно на свитере, как будто надеялась избавиться от него, от всей череды своих недавних решений, а также от списка из миллиона вопросов. Их теперь, получается, некому задавать – раз уж Александр, похоже, считает, что маньяк среди нас я. Непонятно, что тут вообще можно спросить, особенно когда так болит голова.

– Думаю, – наконец выдавила я, – что это самый неудачный сентябрь в моей жизни. Раньше я и не мечтала достичь такого уровня неудачливости. Даже вот у вас не спросить, какого чёрта творится.

– Можете спросить.

– Какого чёрта творится, Александр? Какое у вас, кстати, отчество? Может, хоть этот кусочек информации разделите со мной?

– С моим отцом ситуация примерно как с бабушкой. Я бы предпочёл выбрать другой кусочек.

– Видите? И тут неудача. Можно ещё чая? Вылью его на себя, чтоб вот это пятно было симметричнее.

Александр удалился с моей кружкой на кухню, а я закрыла глаза, глубоко вдохнула и задержала дыхание. Потом ещё раз, и ещё. Ветер из приоткрытого окна мягко шевелил занавески и мои растрёпанные волосы; прохладный воздух касался лица, и я мимолётно раздражалась, что тётин сосед снова курит на балконе. Дышать классно, думала я. Гораздо приятнее, чем не дышать.

– Камиш, на что ты так загляделась? – спросила бабушка.

Я моргнула.

Табуретка под моими ногами шаталась, словно и она удивлена тем, что я здесь. Бабушкина кухня – моя кухня за много лет до того, как стала моей. Стол – большой, как стадион, на нём – башня из карт, торжественно и хрупко возвышающаяся над кружками с недопитым чаем. Кухня казалась необъятной, бабушка – высокой, и я, даже стоя на табуретке, доставала ей только до плеча. Взгляд заскользил по комнате, задержался на зеркале – и оттуда на меня посмотрела я, пятилетняя, с нелепым оранжевым бантом и ссадиной на щеке – подарком от берёзовой ветки в мой собственный день рождения.

– Аккуратнее, сейчас всё упадёт, – тихо, неестественно растягивая слова, проговорила бабушка.

Опоздала. Я неуклюже взмахнула рукой – и разрушила всё. Вихрь из карт взметнулся в воздух, пёстрой метелью осыпая кухню. Пики, трефы, бубны, черви. Дьявол. Смерть. Башня.

– Ну вот, горе луковое. Теперь собирай!

Карты двигались, бурлили, как каша, которую мешают огромной ложкой, и пёстрый ковёр просел в самой середине, уходя водоворотом вниз, может, к соседям, а может, на дно кастрюли. Я пыталась удержать карты, но они скользили сквозь пальцы, я падала в самую гущу вместе с ними, с тумбочкой, столом и бабушкой, с зеркалом и отражением. Мне пять, восемь, тринадцать, семнадцать, двадцать три. Вокруг меня Саша, Аня, Сергей, кошка Лапа и бесчисленные Катины джунгарские хомяки.

Минуту или тысячу лет спустя, в этом бесконечном падении что-то задело мою руку, я зашипела от боли и вскочила на ноги, наткнулась на диван, ударилась о шкаф и наконец остановилась, тяжело дыша. Слёзы сами текли ручьём, сердце стучало в ушах, воздуха катастрофически не хватало для нормального человеческого вдоха.

– Прекратите! – прошептала я неизвестно кому заплетающимся языком.

Я стояла посреди тётиной комнаты, ногами на твёрдом надёжном полу, где-то тикали часы, за окном жизнерадостно верещали дети, а Александр пристально смотрел на меня, застыв в дверном проёме.

Бабушки не было. Только её лицо, ещё совсем молодое, тёплый взгляд карих глаз за толстыми стёклами очков, улыбка одним уголком губ – такой она замерла передо мной, как призрачная фотография, отпечатанная на сетчатке глаз. Я тысячи раз думала, что отдала бы всё за возможность снова увидеть её, снова стать «горем луковым», просто услышать её «Камишка». Только не так. Я загадывала – не так.

Сделав пару шагов вперёд, я упёрлась в стену руками и лбом, опустилась на корточки, пытаясь удержать комнату на месте и выровнять дыхание. Голова пустая, стена холодная. Я развернулась и прижалась спиной, подтянула колени к груди, смахнула слёзы тыльной стороной кисти и уставилась в одну точку, стараясь не моргать.

– Мне всегда безумно хотелось, чтобы со мной наконец случилось что-нибудь интересное и невероятное. Но не такая срань. Я не наркоманка, если что. И не проститутка, – зачем-то уточнила я.

– Что вообще могло бы натолкнуть меня на такую мысль? – осторожно поинтересовался Александр, но я продолжила:

– Даже никакие таблетки не принимала никогда, кроме снотворного. Простите, мне, наверное, надо к какому-нибудь врачу, и, видимо, стоит отправляться немедленно.

Александр поставил на стол кружку с моим неудавшимся чаем, отодвинул торшер и уселся на пол со мной рядом. Он пах едва уловимо и смутно знакомо – какими-то специями. Я хотела отодвинуться, но не справилась, поэтому мы немного посидели так в тишине.

– Вам, наверное, лучше позвонить родственникам, – наконец сказал он.

Я задумалась. Стоит ли вываливать на него захватывающую информацию о моей удивительной семье? Вряд ли это интересно хоть кому-то – ещё одна история о том, как оказаться очень одиноким петухом в очень большой Вселенной.

– У меня нет близких родственников. Только тётя, и та в своём Воронеже.

– Друзья? – предположил Александр.

– Нет, – просто ответила я.

Кому я позвоню? Как я им объясню? Друзья наверняка захотят помочь. И что же они сделают? Приедут с коробкой конфет и радостными возгласами «Держись, подруга!»? Наймут экзорциста? Завернут меня в плед и начнут читать стихи Бродского вслух?

– Аня?

– О, – горько фыркнула я. – Нет.

Мы ещё немного помолчали.

– Я надеялся, что будет проще, но, наверное, можно что-нибудь придумать, – вдруг сказал он.

– Что?

– Дайте мне руку, пожалуйста.

– Что?!

– Дайте мне руку.

Я хотела встать, гордо прошагать к выходу и хлопнуть дверью – а потом, наверное, отправиться в психушку, потому что нет никаких сил пытаться со всем этим совладать – включая нового знакомого, любителя саспенса, а может, заодно и маньяка, и, скорее всего, извращенца. Голова почти скомандовала телу вставать и идти, но вместо этого моя рука вдруг предательски поднялась и приземлилась в его раскрытую ладонь.

Пока я закипала, возмущённая собственным поведением, и подбирала максимально доходчивые слова, Александр сжал мои пальцы своей горячей рукой, будто боли мне сегодня не хватило. Он отвернулся к балкону и, прикрыв глаза, что-то еле слышно пробормотал.

– Что? – раздражённо прошипела я. Он пропустил это мимо ушей, продолжая невнятную беседу с балконом. – Отдайте мою руку! Кто тут ещё сумасшедший? Александр! Все знают, куда я пошла, меня найдут, а вас посадят. Прекратите немедленно таинственно шептать, я ничего не понимаю!

Вопреки здравому смыслу, я не очень-то и испугалась – на сложные эмоции не хватало душевных сил. Осталось только усталое, безнадёжное веселье. Ну да, давайте сидеть на полу за ручку с малознакомым мужчиной, бубнящим, похоже, заклинания – может, проклятье пытается наложить? Меня бы это не удивило, хотя погодите, встаньте в очередь – кажется, кто-то уже проклял эту Камиллу до вас!

В голове лениво заворочалась мысль: «А если он меня сейчас убьёт, мне не придётся с этим разбираться, а может, и лечиться, и не будет так раздражающе больно, зачем же я так исцарапала руки? Только хорошо бы побыстрее, я правда так не могу, пожалуйста».

Но я никак не понимала, зачем вообще дала ему руку? Прикосновения с детства были моим кошмаром: объятия с подружками, отношения с мальчиками – всё, что выходило за рамки рукопожатия и тем более исходило не от меня, взрывало мою голову, запуская бесконечный парад спецэффектов – от бешеного сердцебиения и потеющих ладошек до чего-то неожиданного и непредсказуемого. Каждый раз я могла думать лишь о том, как сильно хочу, чтобы это немедленно прекратилось, и тратила месяцы, стараясь перешагнуть через ужас и не заставлять людей вместо меня общаться с моим психозом.

И теперь – просто взяла и протянула ему руку, а он сидит с ней и назад не отдаёт, а я чувствую, как от этой руки к затылку поднимается волна отвращения, как холодные мурашки ползут по коже, по запястью и вверх, к локтю. Стало невыносимо душно, до боли знакомо сбилось дыхание, и что-то сдавило грудь, стягивая вокруг рёбер невидимую петлю. Я отчаянно пыталась дышать, но с каждым вдохом становилось только хуже. Что дальше? Обниматься станем, а потом меня стошнит?

– Будете чай? Или убежите сломя голову?

Я поняла, что лёгкой смертью не отделаюсь. Александр оставил мою руку в покое и встал, еле заметный аромат уполз за ним следом. Я судорожно вздохнула и немедленно принялась тереть ладонь об одежду, чтобы скорее избавиться от памяти об этом прикосновении, как от мерзкой липкой паутины.

– Хотите, провожу вас? – любезно предложил он как ни в чём не бывало.

– Чтоб вы узнали, где я живу?

– Я уже знаю, где вы живёте, забыли?

И снова это молчание.

– Ладно. – Он устало вздохнул. – Я вам сейчас скажу несколько странных вещей, а потом можете убегать, вызывать полицию, санитаров, пожарных и кого хотите. Только, пожалуйста, запомните: не смотритесь в зеркала и вообще избегайте своих отражений в чём угодно. Не ездите на метро, такси, а лучше – вообще на время забудьте о существовании транспорта. И я вас умоляю, не гуляйте в дождь. Хорошо?

Я посмотрела на него снизу вверх со своего уютного места в районе плинтуса, продолжая тереть ладонь. Он посмотрел на меня.

– Шутка, – добавил он.

* * *

До дома Александр всё-таки меня проводил. Довёл деликатно – и молча – до самого подъезда, сдержанно кивнул на прощание и ушёл, пряча руки в карманах пальто. Надо отдать ему должное: он больше ни разу не прикоснулся ко мне, держался на расстоянии и вообще настолько мастерски соблюдал дистанцию, что к концу путешествия я почти перестала думать, будто он вот-вот меня убьёт. А потом, мельком порадовавшись отсутствию бабушек у подъезда для очередного сеанса безумия и унижений, я медленно поднялась на свой этаж. По пути достала из ящика газеты – с ними было всё хорошо, и с текстами, и с картинками. Не то чтобы я читала газеты, но ведь что-то нужно с ними делать.

Дома я, как привидение, забрела в душ – и там чуть не умерла от восхитительного ощущения горячей воды на коже. Это казалось столь ошеломляющим, словно я не мылась год или вообще никогда. Дикое напряжение, сдавившее меня с головы до ног, медленно испарялось. Вода уносила его, а заодно и дурацкие страшные мысли, оставляя на память только жутко саднящие царапины на ладонях. Горячий душ – единственный плюс от наличия у меня тела, и я постаралась взять от него всё: спустя целую вечность выбралась наружу абсолютно свежим человеком, готовым в клубах пара отважно идти приводить в порядок руины любимой квартиры.

Не то чтобы это получилось так уж хорошо. Честно говоря, через пару часов копания я подумала, что проще сжечь квартиру целиком и отправиться жить под ближайший мост, ведь есть задачи, которые декомпозируешь ты, а есть задачи, которые декомпозируют тебя. А у меня, несмотря на целительное волшебство горячей воды, не осталось сил на настоящие подвиги.

И тогда я приняла единственное решение, которое могла принять в такой ситуации.

Я купила билет на самолёт.

* * *

Безусловно, это был лидер в хит-параде моих странных решений.

Список стоило начать с того, что я ни словом не обмолвилась о своих проблемах тем, кто мог бы помочь. Скупо отвечала: «Болею, прости, друг» – на озабоченные сообщения Кэт, а прочим не отвечала вовсе. Признаться Кате, что у меня поехала крыша, конечно, я могла и, сохраняя хоть какие-то остатки здравого рассудка, обязана была это сделать. Но каждый раз отталкивала эту мысль как можно дальше: нет, зачем, всё пройдёт, это какая-то ерунда, расскажу позже, когда всё точно будет хорошо.

Меня душил такой отчаянный стыд за происходящее, хотелось сделать вид, будто ничего и не происходит. Ведь это же я, спокойная, рациональная, мудрая совушка Камилла, ничего такого случиться со мной не могло, я всю жизнь прикладывала к этому все возможные усилия!

Да и какими вообще словами я могла объяснить происходящее – и какой реакции ждать? Между мной и обращением за помощью стояла непреодолимая стена из вопросов, и я не всегда была уверена, что способна попросить передать мне соль.

«Давай ты просто признаешь очевидное, Камилла, – мрачно бубнила я внутри своей головы. – Однажды ты обязательно независимо сдохнешь в одиночестве среди мусорных баков».

Купить билет неведомо куда было ничуть не менее странно. Человеку в своём уме понятно: это всё равно что планировать путешествие с оторванной ногой. Кому в такой ситуации придёт в голову добровольно оказаться в чужой стране, среди чужих людей, без надежды на поддержку? Но вся эта лирика меня мало интересовала, я хотела вернуть контроль самым понятным мне способом.

Всего несколько лет назад я гордо делилась со всеми желающими главным жизненным принципом: «В любой непонятной ситуации покупай авиабилеты». Но уже и не припомнила бы, когда последний раз могла просто взять и отправиться куда хотелось, поэтому бросила планировать и стала летать куда придётся. Ещё жизнь научила меня смирению перед пятнадцатью пересадками и мужеству путешествовать без багажа, прижав колени к ушам.

Словом, выбрать что-то относительно недорогое наугад и нажать «Купить» казалось мне решением простым и естественным, единственным возможным.

Очень хорошо, что в тот день не нашлось дешёвых билетов в Ирак или Афганистан. С мыслью «Да всё равно уже» я выбрала город со смутно знакомым названием – прикинула, что там вроде должно быть море, ни слова больше, я в деле – и с вылетом через пять часов.

И только когда мы с моим крошечным другом-чемоданом прошли контроли в аэропорту, я, усевшись у гейта и поглядывая на часы, впервые за вечер поймала здравую мысль: а что, если всё это повторится в самолёте?

И за ней вторую, совсем внезапную: мой загадочный арендатор что-то говорил про транспорт; самолёт – это транспорт, Камилла.

Не знаю, встречали ли раньше бортпроводники этого рейса человека, который настолько сильно и отчаянно любил бы кофе. Я, кажется, выпила весь. В перерывах между чашками с максимально независимым видом бегала в туалет, плескала холодную воду в лицо и мчала назад, как бы чего не вышло. Полёты никогда прежде не казались настолько долгими и мучительными, я только пила и пила этот ужасный горький кофе, боясь слушать музыку в наушниках – вдруг отключусь? – и тем более взяться за книгу. В соседи мне достались опытные путешественники: ещё на взлёте натянули на лица маски для сна и больше не подавали признаков жизни. В обычной ситуации я была бы счастлива, а сейчас просто умирала от скуки.

Но умирать от скуки всяко лучше, чем умирать буквально.

Так рассудив, в тот раз я всё-таки выжила.

* * *

Прильнув к окну автобуса из аэропорта, я мрачно думала: ну вот, самое время для ультра олл инклюзив, ночных дискотек и курортных романов. До сих пор я относилась к таким путешествиям с лёгким презрением, считая себя максимально далёкой от сопутствующих удовольствий. С другой стороны, я подозревала, что жизнь за пределами пятизвёздочных отелей всё-таки существует, и намеревалась храбро проверить эту гипотезу.

На кофе и адреналине я продержалась удивительно долго. Пролистав миллион странных вариантов, выбрала симпатичную квартиру недалеко от моря и даже нашла её самостоятельно, пешком прошагав от автовокзала через половину города. Шла вдоль то ли речки, то ли канала, а мимо проплывали морские черепашки; несмотря на дикую усталость, из-за которой дрожали руки, черепашки от пяток до макушки наполняли меня совершенно детским восторгом.

Я совсем ничего не ожидала от незнакомого маленького города, а он взял и с разбегу запрыгнул мне в самое сердце: крошечные домики вдоль моря, цветущие деревья, зреющие на ветках лимоны и апельсины, вьющийся виноград на балконах, бегающие по улицам куры и бесчисленное количество котов, – это походило на сказку, в которую меня, как Элли с чемоданом-Тотошкой, занесло ураганом. Почти со всех сторон город окружали горы, их силуэты накладывались друг на друга, напоминая оригами, а ещё там, как в огромном тазу, плескалось море – я никогда ещё не видела настолько синего цвета.

Хозяйка квартиры показалась мне добрейшим существом на земле: пока я в меру способностей имитировала адекватность, она накормила меня лукумом, напоила кофе, познакомила со своей кошкой Хамур и успела на хорошем английском рассказать о лучших кафе в округе. Я чувствовала себя любимой племянницей, которую ждали в этом доме с рождения и теперь окружали всем накопившимся за долгие годы теплом и заботой.

Как раз этого мне сильно не хватало, чтобы сохранить последние крохи разума. Исключительно на доброте этой женщины, кофе и апельсиновом лукуме с орешками я дотянула до ночи.

А потом выяснилось, что я всё ещё способна проспать целую ночь – и ничего со мной не случится, и тогда гулять по волшебному городу стало даже приятнее. Разглядывать море, любоваться плавающими вдоль берега черепахами, высматривать вдалеке дельфинов. Знакомиться с соседями – едва завидев меня через всю улицу, они несли то сладости, то фрукты, а я краснела, бледнела и проходила экспресс-курс по всем видам выражения благодарности на турецком. И, конечно, я ответственно выделяла в расписании время, чтобы гладить котов, которые дежурили поблизости и подставляли пушистые головы и животы при первой же необходимости.

Всё это действовало волшебно. Просто лучшие три дня в моей жизни. Я абсолютно уверилась: если что-то и было со мной не так – то оно прошло.

«Вот, – думала я вечером третьего дня, вертясь перед зеркалом, – как чудесно действует море: даже отъезжающую крышу вернёт на место». Мне так нравился этот лёгкий загар от осеннего солнца, и новое платье из маленького магазинчика смотрелось идеально, и даже кудри ложились неплохо, несмотря на морскую влажность. Всё я сделала правильно. Как сказала бы Кэт, три дня – полёт отличный.

И, довольная собой, я отправилась спать.

* * *

На заднем сиденье как в гробу. Я сижу, втянув голову в плечи и обхватив их руками, словно это поможет спрятаться, исчезнуть, полностью впитаться в кресло. Стараюсь дышать незаметно, но дыхание кажется громче шороха шин по асфальту.

Машина скользит по ночной дороге, за окнами фонари – белые, синие, яркие и блестящие, как подтаявшие сосульки. Мир огромный и ослепительный, а я – маленькая, свернувшаяся в комок и утонувшая в скользком кресле. Обивка не греет, мне холодно, будто ледяные огни иголками вонзаются прямо в мышцы.

– Конечно, надо было придушить её ещё в детстве, – задумчиво тянет тот, кто сидит спереди. Красивый, низкий, смутно знакомый голос с лёгким, почти неуловимым акцентом. Лицо укрывают тени и непослушная чёлка – я не знаю, смотрит ли он на дорогу или уже на меня.

– Говорят, родительская любовь безусловна, – печально вздыхает мама, вжимая в пол педаль газа. Машина стрелой рвётся вперёд, меня швыряет лицом в холодную спинку сиденья и сразу отбрасывает обратно. – А как это любить? Все вокруг – сюси-пуси. Я гляжу на неё – а в руках кусок мяса. Просто кусок мяса. Мне говорят: «Смотри, твоя девочка». А я думаю: «Заберите это от меня, бога ради».

– Пиявка, сосущая из тебя жизнь, – покладисто подтверждает мужской голос.

– И будто не понимает. Не слышит. Всё ждёт от меня чего-то. Как бродячая псина, пнёшь ногой – а та ластится, ползает за тобой, заглядывает в глаза.

Огни мерцают со всех сторон слепыми безразличными глазами, машина подпрыгивает на выбоинах в асфальте, колёса хрустят, как суставы.

От холода пальцы немеют, а за окном какая-то девушка смешно открывает рот, будто в телевизоре выключен звук. Её рыжие волосы липнут к стеклу, как водоросли на дне пруда, но их пожирают огни, сливающиеся в холодную лужу.

– Я пыталась. Обнимала, говорила: «Ты моя доченька». И в этот момент хотелось швырнуть её прочь, как дохлую крысу.

– Это всё – для нормальных детей, – говорит тот, кто спереди. – Не надо жалеть. Надо ставить на место.

– Не надо жалеть, – легко соглашается мама. – Жалеть её – как жалеть мусор, который кто-то забыл у помойки. Как жалеть пустоту.

Она крутит руль, словно мы не в машине, а на карусели, я держусь за ремень, за кожаный длинный ремень с холодной железной пряжкой, он тянется через салон, и мы кружимся. Она добавляет:

– Хуже всего, что она не отправилась вслед за отцом. Жалею только об этом.

Мама щёлкает поворотниками – то вправо, то влево, – машина вращается так, что огни сливаются в реку, заполняют салон. Рыжая девушка за окном заглядывает к нам на ходу, стучит в стекло, лупит в него ладонями. Ей будто бы страшно, она что-то кричит, её губы то движутся, то прячутся в тень, словно кто-то стирает её лицо и рисует снова. А я слышу одно, красивым, низким, смутно знакомым мне голосом:

– Так бывает. В некоторых людях любить просто нечего. Вот и всё.

Машина летит вперёд, огни мелькают, а всё, к чему я прикасаюсь, превращается в грязь. Мне лучше заткнуться, когда взрослые говорят. Ничего моего здесь нет, я бесполезная вещь, я – бремя и всегда им была, со мной нельзя по-хорошему.

Я всё это заслужила.

Глава 3

Если хотите узнать, как чувствует себя замороженная коровья туша, попробуйте провести осеннюю ночь на пляже под умиротворяющий шум волн. Или проснуться там же и тогда же, не помня, как и когда заснули и спали ли вообще.

Я открыла глаза и несколько секунд тупо смотрела на песок. Всё болело, ныло, давило, в голове олени Санта-Клауса танцевали канкан. Зубы стучали как будто отдельно от меня. Пахло водорослями, и я не знала – это от воздуха или от меня?

Устав гипнотизировать песчинки, я глянула поверх них. И обнаружила море. Сонное, утреннее, лазурное, искрящееся первыми лучами солнца.

Понятно. И непонятно.

Я прислушалась к себе. Руки, ноги, прочие необходимые детали оказались в наличии – и болело буквально всё, что в принципе могло болеть. Кроме пальцев – их я почти не чувствовала. Пошевелила осторожно – вроде бы на месте.

А потом я услышала:

– Доброе утро.

Волосы на гудящем затылке встали дыбом. Медленно, как древняя старушка, я приподнялась на локте, чувствуя, как боль переливается между мышцами. Перед глазами плыло, но я достаточно чётко разглядела человека, сидящего на соседнем лежаке.

– Я принёс вам кофе, – сообщил он.

– Ладно, – просипела я и закашлялась.

Я сидела и смотрела на него, а он – на море, может, тоже искал дельфинов. Исчезай, подумала я. Вали уже давай. Только отстань. Или что, какие-то будут спецэффекты? Жги!

– Камилла, кофе. Остынет, возьмите.

Поглядите-ка на него, настойчивый.

Галлюцинация вежливо потыкала меня бумажным стаканчиком в коленку. Я машинально забрала его – стаканчик оказался горячим, дрожащие от холода и слабости ладони сами обхватили его, и я покрылась мурашками. Вдохнула глубоко, мгновенно опьянев от невыносимо уютного запаха. Горячий кофе – лучшее, что человек может сделать для другого человека. Может, в нём яд – не так уж и страшно на общем фоне.

Это был лучший глоток кофе в истории Вселенной. Я прикрыла глаза, всем телом чувствуя вкус, запах – и жар, разливающийся прямо по сердцу. На пляже разгуливал ледяной влажный ветер, но тепло стаканчика отважно вступило с ним в схватку за мою жизнь.

– Я не знаю, что сказать, – сообщила я хрипло. – Спасибо? Можно вас потрогать?

Ничуть не смутившись такому нетривиальному запросу, он молча протянул руку – и я с опаской к ней прикоснулась.

Тёплая, сухая ладонь. Похоже, что настоящая.

Это был момент вроде второго дня рождения. Каждый вдох после него стал другим, иначе зашуршало море, чайки – и те орали в новой тональности. Как вынырнуть из проруби, продолбленной в сплошной толще льда, – так я ухватилась за одну спасительную мысль и изо всех сил потянулась за ней: не может быть, чтобы Александр действительно сидел тут и при этом все мои приключения оказались просто набором симптомов психического расстройства.

С другой стороны, если он маньяк, а у меня поехала крыша – это почти джек-пот.

– Вы представляете, как трудно было вас найти? – вкрадчиво спросил он. Я снова открыла глаза, с сожалением выбираясь из горячих кофейных объятий. – Как вам вообще пришла в голову эта блестящая идея? Взяли и улетели не пойми куда, хотя я предупреждал про транспорт и остальное.

– Вы сказали, что пошутили! – отчаянно огрызнулась я, мгновенно погружаясь на дно ямы под названием «чувство вины».

– Вы смотрели на меня... вот как сейчас примерно. Что я должен был ещё сказать? – Он отпил из своего стаканчика, не сводя с меня глаз.

Будто боялся, что я испарюсь, как я боялась, что испарится он.

– Не знаю. Правду? У вас-то с этим всё в порядке, иначе как вы тут оказались? И как здесь оказалась я? И где мы вообще?

Чайки, море, песок. Чайки. Море. Песок. Это всё, что умещалось в сознании, – я медленно оглядывалась, пытаясь найти ответы внутри пустой черепной коробки. Чайки, море, песок – и полный вакуум в памяти.

– Это пляж Капуташ.

– Первый раз слышу. Александр. Пожалуйста. Вас ведь правда так зовут?

Он так неопределённо изобразил что-то лицом, что я предпочла принять это за «да». С каждой секундой я соображала всё лучше – и от этого становилось всё хуже. Никакой разницы, Александр или Воланд – я трясусь полуголая и босая на неизвестно каком пляже, понятия не имею, куда делись как минимум несколько часов моей жизни, и никуда я не сбежала от проблем, и в ужас нырнула ещё глубже, чем раньше.

– Вы же проделали весь этот путь не ради доставки кофе? – глухо выдавила я, обхватывая себя руками за плечи. Хотелось свернуться в шар, спрятаться и не участвовать в этом всём, а ещё хотелось в тепло и чтобы не было так больно. – Не просто же так, да?

– А вы меня не слушаетесь. Судя по всему, ещё и в зеркала смотрелись с утра до вечера, да?

– Шутка!

– Да вы же взрослая женщина, какие шутки? – вздохнул он, а я подавила в себе яростный возглас: «Сами вы взрослая женщина!» – Давайте сделаем так. Мы с вами сейчас сядем в такси, чтобы вы не погибли от обморожения прямо на этом ветреном пляже. Доедем до города и...

– Нет, нет, нет, – нервно перебила я. Смерть от холода, конечно, дышала мне в затылок, но она выглядела гораздо привлекательнее прочих перспектив. К тому же солнце уже начало пригревать макушку, а значит, умирание откладывается. – Во-первых, вы мне велели забыть о транспорте. Во-вторых, я вообще никуда с места не сдвинусь, пока вы не объясните, что происходит. Хотя бы потому, что мне страшно до одури! Мне страшно! Я не хочу сходить с ума!

Эти слова, вырвавшись наконец на волю, открыли невидимые шлюзы – и слёзы хлынули по щекам двумя дурацкими солёными реками. Я почти не моргала, просто смотрела в невозмутимое лицо Александра с яростью и отчаяньем, а капли одна за другой падали на песок под моими ногами.

Ну вот, я правда сказала это вслух – наконец-то мне так страшно, что даже уже не стыдно.

– Да не сойдёте вы с ума, Камилла. – Он как-то особенно мягко покачал головой.

Его спокойным низким голосом это почему-то прозвучало убедительно. Он вообще действовал на меня необъяснимо успокаивающе – такого эффекта я меньше всего ожидала от человека, поведение которого все эти годы должно было вызывать только чувство опасности.

– Расскажите мне всё, с самого начала, – попросил он.

– Я не знаю, где у этого начало.

– Давайте с того дня, когда нас познакомила ваша подруга.

И я рассказала. Сжавшись в трясущийся от холода, обиды и страха шар, глотала и размазывала по щекам злые слёзы. Вокруг нас собралась преданная аудитория из голубей и одной большущей наглой чайки, которая решительно приближалась ко мне. Они, похоже, тоже слушали – или ждали, когда же я наконец свалюсь замертво и можно будет вдоволь поклевать мои останки.

Каждое слово звучало как бред, каждое. И выглядело под стать: сижу тут, среди скал, песка и птиц, рассказываю непонятно кому, как в галлюцинациях разнесла свою квартиру в щепки. А Александр сидит, слушает внимательно, смотрит пристально, не перебивает – наверняка уже вызвал санитаров и надеется дотянуть до их прибытия.

– А потом, – я торжественно обвела рукой окружающий пейзаж, – я очнулась тут. Как там вы сказали?

– Капуташ.

– Капуташ. Ваша очередь.

Я и рот не успела закрыть – заметила краем глаза движение у воды и дёрнулась в сторону. Обломки ракушек безжалостно впились в ступни, но это волновало меня не так сильно, как светловолосая девочка лет десяти в пышном малиновом платье, приближавшаяся ко мне огромными шагами, несоразмерно большими для такого некрупного существа. В ней всё казалось прекрасным, но двигалась она неестественно, на её руках было по дюжине пальцев, а полное отсутствие глаз выгодно дополняло образ. Она что-то отрывисто бормотала неприятно срывающимся тонким голоском и тянула ко мне руки, сокращая расстояние со скоростью электрички, а прямо за её спиной, нависая над пляжем, из спокойного утреннего прибоя поднималась огромная, в два или три человеческих роста, угрожающе гудящая морская волна.

– Вы видите это?! – взвизгнула я, вскакивая с места.

– Вижу, – раздалось с соседнего лежака.

Не было времени анализировать этот неожиданный ответ. Я лихорадочно переводила взгляд с девочки на Александра и обратно. Он сидел с абсолютно безмятежным выражением йога в разгар медитации, но совершенно точно видел мою галлюцинацию, и его не смущало, что чудовище вот-вот бросится на меня и – что там она сделать может? Да хоть бешенством заразит, я не знаю!

А что может сделать пятиметровая волна, я знала прекрасно, видела такое во снах много раз, а теперь не понимала, это сон? Это бред? Галлюцинация? Гигантская волна, идущая за девочкой.

Девочке потребовалось секунд пять, чтобы пересечь пляж и оказаться на расстоянии вытянутой руки, – она замерла и принялась агрессивно бормотать что-то с удвоенным энтузиазмом, пустота на месте глаз была направлена прямо на меня, я вглядывалась в неё с отчаянием, безуспешно пытаясь отрицать очевидное: нет, глаз у неё действительно не было, ни одного, ни намёка на глаза или на то, что они там когда-либо присутствовали. Волна гудела почти над нашими головами, девочка бормотала, я бессмысленно таращилась, и мозг не подкидывал ни одной идеи, что следует делать в такой ситуации.

«Но это же ребёнок, мне что, с ней драться?!» – панически думала я.

И вздрогнула всем телом, когда рядом раздался тихий голос, почти шёпот:

– Esperit d’aigua, ves-te’n^[2].

Я ничего не поняла, но переспросить не успела: моргнула – и девочка исчезла. Она не растворилась в клубах дыма, как могла бы, её просто больше не было – а волна за секунду втянулась обратно в море, словно щупальце исполинского осьминога, издав на прощание такой всплеск, будто в воду плюхнулся кит.

Александр же так и сидел, в той же позе, смотрел задумчиво на пустое место под тихий шорох прибоя. Я наконец выдохнула, пнула замёрзшей ногой лежак и тихо заскулила от боли. Да какого чёрта, сколько можно?

– Хорошо, – медленно сказал он. – Шутки в сторону. Садитесь.

* * *

– Если задуматься, представляете, какая богатая у людей фантазия и как много у них суеверий? – Александр философски покрутил в руках пустой кофейный стаканчик. – Мир так стремительно развивается, кругом сплошные атеисты, но нет на свете человека, который хоть раз не поддался бы какому-нибудь иррациональному страху. Люди борются с чёрными кошками и рассыпанной солью, с рыжими детьми. Не касаются метлой ног одинокого человека, не выносят мусор на ночь, не здороваются через порог, шагают за собакой с левой ноги, а её вой считают предвестником беды. Мой личный фаворит – суеверия из Японии.

– Например, какие?

– Например, там считается, что нельзя спать головой на север – а то умрёшь. И ногти ночью стричь нельзя – а то умрёшь. И ещё, если будешь икать больше трёх дней – тоже умрёшь. Но это как раз вполне вероятно, причём сам наложишь на себя руки. Если верить японцам, что бы ты ни делал – неминуемо умрёшь, и это, в общем-то, логично. Многие утверждения действительно имеют смысл. Например, духи вполне могут разгневаться, если вы станете фотографировать на японском кладбище.

– Давно мечтаю съездить в Японию. Фотосессия на кладбище – достойная цель поездки в заявлении на визу, – с энтузиазмом заверила я. – Что мне сделают эти разгневанные духи?

– Я бы не проверял. С духами никогда не знаешь, насколько отчаянный тебе попадётся.

– Понятно. – Я кивнула. – Вы продолжаете шутить, а я продолжаю просить вас говорить со мной серьёзно.

– Я абсолютно серьёзен, – спокойно сообщил он. – Думаете теперь, что это я не в своём уме?

– Ну, вы только начали, мне нужно больше информации для принятия решения.

Я за несколько секунд успела подготовиться к любому рассказу. Сидела на лежаке с прямой спиной, гордая и непобедимая, дрожащая только внутри и согласная на любые сюжетные повороты, лишь бы они более-менее внятно объяснили хоть что-нибудь. Это была остановка между отчаянием и ужасом, перекрёсток, на котором решается, едем ли мы дальше или катимся в ад.

– Есть просто смешные суеверия, – продолжил он, – а есть буйство человеческой фантазии, которое перестаёт быть безобидным. И вот это уже кое-кому идёт на пользу. Самым разным тварям, которые когда-то примерещились, постепенно обрели подобие сознания, а потом стали кормиться людской верой и страхом. У всего есть начало – и начало страха примерно там же, где начало веры.

– Вы как-то очень сложно завернули: суеверия, духи, страхи. При чём тут я?

– Мне нравится, что вы всё ещё слушаете; думал, опять начнёте ругаться.

– Продолжайте, – вздохнула я.

– Много тысяч лет, с момента обретения разума, люди придумывали самых разных существ – чтобы бороться со страхом перед неизвестностью, для утешения, для избегания или достижения, пытаясь объяснять устройство мира и им управлять. Благодаря вере и силе человеческой мысли эти выдуманные существа живут теперь, подъедая просыпанную соль, стук по дереву и чёрных кошек. Вот для них вы сейчас выглядите как настоящее солнце.

– Я выгляжу как очень уставшая и злая женщина, – доверительно поведала я. – Вообще не понимаю, к чему вы клоните с этими вашими метафорами.

– Это не метафоры, – спокойно сообщил он, а я нервно застучала пальцами по лежаку. – Существа, которых вы встречаете, – те, кого однажды выдумали люди. Они видят окутывающий вас свет. Этот свет говорит им: вас заметят, вас почувствуют, вас испугаются. Все они были созданы, чтобы пугать, но желают стать большим, чем просто страшная сказка. Им жизненно важно и просто приятно, чтобы их боялись, а люди, изобретя лампочки и отодвинув темноту, постепенно разучились это делать.

Я открыла рот, подумала долю секунды – и снова закрыла.

– Поэтому, – продолжил он, – я пытался предупредить про зеркала – дело в отражениях. В любом транспорте есть окна, в окнах – стекло, в стекле отражаетесь вы. Отражения есть и в очках, и в витринах. Когда ваш свет отражается в чём угодно, включая лужи, он становится ещё ярче – и выглядит невыносимо притягательно для жаждущих внимания существ.

– Погодите, ничего не понятно. Есть какой-то свет?

– Да.

– У меня?

– У вас.

– Который привлекает... каких-то существ? – Я жестом обвела пляж, как будто они прямо сейчас собрались вокруг.

– Всё так.

– И я их вижу, а остальные – нет?

– По большей части.

– И тоже из-за этого света?

– Не из-за света. Свет, скорее, как плащ супергероя – он выдаёт вашу способность видеть больше, чем обычные люди.

Плечи машинально дёрнулись, проверяя, нет ли на них и в самом деле плаща. А он бы не помешал.

– Говорят, – вкрадчиво заметила я, – что человек обычно видит только то, что заранее готов увидеть. Я не готова.

– Раз видите, – пожал плечами Александр, – значит, готовы.

– И в метро та женщина, и вот эта девочка сейчас...

– Духи – самое подходящее слово. Их внешность сильно отличается в версиях разных народов, а сами духи не слишком хорошо разбираются в анатомии и выкручиваются как умеют. У них та же проблема, что и у нейросетей: то нарисуются лишние пальцы, то целые лишние ноги. Водная госпожа, например, со своими руками, очевидно, особо не старалась.

– Видели бы вы, насколько не старалась женщина в метро. К тому же жутко воняла.

– Возможно, это был абаас. Они так себе пахнут.

– А?..

– Девочка – ийе, местный дух воды. Похоже, хозяйка этого пляжа. Они бывают эффектными седовласыми старцами, а бывают и нет.

Прикрыв глаза, я тихонько вдохнула и выдохнула. Духи, значит. Ага. Которых привлекает мой свет. Мой свет. Я не сошла с ума, но у меня есть плащ супергероя. Привлекающий духов.

– Может, у вас найдётся объяснение и тому, что творилось на самом увлекательном собеседовании в моей жизни?

Александр задумчиво повёл плечами.

– Думаю, вы встретили Лихо, а может, Верлиоку. Вы не читали сказку, в которой Верлиока убил старуху и двух её внучек, а старик, селезень, рак, верёвочка и жёлудь за это наказали его?

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали разноцветные круги.

– Но это, скорее всего, было Лихо, – равнодушно продолжил он.

– Не очень утешительно звучит, – выдавила я. – Я позорно сбежала, а он потом что, убил её?

– Да нет. Он же дух. Помучает немного и переключится на новую жертву. Убить не может, а долго мучить одного человека – скучно.

Отлично. Просто отлично.

Я глянула на Александра, пытаясь понять, он шутит или мне действительно нужно во всё это поверить. Волосы его растрепал ветер, а солнце слепило так, что я не могла нормально разглядеть выражение его лица.

– А горгульи? Я почти убедила себя, что мне показалось. Они существуют?

– Конечно.

Вдох и выдох. Вдох и выдох. Не показалось. Не галлюцинация. Горгулья.

Невыносимо хочется в это всё верить.

– А дома кто это был? А у подъезда?

– Девочка у вас дома что-нибудь говорила?

– Молчала.

– Значит, кикимора.

– Кикимора?

– Кикимора, – невозмутимо подтвердил Александр.

– Кикиморы живут на болотах, – жалобно возразила я, призвав на помощь все свои познания в фольклоре.

– На болотах живут болотные кикиморы. А в домах – обычные. Как домовые, только девочки.

Я глубоко вдохнула. И выдохнула. И снова вдохнула. Над головой пролетела чайка, её крик прозвучал как издёвка.

– Ладно. А вот эта армия тьмы у подъезда?

– Думаю, это были лихорадки. Славянская мифология богата на подобных существ, они ходят пачками, меняют облик, вы упоминали крылья летучей мыши. Болтали гадости – значит, не кикиморы, те не болтают. Похоже на лихорадок.

Кикимора, Лихо и лихорадки. Ага.

– И чего они хотят? Чего им надо от меня? Автограф? Обнимашки?

– В основном им нужно ваше внимание. Вы для них как солнце, им нравится свет, но ещё больше нравится страх. Если удастся напугать вас до смерти – уверен, где-то в своём мрачном мире духов они признают этот день национальным праздником. Правда, я не думаю, что вас можно напугать до смерти. Вы выглядите довольно отважной. Постарайтесь, пожалуйста, не умирать – просто избегайте...

– Избегать умирания? – перебила я с нездоровым энтузиазмом.

– Избегайте их и по возможности игнорируйте.

Избегать и по возможности игнорировать. Плащ супергероя, духи, свет, славянская мифология – и никаких метафор.

– Помогите разобраться: я попала в программу «Розыгрыш» или в «Битву экстрасенсов»?

– Как вам больше нравится. Думаю, важно здесь одно: с ума вы не сходите.

Я обняла колени, уложила на них голову и задумалась, расфокусированно глядя на сонное море. Вообще звучало хорошо. Фантастически хорошо для книжной девочки, всю жизнь грезившей о чудесах. Я мечтала о них с тех пор, как услышала первую сказку о волшебниках, и не перестала после того, как узнала, что Деда Мороза не существует.

С одной стороны, я понимала: грань между волшебством и психическими заболеваниями зыбкая. А потому ответственно рационализировала любые признаки иррационального, стремясь оставаться сверхнормальной в любой ситуации. С другой – жаждала чудес с силой, во много раз превосходящей страх. Я всем сердцем мечтала встретить то, что не получится рационализировать. Но не шизофрению.

Поэтому готова была поверить бесконечно странным объяснениям Александра и не мчала пулей с пляжа. Его слова означали не только шанс сохранить моё психическое здоровье, но и другое: происходящее могло оказаться теми самыми настоящими долгожданными чудесами. На вид не больно-то чудесными, конечно, но всё же – у меня дома живёт кикимора, что может быть лучше?

Но также его слова звучали и очень плохо. Как разорваться между страхом и любопытством? Маленькая Камилла, читавшая по ночам всё фэнтези, до которого могла дотянутся, была уверена: когда происходит что-то подобное, ты просто умираешь от счастья с утра до вечера. А взрослая Камилла, глядя, как привычный и понятный мир превращается в пыль, понимала: хорошо бы из этой пыли сначала хоть что-то построить у себя в голове.

Но между немедленным отбытием в психушку и попыткой поверить в духов я всё же уверенно склонялась ко второму.

– А откуда это? Этот свет? – нерешительно, пытаясь правильно сформулировать, спросила я. – Почему я свечусь, я что, экстрасенс какой-то? Когда я вызывала Пиковую Даму, она ни разу не пришла.

Александр снова пожал плечами.

– Есть люди, которые немного отличаются от остальных. – Он говорил медленно, аккуратно подбирая слова – то ли чтобы не ляпнуть лишнего, то ли чтобы не напугать меня до смерти. – Для таких людей мир выглядит чуть иначе. Как если бы все остальные смотрели на него через тёмные очки, а они – без очков. И часто они могут как-то по-особенному влиять на окружающую действительность. И свет обычно их выдаёт.

– А... – глупо промычала я. – Как я могу влиять?

Влиять на действительность – это звучало уже как качественно новый уровень. Словно я что-то могу, а не только смотрю, как всё само происходит.

– Я не знаю. Это не всегда сразу понятно, приходит со временем. Судя по тому, что с вами творится, – уже совсем скоро. Пропадающие буквы, внезапные видения, жар – может прозвучать страшно, но вы меняетесь. Постарайтесь не пугаться. Или хотя бы не слишком сильно. Всё это пройдёт.

– Но буквы-то почему? – пробормотала я. – Как книжки читать? Или теперь жизнь мне вместо фэнтези?

– Всякое бывает, – философски отозвался Александр, как будто это похоже на объяснение. – Что-то новое видите, что-то старое не видите. Переходите на аудиокниги.

– Я что, ведьма? – предположила я наугад. Ну не вампир же, не оборотень, не гном. Кто я?

– Нет, вы не ведьма. Вы девочка, названия для которой у меня нет.

– Но ведьмы как раз по-особенному влияют на мир, – не сдавалась я. Быть ведьмой мне очень даже подходило, ни к чему сразу отвергать такую удачную перспективу.

– Они это делают не так, как однажды научитесь вы, – парировал он.

– А вы?

– Что я?

– Кто вы?

Он улыбнулся – я подумала, что за всё время нашего знакомства это произошло впервые. Глаза у него на этот раз были тёмно-карие, почти чёрные, смотрел он спокойно и даже, казалось, немного весело.

– Давайте будем считать, – предложил он тоном, не дающим пространства для споров, – что я примерно такой же, как вы.

* * *

Добраться до города оказалось непросто. Не знаю, с чего Александр взял, будто мы быстро запрыгнем в такси и помчим навстречу ветру: для начала пришлось подняться, пройдя примерно миллиард ступеней, по бесконечной лестнице, вырезанной в скале. В нормальный день я бы, возможно, осилила её легко, но точно не в тот. Я чувствовала себя так, словно с этой самой лестницы скатилась кубарем – возможно, не один раз. Кроме того, никакого такси рядом с пляжем не оказалось, и других машин тоже. Неловко топтаться у дороги с несчастным видом помогло нам лишь минут через сорок – тогда наконец первая попутка затормозила возле лавочки, на которой я подставляла солнцу бледные коленки.

Добродушный пожилой водитель с сомнением покосился на мои босые ноги, но ничего не сказал – только кивнул, приглашая в машину. Александр что-то быстро заговорил по-турецки – ого! – занимая место спереди, а я забилась в угол за водительским сиденьем и постаралась пригреться. В окно решила не смотреть – кто знает, что там увижу.

– Не переживайте, всё хорошо. – Александр оглянулся и явно оценил мою скрюченную позу. – Но лучше пока не спите. До города часа два, пейзажи красивые, наслаждайтесь.

Пейзажи и в самом деле выглядели волшебно. Там, где кончалось синее-пресинее море, от которого невозможно оторвать взгляд, начинались горы. И просто не заканчивались: макушки упирались в небо, и там их обнимали пушистые, как огромные мягкие коты, белые облака, а в долинах среди гор прогуливались овечки, похожие на сбежавшие из комода ватные шарики.

– Ой, – прошептала я на середине пути, прижавшись лбом к прохладному окну. – Кабан.

Александр глянул на меня странно, но промолчал.

* * *

– Вы же здесь остановились?

Я и не заметила, как мы вернулись в город. Всю дорогу влюблённо разглядывала пейзажи и тайком наблюдала, как водитель ёрзает и нервно оглядывается, словно с каждой минутой всё сильнее жалеет, что подобрал нас.

Машина медленно подкралась к увитому виноградом балкону – да, я действительно остановилась здесь.

– А вы откуда знаете? – вяло поинтересовалась я, не ожидая ответа, и выбралась из машины. Заметила краем глаза, что Александр выходит, не заплатив, и заглянула к водителю: – Teşekkürler. Ne kadar?^[3]

Водитель широко и будто бы даже с облегчением улыбнулся, махнул рукой и ответил:

– İyi şanslar, kızım!^[4]

А потом взял и уехал.

Я глянула на Александра, тот пожал плечами:

– Удачи вам желает.

Так вообще бывает? Почему все такие добрые, воздух, что ли, здесь особенный?

– Ещё одна вещь – и я вас отпущу, – сказал Александр, остановившись у порога. – Дайте, пожалуйста, руку.

– Зачем вам всё время моя рука?

– Хочу выиграть вам ещё немного времени.

Понятно.

Непонятно.

Но руку я протянула.

Первым делом я отвернула к стене зеркало. То, что в ванной, завесила полотенцем, окна зашторила, а дверцу микроволновки накрыла салфеткой – на всякий случай.

– Теперь можете спать спокойно, – благословил Александр, уходя. – Ещё дня три без приключений у вас точно должно быть.

– А что вы сделали?

– Накинул покрывало на вашего попугайчика.

– Что?

– Ничего.

Закончив с предосторожностями, я упала навзничь на кровать и закрыла глаза. И на этот раз заснула по-настоящему.

* * *

Александр выманил меня из дома уже вечером. Постучал в дверь так громко, что я чуть не поседела. Впрочем, в тот момент я готова была поседеть от любого шороха, а потому ничего особенного он, в общем-то, не сделал. Мы молча добрели до маленького кафе на набережной и сидели теперь перед крохотными чашками горячего и крепкого турецкого чая под далёкие звуки азана из мечети.

– Слушайте, про духов, допустим, понятно. Тогда главный вопрос: две ночи своей жизни я не помню вообще. Почему?

Александр помолчал. По его виду я поняла, что этого вопроса он ожидал, но в глубине души надеялся не услышать.

– «Шесть демонов Эмили Роуз» смотрели?

– Чего?!

– «Заклятие»? «Константин»? «Обряд»?

– Хватит издеваться!

– Пытаюсь разрядить атмосферу.

– Атмосферу? В меня что, вселяются демоны?!

Он неопределённо пожал плечами, и я чуть не захлебнулась от жара, прилившего к лицу. Захотелось срочно вылезти из кожи, как из старого, грязного, погрызанного молью колючего пальто.

Господи, фу, боже мой. Какая мерзость.

– Но они, скорее всего, не делали ничего предосудительного.

Я запаниковала ещё сильнее.

– Например, чего?.. Не... Простите, меня тошнит.

По-рыбьи хватая ртом воздух и обхватив плечи руками, я выскочила из-за столика, протиснулась между прутьями ограды и быстро ушла к морю. Странно, я видела в нём какую-то поддержку, будто ему можно пожаловаться – а оно выслушает, обнимет и погладит по голове. Море – не самый плохой вариант, если пойти больше не к кому, да и жаловаться ты не привыкла.

Застывшим взглядом уставившись на волны, я яростно боролась с накатывающей тошнотой. Я брезглива до паранойи, мою руки по тридцать раз в день, и как теперь отнестись к утверждению, будто в моей голове – или в теле, не знаю – была какая-то тварь?

И непонятно, какая мысль хуже – эта или разумное предположение, что Александр просто сумасшедший, как и я сама.

Мысли, запертые в голове, больно бились в стенки, пытаясь вырваться на свободу. Хотелось одновременно содрать с себя кожу, окунуться поглубже в море и рыдать. Я рухнула, как мешок, на гальку, набрала в лёгкие побольше воздуха – и изо всех сил заорала. Закашлялась, прижалась лбом к камням – холодным, жёстким, больно врезающимся в кожу. Вспомнила – надо дышать квадратом.

Вдохнуть.

Один, два, три, четыре.

Задержать дыхание.

Один, два, три, четыре.

Выдохнуть.

Ни капли не помогает.

– Мне страшно, – прошептала я прямо в мелкие камешки. И почувствовала, как кто-то осторожно садится поблизости. Потом услышала тихое, но настойчивое урчание, и к моему плечу прислонился тёплый меховой бок.

– Принёс вам кота.

Я подняла глаза. Чёрный кот в белых носочках, с белой грудкой и длиннющими белыми усами поглядел на меня вопросительно и потёрся другим боком – мол, может, вот так? Не устояв, я зарылась пальцами в мягкую шерсть. У кота было забавное правое ухо, прижатое к меховой голове – я погладила его, а он сварливо сказал мне «мяу» прямо в лицо.

Александр снова сидел рядом, всё выглядело совсем как утром – хотя с котом, конечно, намного лучше. А вот с одержимостью духами – прямо из рук вон плохо.

– Знаете, может быть, я и не очень-то хотела ответов на свои вопросы, – пробормотала я, поднимаясь с колен. Но передумала и просто уселась на землю, чтобы было удобнее гладить кота.

– Я догадывался, что эта часть вам не слишком понравится.

– Какая-то тварь – в моём разуме, к тому же в моём теле, это вообще как? А потом я буду головой вот так вращать по кругу, как в «Экзорцисте»?!

– Это ведь кино, там всё немного приукрашено.

– Немного?

– Камилла. Что я могу вам сказать? Одержимость демонами, духами, бесами, кем угодно – в этом и правда ничего хорошего. В психиатрических клиниках таких пациентов половина.

Лучше бы он молчал, особенно про психиатрические клиники. На этих словах у меня так сдавило горло, что я всерьёз испугалась задохнуться.

– Вы же знаете, да? – просипела я, пытаясь вскипятить взглядом море.

– Что? – искренне не понял Александр.

– Вы знаете про моего отца? Про ш... Ш...

Я закрыла глаза. Даже не думала, что настолько не способна говорить об этом. Мне казалось, это просто факт биографии, – я как могла старалась относиться к нему равнодушно, в жизни ведь разное бывает. Но на расспросы об отце всю жизнь отвечала с высшей степенью абстракции, никогда не касаясь причины его отсутствия. А теперь, когда мне впервые потребовалась упомянуть об этом, по ощущениям оказалось проще умереть. Поэтому я с отчаянием понадеялась, что Александр, как подобает уважающему себя сталкеру, изучил мою занимательную биографию, и мне не придётся ничего рассказывать, а особенно – произносить вслух слово на «ш».

Но он на мгновение замер, раздумывая, а потом покачал головой.

– Я не знаю. Но, видимо, понимаю, что вы имеете в виду. Камилла, у вас нет шизофрении.

– А у отца была.

Сказала. Не умерла. Осталось избавиться от удавки на горле – и буду совсем молодец.

Кошмар, который я ношу внутри, как кирпич, сколько себя помню. «Вся в папашу своего», «Такая же вырастет чокнутая», «Вот эти слёзы твои – первые звоночки», «При наличии шизофрении у родственников первой линии риск повышается на десять-двадцать процентов». Звоночки виделись во всём – в рисунках, в слишком громком смехе, в книжках и музыке. Позже, в сложные моменты жизни, я диагностировала у себя шизофрению со стопроцентной уверенностью, а тогда ведь даже галлюцинаций не случалось – да и вообще не случалось ничего, кроме паранойи.

А теперь вот случается. Или всё же нет?

И шизофрении, говорят, нет.

Но у отца – была.

И кто же у нас такая похожая на папу девочка?

Александра, впрочем, этот факт не слишком впечатлил. Он и глазом не моргнул – а мне казалось, после подобных откровений принято не только моргать, но и пальцем тыкать или вроде того.

– Как у него сейчас дела?

– Не очень. Он умер. Когда мне было три.

– Вполне вероятно, что шизофрении и у него не было, – задумчиво проговорил он. – Откуда-то же вы взялись – такая.

Я судорожно вздохнула. Час от часу не легче. Вполне вероятно, что не было. Вполне вероятно, что если у меня и нет шизофрении, крыша моя и без неё вот-вот поедет.

– Такая – в которую вселяются духи? – уточнила я. – Вы ещё так говорите об этом, как будто это аттракцион в передвижном луна-парке.

– Нет, не аттракцион, но ведь вас никто не убил. И вы вроде тоже никого не убили. А что вселяются духи – ничего особенного, с каждым может случиться. Главное, что вы целы.

«Вроде».

Я с трудом проглотила комок. По спине постоянно бегал этот противный холодок, сколько бы я ни ёжилась, пытаясь его прогнать. Слишком много информации для одной небольшой меня, слишком много. Наверное, стоило не ходить никуда с этим человеком, не пить этот крепкий чай, ничего не слушать, не думать, не гладить котов. «Всё прошло бы само, – нашёптывал внутренний голос. – Не слушай его и беги отсюда».

– А могу я узнать, как именно провела эту ночь? – с трудом выдавила я. Внутренний голос я уже пару раз послушала, не похоже, чтобы он насоветовал мне чего-то умного.

Александр задумался, а я огляделась. Вокруг ни души – логично, что здесь делать в такую темень? Это означало, что если Александр именно сейчас решит раскрыться как маньяк, об этом никто не узнает. И пока кому-нибудь придёт в голову меня искать, правнуки рыб, обглодавших мои кости, умрут от старости.

Несмотря ни на что, ни на какие слова и объяснения, доверять ему я, конечно, не могла. Передо мной всё ещё стоял человек, который раз за разом появлялся в моей жизни из ниоткуда и ни с чего, и никакого объяснения этому по-прежнему не находилось. Также не находилось объяснения, каким образом и с какой стати он нашёл меня утром на пляже с волшебным названием, которое я не запомнила. И ответа на вопрос, с чего я сдала тётину квартиру непонятному кому, тоже не было.

Последний, наверное, стоило адресовать себе, а кому задать остальные – неясно.

Зато кот сидел рядом и, не прекращая урчать, тщательно вылизывался – пушистый островок нормальности в нашей уютной психушке.

– Думаю, можете, – сообщил Александр, приняв наконец решение. – Если готовы снова дать мне руку.

– К вашим услугам, – тоном герцогини согласилась я, но вдруг снова глянула на кота и засомневалась: – Только подождите, если для этого вдруг надо принести жертву или что-то типа того...

– Жертв не надо, – серьёзно ответил он. – Но кота я всё-таки отведу обратно, чтобы не наносить душевную травму ещё и ему.

Когда спасительный зверь оказался в безопасности, Александр вернулся. Постоял у кромки прибоя, пока я, ёрзая от нетерпения, любовалась на его прямую спину и гадала, намочит он кроссовки в этой игре с морем или нет. Потом резко развернулся, подошёл ближе и опустился передо мной на колени.

– Так удобнее, – ответил он на немой вопрос в моих широко распахнутых глазах. – И вам так тоже будет удобнее.

Я послушно встала на колени напротив. Чувствовала себя изумительно глупо и неловко, но какая уже разница. Проклятая галька совершенно для таких приключений не предназначена – я сморщилась от боли и нехороших ассоциаций. Протянула Александру руку уже привычным жестом, но он перехватил её непривычно – сцепив наши пальцы и прижав ладони друг к другу.

– Руку отдёргивать нельзя, но вам захочется.

Я запаниковала и стушевалась. Всё это казалось слишком... какое тут подойдёт слово? Интимно? Ладно ночь, пляж, стояние на коленях, но жест с переплетёнными пальцами был уже чересчур.

– Может... – начала я, но Александр перебил, глядя мне в глаза внезапно серьёзно и строго:

– Готовы?

– Готова.

– Тогда вы должны вспомнить самый последний момент вчерашнего вечера.

Я успела только вдохнуть – и мир вокруг исчез.

* * *

Комната. Свет. Воздух. Жадно дышу, захлёбываясь. Шершавое тёплое дерево. Гладкая кожа. Моя гладкая кожа. Мой воздух. Моё, моё, всё моё. Трогаю стол, стены, мягкое покрывало. Моё, моё. С наслаждением, почти с экстазом прикасаюсь ногами к полу – моё. Зеркало. Трогаю, глажу, не понимаю, но это моё.

Прижимаюсь к двери, касаюсь ручки; это – моё, всё остальное будет – моё. Так мало сил. Но становится больше. И будет ещё больше. Будет – очень много, как раньше.

Толкаю дверь, захлёбываюсь воздухом, теплом, звуками, запахами. Тянусь ко всему сразу, прикасаюсь к цветам, встаю на четвереньки и облизываю землю. Моё. Моё.

Моё.

Хочу поглотить целый мир, но не могу. Всё должно быть моим, но не становится. Я иду куда-то, впитывая каждое ощущение: и боль от камней под босыми ногами, и шелест листьев, и собачий лай, и кружащий голову восхитительный запах сигарет.

Иду. Вокруг темно, хочется вернуться туда, где свет, но впереди слишком много всего. Всего, что будет моим.

Иду. Трогаю камни. Деревья. Иду. Мне очень нравится холод. Чем сильнее сгущается тьма – тем сильнее он становится. Обнимаю столб. Прижимаюсь к нему всем телом. Больше холода.

Иду. Я хочу трогать машины, но они пролетают вперёд, а должны быть моими. Моими. Протягиваю за ними руки. Иду. Холодно. Хорошо.

Машина проезжает мимо, потом тормозит и сдаёт назад. Ко мне. Моё.

Человек что-то говорит, но я не понимаю и не хочу. Омерзительный, слабый человек. Омерзительный звук. Пусть он молчит.

Трогаю машину. Холодная. Гладкая. Очень нравится.

Человек открывает передо мной дверь. Нравится. Машина пахнет восхитительно. Я прикасаюсь к стеклу, глажу сиденье. Моё.

Сажусь. Чувствую спиной холодную кожу, вдыхаю одуряющий, потрясающий запах сигарет, бензина, одеколона, ботинок, пота, шампуня. От удовольствия хочется кричать, но я не кричу, чтобы не потратить ни грамма этого воздуха. Дышу тяжело, глубоко. Трогаю стекло. Всё это моё. Моё!

Едем долго. Я вдыхаю запахи и не хочу останавливаться. Закрываю глаза, чтобы чувствовать их сильнее. Дышу так, что кружится голова.

Мерзкий слабый человек мне не нравится. Я не хочу, чтобы он был здесь. Пусть он умрёт.

– Умри, – шепчу я, млея от собственного голоса. – Вырви себе сердце, – говорю с нажимом.

Человек не умирает. Не делает ничего. Я кричу изо всех сил, потому что не знаю, как это – не изо всех. Кричу. Я хочу, чтобы слабого человека не было. Я чувствую запах его страха. Мне нужно ещё.

Вцепляюсь ему в волосы, тяну. Машина с воем останавливается – мне не нравится! Я кричу, переходя на визг, мне не нравится! Запах страха заполняет всё вокруг, его слишком много. Отпускаю волосы человека, он вываливается из машины и наконец оставляет меня одну.

Моё.

На моих пальцах кровь. Облизываю её и слышу свой стон удовольствия. Моё.

Выхожу из машины.

Иду.

Темно и холодно. Пахнет асфальтом, соснами, пылью. Иду долго. Много боли. Боль мне нравится. Хочется ещё.

Иду и иду.

Пахнет морем. Вдыхаю глубоко, чтобы море стало моим. Тянусь к нему, но не вижу и не могу прикоснуться. Моё.

Иду.

Море близко. Мне нужно море, я хочу море, я слышу море, всё вокруг – море. Иду по ступенькам вниз, их слишком много, они отделяют меня от воды, мне не нравится, я спотыкаюсь и бьюсь пальцами ног. Боль мне нравится. А ещё нравится море. Моё море, моё, моё, моё.

Лечу вниз.

Не могу дышать. Не могу кричать.

Не могу.

* * *

– Камилла. Тссс. Тише, тише.

Воздух. Воздух. Я дышу. Я жива.

– Тише, – медленно повторял спокойный голос. – Если хотите, руку можно отпустить.

Я хотела, но не могла. Прижималась к гальке лбом, хрипела и кашляла, пытаясь вспомнить, как дышать, и изо всех сил держалась за Александра, словно за единственную ниточку между тут и там. Казалось, отпущу сейчас – и тьма сожрёт меня снова, теперь по-настоящему.

Что, оставались какие-то сомнения? Не верилось? Ну теперь-то достаточно убедительно?

Все органы чувств кричали: ты что творишь?! Голова кружилась, лоб жарко пульсировал, наполняя глаза жгучей болью, – хотелось нырнуть в холодные камни целиком, чтобы прекратить эту пытку. Я отцепила наконец обессилевшую руку – и Александр задумчиво пошевелил пальцами:

– Если бы я знал, что вы так царапаетесь, надел бы на вас строительные варежки.

Я подняла невыносимо тяжёлую голову и сквозь болезненную пелену взглянула на него – его рука была изодрана в кровь почти до локтя. Я охнула в ужасе, но Александр тут же меня остановил:

– Пустяки, дело житейское. – Его голос звучал странно, и движения были какие-то непривычные, и всё кругом было странное и непривычное, как будто я инопланетянин, впервые коснувшийся земли – и её атмосфера не так уж и пригодна для моей жизни.

– Вы видели? – прошептала я, даже не пытаясь подобрать слова.

– Я видел. – Александр кивнул. – Но теперь вы точно знаете, что ничего страшного не произошло.

– И правда, вообще ничего страшного, – подтвердила я с ноткой истерики. – Да вы видели? Я могла его убить. Я могла его сожрать, Александр. Я хотела его сожрать. Прямо физически. Да я всё хотела сожрать, и теперь тоже хочу, господи...

– Тссс, никто никого не сожрал, – повторил он этим своим мягким, как кошачьи лапы, голосом. – Всё пройдёт. Видите, как хорошо, что в тот вечер дома вы додумались запереть двери.

– И окна.

– Вы же знали, да? – вдруг сообразила я. Мысль всплыла в пылающей голове совершенно неожиданно, и почему она раньше не возникала? – Вы звонили мне миллион раз тем утром, и никакой кран у вас не сломался?

– И утром, и ночью. – Он повёл плечами. – Мне подсказали, что вам нужна помощь.

– Вам там ещё и подсказывает кто-то. Я никогда в жизни не курила, но сейчас могла бы убить за сигарету, – тоскливо произнесла я, нежно перебирая пальцами шершавые камешки.

Вокруг внезапно оказалось невероятно много запахов – цветов, мокрой земли, жареного мяса, водорослей. Каждый отчаянно хотелось впитать целиком и унести с собой, вместе с сигаретным дымом. Мне казалось, что я одновременно пьяна и при смерти, и головная боль стирала грань между этими состояниями.

– У вас нет сигареты?

– Нет. Придётся спасаться как-то иначе. Ещё чая? Заодно погладите кота.

– Нет, – эхом отозвалась я. – Хватит с меня котов и чая. Расскажите ещё про одержимость. Как это работает?

Я села, обхватив колени, уставилась мутным взглядом в звёздное небо и всем видом постаралась выразить максимальную степень готовности внимательно слушать. Придумывать такие вопросы, чтобы они не звучали по-идиотски, было слишком мучительно, поэтому я надеялась, что Александр сформулирует мысль сам.

Звёзды сияли, как спутанные жемчужные ожерелья. Хотя бы небо такое же, как прежде, всё-таки что-то надёжное ещё осталось в мире. Это – и моя головная боль.

– У вас есть знакомые, может быть, старые друзья, с которыми вы когда-то были близки, а потом между вами вдруг не осталось ничего общего? – Александр присел рядом, но достаточно далеко, чтобы мне не захотелось от него отползать. – В один момент все их интересы, вкусы, взгляды переменились, и они начали делать и говорить что-то, раньше им совсем не свойственное?

– Конечно, – растерянно ответила я. – У всех есть такие друзья, знакомые и даже родственники. Вы хотите сказать, что в них всех вселились духи, да так и остались?

– Не во всех. Это большая редкость, но всё же.

– То есть, – я вертела слова в голове так и эдак, чтобы выстроить из них что-то похожее на логическую цепочку, – дух – или кто-то ещё – может не только утащить меня на морское дно в горячем душевном порыве, но к тому же будет не против буквально стать мной?

– Человеческое сознание удивительно устроено – гораздо сложнее и интереснее, чем думают сами люди. И очень привлекательно. Некоторые существа не просто не против, они мечтают стать вами – кем-то имеющим жизнь и волю самостоятельно определять свою судьбу. Они не способны этого осознать, но инстинкт и тоска по чему-то большему толкают их вперёд, как зверей толкает чувство голода.

– И, значит, если в моей голове поселится какое-то... существо, никто ничего не заметит?

– Заметят, вероятно, но о причинах не догадаются. Решат, что вам голову задурила новая подружка. Или телевизор. А может, интернет. Как вы понимаете, если кто-то что-то и заметит, то вряд ли решит, будто в вас вселились духи.

– Что делать-то теперь? – Я отчаянно тёрла глаза, как будто всё ещё лелеяла призрачную надежду проснуться, но на самом деле пыталась хотя бы прогнать боль из-под век. – Замечательно, конечно, что жизнь стала настолько насыщенной, но – что делать? Я так не хочу больше.

Я услышала шебуршание гальки и глянула в его сторону – Александр снова смотрел на море, осторожно поглаживая исцарапанную руку. Мне вдруг стало до слёз стыдно и невыносимо жалко – это ведь очень больно, ну как же я так?

– Пригляжу за вами пока, – задумчиво проговорил он.

– Почему?

– Что – почему?

– Ну вы что, ангел-хранитель мой? Или кто? Зачем я сдалась вам? Откуда вы взялись?

Александр вообще не производил впечатление большого или хотя бы маленького любителя поговорить – возможно, он тоже чувствовал, что любые его объяснения звучат для нормального человека как горячечный бред. Но острый привкус крови во рту и это кошмарное, почти непреодолимое желание облизывать морскую гальку могли заставить меня поверить чему угодно.

– Давайте договоримся. – На сей раз его голос прозвучал неожиданно строго. – Я сделаю так, чтобы вы остались живы и в своём уме. А вы пока будете задавать мне любые вопросы, кроме этих.

Не дожидаясь ответа, он поднялся с земли и протянул мне руку:

– Пойдёмте.

Я хотела машинально протянуть свою, но неожиданно для себя встала, быстро отряхнула платье и, глядя ему в глаза, произнесла тем же железным тоном:

– Ответьте на мой вопрос.

Мы стояли и смотрели друг на друга, он – молча прожигая меня внимательными угольно-чёрными глазами, я – прикидывая, как жить дальше, если он пошлёт меня ко всем чертям. Уже пожалела, что зачем-то спросила так грубо и что стою теперь вся такая воинственная, как потрёпанная амазонка, и на секунду всем телом ощутила чистый, ослепляющий ужас перед мыслью: сейчас он уйдёт и оставит меня одну – с метафорами, духами, светом и одержимостью.

– Я не знаю, – вдруг медленно и почему-то даже ласково проговорил он. – Понятия не имею, зачем вы мне сдались, Камилла. Понятия не имею, с какой стати вы постоянно выскакиваете то тут, то там на моём пути. Я не знаю. Понимаете?

– Не понимаю.

– И я не понимаю. – Он так серьёзно смотрел мне прямо в глаза, что захотелось отвернуться, а лучше спрятаться. – Но есть ведь у этого какая-то причина, правда?

– Наверное.

– Вот и я так решил. Пойдёмте домой. Хватит на сегодня.

* * *

Рука сама выводит на тетрадном листке: «Помогите». Реляционная алгебра и реляционное исчисление. Первичные и внешние ключи в отношениях. Господи, спаси!

– Это что за ерунда такая? Ты правда такое изучала?

Что мне тут писать? Я даже слово «реляционная» не помню. И на лекции когда я ходила последний раз, лет семь назад? И ходила ли вообще?

– Ты ведь знаешь, что можешь просто ничего не писать, да?

Может, тут хоть воды налить, чтоб совсем уж дурой не выглядеть. «Реляционная алгебра крайне важна в экономике». Это вообще из экономики?

– Нет, серьёзно, просто брось это. Ну давай же.

Может, симулировать обморок? Актриса из меня так себе, зато будет хоть какой-то шанс.

– Камилла.

Голос и дыхание прямо у моего уха. Мне надо что-то писать, но я поднимаю глаза от листка. Моргаю потерянно, пытаясь сфокусировать взгляд на размытой фигуре, она машет мне, но будто солнце слепит глаза, всё расплывается. Как её разглядеть?

Реляционная... Почему я прогуляла так много? Где была весь год?

– Ты на панель пойдёшь сразу после школы! – кричит мама и, схватив за волосы на затылке, с размаху тычет меня лицом в тетрадный лист. – Или уедешь в психушку!

– Да хватит, Камилла!

Чьи-то тёплые ладони на секунду закрывают мне глаза, открывают – и передо мной уже нет листка, а где я буду писать ответ? Оглядываюсь. Я стою посреди бабушкиной кухни, с окнами на железную дорогу. Знакомый стол и табуретки, на холодильнике магнитики и мой рисунок – безмерно весёлый фиолетовый кот в сапогах и с оранжевым зонтиком.

– Волнуешься, да? Такое обычно снится, когда из-за чего-то сильно волнуешься. Но тут вроде получше, да?

Надо как-то обернуться и разглядеть, кто говорит. Но как оборачиваться?

– Ты глазами оборачиваешься. Обернись целиком. Вот так.

Меня тянут за руку – и я действительно оборачиваюсь целиком. Размытую фигуру теперь видно отлично. Маленькая, на полголовы ниже меня, слегка загорелая рыжая девушка, огромные глаза – то ли синие, то ли фиолетовые, как мой кот, бесконечно длинные пушистые ресницы, в каждом ухе россыпь серёжек – штук по пять точно. На ней простая белая футболка и короткие джинсовые шорты с рваными краями, на ногах белые кроссовки. Улыбается мне во все тридцать два зуба, а может, и больше.

– Наконец-то, – говорит. – Думала, до утра тебя звать придётся. Как дела?

Я бы ответила, что отвратительно, но открываю рот и говорю:

– Хорошо.

И добавляю:

– Мне надо собрать вещи, у меня самолёт через час.

Девушка улыбается понимающе.

– Точно волнуешься. Помнишь, многим помогает посмотреть на свои руки. Давай попробуем?

Я не понимаю, чего она от меня хочет, но отвечаю:

– Давай.

Это я сказала?

Сказала и стою. Девушка смотрит на меня выжидающе, потом шагает навстречу и берёт меня за руки.

– Смотри.

Смотрю. Руки как руки, похожи на мои. Шевелю пальцами – и правда мои, круто. Сжимаю и разжимаю кулаки, складываю вместе ладони. Какое-то прямо завораживающее зрелище, и в то же время развораживающее – я, получается, сплю?

– Я, получается, сплю?

– О, ну видишь, правду говорят! – радуется девушка. – А ещё у тебя есть ноги, ты можешь ими ходить. Попробуешь? Посмотри на них для верности.

Опускаю взгляд – да, у меня и правда они есть, хоть я и не помню, чтобы в этом сомневалась. Интересно, что можно сделать с этим знанием? Пойду погляжу в окно.

Иду свежеобретёнными ногами к окну, за ним – пейзаж, знакомый почти с рождения: железнодорожное полотно, по-зимнему голые ветви деревьев, снег и грязные следы вдоль путей. Ни звуков, ни запахов, огромный мир, в котором я маленькая, как пылинка.

– Интересно, во сне бывают запахи?

А с кем это я, кстати, разговариваю?

Девушка всё так же стоит на месте, всё так же широко улыбается. Я думаю, что она очень красивая, а она смущается, будто я говорю это вслух.

– Знаешь, – вздыхает девушка, – я так долго этого ждала, а теперь всё наперекосяк. С другой стороны, ну откуда мне было знать?

– Что? – глупо переспрашиваю я. – Ты кто?

– Я Соня, – улыбается она. Я разглядываю её завороженно; она выглядит так инородно на старенькой бабушкиной кухне. Взгляд скользит по хрупкой фигуре – и вдруг в тонкой руке сверкает маленький, пугающе элегантный нож. – Ты очень боишься боли?

– Что? – повторяю я. Я, конечно, очень боюсь боли. И женщин с ножами. И уж тем более боюсь таких вопросов от женщин с ножами на бабушкиной кухне.

– Ничего такого, ты не подумай, мне просто нужно...

Да я уже подумала. К чёрту такие сны.

Надо открыть глаза.

Глава 4

Мне совсем не снились сны. Это великое открытие, случившееся одним солнечным утром, совершенно обескуражило. Я просто закрывала глаза ночью и открывала их на рассвете – словно в промежутке мир полностью переставал существовать.

Я не знала, с каких пор это началось и как долго длилось, но вспомнить, когда видела сны в последний раз, не смогла, и мысль об этом погрузила меня в паранойю. Я стала не только бдительно запирать дверь на все обороты ключей, но и придвигать к ней кресло, а вокруг кровати художественно раскидывать хлам. Пусть духи получат новые впечатления, а с утра я узнаю, вдруг мне ночью взбредёт в голову прогуляться по окрестностям.

Но дверь оставалась закрытой, кресло каждое утро приходилось двигать обратно к окну, хлам лежал на своих местах. Просто – никаких снов, как корова языком их слизала.

Привыкла я к этому быстро. Последнее время я ко всему привыкала.

Например, ходить так, чтобы не отражаться в морской воде, и держаться подальше от стёкол и витрин. Трепетно проверяла прогноз погоды, чтоб не выскочить из дома в дождь. И за кофе наведывалась в малюсенькое кафе, спрятанное то ли в гараже, то ли в увитой плющом тайной пещере дракона, – там не было окон, а значит, не в чем отражаться.

В кафе и вокруг него обитало совершенно немыслимое количество котов, и начинать день с того, чтобы погладить каждого, выглядело именно той судьбой, которую я заслужила. Рано утром хозяин поднимал складные железные ворота и готовил мне самый турецкий в мире американо, а я сидела в котах и чувствовала, как понемногу оживаю.

Хозяина звали Мустафа, он выглядел как сказочный джинн – высокий, крепкий, улыбчивый, с глубокими добрыми морщинками вокруг карих глаз и густой чёрной бородой. С ним была проблема точно как с Александром: на вид я дала бы ему то ли тридцать лет, то ли пятьдесят, не разберёшь. Мустафа английского не знал, а по-русски говорил неважно и этого трогательно стеснялся, но изо всех сил старался пообщаться со мной каждое утро, едва я возникала на пороге.

– Камилла, дорогая, доброе утро! – Он быстро пожимал мою ладонь обеими руками и говорил пару непонятных, но очень доброжелательных фраз по-турецки. – Всё хорошо?

– Хорошо, Мустафа, – подтверждала я.

И, конечно, сразу отправлялась мыть руки. Но всё и правда в целом было хорошо.

Вот только Александра я с того вечера больше не видела. Никак не могла понять, зачем он обещал за мной приглядеть, – а я ведь за язык его не тянула и ни о чём не просила. Приходилось утешать себя мыслями, что он, наверное, приглядывает через магический хрустальный шар. Но скорее просто подумал как следует, вычеркнул меня из списка задач на неделю и занялся по-настоящему важными делами.

Я бы, может, задала вопрос ему лично. Но, набрав на пике паники его номер – тот самый, с которого он дозвонился до меня в Москве, – в зоне действия сети его не обнаружила.

А может, и Александра никакого не существовало?

Разумеется, меня душила обида. И страх – особенно спустя те самые три дня, которые он обещал для меня выиграть. Ранним утром на пятые сутки, после второй бессонной ночи, исступлённо повторяя: «Я меняюсь, это пройдёт», я пришла в кофейню Мустафы в таком виде, что он сначала долго испуганно и совершенно непонятно, но очень красиво ругался, а потом отказался готовить мне кофе. Указал на усыпанный подушками диван у стены и безапелляционно заявил:

– Спи там. Я рядом.

– Нет, спасибо большое, мне только кофе – и я пойду, – отважно – и слабоумно – запротестовала я.

– Нет. Прямо сейчас ложись спать.

Мы были почти не знакомы, я хотела только кофе и, возможно, быстрой и безболезненной смерти. Но что-то нашлось в его голосе и виде такое, от чего я отчаянно упала в подушки и свернулась в шар.

Уснуть так и не смогла. Когда долго не спишь, тело словно забывает, что это возможно, и решает идти до конца, отчаянно сжигая последние крохи топлива. Меня трясло от усталости, я лежала с закрытыми глазами бесконечное количество времени, но под сомкнутые веки будто светил прожектор, а мысли сталкивались на лету: «Только засни – и тебе крышка», «Ты не в чужом доме, ты в чужом кафе на чужом диване», «Мустафу ты знаешь три дня, с чего же решила, что он не собирается по частям распродать тебя на органы?».

Я распахнула глаза в тусклом свете одинокой лампы – ворота были закрыты, Мустафа сидел за стойкой и умиротворённо читал толстую книгу. А на диване обнаружилась вся кошачья армия: они спали и рядом, и прямо на мне, и даже на моей голове примостился чей-то тёплый урчащий живот.

– Teşekkür ederim, Mustafa^[5], – прошептала я из-под завала котов. – Я пойду спать домой. Я посплю, обещаю.

– Tamam küçük kardeşim^[6], – отозвался он, отрываясь от книжки. – Больше не надо так. Надо спать.

Коты, конечно, как и положено, сотворили чудо. Придя домой, я упала на постель и отключилась, точно разряженный телефон, – и проснулась уже на рассвете. Мутная, помятая, но живая – а живой мне не удавалось почувствовать себя уже несколько дней.

Не знаю, что тогда вернуло мне волю к жизни – может, бесконечная доброта Мустафы, может, крайняя степень отчаяния. Но я попробовала не думать ежеминутно о духах и одержимости, а по-модному заземлилась: каждый день гуляла, пила кофе, подолгу засиживаясь утром в кафе с котами, слушала музыку, даже пыталась учить турецкий. Как в элитном санатории для пенсионеров – во всяком случае, счастливый выход на пенсию представлялся мне именно так. Я старалась рассуждать рационально: прямо сейчас со мной ничего страшного не происходит, значит, надо перестать ждать, когда начнёт, и постараться нормально жить.

Ну а каждый вечер я наблюдала, как из-за гор медленно выползает луна, на этом считала свой дозор оконченным и брела домой – мучительно пытаться уснуть.

* * *

Кофе от Мустафы был прекрасен и к тому же всегда оставался горячим ровно столько, сколько нужно. Я могла сидеть с чашкой в углу кафе хоть час, хоть два, хоть до заката, разглядывая посетителей и пытаясь придумать, что они за звери и каким ветром их сюда занесло, – а напиток всё не превращался в противную холодную жижу. Это было немного подозрительно, но я склонялась к тому, что человечество всё же не безнадёжно и наверняка давно изобрело специальные бумажные термостаканчики, а я просто не в курсе.

Гораздо больше вопросов вызывали некоторые посетители. Точнее, чаще всего они вызывали восторг, но и вопросы тоже.

Восхищала их ошеломительная доброжелательность. Мужчины и женщины, постарше и помладше – время от времени самые разные люди подходили к моему столику, вежливо здоровались и немедленно осыпали дарами: подсовывали то лукум, то пахлаву, то симиты. Сначала я с опаской косилась на Мустафу – на всякий случай, вдруг он с криком «Брось, отравлено!» кинется грудью защищать меня от еды. Но Мустафу, похоже, всё устраивало, а среди нас только он производил впечатление человека, понимающего, что происходит. Поэтому подношения я принимала с благодарностью, смущённо бормоча своё «Teşekkür ederim» и не понимая ни слова в ответ.

Ситуация усложнялась внешним видом некоторой части дружелюбных посетителей. Волей-неволей задумаешься, когда в кофейне тебя, помимо скучных туристов в джинсах, окружают люди, будто прибывшие из сериала «Великолепный век» или прямиком из Османской империи. Катя визжала бы от восторга, а я хлопала глазами, разглядывая очередного бородатого гостя в тюрбане, шароварах, кафтане и длинной накидке до самого пола, расшитой шёлковыми нитями.

– Мустафа, – прошептала я однажды, поймав его у своего столика. – А почему они так одеты?

– Как, canım^[7]? – озадаченно уточнил Мустафа.

– Ну, необычно. – Я растерялась, ведь мне казалось, что это очевидно. – Тут, может, кино снимают поблизости?

– Я плохо говорю по-русски! – жизнерадостно напомнил Мустафа и тоном заговорщика предложил: – Хочешь ещё кофе?

Тогда я решила просто принять это как данность. Откуда мне знать обычаи этого города – может, тут считается хорошим тоном при полном параде пить свой латте на миндальном молоке?

Всё пошло не так в тот день, когда я, привычно устроившись на любимом диванчике, пригляделась к очередному кандидату на роль главного героя моего гипотетического романа. Сероглазый блондин с волосами до плеч и довольно героическим профилем, одетый в стильный бомбер и рваные джинсы, сразу показался мне слишком странным даже среди странных: зашёл в кафе медленно, немного растерянно, осторожно оглядываясь по сторонам, будто мучительно соображал, что делать дальше. Он так же медленно прошёл мимо стойки, где Мустафа стоял с очень сложным лицом, и целеустремлённо направился в мою сторону.

Мустафа бросил на меня быстрый взгляд, я отчётливо ощутила, как леденеет затылок, и увидела, как дремлющий на моих коленях чёрный кот поднимается и прижимает уши. Пригляделась к гостю: пять пальцев на левой руке. Шесть – на правой.

– Hadi dışarı çıkıp biraz temiz hava alalım, dostum^[8], – ласково сказал Мустафа, на ходу подхватывая блондина под локоть на полпути ко мне. Блондин удивительным образом не сопротивлялся – пошёл за Мустафой, как телёнок, а тот вежливо, но очень быстро вывел его за ворота и дальше, пока оба не скрылись из виду.

Сердце изо всех сил билось в затылке. Я думала: это же совпадение, да? Ну, просто пьяный человек. Или сумасшедший. Кто знает, что с ним не так. Его же видит Мустафа, значит, это не дух. И не галлюцинация. Я по-прежнему в своём уме.

Надо просто ещё погладить кота.

Но у блондина, чёрт возьми, шесть пальцев. Лишние пальцы обычно не сопутствуют ни опьянению, ни даже сумасшествию.

Мои размышления прервала миниатюрная девушка в длинном зелёном платье – она решительно, как-то даже по-армейски прошагала через зал к стойке. Её ничуть не смутило, что там никого нет, она чётко и уверенно гаркнула в стену:

– Тыквенный латте! – А потом добавила, подумав: – Тридцать тыквенных латте!

Замечательно, подумала я. Очевидно, это просто эпидемия безумия, обычное дело. Чёрный кот, поглядев на это, спрыгнул на пол, грозно выгнул спину и зашипел. Ещё три кота в разных углах зала последовали его примеру.

Мустафа появился на пороге как раз на словах про тридцать латте. Сложив руки на груди, он задумчиво поглядел на девушку и повторил с ней процедуру – вежливо увёл прочь, поддерживая за локоть.

«Просто великолепно, – думала я, быстро шагая по улице в сторону дома. – Ну что ж, сколько там дней прошло? Пара недель? Пара недель жизни – это тоже неплохо».

Остаток дня я просидела дома, мрачно трясясь в ожидании продолжения. Размышляла, что буду делать, если сейчас посреди комнаты появится очередной любитель тыквенного латте. Ничего не придумала, кроме варианта опять вставать и убегать. А потом, видимо, так и носиться кругами по всему городу, пока не отвалятся ноги.

Но никто так и не появился. К вечеру я совсем заскучала, а потом окончательно признала: сил моих больше нет. Забаррикадировала двери всем, что смогла сдвинуть с места, и легла спать. Разрушу квартиру – ну и чёрт с ней. Всё равно утро вечера мудренее.

* * *

Утром Мустафа поджидал меня на пороге кафе – выскочил оттуда, как большой бородатый чёртик из коробочки.

– Камилла! Ali geri döndü^[9]!

Я глупо улыбнулась и с энтузиазмом закивала, стараясь поддержать его восторг, – всегда так делаю, когда ничего не понимаю. Но он быстро меня раскусил и повторил:

– Али вернулся.

– Кто такой Али? – спросила я.

Но он только всплеснул руками и отправился делать мне кофе. Мустафа не задавал вопросов о вчерашнем, я тоже не задавала вопросов о вчерашнем. Проснувшись в четыре утра и едва дотянув до открытия кафе, я решила: раз уж Мустафа видит таинственных гостей и не особо шокирован ни их внешностью, ни поведением, будет разумнее не забывать дорогу к нему раз и навсегда, как хотелось первые несколько часов, а наоборот. Мустафа вёл себя подозрительно, но вроде бы не опасно, а значит, имело смысл попробовать разобраться, что к чему.

Стоило мне приземлиться на любимое место в уголке, как мои колени тут же оккупировал кот Кёфтэ и принялся довольно когтить платье, из которого давно уже выдрал половину петель. Кёфтэ – один из немногих, чьё имя мне удалось запомнить: он походил на большую, очень меховую фрикадельку, что его имя и означало, а урчал как дизельный генератор.

– Кёфтэ, – вдруг с укором произнёс знакомый голос. – А я думал, что у нас с тобой любовь.

Сердце трепыхнулось и замерло. Я прикрыла глаза и сделала два медленных вдоха. А потом сказала так, что почти сама поверила в своё спокойствие:

– А я думала, что за мной кто-нибудь приглядит.

Александр, настоящий, живой, присел за мой столик и потянулся почесать кота. Я таращилась на него, словно на второе пришествие, и прикидывала, как бы не расплакаться от облегчения.

– Mustafa, burada insanlar senden şikâyet ediyor^[10], – громко сказал он.

Мустафа тут же возник рядом, с моим стаканчиком кофе в руках и с крайне озадаченным выражением на лице.

– Что случилось, Камилла? Кофе плохой? Коты кусают? Как Мустафа провинился?

– Мустафа лучший в мире, – искренне заверила я, забирая кофе. – А вот к этому господину у меня много вопросов.

– К Али? Ne saçma!^[11] – Он так отчаянно махал руками, что стал совсем похож на персонажа арабской сказки. – Али-аби большой друг Мустафы, как и Камилла.

– Али?

Продолжая возмущаться, но уже по-турецки, Мустафа ушёл сначала к стойке, а следом исчез в подсобке.

Александр отстранённо наблюдал за его перемещениями, а потом, едва Мустафа скрылся из виду, ловко схватил мой стаканчик кофе и сделал глоток. И даже зажмурился от удовольствия, пока я от возмущения не могла придумать, что сказать.

– Никто не готовит кофе как Мустафа, – сообщил он.

– Это мой кофе.

– Простите. – И он сделал ещё глоток без тени вины на лице.

– Я думала, вы не вернётесь. Точнее, я думала, вы не существуете. Ещё я думала, что умру от страха. – Я загибала пальцы, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как подобает адекватной взрослой женщине, которой никто тут ничего не должен. Только интонации обиженной брошенной девочки всё равно проскакивали в эфир. Хотелось рыдать – от возмущения и счастья одновременно. – А до этого вы обещали мне помочь.

Александр взглянул на меня, отпил ещё похищенного кофе, немного устало потёр глаза и вздохнул:

– Духи уводили вас за восемьдесят километров от дома?

– Нет, – мрачно признала я.

– Значит, Мустафа всё-таки своё дело знает.

– Мустафа-то здесь при чём?

Он снова посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Кёфтэ запустил когти в мою коленку с особым энтузиазмом.

И тогда я вдруг вспомнила тёплый жест приветствия, аккуратные шершавые ладони Мустафы, каждое утро сжимающие мою руку под аккомпанемент непонятных турецких слов, – и почувствовала, как щёки неотвратимо краснеют.

Я откинулась на спинку дивана.

– Он с вами заодно!

– Да, – легко согласился Александр, – у нас с Мустафой преступный сговор.

– А что, предупредить было нельзя? – пытаясь задушить возмущение, поинтересовалась я. – Ну Александр, мы же взрослые люди, вы могли мне просто сказать.

– Ben de sana ona her şeyi anlatman gerektiğini söylemiştim^[12]. – Мустафа снова возник неведомо откуда, ставя передо мной второй стаканчик кофе. Когда он его приготовил и где?

– Sen bari başlama, Mustafa^[13].

– Вы оба отлично говорите по-русски, если что, – заметила я.

– Правда? – обрадовался Мустафа. – Камилла, sen baklavasın^[14]!

Я сделала глоток кофе. Да, так можно жить. Мустафа снова испарился, как будто при нас ему не сиделось на месте.

– Слушайте, ну, это ведь, в общем, не такой уж и плохой план. Останусь жить здесь, у моря с черепашками, буду ходить за кофе, обнимать котов. Правда, у меня уже совсем скоро закончатся деньги, но я могу пойти мыть полы у Мустафы. А еда здесь вообще буквально растёт на деревьях.

– Да. – Александр кивнул. – План отличный. Есть только один нюанс.

Нюансы я не очень люблю. Обычно именно на крыльях нюансов всё стремительно летит прямиком в преисподнюю.

– Мустафа рассказал, что за последние несколько дней у него не получилось полностью спрятать ваш свет ни разу. А среди всех, кого я знаю, он в этих фокусах один из лучших. Несколько собак съел на этом, но вашу никак одолеть не может.

– Вы про вчерашнее?

– Вчерашнее, позавчерашнее, позапозавчерашнее. Уже несколько дней Мустафа выпроваживает отсюда не самых приятных и платёжеспособных клиентов.

– А я ничего не замечала, – растерянно пробормотала я. – И Мустафа не подавал виду, даже когда их появилось трое подряд.

Эмоциональные качели снова полетели навстречу полной беспомощности: я ведь однажды всё-таки встречу всех духов мира не под крылышком у Мустафы, а у себя дома – кто будет прогонять их оттуда, охотники за привидениями?

– Трое подряд? – Он уважительно покачал головой. – Вы когда-нибудь мечтали стать рок-звездой?

– Мечтала стать космическим пиратом. Видимо, конец мечте – теперь поклонники достанут меня и на борту Сокола Тысячелетия?

– Боюсь, что так.

– Рушите все мои надежды. Придётся становиться русалкой.

Александр задумчиво постучал пальцами по столу, а я выпила ещё кофе, пока и второй стаканчик не стащили у меня из-под носа.

В голове не было ни одной дельной мысли – а что я вообще могу придумать, понятия не имея о правилах этой странной игры? Если абстрагироваться от того, что это в целом неприятно – когда тебя преследуют неведомые существа, недостаточно детально продуманные людьми, есть ведь и другая сторона: они ничего плохого не делают. Точнее, пока не сделали, не считая неприятного, но не слишком драматичного эпизода с хватанием за руку. Даже яростный дух пляжа не реализовал свои морские угрозы. Несмотря на их периодические визиты, всё вполне нормально.

Вот одержимость волнует меня значительно сильнее. Но...

Но на месте Александра больше не было Александра.

Я моргнула, потом ещё – в телевизоре перед моими глазами кто-то без вступлений, предупреждений и спецэффектов буднично перещёлкнул канал.

Всё кафе обратилось тёмной стороной себя.

Его заполонили плотные полотна паутины и густые, как чернила, пятна плесени, пожирающие краску на стенах. Уютные, дорогие сердцу стулья и столики гнили на глазах, а воздух стал вязким, с каждым вдохом наполняя лёгкие горькой, затхлой пылью. Любимое кафе, залитое солнечным светом, утонуло в тягостном полумраке; сквозь открытые ворота больше не виднелась улица – только серые клубы дыма, несущие запах гари и прелого дерева, а за дымом простиралась пустота, из которой не вырывалось ни звука.

Лишь тоненький звон колокольчиков разливался в глухой тишине.

Что там? Нормально всё, да?

Я вскочила с места, подхватив на руки утробно рычащего кота, и чуть не уронила соседний столик – он накренился, но завис в воздухе, будто не решаясь упасть. Кот, застыв в моих руках, протяжно и жутко рычал, затем начал двигаться медленно, медленно, медленно, как медленно падал стол, и медленно клубился дым, и медленно до меня доходило, что в мёртвой, гниющей комнате я совершенно одна.

Прижимая кота к груди, я сделала шаг вперёд. Стол падал, кот рычал, мебель гнила, а я думала – и куда я иду?

Колокольчики тихо звенели.

Дышать было нечем. Потерявшись в запахах смерти, я подтянула волосы к лицу и уткнулась в них носом – ароматы шампуня и всех моих средств для кудрявых волос вернули чувство реальности, хотя где теперь реальность, было не очень ясно. Стол падал, кот рычал, а я шла вперёд. Разум погрузился в вакуум, в пустой черепной коробке тихо жужжала одинокая мушка. Даже испугаться толком не получалось, ведь я совсем не могла осознать, что вообще происходит.

И только когда ноги донесли меня до клубящегося в воротах дыма, мушка стукнулась в стенку черепа, и я наконец-то подумала: «Ты будто знаешь, что там, внутри? Ещё и кота потащила с собой».

Мы с мушкой и котом, всё ещё издающим инфернальные звуки, одумались – и я повернулась к воротам спиной, чтобы снова полюбоваться мёртвым кафе. Чувствовала себя марионеткой, тупо шагающей туда-сюда, но в безжизненной духоте набор опций был невелик: направиться в гущу таинственного дыма, сделать себе гнилой кофе, уронить ещё пару столов.

Когда что-то легко коснулось моей руки, я могла бы и не заметить. Но вздрогнула, ощутив, как по коже пробежал ток, и завертелась, пытаясь понять, кто это сделал. Вокруг по-прежнему никого не было. Я сделала ещё шаг, на всякий случай возвращаясь к утомительно падающему столу, сердце стучало, гулко отдаваясь в голове.

Шаг – и что-то коснулось лица; мимолётно, отвратительно, оно мазнуло по щеке, как невидимые холодные пальцы, а может, и щупальца. Лёгкое прикосновение, совершенно невинное, но показалось, что оно вгрызается в кожу. Я потёрла щёку – сначала ладонью, потом заскребла ногтями, пытаясь перебить это жуткое чувство болью.

В голове стучало сердце и последняя внятная мысль: я одна, я одна. Я одна непонятно где. Я одна, и меня некому спасать. Непонятно, как отсюда уйти. Как хотя бы разморозить кота?

Кот продолжал рычать, так и не повернув голову даже наполовину.

А колокольчики продолжали звенеть.

Что-то липкое снова скользнуло по руке, на этот раз смелее, и вцепилось в запястье. Я дёрнулась, но невидимая хватка стала только сильнее, чужие пальцы впивались в кожу, оставляя ощущение мерзкой грязи. Попыталась шагнуть назад, но тут же почувствовала новое прикосновение, будто что-то живое и до отвращения мягкое медленно обвилось вокруг лодыжки и поползло выше – я запрыгала на левой ноге, с размаху лупя по правой ладонью.

Кот рычал, стол падал. Колокольчики звенели всё громче. Нога горела от отвращения и алых следов ладони.

Голову словно стиснул железный обруч, пытаясь выдавить глаза, а сердце колотилось уже так громко, что казалось, вся комната трещала от его ударов. Я крепче обняла кота, но это не помогло, да и не могло помочь? Теперь чужие прикосновения скользили по шее, омерзительно неторопливые, как паучьи лапы. К горлу подкатила тошнота, желудок жалобно сжался.

А что сейчас мне делать? Постараться не пугаться? И не умирать? Кто-то обещал, что я останусь жива и в своём уме, и где он теперь?

Я стиснула зубы, слепо надеясь, что удастся просто перетерпеть, как я делала тысячи раз в жизни. Что может быть проще? Пальцы скользнули по векам, по щекам, оставляя след ледяного холода. Судорожно вдыхая и выдыхая, я чувствовала, как тело распирает, как мышцы пульсируют в такт с неразборчиво скачущим сердцем, как комната начинает вращаться, но мне же нельзя, я не могу просто хлопнуться в обморок прямо здесь, неизвестно где, неизвестно когда и как. И в конце концов – у меня кот!

Оставив в покое моё лицо, холодные пальцы на миг исчезли, но сразу вернулись – и без сантиментов резко и больно вцепились в горло.

– Да какого чёрта?! – наконец прохрипела я, хватаясь свободной рукой за шею. Не придумав ничего умнее, я со всем отчаянием и гневом пнула ногой падающий стол, добавляя вялому падению скорости.

И едва устояла на месте, когда время рванулось вперёд.

Стол рухнул на пол, с грохотом разметав пару стульев.

Кот зарычал – по-настоящему, злобно, быстро, а следом зашипел, запуская когти мне в руку. Он тревожно вертел головой, и я обняла его крепче – пусть хотя бы Кёфтэ не чувствует себя одиноким. Мелькнула надежда: это конец – сейчас всё вернётся назад, я сяду на место, забьюсь в угол, сдеру с себя кожу и выскажу всё, что думаю об этой их магии.

Но Александр так и не появлялся, высказывать было некому.

Зато на его месте за гниющим столиком в мёртвом кафе сидело абсолютно ужасное безволосое существо с шелушащейся серой кожей, его руки напоминали змей, а снизу торчали такие же извивающиеся ноги. Существо разевало беззубую пасть, не издавая при этом ни звука, и сверлило меня пустыми глазницами. Я стояла, чувствуя, как бешено стучит под ладонью сердце маленького Кёфтэ, и крепко прижимала кота к груди, из которой пыталось вырваться моё собственное сердце.

И слушала, как громко звенят колокольчики.

Всё ещё нормально, да?

Совсем ненормально стало в тот момент, когда извивающаяся верхняя конечность существа за столиком потянулась ко мне. Я рванулась в сторону – в то же мгновение кто-то крепко ухватил меня за плечо, наконец заставив от всей души отчаянно заорать.

Словно испугавшись этого беспомощного вопля, существо взмахнуло щупальцами и отшатнулось, а я быстро оглянулась – за спиной возвышался неожиданно спокойный и немного печальный Мустафа. Камень с души упал с треском и грохотом, громче барабана на месте сердца. Я чуть не кинулась Мустафе на шею, но не смогла за секунду выбрать – обнять или наброситься с кулаками.

– Her şey yolunda, aşkım^[15], – тихо сказал он, сильнее сжимая плечо. Я нервно дёрнула им, но сдержалась и вырываться не стала, вдохнула поглубже и постаралась, насколько это вообще возможно, не обращать внимания на то, как волна отвращения идёт теперь ещё и от плеча. – Şuna bak^[16].

Он ладонью указал вперёд. Непонятно, как я могла не заметить раньше: в центре кафе стояла неестественно высокая фигура в длинном чёрном одеянии, похожая на бесформенный купол, увенчанный головой с копной спутанных волос, чёрным лицом и пылающими огнём глазами.

Её шея и тело были усеяны колокольчиками, безостановочно звенящими, хоть фигура и не двигалась.

– Sana hiç terbiye öğretmediler mi?..^[17] – вздохнул Мустафа. – Lütfen buradan git^[18].

Фигура хранила молчание, будто, как и я, не понимала ничего по-турецки. Рядом с Мустафой всё стало в тысячу раз проще: одним невозмутимым присутствием он вернул кафе жизнь, несмотря на гниль и плесень, а незваный гость выглядел вовсе не таким пугающим, как если бы я любовалась им в одиночку, да и существо с извивающимися руками казалось даже забавным. Мне на мгновение подумалось: всё это здорово напоминает вечеринку на Хеллоуин. Хорошо, что чудовища этого не знали, – наверное, им было бы обидно.

– Bu düpedüz terbiyesizlik^[19]. И это в моём кафе, Камилла! – сокрушённо пожаловался Мустафа.

Я ответила ему терминальной стадией недоумения во взгляде. Кот зашипел на существо за столом, а существо зашипело в ответ, но с места не двинулось.

А потом, наконец отпустив моё плечо, Мустафа дважды быстро хлопнул в ладоши.

По мёртвому кафе будто прошёл сквозняк. В углах, где секунду назад не было ничего, вспыхнули глаза – жёлтые, зелёные, ярко-оранжевые. Первый кот сорвался откуда-то сверху и вцепился фигуре прямо в лицо. Огромный, белоснежный, яростный, как фурия, он вонзал когти с таким видом, будто был пиратом, а это – его стальные крюки.

Не успела я моргнуть, как к нему присоединились ещё трое. Чёрный кот с неожиданно ухоженной, блестящей шерстью приземлился фигуре на спину, а серый и полосатый ухватился за то, что могло оказаться рукой. Ещё один, рыжий и очень пушистый, прыгнул в ноги, кусая и царапая всё на своём пути.

Новые и новые коты продолжали появляться из ниоткуда. Пятый, шестой, седьмой – мне надоело считать. Они облепили фигуру, их рычание сливалось в один дикий, монотонный гул, похожий на рёв голодных тигров, рвущих добычу на части. Фигура беспомощно вращалась, пытаясь стряхнуть их, но тщетно. Коты вцепились намертво, не давая ни малейшего шанса на спасение. Наконец и Кёфтэ у меня на руках взвыл так, что я стала опасаться за своё лицо, а Мустафа легкомысленно шепнул:

– Пусти.

Кёфтэ спрыгнул на пол элегантной меховой молнией и в один прыжок добрался до фигуры. Он стал последней каплей: незваный гость издал пронзительный, душераздирающий рёв – и вся кошачья толпа усатым дождём осыпалась на пол. От фигуры не осталось ничего, кроме лёгкого мерцания, но и оно бесследно рассеялось.

Убедившись, что миссия завершена успешно, коты стали один за другим исчезать, сливаясь с мебелью, как хамелеоны. Всего трое или четверо, как приличные земные животные, разошлись по спальным местам на столах и стульях.

Вокруг снова сверкал знакомый интерьер, за моим любимым столиком, невозмутимо допивая мой кофе, сидел знакомый человек, и руки его больше ничем не напоминали змей.

– Ни в какие ворота, Али-аби, – грустно констатировал Мустафа, наконец отпуская моё плечо.

– Ничего страшного, зато котам было весело. Ne düşünüyorsun^[20]?

– Bir şey düşündüğüm yok, olanlara üzüldüm^[21].

– Anlamıyorum^[22], – дрожащим голосом встряла я, всё-таки не зря учила турецкий почти две недели. Я не знала, что чесать в первую очередь, поэтому просто чесалась вся, будто у меня блохи и лишай. – Больше двух говорят вслух, пожалуйста. Я же не разговариваю с вами по-татарски.

– А можете? – так живо заинтересовался Александр, что я на секунду перестала расцарапывать шею.

В груди всё ещё стучали барабаны, но уже тише. Я старалась дышать квадратами, прямоугольниками, треугольниками, это злило и сбивало с мыслей. Но воздух – он был прекрасен. Особенно после той дряни, которой приходилось дышать последние несколько минут.

– Чуть-чуть. Меня бабушка учила. Зачем вы меня трогали?

– Я? – удивился Александр. Я резко обернулась к Мустафе.

– Это был ты?!

– Как же ещё разбудить тебя, canım? – растерянно отозвался Мустафа.

Я рухнула на диван и закрыла руками лицо.

– Я не спала, Мустафа, – прорычала я сквозь пальцы. – И чтобы разбудить, не нужно хватать меня за ноги! И тем более за шею!

Не дослушав, совершенно без всякого уважения Мустафа развернулся и ушёл в подсобку. Я гневно проводила его взглядом. Больше шагу не сделаю в это кафе. И не знаю, куда вообще сделаю. В психушку. Или в морг. Или...

– Мустафа не трогал вас за ноги, Камилла, – вдруг заговорил Александр, и я постаралась взглядом прокричать: «Да, наверное, это я сама себя трогала!» – Это... – начал он, но я с нарастающей паникой его перебила:

– Это сейчас было ваше настоящее лицо, да?!

Александр посмотрел на меня озадаченно.

– Нет, – вкрадчиво проговорил он.

– Уверены?

– Я уверен в своём лице, а ещё в моих руках есть кости. А у нашего гостя – тяга к неуместным иллюзиям.

– Вы шипели на кота! – Я возмущённо ткнула в него пальцем.

– А он шипел на меня, что с того?

Да ничего, подумала я. Выпил мой кофе, превратился в чудовище, нашипел на кота. Ничего.

– Мустафа не трогал вас за ноги. И за шею тоже. И я тоже не трогал. Некоторые духи умеют создавать очень правдоподобные иллюзии...

– Да какие... – возмущённо вступила я, но Мустафа, неведомо откуда взявшийся рядом, водрузил передо мной дымящийся стаканчик с кофе.

– Прости. Такое очень неприятно в моём кафе.

– Ты не трогал меня за ногу?

– Tabii ki bacağına dokunmadım ben!^[23] – с искренним негодованием взмахнул руками Мустафа. – Sen beni ne sanıyorsun?^[24]

– И за руку не трогал? И за лицо? И за шею?

– Камилла...

– А что Камилла? У меня тоже были щупальца? Почему вся комната сгнила? Почему заморозился кот? Почему разморозился? Почему меня кто-то трогал мерзкими грязными липкими руками?! Я к разному привыкла, но вот такое в мои планы на день не входило!

– Вот и не будет больше, – всё так же ровно отозвался Александр, поднимая во мне ещё одну волну ярости, потому что, очевидно, отвечать на мои вопросы он не собирался. – Мы с Мустафой, кажется, наконец придумали, что с этим делать.

– С чем? Кто это был и чего хотел? Я вообще ничего не поняла. До сих пор существа, которые появлялись в поле моего зрения, хотели просто стоять и вести себя как наркоманы. То ли я так сильно кружу им головы, то ли они в принципе не слишком умные.

– Вы точно кружите им головы, но их IQ столь невелик, что они не смогли бы ответить, чего хотят. Возможно, смог бы наш гость. Он душит людей.

Я адресовала Александру взгляд, наполненный всем спектром моих эмоций.

– Душит людей, – повторила я тоном секретаря, конспектирующего тезисы руководителя.

– Да. Буквально создан для этой работы. Не могу прокомментировать, не я это придумал. – И он развёл руками, одним движением ослабляя мощь урагана в моей голове. – Думаю, он пришёл вас душить. Значительно приятнее душить людей, когда они тебя видят и могут оценить твои усилия.

– Замечательная новость! – воскликнула я и снова почесала шею, изнывая от отвращения. – Спасите меня!

– Спасу. – Он кивнул. – Знаю одно место тут недалеко, оно прямо создано для спасения.

– Надеюсь, вы не планируете меня там расчленить вот этими своими щупальцами и наконец-то съесть. – Я сделала вид, что шучу, но не шутила ни капли.

– Друзья Мустафы не едят друзей Мустафы, – назидательно сообщил Мустафа. Он поднял с пола довольно трущегося о его ноги Кёфтэ, ласково прижал к груди, снял тонкий красный ошейник с крохотным колокольчиком и поинтересовался: – Можно?

Я с сомнением протянула руку – никогда ещё она не оказывалась столь востребована, и восторга от этого я не испытывала. Но, к счастью, Мустафа обошёлся без лишних церемоний – он намотал ошейник на моё запястье, завязал узлом и широко улыбнулся из-под густой бороды:

– Тебе это нужнее, canım.

Глава 5

Ещё тридцать минут молчания – почти целая вечность. Пока такси везло нас в горы, я подумала, что надо бы, как в детстве, начать грызть ногти, раз уж не курю. А лучше уж курить и одновременно грызть ногти. Но, конечно, не стала принимать столь радикальных решений, страдала тихо на заднем сиденье, пока машина бодро виляла на серпантине, впечатывая меня то в левую дверь, то в правую, чтобы не расслаблялась.

А потом я долго карабкалась в гору, стараясь поспевать за Александром, лёгкими шагами мчащимся вверх по каменным ступеням.

– Куда вы привели меня, расчленять и есть? – спросила я. Он наконец остановился и прислонился к краю того, что когда-то было домом, а теперь стало древними развалинами, заросшими дикой мятой, анемонами и страшно колючими кустами.

– Мустафа запретил мне вас есть. Поэтому я привёл вас в город-призрак, – зловеще сообщил Александр. – Говорят, в тысяча девятьсот двадцать третьем году люди просто ушли отсюда из-за конфликта турок с греками. Они, конечно, ушли не из-за этого, но правильно сделали – теперь это одно из лучших мест на земле.

Я запрыгнула на камень повыше и огляделась. С холма открывался вид на обычный город, с людьми и машинами, но он маячил где-то далеко, а близко – нас окружали десятки или даже сотни разрушенных каменных строений среди зарослей. Выглядело это как пейзажи из сказок про эльфов и фей – невозможно поверить, что в двадцатом веке тут кто-то мог жить. Кажется, волшебный апокалипсис случился в этом городе намного раньше.

– Хотите поселить меня здесь? – осведомилась я. – Я не возражаю, но только при наличии водопровода.

– Его здесь нет. Придётся сразу переходить к плану Б. Вы знаете о символе, который называется nazar boncuğu^[25]?

– Первый раз слышу.

– Но видели его наверняка тысячу раз: это тот самый глаз, который есть в каждом турецком доме, а в сувенирных магазинах вы сможете обвешаться ими с ног до головы.

– Глаз Фатимы?

– Точно. Раз уж вы для побега от действительности выбрали Турцию, давайте воспользуемся моментом и сделаем так, чтобы вся эта неприятная мелочь с лишними комплектами конечностей больше вас не беспокоила.

– И не душила?

– И не душила.

– А вот это всё, что... – Мне снова было тяжело произнести все эти слова вслух, потому что я потратила слишком много сил на тщетные попытки стереть это из памяти. – Всё, что хочет ходить моими ногами, – оно перестанет?

– Не могу гарантировать на сто процентов, что вы совсем расслабитесь и забудете об этом навсегда, но должно перестать.

– Я бы очень хотела расслабиться и забыть, – призналась я.

– Вы можете, – великодушно благословил он. – Но свет останется с вами, и никто не пообещает, что он не будет больше никого привлекать.

Я задумалась. Кажется, ни одного минуса, сплошные плюсы.

– Чего же мы ждём? – с энтузиазмом спросила я. – Пойдёмте покупать мне глаз.

– Не покупать. Браслетик защитит вас разве что от сглаза. К тому же один у вас уже есть. – Он кивнул на ошейник с колокольчиком на моём запястье, и я машинально накрыла его ладонью. – Должен защитить вашу голову от всего лишнего. Можете гордиться, Мустафа такими штуками не разбрасывается. А вот nazar boncuğu лучше иметь как можно ближе к телу, и я имею в виду – прямо на теле.

– М?

– У вас уже есть татуировки?

Хорошая, примерная девочка в моей душе задохнулась от возмущения: у меня?! У меня, татуировки?! Адекватная же девочка в душе перебила её:

– Нет. Мне никогда не нравилась идея рисовать на себе что-то, что не удастся отмыть. К тому же это больно.

«Звучу как старуха», – грустно подумала я.

«А ещё татуировки означают, что ко мне будет прикасаться посторонний человек», – тоже подумала я, но вслух говорить не стала.

– Видимо, придётся победить страх, и неодобрение тоже, потому что пока это наш лучший и, в принципе, единственный вариант.

– Считайте, что уже победила, – ответила я, не задумываясь. Татуировка так татуировка. Руки, ноги, голову отреза́ть не нужно – значит, приемлемо. Переживу. – А сюда вы привезли меня, чтобы об этом рассказать в приятной атмосфере? Поедем в город теперь?

– Нет, мы сделаем вам татуировку прямо здесь.

Я посмотрела на него как на психа, гораздо больше удивлённая этим смелым заявлением, чем разговорами о духах.

– Да вы чего? Достанете иглу и будете колоть мне татуировку прямо тут, на развалинах древнего города, среди столбняка и, возможно, чумы?

Александр молча поднялся с камня и подошёл к ближайшим останкам каменного дома.

– Сейчас добавим стерильности, – заявил он. И поднял руку так, будто собирался постучать в несуществующую дверь в пустом дверном проёме.

А потом взял и постучал: раз, два, три. И пока он стучал, массивная деревянная дверь с узорной металлической ручкой вылепилась из пустоты прямо под его кулаком. Я моргнула, потом моргнула снова.

Когда стало ясно, что наваждение не развеется, дверь распахнулась – за ней стояла пожилая женщина с бледно-голубыми, словно стеклянные бусины, глазами и густыми угольно-чёрными волосами до поясницы, прямыми и ровными, как шоссе. Если бы она не заправляла волосы за уши с крупными золотыми серьгами, могла бы сойти за ту самую девочку из «Звонка», но татуировки, покрывающие её руки от кончиков пальцев до плеч – и наверняка дальше, – помешали бы ей сняться в сиквеле.

– Это Бурчин, – сообщил Александр. – А это Камилла.

– Merhaba^[26], – улыбнулась Бурчин. Она походила на добрую бабушку, только очень уж высокую, как бабушка баскетболиста. Каждый её палец поверх татуировок украшали кольца, где-то – по два и по три; они тихонько звякали, когда Бурчин что-то делала руками.

– Merhaba, – потерянным эхом отозвалась я. – Я ещё могу передумать?

– Конечно, нет, – спокойно ответил Александр. – Проходите.

Разумеется, в доме не наблюдалось никаких следов разрушения. Если бы я вдруг решилась на татуировку, пошла бы именно в такой салон: лаконично и элегантно обставленный, со множеством цветочных горшков на тумбочках и полках, с широкими окнами – через них открывался прекрасный вид на те самые развалины, по которым мы бродили. Лишь исписанный неизвестными мне символами потолок намекал на не совсем обычную природу салона, но и это сошло бы за художественный приём. А в центре комнаты возвышалось кресло, куда Бурчин жестом пригласила меня. Она оживлённо переговаривалась с Александром по-турецки, постоянно поворачиваясь ко мне и качая головой – а мне уже не очень-то и хотелось знать, о чём они беседуют; оставалось лишь надеяться, что он не уговаривает набить мне купола во всю спину или «Вован» на костяшках пальцев.

– Бурчин говорит, – Александр наконец обернулся ко мне, – что глазом мы с вами не обойдёмся. Напрасно я вам его так рекламировал.

– Так-так, – с энтузиазмом отозвалась я. – И теперь мы будем выбирать между куполами и русалкой?

– Это потом, если захотите. Знаете, что такое эхеверия?

Я немного засияла от гордости. Как иногда невероятно приятно знать хоть что-то.

– Знаю, у нас в школе была целая коллекция суккулентов. Ещё крассулу знаю. И даже пеперомию.

– Отлично, вот вместо глаза и перед русалкой Бурчин нарисует вам эхеверию. Это один из самых недооценённых символов в мире, работает посложнее назара, но точно не хуже. Отгонит от вас всё лишнее, возможно, даже комаров.

– Продано. – Я кивнула. – Надеюсь только, что рисовать будем не на лбу.

– Не на лбу. Я вернусь минут через двадцать, – сообщил он, направляясь к выходу.

Я запаниковала: этого ещё не хватало, он сейчас оставит меня одну с незнакомой женщиной, говорящей только по-турецки, в заколдованном доме, и что она вообще со мной будет делать – непонятно.

– Не бросайте меня! – взмолилась я, подпрыгнув в кресле. Александр застыл в дверях, глядя на меня с тенью удивления. – Мне же страшно одной, не уходите, пожалуйста.

– Хорошо, – покладисто проговорил он и уселся на стул в углу, а я с облегчением выдохнула. – Бурчин понадобится ваше правое запястье.

Все попытки воображения предугадать наше с ним ближайшее будущее рассыпались в прах. Я до сих пор ни разу не видела, как делают татуировки, была в курсе, что там как-то замешаны иглы, и это уже само по себе достаточно зловеще. Однако у Бурчин обнаружился антисептик, анестетик, какая-то похожая на пистолет штука, не имеющая ничего общего с моими фантазиями, и одноразовая игла в герметичной упаковке. А невыносимых страданий не обнаружилось, что обрадовало меня сильнее всего; только лёгкое неприятное покалывание, но в случае с куполами наверняка вышло бы больнее. И главное – Бурчин почти меня не трогала, легонько придерживала запястье кончиками пальцев, и я без труда смогла отвлечься.

– Это невероятно странно, – поведала я мирно ожидающему на стуле Александру.

– Да? Думали, как в тюрьме, вам ржавой иглой будем наколку делать?

– Абсолютно не удивилась бы.

– Так двадцать первый век на дворе, Камилла.

И правда, что это я? Двадцать первый век на дворе, Камилла, поэтому мы в заброшенном городе стучим в дверь, которой нет.

– Расскажите, что это за свет, который вы всё время упоминаете? – заговорила я снова, чтобы скоротать время и не упускать возможности разузнать больше, пока Александр опять не сбежал. – Я никакого света не вижу и никаких суперсил не чувствую. Это что, – спрашивать такое было неловко, будто несу какую-то чушь, хотя непонятно, о какой чуши может идти речь после встреч с объективной реальностью, – это магия?

– Как угодно можете называть, например магией, – отозвался Александр, как ни странно, без тени сарказма. – Мне тоже никто не выдал методичку с верными терминами. Так-то, может, и духи на самом деле не духи, но ведь надо как-то их звать.

– Так что всё это даёт, кроме множества симптомов психических расстройств? Я смогу превращаться в кошку?

– Не знаю.

– А телепортироваться?

– Не знаю.

– А телекинез? Я хотя бы смогу зимой закрыть окно, не вставая с постели?

Бурчин жужжала надо мной таинственным пистолетом, крайне деликатно и бережно, но я побаивалась смотреть, что именно там происходит, поэтому отвлекалась как могла. Рассеянно разглядывала художественную галерею на её руках: кажется, там было всё – от геометрических фигур до очень реалистичного трёхглавого змея, пускающего из носа мелкие колечки дыма.

– У вас потрясающе практичные фантазии, – одобрил Александр. – Но вы правда поймёте это сами в нужный момент.

– А как понять, что это нужный момент? Как я узнаю, что это проснувшиеся суперспособности, а не ш... шизофрения всё-таки? Вы говорили, это случится скоро, но пока понятнее не становится.

Он задумчиво разглядывал свои белоснежные кроссовки. Я замечталась о том, как сейчас мне дадут пару волшебных мастер-классов, и всё, дело закрыто. Но Александр был Александром.

– К сожалению, в реальном мире нет Хогвартса, где вас научат заставлять пёрышко левитировать, – сообщил он, а я мысленно вычеркнула мастер-классы из планов на день. – В реальном мире каждый разбирается сам.

– Как в мультиках про пони?

– Точно. Думаю, вам лучше всего остаться здесь, продолжать гулять и ходить за кофе. Вас больше никто не должен потревожить. Мустафа за этим проследит, а если что – поможет. А потом, когда поймёте, что всё снова хорошо, а по возможности и найдёте свой знак отличия, спокойно вернётесь домой.

Вернуться домой. Я прикрыла глаза. Вернуться домой. Как это будет, интересно? Когда я вернусь, зная, что мир в тысячу раз больше, чем я думала?

Ещё и со своим знаком отличия.

Ещё и зная, что Александр, похоже, разбирается в мультиках про пони.

– Хорошо. Я поняла. Вы снова уедете?

– Я снова уеду.

Он снова уедет. Единственный человек, который, кажется, понимает, что происходит в моей жизни и, возможно, голове.

– У меня самолёт через четыре часа.

– Вы летаете на самолёте?

– Не на метле же я переместился сюда.

– Я бы не осуждала, – доверительно сообщила я. – В смысле... вы просто взяли, купили билет на самолёт и прилетели сюда из-за меня? Почему?

– Tamam... İşte bu!^[27] – вдруг объявила Бурчин.

Она довольно разглядывала своё детище, и я наконец тоже решилась посмотреть: крохотная картинка с тонким контуром, в которой едва распознавался бутон, на моём запястье, прямо там, где ищут пульс. Очень быстро и, в общем, даже красиво, хотя на эхеверию не слишком похоже. И чего мы не сделали этого раньше? Но, справедливости ради, попробуй он сразу предложить мне пойти набить татуировку, пришлось бы сначала меня связать.

– Kendin mi yapacaksın?^[28] – обратилась Бурчин к Александру, деликатно смазав покрасневшее запястье прозрачным гелем. Тот пожал плечами, как будто говоря «ну ладно», и, легко расставшись со стулом, подошёл к нам.

– Можно вашу руку?

– Может, вы уже оставите её у себя, чтобы каждый раз заново не просить? – дружелюбно предложила я.

– Спасибо. – Александр вежливо кивнул. – У меня свои девать некуда.

Он мягко ухватил протянутую руку чуть выше запястья – и картинка по контуру в тот же миг засияла ярким синим светом. У меня перехватило дыхание: бутон распускался, один за другим медленно раскрывая лепестки. Затем лучи вырвались за пределы татуировки, прорезая воздух и бросая вызов скучному двухмерному миру моей кожи, и принялись изгибаться и скручиваться в воздухе, как танцующие лианы. На них распускались десятки сияющих эхеверий самых разных форм и размеров. Они медленно окутывали комнату, сплетаясь в сложные композиции, обвивали мебель и цветочные горшки, скользили вдоль стен и забирались на книжные полки, стремясь заглянуть в каждый доступный уголок.

Когда вся комната превратилась в сверкающий сад, а я почти задохнулась, позабыв, что нужно дышать, завитки на секунду замерли и затем торопливо, один за другим вернулись, скручиваясь обратно, как отступающие от берега волны, и снова вплелись в мою эхеверию.

Через несколько секунд на руке уже красовалась самая похожая на эхеверию эхеверия в мире. Она напоследок сверкнула ослепительно ярко и наконец замерла, вернувшись к чёрному цвету. Я медленно моргнула, не веря – это правда происходит? Это правда происходит со мной?

– Aferin kızım, – улыбнулась Бурчин, жестом предлагая мне вставать. – Her şey iyi olacak.

– Она говорит, что всё будет хорошо, – прилежно перевёл Александр. Я, как завороженная, смотрела то на цветок, то на свою ладонь, умирая от восхищения и изумления одновременно.

– А что про девочку? – спросила я рассеянно.

– Хорошая девочка.

А.

Хорошая девочка – это я.

* * *

В младшей школе я была тем самым раздражающим ребёнком, которого учителя дружным хором ставили в пример прочим бездельникам. Не только из-за обморочного страха перед плохими оценками: мне нравилось учиться, выписывать в тетрадке красивые буквы, складывать большие числа, заучивать абзацы из учебников и даже находить площадь многоугольников. Я смутно понимала, что, наверное, у одноклассников это устроено как-то иначе, но меня это абсолютно не интересовало. В уютном и упорядоченном мире букв и цифр я успешно пряталась от хаотичной реальности. В конце концов, кому нужен настоящий мир, когда у тебя есть идеальные геометрические фигуры и безупречные грамматические правила?

Идиллия порушилась в старших классах, когда будни стало невозможно спасти никаким эскапизмом. Позже я переехала в бабушкину квартиру, но равновесия во мне к тому моменту не осталось, да и что делать дальше – я понятия не имела. Впервые в жизни я принадлежала сама себе и некоторое время захлёбывалась чувством свободы, а потом вдруг обнаружила себя посреди огромного мира, несуразным, нелепым, очень одиноким лохматым человеком, который никогда раньше не принимал никаких решений.

Поэтому вместо возвращения к любимому погружению я зачем-то пять лет подряд спала на парах под рассказы о вещах, не вызывающих в душе не то что отклика, но и грамма интереса. И дальше, вырвавшись в ещё более необъятный взрослый мир, с равновесием я так и не встретилась.

И теперь, когда я приготовилась просто гулять и пить кофе в ожидании нормальной жизни, перспектива эта меня всерьёз напугала. Я привыкла бежать и орать, как опоссум, а вовсе не сидеть, прислушиваясь к высоким и низким вибрациям. Как поймать то чудесное школьное состояние, когда весь мир может хоть в пропасть катиться, пока решаешь уравнения, мне было совсем не ясно.

Но я же обещала, значит, выбора нет.

С утра я пила кофе. Гладила котов. Улыбалась Мустафе. Хотела наброситься на него с вопросами, но Мустафа феерически ловко прикинулся то ли глухим, то ли слепым – возможно, научился этому у Александра. Выглядело это странно, было непонятно, что за тайны они все так тщательно скрывают, но дело в общем-то хозяйское – не пытать же Мустафу утюгом, да и утюга у меня не было.

А потом я доходила до самого дальнего конца пляжа, куда даже собаки не совали свои носы, стелила плед и сидела с книжкой или с музыкой. В глубине души каждый раз надеялась: может, сейчас будет тот самый момент? Чувствовала себя глупо.

Просто чертовски глупо, даже не думала, что так бывает.

Никакого света, магии и прочего я в себе не находила. Только раздражение и бесконечную, безграничную, чудовищную скуку. Так и сидела злая до вечера, а потом уходила домой.

Но нашлось и кое-что хорошее: сколько бы я ни приглядывалась к гостям Мустафы и случайным прохожим, количество частей их тел строго соответствовало медицинской норме. Ни единого лишнего пальчика, как будто крохотная эхеверия на запястье не осознавала своей крохотности и гнала прочь всё нежелательное. Время от времени я вглядывалась в неё, как загипнотизированная; мне казалось, будто контур сияет синим, но сколько бы ни буравила взглядом тонкие линии – они оставались всё так же черны. Если прежде я и не предполагала, что однажды решусь на татуировку, то обстоятельства этого события вообще никогда не могли прийти мне в голову.

Но к татуировке я быстро привыкла. Как и ко всему остальному.

* * *

Наверное, всё это могло бы продолжаться ещё долго. Я вообще настойчивая – сидела бы так на пляже злая целый год, а может, и десять. Конец моему мирному прозябанию положил вытянутый палец и громкий, надрывный крик:

– Aynı kadın bu^[29]!

Неизвестно, за что судьба ко мне столь беспощадна, я просто хотела мороженого. Шла на звук колокола и зычный крик «Ice cream, ice cream!», сулящий, кроме мороженого, самую раздражающую в мире игру, в которой рожок нужно вырвать из цепких лап игривого продавца. В голове уже сложилась фраза: «Ванильное, пожалуйста».

Но сказать её я не успела.

Продавец вдруг замер, его лицо исказилось, будто он увидел привидение, а потом рука резко взметнулась вверх.

Я даже не сразу поняла, что он кричит и указывает на меня. Смотрела рассеянно пару секунд, пока за его спиной не возникли ещё двое: высокие, статные пожилые мужчины, на лицах которых не было ни следа привычной турецкой доброжелательности.

И тогда-то до меня дошло. А также я вспомнила, где уже видела это лицо, и ощущение его волос в моём кулаке. Ничего хорошего мне не сулило ни это воспоминание, ни кровавый привкус во рту, от которого так и не удалось избавиться с той самой ночи.

– Dur!^[30] – закричал кто-то.

И я, конечно, побежала.

Мимо пролетали столбы, дома, машины, кусты – но я по-прежнему слышала за спиной топот трёх пар ног. Да что ж вы так носитесь-то, думала я, вы же меня в два раза старше, чёртовы спортсмены! На ходу панически придумывала, куда бежать. Домой – тогда они узнают, где я живу. К Мустафе – тогда они узнают, где живёт Мустафа. И вовсе нет у меня уверенности, что это хорошо для него закончится.

Я нырнула в узкий проход между домами, из него выскочила на параллельную улицу, зацепилась взглядом за единственный спасительный вариант – и, стараясь не издавать ни звука, прошмыгнула в пустой дверной проём полуразрушенного здания. Раньше, проходя мимо, я каждый раз грустила, что кому-то пришло в голову разрушить такой шедевр архитектуры – с кучей башенок и фасадом, выложенным мелкой блестящей плиткой. Очевидно, они пожертвовали домом для того, чтобы однажды одна Камилла с выпученными глазами могла забиться в тёмный угол и сидеть, затаив дыхание, пока снаружи пробегают её неутомимые преследователи.

«Замечательно, – думала я. – Это фиаско. Тут как раз два шага до моего дома. Может, я там их теперь и встречу. Или в другой день встречу – так мои прогулки будут значительно увлекательнее. Наверное, мне нужно гулять в накладных усах – интересно, здесь можно купить накладные усы? Или придётся отрастить собственные».

Не знаю, как долго я просидела, выбирая между маской клоуна и костюмом утёнка. Так-то было мне совершенно не весело. План Александра трещал по швам: непросто жить спокойно, когда с тобой мечтают потолковать восхищённые горожане с вилами. Город маленький, вряд ли мне теперь удастся стать настолько неуловимой, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Можно, конечно, с ними поговорить. Так и скажу – афедерсиниз, узгюнюм, я больше не буду визжать и драть вам волосы, хошча калын!

План безупречный, одни плюсы.

Когда начало смеркаться, я рискнула выбраться из укрытия. Решила, что если не дойду до дома сейчас, в темноте будет совсем уж страшно. Поэтому распустила волосы, радуясь, что в Турции кудрями внимания не привлечь, старательно спрятала в них лицо и, с озабоченным видом глядя в телефон, нервно прошагала пару кварталов.

Гордо и независимо вошла в квартиру, закрыла дверь, да так и сползла по ней на пол.

Что ж, планов на будущее у меня снова нет.

* * *

Забытые старые платья лезут в лицо, пыльная шуба щекочет шею, а сердце стучит так сильно, что его, кажется, слышно за пределами шкафа. В комнате тихо-тихо, только по звукам из кухни понятно, что скоро начнётся гроза. Дверь холодильника хлопает гулко, тарелки с тоскливым звоном падают на деревянный стол.

Во всём, что касается кухонной утвари, у меня безупречный слух.

Я стараюсь втиснуться в дальний угол шкафа, пытаюсь подогнуть под себя ноги, не дышать, не моргать, превратиться в одно из платьев. Пятна света подмигивают через щели в дверцах, но от этого только сильнее потеют ладони. Я зажмуриваюсь, закрываю лицо руками, чтобы свет уходил, не проскальзывал между пальцев.

Медленные шаги всё ближе, их слишком хорошо слышно в моей душной норе. Слёзы застилают глаза, я быстро-быстро моргаю, чтобы не сделать хуже. Когда двери откроются, слёз быть не должно. Плакать – нельзя.

Как и сидеть в шкафу.

Я всегда так сильно надеюсь, что гроза пройдёт стороной, но не проходила ещё ни разу. Тишина разливается в воздухе, густая, как гороховый суп. И я знаю – ничего не пройдёт стороной и сейчас.

Дверцы шкафа распахиваются с гадким протяжным скрипом, свет бьёт в глаза, я захлёбываюсь им, и криком, и воздухом. Платья трусливо расползаются в стороны, я хочу закричать им: «Предатели!», цепляюсь за рукава, пытаясь вернуть на место. И пропускаю, как рука, проскользнув между вешалок, сгребает мои волосы и тянет наружу. Я проезжаюсь голыми коленками по жёсткому ковролину, закрываю голову и сжимаюсь в клубок на полу.

Надо прятать лицо. В школе все уже говорят, что я слишком часто разбиваю его качелями и дверями.

– Мерзавка! Только шизы сидят в шкафу! – шипит прямо в ухо, и мурашки бегут по шее и под пижамой. – Вонючая крыса!

Я пытаюсь закрыть глаза, но ничего не выходит. Комната расплывается, и я стою посреди поля, заполненного качелями. Качели раскачиваются взад-вперёд, но на них никого нет. Я стою между ними, качели гудят, будто живые, их цепи извиваются, пытаясь меня коснуться.

Я хочу убежать, но слышу:

– С тобой нельзя по-хорошему.

Со мной нельзя по-хорошему.

Пинок в спину роняет меня на колени, под рёбрами больно так, что темнеет в глазах, руки тонут по локоть в липкой грязи.

Я слышу знакомое звяканье пряжки ремня и знаю, что будет дальше.

Мир большой, а я маленькая. И прятаться мне больше негде. Теперь мне не спрятаться никогда.

Стиснув комья земли, я замираю перед ударом.

Но всё вокруг опять затихает. А на спину вместо ремня опускается чья-то ладонь.

– Камилла, – ласково шепчет смутно знакомый голос. – Помнишь, я учила смотреть на руки? Посмотри, пожалуйста. Я с тобой, девочка.

Я поднимаю голову.

– Руки, – дружелюбно подсказывает красивая рыжеволосая девушка. Она сидит рядом на полу, а больше вокруг ничего нет. – Вот так, смотри.

Девушка берёт меня за руки, и я автоматически начинаю их разглядывать. Шевелю пальцами – вроде мои.

– Представляешь, даже в книжках пишут, что посмотреть на руки – самый простой способ научиться управлять сном. А почти никто этого не делает. Неужели никому не интересно попробовать?

– Не знаю, – отвечаю я, словно это мои первые слова за всю жизнь.

– Первые слова во сне самые сложные, – сообщает девушка. – Вставай, давай помогу. Ну и ерунда же тебе снится иногда, малышка.

– Ерунда была, когда мне было семь, – выдавливаю я. Девушка тянет меня за руку вверх, и я поднимаюсь с пола. Сердце всё ещё стучит в горле, но я не помню, почему.

– Супер, у тебя отлично получается! – радуется она. – Помнишь меня?

– Нет, – отвечаю честно. Хочу оглядеться, но вокруг совершенно не на что смотреть. Смотрю на девушку – глаза у неё невероятного сине-фиолетового цвета.

– Я Соня, – дружелюбно сообщает она. – Денёк у тебя выдался так себе, вот и сны снятся не очень. Знаешь как трудно стало тебе присниться? Но у меня получилось. Я молодец?

– Ты молодец, – подтверждаю покорно.

– Похоже, у нас с тобой проблемы, – продолжает она. – Поэтому я тут подумала – давай научу тебя своему самому любимому фокусу? Мне кажется, у тебя получится, и хотя бы часть проблем мы решим.

– Каких проблем? – Я начинаю чувствовать себя тупой. О чём она говорит и почему я ничего не соображаю? Если это сон, то где мои драконы? – Давай решать проблемы. Научи!

– Супер! – снова радуется Соня. – Представь, что тебе снится дверь.

Я думаю – представить дверь. Как можно представить дверь? Дверь, дверь, дверь. Допустим, дверь. Так вот же дверь, прямо перед нами. Правда, без стены – просто дверь посреди ничего.

– Нормально? – спрашиваю. Поглядываю на руки – вот так поворот, конечно, это же, похоже, и правда сон.

– Восхитительно, – говорит Соня. – А теперь подумай о том, где ты хотела бы оказаться, когда в эту дверь войдёшь. Какое-нибудь хорошее, безопасное место, как следует подумай, ладно? Хорошее, безопасное место. Думай. И иди.

Она встаёт за моей спиной и кладёт руки на плечи, а я думаю изо всех сил. Ни одного хорошего безопасного места на ум не приходит. Всё это очень мучительно, сосредоточиться невозможно, в голову лезут какие-то мыши, ветки, почему-то квитанция за воду, но Соня мягко похлопывает меня по плечу:

– Не отвлекайся.

Я делаю пару неловких шагов к двери, думаю – так а место-то какое? Что выбрать? Где безопасно?

Ещё пара шагов, ещё пара.

– Решила? – спрашивает Соня.

И я шагаю в дверь, не успевая ответить ей:

– Нет.

Глава 6

Тем утром я проснулась стоя. От жизни я, кажется, уже всего могла ожидать, но не этого. Стояла на земле твёрдо, не шевелясь и не дыша, прикидывая, все ли это сюрпризы или стоит ожидать чего-то ещё?

Вокруг высились кухонные стеллажи, заполненные подносами, загадочного вида металлические шкафы, таинственные агрегаты, о назначении которых я могла только смело догадываться, а в углу притаилась огромная печь – от неё шёл жар, легко добиравшийся в другой конец комнаты. А ещё здесь был широкий стол, за которым, обхватив руками большой ком мягкого теста, стоял Александр.

Я смотрела на него, как на поезд, едущий навстречу, хлопала глазами и пыталась поймать хоть одно ускользающее слово, чтобы произнести его вслух и зацепиться за краешек реальности.

А Александр стоял и смотрел на меня теми самыми неестественно зелёными глазами, которыми когда-то давно так запомнился, вопросительно подняв брови, и медленно стряхивал с рук муку.

– Привет, – прохрипела я.

– Доброе утро, Камилла.

Не сводя с меня глаз, он вытер руки полотенцем, снял с пояса и повесил на ближайший крючок фартук и негромко произнёс:

– Селин.

Я не увидела, откуда она взялась – из-под земли, что ли, выросла. Невысокая, худенькая женщина с кудрявыми белоснежными волосами, подстриженными под каре, но больше похожими на пушистое облако вокруг головы. Её узкое лицо украшали большие пронзительные чёрные глаза и множество мелких морщинок – так могла бы выглядеть Баба-яга, если бы вместо поедания запечённых детей питалась авокадо и исправно посещала стилиста, косметолога и стоматолога. Она даже улыбалась вполне подходяще – одновременно доброжелательно и немного хищно, будто собирается готовить вас в своей печи с максимальным уважением и комфортом.

– Пригляди тут, пожалуйста, – попросил Александр.

– Per descomptat^[31], – громким, поставленным голосом школьной учительницы ответила Селин.

– Пойдёмте, – кивнул он мне.

Александр скользнул в ближайшую дверь, я прошла следом и оказалась в зале пекарни. Большие окна, закрытые ставнями, уютные деревянные полы и стойка, декоративная керамическая плитка на стене вокруг входа. Полки на стенах, уставленные разноцветными чашками – как будто дракон веками собирал эти сокровища в своей пещере и решил поделиться красотой с гостями. Крошечный фарфоровый утёнок, затерявшийся среди них. Яркие светильники разной формы, свисающие с потолка над стойкой, делали зал ещё больше похожим на лавку волшебника.

На витрине, спрятанные за стеклом, дремали, как щенки лабрадора, румяные батоны и булки, из корзины выглядывали бесконечной длины багеты, рядом стояло блюдо с золотистыми круассанами, скорее сделанными из воздуха, чем из теста. Не знаю, есть ли на свете человек, который боготворит выпечку отчаяннее, чем я, и от запаха, окутавшего меня, я чуть окончательно не потеряла голову.

Александр быстро закрыл ставни на единственном открытом окне, перевернул табличку на двери стороной с интригующей надписью «Tancat^[32]» и присел на подоконник, жестом приглашая меня присоединиться. Ни столов, ни стульев в зале не было, что намекало гостям забирать свои булки и нести их домой. Я не успела разглядеть вид за окном, но, может, и не стоило – не всё же сразу. Принюхивалась вместо этого, как спаниель на охоте.

– Я постою, – робко буркнула я, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Даже не знаю, как спросить, – сообщил Александр. – Я привык встречать вас в самых разных местах, но на моей кухне – это какой-то совершенно новый уровень.

– На вашей кухне... – эхом повторила я.

– А что? – с откровенно наигранным любопытством уточнил он.

– Нет, ничего.

Я не смогла бы никакими словами передать эмоции, от которых меня разрывало на кусочки в ту минуту. Казалось, в моём теле взорвалась галактика, и от этого одновременно хотелось плакать, смеяться и полежать под одеялом пару-тройку дней.

– Можете спросить, как я здесь оказалась.

– Давайте: как вы здесь оказались?

– Не знаю! – радостно отрапортовала я. – А вы?

– А я здесь живу, – спокойно ответил он.

– В пекарне?

– Вы так говорите, будто это что-то плохое. Мне ведь не обязательно растворяться во мраке, едва я скроюсь из вашего поля зрения. В отличие от Селин.

– А Селин растворяется?

– Понятия не имею, но куда-то же она девается.

– Слушайте, я ещё ничего не поняла по предыдущим пунктам моего списка вопросов, но... пекарня? Она что, волшебная?

– Пекарня, которая по ночам превращается в место, где сбываются самые невероятные желания, – загадочным шёпотом сообщил Александр. – А круассаны понемногу таинственно исчезают в вечернем мраке.

– Это не я, – раздался из-за двери приглушённый голос Селин.

– Ты разоришь нас однажды, – отозвался Александр. И добавил уже для меня: – Это просто пекарня. Хотите круассан?

Мудрая взрослая Камилла в моей голове строго ответила: «Нет, спасибо», а настоящая Камилла, про которую к тому моменту всё уже было ясно, чуть не закричала:

– Да!

– Выбирайте.

– Он превратит меня в свинью? – бдительно уточнила я, припомнив печальную участь родителей Тихиро^[33].

– Маловероятно.

Я выбрала самый большой, с самыми румяными боками. Рассудила так: если круассан меня убьёт – наконец воплотив в жизнь коварный план Александра, который, на мой вкус, затянулся, – пусть моя жертва не будет напрасной.

И откусив кусочек, я поняла страшное. План Александра был куда коварнее. Он не собирался меня убивать. Он собирался сделать так, чтобы без этих круассанов я больше не могла жить.

Можно ли обнять круассан? Можно ли самой превратиться в этот круассан и быть им долго и счастливо? Можно ли делать это в доме из круассанов на круассановой планете?

Я изо всех сил хранила сдержанное молчание, а Александр, как обычно, – каменное лицо, но мы определённо друг друга поняли.

– Спасибо, – искренне сказала я. – Просто пекарня, да?

– Да, почти. Вы не ответили: как вы сюда попали? Ещё и прямо на кухню.

– Правда, я не знаю. Заснула в кресле у себя дома, а открыла глаза здесь, прямо на кухне. И как будто не спала, глаза просто слипаются. Я, если честно, не особо-то продвинулась в этой вашей нормальной жизни – только нос на солнце обгорел.

Александр чуть нахмурился.

– Это странно. Даже на фоне остальных странностей. А как вы планируете вернуться обратно?

– Я не уверена, что мне стоит возвращаться. – Я вспомнила и загрустила. – Ни за что не догадаетесь, кого я встретила вчера.

– Человека, которому выдрали клок волос?

– Александр! Так неинтересно. – Испортил мне весь сюрприз и сидит довольный, а может, недовольный, знать бы, как отличить.

– Вы сказали Мустафе?

– Я еле ноги унесла. Предполагаю, что, пока я здесь, там уже кто-то выламывает мою дверь, возможно, с полицией, а может, и с факелами.

– Не драматизируйте, вы же всё-таки не съели того человека...

– Александр!

– Ну что – Александр. Камилла, а вы раньше бывали в Барселоне?

– Что...

Я за пару шагов пересекла зал, рванула наверх жалюзи и выглянула в окно. Свет залил комнату и ослепил меня так, что первые несколько секунд я не могла ничего рассмотреть и только глупо моргала. А потом рассмотрела. Солнечная улица, прямо напротив – дом с башенкой, совсем игрушечный, балкон и часть стены увиты виноградом. Мимо шагают люди, детей ведут – наверное, в школу – мамы и папы, малышка с огромным рюкзаком на ходу ест большущий сэндвич.

– Да не может такого быть, – выдохнула я. – Да ну, прекратите. Как вы это сделали?!

– Я ничего не делал. – Александр демонстративно сложил руки на груди.

– А как это могла сделать я?

– Понятия не имею. Такое умел один мой старый друг, но секретами не делился.

– А... выйти можно?

Александр посмотрел на меня с сомнением. Вероятно, по его шкале оценки уровень моей адекватности в этот момент приближался к отрицательным значениям.

– Селин, – снова позвал он. – Прогуляйся с Камиллой.

Селин выскользнула из-за двери, словно всё это время стояла там и ждала этих слов. Вместо пекарского фартука на ней была чёрная водолазка, чёрные джинсы, массивные чёрные ботинки, а в руке она держала чёрный собачий поводок. Я посмотрела на Селин, потом на поводок, потом на Александра и уже хотела сообщить, что я, пожалуй, погуляю одна, как она вдруг громко свистнула – я даже подпрыгнула от неожиданности.

И тут же подпрыгнула ещё раз – когда из-за её спины выскочила огромная, весёлая и невероятно лохматая серо-белая псина размером с небольшого медведя. Каким образом это создание могло незаметно скрываться за хрупкой фигуркой Селин – ума не приложу. Чудовище уселось у её ног и пристально уставилось мне в глаза.

– Это Собака, – сообщила Селин. – Собака, это Камилла.

– А, – отреагировала я. – Очень приятно. А как собаку зовут?

– Это Собака, – повторила Селин.

– Собака по имени Собака, – уточнила я.

– Да. – Селин кивнула. – Я рада, что ты всё ещё жива. Готова идти?

Я не была готова, но встала и пошла.

Представления Селин о прогулках оказались весьма своеобразны. Она легко в тяжеленных ботинках вприпрыжку двигалась вперёд со скоростью поезда, рядом довольно скакала собака Собака, а где-то позади, чувствуя себя древней старухой на марафоне, рысью бежала я.

Барселона мелькала перед глазами, и это была совсем не та Барселона, куда я впервые приехала с десяток лет назад. Никакого Готического квартала, никакого Борна и площади Каталонии, никакого шума, неприятных запахов, толп туристов – вокруг не встретилось ничего из того, что в прошлый раз заставило меня усомниться, так ли сильно мне нравится здесь.

Конечно, тогда я большую часть времени провела в грязном хостеле, с жаром и в бреду, но мне всё же казалось, что какое-то представление о городе я получила.

На сей раз передо мной возникла тихая, уютная, солнечная Барселона, пахнущая выпечкой из дверей десятков кафе, обдувающая ветерком, шелестящая листьями высоких деревьев, пестрящая миллионом горшков с цветами, кустами и пальмами на бесчисленных балконах и балкончиках. С башенками, террасами на крышах, увитая виноградом, волшебная Барселона, которую я меньше всего ожидала когда-либо увидеть. Она жила не ради туристов, а ради себя, позволяя людям переговариваться через балконы, пить сангрию на террасах солнечных кафе, кусать румяные бока сэндвичей с хамоном, кричать «Hasta luego!^[34]», выпрыгивая из автобуса, и подставлять мягкому осеннему ветерку загорелые носы. Кроме прочего, в витринах кафе и магазинов притаились тыквы, ведьмы и привидения, подсказывая, что здесь тоже осень, а значит, скоро Хеллоуин, и нечисти самое время готовиться к празднику.

И я у нас тоже нечисть теперь, получается.

– Селин! – крикнула я, пытаясь как-то притормозить эту гонку. – Это точно та самая Барселона?

– Если бы Али выбрал какую-то другую Барселону, я убила бы его во сне, – бодро поведала она, не сбавляя шага.

Остальные вопросы я решила приберечь на потом.

Когда на нашем пути вдруг возникла длинная очередь, уходящая аж за угол здания на улице Ramón y Cajal, Селин наконец притормозила. Окинула очередь полным превосходства взглядом и, бесцеремонно встав прямо перед мучительно страждущими людьми, торжественно обвела их рукой:

– Посмотри на них. Вот те двое стоят тут уже минут сорок. Ради чего? Ради чуррос. Чуррос! Хочешь чуррос?

Я с готовностью закивала. Конечно, я хотела вообще всего; она могла предложить мне жареную крысу на палочке – и я бы согласилась. И даже встать в эту очередь на сорок минут.

Но Селин очередь занимать не стала. Прошла и мимо неё, и мимо самого кафе, прямо к соседнему дому – мрачному, давно заброшенному, с небрежно закрашенными изнутри окнами и грязной дверью без ручки. Вот в неё-то Селин и постучала.

Дверь не открылась, зато в ней открылось окно – я вообще не заметила, что оно там было. И тут же высунулось добродушное бородатое мужское лицо – его владелец смотрел на Селин как на давно потерянную любимую тётушку, которую уже отчаялся найти и несколько раз оплакал, а за спиной у него висела гирлянда из бумажных привидений. Я приложила все возможные усилия, чтобы отнестись к увиденному спокойно, и даже аккуратные короткие рога, похожие на козлиные, на лбу мужчины не всколыхнули моего спокойствия. Просто рога. А то будто козлам можно, а людям нельзя.

Из их шумного разговора я не поняла ничего. Человек в окошке размахивал руками, Селин размахивала руками ещё сильнее, они говорили громче, чем вся очередь за чурросами. И за секунду до того, как я почувствовала себя лишней на этой вечеринке, мужчина просунул в окошко большой свёрток, из которого на тротуар волшебной пыльцой сыпался сахар.

– Приятного аппетита! – радостно крикнул он мне.

И захлопнул окошко. На обшарпанной двери от него не осталось и следа.

– Ешь, – велела Селин, впихивая свёрток мне в руки. И пошла дальше.

А я побежала за ней, посыпая себя сахаром. Чуррос были великолепны, Барселона была великолепна, и я чувствовала себя великолепно – чего со мной давно не случалось.

Мы петляли по улочкам, может, полчаса, а может, и час, – Селин не говорила ни слова и передышек не делала.

А потом резко остановились.

Дом выглядел так, будто его не строили, а уговаривали здесь поселиться. Узкий, но упрямый, он ухитрился втиснуться между двумя массивными зданиями, словно ребёнок, юркнувший между плечами великанов.

На втором этаже у него был балкон-джунгли – густой каскад суккулентов свисал вниз, и среди зелёных завитков я тут же с нежностью узнала эхеверии.

А третий этаж венчала терраса – и там росли настоящие деревья, невообразимо огромные для обычного балкона.

Казалось, этот дом давно приручил обитателей и соседей и теперь жил по собственным законам, неторопливо отращивая корни в щели тротуара, обнимая чужие стены раскидистыми ветвями и притворяясь, будто он здесь стоял всегда.

Я почти зашла внутрь, а потом глянула под ноги и вдруг зависла, пытаясь уловить странное чувство – орнамент на плитке у порога был мне знаком, но никак не получалось понять чем.

– Flor de Barcelona^[35], – буднично прокомментировала Селин, перехватив мой взгляд. – Говорят, Жозеп вдохновлялся цветами миндаля. Но мы-то с ним знаем, что это была эхеверия.

Я рассеянно моргнула.

– Жозеп?

– Пуч-и-Кадафалк. – Она невозмутимо кивнула.

Как будто стало понятнее.

Александр ждал нас внутри, окружённый манящими запахами и всевозможными искушениями. Он окинул меня любопытным взглядом, словно всё это время сомневался, что я вернусь. Селин сразу невозмутимо удалилась в сторону кухни, а собака Собака исчезла ещё до того, как мы вошли, будто хозяйка умудрилась запихнуть её в карман. За время нашего отсутствия выпечки на прилавках заметно поубавилось, и я подумала, что было бы страшно интересно посмотреть на клиентов этого заведения.

И эти самые клиенты не заставили себя ждать.

Следом за мной в пекарню вошла высокая, как небоскрёб, пожилая госпожа, с неожиданно длинными руками и ногами, абсолютно седая и настолько царственная, словно буквально на минутку оставила трон ради булочек с корицей.

Она проигнорировала меня, молча поприветствовала Александра полным достоинства доброжелательным кивком и указала пальцем с алым маникюром на витрину. Александр кивнул в ответ, а Селин, неведомо как успевшая перевоплотиться из своего дарк-метал образа в уютного продавца выпечки, мгновенно доверху нагрузила пару бумажных пакетов.

– У вас тут не принято разговаривать, что ли? – поинтересовалась я, когда госпожа покинула помещение.

– Сеньора Мария Мерседес – певица. Она принципиально не тратит голос на всякую ерунду, – сообщил Александр. – Ещё она умеет поднимать из могил мертвецов и иногда делает это случайно, поэтому мы давно договорились избегать смолл-токов.

– Умеет... что?

– Даже полезно бывает, если надо мебель перевезти, например.

– Что?

– У меня с дикцией сегодня что-то?

– Можно мне ещё круассан?

* * *

Для меня всегда оставалось загадкой, зачем же я учила испанский в школе: пока всех дежурно терзали артиклями и герундием в английском, я вдобавок сходила с ума над шестнадцатью глагольными временами в испанском. Но карьера переводчика разбилась о карьеру маркетолога, а в реальной жизни блестящие лингвистические познания до сих пор удавалось применить только при заказе «Café con leche para llevar»^[36]. Но теперь стало очевидно, что все страдания вели меня к этому звёздному часу, ведь, кроме сеньоры Марии Мерседес, остальные посетители пекарни не имели ничего против светских бесед. Правда, некоторые из них предпочитали беседовать по-каталански вместо испанского – и тогда мне оставалось только глупо улыбаться, сливаясь с интерьером.

Гости не обращали на меня внимания, а я сидела на подоконнике с видом восторженного щеночка и впитывала каждое слово. Мне нравились споры о погоде, обсуждения булок с витрины, сплетни о соседях. Это были предельно невинные, абсолютно человеческие разговоры, хотя я, конечно, ожидала чего-то в разы более инфернального.

Ещё мне нравилось, как часто в любой разговор врывалось звонкое слово «vale^[37]». Оно особенно мило звучало с их мягким, певучим акцентом: это было не просто согласие, а искреннее принятие – и услышанного, и жизни в целом. Самые строгие и невозмутимые гости с этим их «vale» напоминали детей, которые серьёзно кивают в ответ, даже если не поняли, что происходит, – словно весь этот мир не такой уж и сложный и на всё есть резонный ответ.

– Селин. – Спустя пару десятков посетителей приземистый старичок в старомодной шляпе вдруг зацепился за меня взглядом. – А кто эта юная сеньорита?

Он указал на меня тростью. Я быстро пригляделась – трость как трость, никаких набалдашников в виде драконьей головы или черепа с рубиновыми глазами. Разочарование.

– Это Камилла, – вклинился Александр, как будто Селин сама не справилась бы с этим шокирующе сложным ответом. Он время от времени курсировал туда-сюда между залом и кухней, изредка перекидываясь парой слов с избранными посетителями. Появлялся, исчезал, а я всё размышляла, что надо пойти и подсмотреть, какую чёрную магию он творит с тестом.

– Сеньорита будет у вас работать? – дружелюбно уточнил старичок.

Я успела подумать, что слово «сеньорита» мне очень даже подходит, а Селин обернулась и вопросительно глянула на Александра. Тот неуверенно качнул головой:

– Да, похоже.

Селин пожала плечами, давая понять, что её устраивает и такой ответ, и любой другой, включая «Мы сделаем из неё колбасу».

– Vale, это просто замечательно! – обрадовался старичок и наклонился ко мне с видом заговорщика. – Столько лет Александр тут вдвоём с Селин, свежая кровь всегда кстати.

Про кровь прозвучало неоднозначно. Я затравленно улыбнулась, а он обнял пакет с багетом и удалился. Однако он назвал Александра Александром – а мне казалось, что так делаю я одна на всём свете.

– Этот дядя, он тоже мертвецов поднимает? – робко поинтересовалась я.

– Маловероятно, – отозвался Александр. – Он плотник.

– Понятно.

– Живёт поблизости, лет тридцать сюда ходит, а может, и больше.

– Тридцать лет?..

– У нас хорошая выпечка.

Я моргнула. Хорошо. Почему бы и нет.

– А... вы это серьёзно? – Неловко помолчав, я всё же решила уточнить, вдруг это шутка: – Я могу у вас работать?

– Можете работать, можете не работать. Селин прекрасно справляется за троих, а под настроение – и за пятерых, но вам ведь, очевидно, нужно где-то ночевать и откуда-то брать деньги?

О таких мелочах я и забыла. Завороженная круговоротом людей и выпечки, ни на секунду не успела задуматься, как же собираюсь жить дальше – в одном-то платье. В голову полезли дикие мысли про паспорт, визу, банковские карты – и тут же смешались в неприятный бюрократический винегрет. Ну, что ж, всегда можно пойти воровать телефоны, мы же в Барселоне.

– А... Насчёт ночевать, – проблеяла я, и Селин тут же меня перебила:

– Давай поселим её на чердаке? Ты отказался селить там летучих мышей, но её-то можно?

В тот момент она была особенно похожа на Бабу-ягу – как раз такую, которая вот-вот запихнёт в печь сочных детишек и крайне этим фактом воодушевлена. До сих пор я ни разу не чувствовала себя чьим-то потенциальным домашним животным, и к тому же ещё никто и никогда не выбирал между мной и летучими мышами – а ведь я даже смогла бы привести несколько аргументов в свою пользу.

– Ты как себе это представляешь? – поинтересовался Александр.

– А ты как представляешь? – парировала Селин. – Снимешь ей квартиру в Саррие, а потом будешь бегать туда каждый день, как рыцарь на белом коне, но не рыцарь и без коня?

– Бегать, допустим, будешь ты.

– Конечно же, а ещё начну стирать твои носки и подавать кофе в постель. Ну давай, Али! Или я там тараканов заведу.

Последнюю фразу Селин произнесла уже вовсе не в шутку: я с долей ужаса увидела, как её большие чёрные глаза сузились в злые щёлки, а губы едва заметно задрожали, – я и не удивилась бы, если б она вдруг оскалилась и зашипела. Селин явно пыталась прожечь Александра взглядом, но тот стоял, скрестив руки на груди, и невозмутимо взирал на неё сверху вниз.

– А без угроз ты сама научишься разговаривать? – спросил он ласково. – Или мне дрессировщика нанять?

– Али, чердак! – не унималась Селин. – Пожалуйста!

– Камилла, а вы что думаете? – Он вдруг переместил взгляд на меня, а вместе с ним ко мне обернулась и Селин – и я разом лишилась вообще всех мыслей.

– Я?

– Ваша жизнь, ваша судьба, ваше жильё. Хотите чердак?

– Я хочу домой.

– Серьёзно? А мы будем работать на билеты Барселона-Москва три раза в неделю? – Селин закатила глаза.

– Зачем? – растерялась я.

– Затем. С его тягой к приключениям я не знаю, как Али дожил до своих лет. А ты выглядишь как человек, который не просто привлекает приключения, а подписал с ними эксклюзивный контракт.

– А я не знаю, что вам ответить, – растерянно пробормотала я. – Наверное, сниму квартиру. Пока не разберусь... с этим всем.

– Ну это абсолютно исключено, – радостно сообщила Селин с видом человека, который выиграл спор ещё до его начала.

– Почему?

– Ты ещё помнишь, где мы? Барселона! Бар-се-ло-на. Во-первых, у тебя нет документов, подтверждающих доход. Во-вторых, даже если бы были, у тебя нет дохода, подтверждающего документы. В-третьих, сомневаюсь, что у тебя есть хоть какие-нибудь документы. В-четвёртых, ты вообще видела, сколько стоит жильё в Барселоне?

– У меня... – Я замешкалась, осознавая, что аргументов у меня нет, зато есть жесточайшее ощущение собственной беспомощности. – У меня накопления.

– Тебе их хватит на пару ужинов и жвачку.

– Гостиница...

– Ai Déu meu!^[38] – Селин трагически всплеснула руками. – Гостиница! Два дня – и вперёд, жить в коробке от холодильника.

– Камилла, – вежливо вмешался Александр. – Я помню, что вы собирались мыть полы у Мустафы. Если у вас есть тайный банковский счёт с миллионами, сейчас самое время нам сообщить. Тогда мы будем за вас спокойны.

– Если нет, – вклинилась Селин, – выбирай: чердак, подвал или мост Валькарка.

Я беспомощно переводила взгляд с Александра на Селин и обратно, надеясь, что решение вот-вот придёт само, надо только ещё пару секунд продержаться.

Я же не могу остаться жить в их доме.

Это абсолютно нелепо.

Полностью безумно.

Они чужие мне люди.

Они вообще непонятно кто.

Я оказалась здесь непонятно как.

И я абсолютно не понимаю, что мне дальше делать.

– Чердак, – обречённо выдохнула я. – Мне нужно чуть-чуть времени, чтобы понять, как вернуться домой.

Дискуссию прервал очередной звон колокольчика. Я быстро вжалась обратно в подоконник, успев всё же заметить триумф на лице Селин. Александр задержался на секунду, бросил на меня полный сомнений взгляд – и бесшумно исчез за дверью кухни.

– Доброе утро!

Лучезарно улыбаясь, в пекарню шагнула девушка. Она напоминала красивую мышку: тончайшие черты лица, прямой острый нос, светлые волосы собраны в высокий хвост, в ушах массивные серёжки с сияющими зелёными камнями. От неё веяло радостью, будто сегодня её день рождения и она получила в подарок единорога.

– Мне две булочки с корицей, пожалуйста!

Не говоря ни слова, Селин демонстративно повернулась к ней спиной и проследовала за Александром.

Я ждала, что она вернётся, минуту, две, девушка тоже ждала, всё так же улыбаясь куда-то в пустоту. Но воображаемые часики тикали, а никто не возвращался, и ситуация стала пугающе напоминать историю с любительницей тыквенного латте.

Я изо всех сил сливалась с интерьером, чтобы не привлекать внимания, но через несколько минут у меня предательски зачесался нос, потом рука, потом шея. Я стиснула зубы, но в этот момент девушка медленно, как во сне, повернула ко мне голову.

Это и так выглядело достаточно жутко, а от по-детски дружелюбного взгляда серых глаз без зрачков меня прошиб холодный пот.

– Две булочки с корицей, пожалуйста! – повторила она.

И ни Селин, ни Александра поблизости – вот спасибо, коллеги, именно так и должен выглядеть онбординг нового сотрудника.

С трудом оторвав взгляд от её глаз, больше похожих на два болота, я спрыгнула с подоконника, пробралась за стойку и неловко сунула в бумажный пакетик две заветных булки.

Учись пять лет на экономиста, всегда кусок хлеба будет, говорили мне. Ага, вот и он.

Я протянула пакет девушке – та быстро схватила его неожиданно длинными и тонкими пальцами, больше похожими на птичьи, затем высыпала из ладони несколько монеток на стойку и улыбнулась ещё шире:

– Спасибо!

Резко развернулась и, громко цокая каблуками, удалилась. Я проводила её взглядом и наконец поняла, что у меня трусливо дрожат руки.

И, прямо как в кино, именно в тот самый момент, когда гостья покидала помещение, объявились Селин с Александром. Он придержал дверь, пропуская её вперёд, но, заметив удаляющуюся девушку, чуть не заехал Селин этой дверью в лоб.

– Серьёзно? Ты оставила её одну с Попобавой^[39]?

– Я не собираюсь её обслуживать, – с вызовом заявила Селин. – Узнала бы, кто её сюда привёл, вырвала бы ему сердце.

Александр стоял ко мне спиной, я не видела его лица, но отлично слышала тон, которым он медленно произнёс:

– Закрой дверь и выйди.

Я ожидала, что Селин постарается выцарапать ему глаза, но вместо этого она быстро перевернула табличку на двери, закрыла её изнутри на защёлку и ушла на кухню – не говоря ни слова, с лицом, не выражающим ничего особенного.

– Я, конечно, не знаю, какие у вас отношения, – осторожно проговорила я, прогоняя со спины мурашки, – но, пожалуйста, не наказывайте Селин. Ничего страшного не произошло.

Я понимала, как по-идиотски это звучит, но сказать было важно. Тон Александра, способный заморозить океан, мне очень не понравился.

Он озадаченно посмотрел на меня и вдруг улыбнулся. Я тут же подумала, что раньше и не заметила бы эту улыбку – настолько мимолётны и призрачны были все его эмоции.

– У нас совершенно точно не такие отношения, – заверил он. – Давайте покажу вам комнату.

Я подскочила от радости и счастливой овечкой поскакала за ним следом. Всё-таки это какое-никакое, а решение. Запрусь на все замки, подтащу к двери шкаф, но крыша над головой у меня будет.

Мы прошли через кухню к лестнице – она выглядела неожиданно живописно: с окнами во всю стену, куда любопытно заглядывали лианы, ползущие по фасаду. Пока я любовалась пробивающимися через зелень лучиками солнца, мы поднялись на третий этаж, миновав закрытую дверь на втором, и оказались в маленькой, но неожиданно светлой комнате в умиротворяющих мятных тонах, с тремя большими окошками почти до самого пола.

Такой чердак, конечно, совсем не подходил для комфортного размещения летучих мышей, а для меня – просто замечательно: крошка-шкаф, притаившаяся рядом дверь в ванную, пара простых деревянных стульев.

И кровать. Моему невыспавшемуся сердцу она показалась воплощённой мечтой.

Воображение уже подкидывало мне множество красочных картинок о том, как я ночую на куче грязного тряпья среди паутины, а крысы обгладывают мои замороженные пятки.

Но вместо этого у меня была кровать.

Я выдохнула, с трудом сдерживая желание тут же зарыться в неё с головой.

– Это чердак? Здесь Селин собиралась летучих мышей заводить? – недоверчиво уточнила я.

– Вот и я ей сказал, что мыши не оценят. – Александр пожал плечами. – Это ático, здесь так называют этаж под крышей, даже если там нет ни призраков, ни забытого хлама. Если недостаточно атмосферно, Селин может кого-нибудь тут убить, а я принесу пару коробок.

– Я не понимаю, шутите вы или нет, но мне всё нравится, не надо атмосферы. Спасибо большое. Я по-прежнему не знаю, почему вы помогаете мне, но умираю от благодарности, а сейчас особенно.

– Помогаю, потому что могу. Вы никогда никому не помогали без корыстной цели?

– Но мы с вами почти не знакомы.

– Вы принципиально помогаете только знакомым?

– Нет, но...

– Вот представьте, Камилла, что вы встречаете человека, который без вашей помощи умрёт. Неужели бросите его, пройдёте мимо, потому что вы не знакомы?

– Я не понимаю, кто вы. Поэтому не понимаю, почему вы всё это делаете, – честно сказала я, глядя ему в глаза. – Мне трудно представить, как я вела бы себя на вашем месте. Вы ведь не обычный человек? Вы вообще человек?

– А вы?

– А я?

– А вы жук, – вздохнула я. – Клещами из вас ничего не вытянешь. Причём ни из вас, ни из Мустафы. Из Селин тянуть даже пытаться не стану. Одна надежда на собаку Собаку: может, хоть она – нормальный человек.

Вместо ответа он потряс перед моим носом связкой ключей.

– Это ваше, держите. Я совсем не уверен, что это хорошая идея, но давайте проверим. Учтите только, что ночью по дому лучше не бродить. Вообще после полуночи из комнаты выходить не советую.

– Почему?

– Всё же это не совсем обычная пекарня. Сами увидите. Не бойтесь ничего – и всё будет хорошо. Но, если что, кричите, я сплю на втором этаже.

– А Селин?

– Что Селин?

– Где спит Селин? С вами? – сказала и тут же внутренне заорала. Боже, Камилла, что ты несёшь, что ты творишь! Щёки превратились в два помидора, и я всем сердцем захотела немедленно провалиться сквозь землю сразу напрямую в ад.

– Со мной? – искренне удивился он. – Какая ужасная идея.

Внутренний голос обречённо шепнул: «Срочно выпрыгивай в окно».

– Я не...

– Селин не спит.

– В каком смысле? – От неожиданности я даже отвлеклась от самобичевания.

– В прямом. Держите ключи и отдыхайте. Но очень прошу, пожалуйста, проснитесь в Барселоне.

Он всучил мне ключи и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я с разбега упала на кровать. Уставилась в потолок, подумала, что постельное бельё приятно пахнет мятой, и через минуту мир исчез.

* * *

Какая длинная лестница, сколько же здесь ступенек, иду по ней уже вечность, не понимаю – вниз или вверх? То вниз, то вверх, куда я иду?

– Да что же ты делаешь, детка?

– В этом доме ничего твоего нет! Ты здесь хуже грязи!

Внизу или вверху голоса. Останавливаюсь и кручусь на месте, пытаясь кого-нибудь разглядеть. Но никого нет. Да я уже и не кручусь. Миллион, миллиард ступенек, огромный мир вокруг – и я где-то тут, как точка среди пустоты. Мне надо наверх.

И я иду вниз.

– И как тебя угораздило проснуться именно в Барселоне? Что за безопасное место такое?

– Ты в зеркале себя видела? Нечёсанная уродина, жирная свинья, позоришь меня своим видом!

Ступени плывут под ногами, огромные, как сцена, и узкие, как дощечка, иду на цыпочках, чтобы удержаться. Скользкий мрамор, шершавый бетон, скрипучее дерево пульсируют и раздуваются, отзываясь на каждый мой шаг.

Вверх или вниз?

– Я два года пыталась отправить тебя сюда. Два года! Пока не отчаялась. И теперь, когда ясно, что тебе в Барселону не нужно, – ну конечно, пожалуйста... Но всё же ты умничка, у тебя получилось!

– Сдохла бы – было бы проще. Ты не человек, а мусор.

– Камилла!

Камилла – это я. Иду наверх, сил уже нет, но всё же иду. Или всё-таки вниз? Сколько ступенек? Один, два, тридцать восемь, двести шестнадцать...

– Дались же тебе эти лестницы. Я читала сонник, там написано, что подниматься по лестнице – это к успеху, а спускаться – к неудаче. И куда ты идёшь, детка?

– Ты бесполезная вещь, зачем ты вообще существуешь? Никто никогда тебя не полюбит, даже я не могу, понимаешь? Понимаешь? Тебя просто нельзя любить.

Двести семнадцать – и нога соскальзывает со ступеньки, и я падаю; вверх или вниз, понятия не имею куда.

Глава 7

Проспала я всего час с небольшим, если верить часам на тумбочке у кровати. А может, и не спала, просто выключилась и включилась, подскочив на месте с колотящимся сердцем. Совсем как после тех снов, где ты падаешь с лестницы, – только снов давно уже не было. Голова привычно болела: я даже не припомнила бы, когда она служила мне просто головой, а не орудием пыток.

Проснулась я, как и просили, в Барселоне.

Лежала в полной тишине, смотрела в потолок и медленно раскладывала в уме список фактов, будто от этого они станут менее дикими.

Я в Барселоне.

У меня нет денег, нет документов, нет одежды, нет зубной щётки.

Я живу в пекарне у Александра. У Александра есть пекарня. В Барселоне.

Селин, видите ли, не спит.

Что ж.

Зато у меня теперь есть работа. И кусков хлеба – целый вагон.

И никто давно не пытался залезть в мою голову. И наркоманкой никто не обзывал уже пару недель, а для меня сейчас и пара минут – подарок.

Лежать было неудобно: что-то больно втыкалось в бок. Я засунула руку в карман, и жалкие остатки сна тут же покинули меня.

Мой телефон! Мой телефон с моими картами – пусть мне и не жить в роскоши с этими несметными богатствами, но у меня будет зубная щётка или даже шампунь!

Никогда бы не подумала, что телефон в кармане может подарить столько радости. И сообщение на экране: «İyi şanslar, küçük kardeşim^[40]».

Я с нежностью погладила повязанный на запястье ошейник Кёфтэ. Жизнь стремительно налаживалась, хотя я ещё с постели не встала – ну и дела.

Первым делом я отправила Мустафе сто сердечек – ровно столько, сколько нужно, чтобы вместить мою благодарность. Следом попросила связаться с хозяйкой моей квартиры. Ей необязательно страдать из-за того, что нерадивый арендатор настолько спонтанно меняет планы.

Потом я выбралась из постели, встряхнулась и решила, что достаточно отдохнула для покорения мира. Я была воодушевлена почти агрессивно – так люди улыбаются, когда им страшно. Выпорхнула из комнаты, промчалась по лестнице на первый этаж в надежде встретить кого-нибудь по дороге и похвастаться добычей – но в пекарне, похоже, я осталась одна.

Что ж, значит, самое время отправляться на охоту за зубной щёткой. И чем-нибудь ещё.

Тихо захлопнув за собой входную дверь, я огляделась. Пекарня притаилась немного вдали от натоптанных троп, но место всё же узнаваемое – найду, когда пора будет вернуться.

Я стояла посреди улицы и с упоением нюхала воздух. Пахло выпечкой и свежим осенним ветром, а издалека веяло чем-то странно знакомым – я вдруг сообразила, что это печёные каштаны. Через медленно жухнущие листья платанов светило ласковое солнце – мне показалось, что глаза впитывают лучи и наполняют меня светом от макушки до пяток. Я двинулась вперёд по Пасео де ла Бонанова, почти не касаясь ногами земли, и ветер разметал мои волосы. В этом было столько опьяняющей свободы, что хотелось засмеяться.

Конечно, про зубную щётку я сразу же забыла. И шампунь тоже перестал существовать. В голове остались только солнце и ветер – и ещё странное чувство, что всё это понарошку. Как будто я вот-вот проснусь, съем яичницу и поеду в офис, где страшнее всего – услышать «Давайте просто сделаем вирально».

Мне очень хотелось досмотреть этот сон до конца.

Спустя полчаса неспешной ходьбы я подняла голову и замерла.

На секунду даже подумала, что и правда сплю или окончательно сошла с ума: передо мной возвышался настоящий дворец из книжек про принцесс. Большой, загадочный, мрачный. Его башня тянулась к небу так, словно хотела его поцарапать, – а ведь я уже стала экспертом по башням, так просто меня было не удивить.

Я твёрдо решила: нужно попасть внутрь, чего бы мне это ни стоило. Но лезть через забор и ломать двери не пришлось – дворец оказался музеем.

Следующий час я бродила по Торре Беллесгард как околдованная. «Особняк Гауди, построенный на месте загородной резиденции последнего короля Барселонской династии Мартина I» – даже эти слова завораживали. Мозаики, цветная плитка, лестницы, проходы, арки, балкончики – всё это вытаскивало из меня остатки здравого рассудка.

«Советник короля, – вкрадчиво бубнил аудиогид, – велел принести в жертву козу и разрезать её на части, которые позже разложили в разных местах. Кусок, сгнивший последним, указал на место новой резиденции. Сгнил он именно здесь – где затем и построили Торре Беллесгард».

Но сильнее романтических легенд о козьих останках меня манил дракон на крыше, которого сулила брошюра. Поэтому сквозь переплетения солнечных лучей я стремилась туда.

Сначала меня сразил вид: с крыши открывалась панорама – такая, что в животе стало пусто и легко, как перед обмороком. Видно было даже море, которое поднималось в небеса. Потом нашёлся и дракон – он оказался частью крыши, с зелёными глазами-окошками, обаятельный и немного удивлённо вскинувший брови, будто вид захватил и его. Я обошла крышу кругом и обнаружила, что драконов с разных сторон можно найти целых три штуки. Но главным я назначила того, у которого есть ноздри. Как-то ведь должен он дышать огнём?

– Привет, – сказала я дракону и похлопала по гигантской морде.

И услышала шорох у его левого глаза, а потом заметила мелькнувшую тень. Наверное, там живёт птица, решила я – и пошла проверять. Ведь если это не голубь, то может быть и, например, орёл или даже сова, а орлов и тем более настоящих сов я ещё не видела.

Это был не голубь. Не орёл и не сова.

За левым глазом главного дракона, уютно свернув калачиком зубчатый хвост, сидело существо размером со среднюю собаку. Зелёное. С четырьмя когтистыми лапами, зубастой пастью и большущими перепончатыми крыльями.

И полупрозрачное.

Булыжники просвечивали через него, как через голограмму или призрака. Я настойчиво моргнула несколько раз.

Апельсиново-оранжевые глаза живого дракона смотрели прямо на меня.

– Привет, – прошептала я, забыв, что вообще-то надо дышать. – То есть... buenas tardes^[41].

Дракон наклонил голову и выдохнул пару клубов дыма.

Он ещё и огнедышащий. Огнедышащий дракон. Посреди Барселоны.

Сердце моё с такой силой билось в рёбра, что я опасалась закончить прогулку инфарктом. Было бы ужасно глупо умереть на крыше музея. Дракон, кажется, тоже за меня волновался: не отводил взгляда, отрывисто наклонял голову то влево, то вправо, время от времени выпуская из носа облачка дыма.

Я не решалась пошевелиться, хотя мозг трещал от миллиона идей: от «Надо погладить» до «А вдруг он разговаривает?». Когда дракон ловко поймал пролетавшую мимо бабочку, я чуть не завизжала от восторга – и тут же ужаснулась этому: бабочку? Поймал? Зубами? Он правда живой?

Через несколько минут дракон стал прозрачнее. И ещё. И ещё – будто кто-то медленно выкручивал яркость. А потом исчез совсем, оставив меня тупо буравить взглядом крышу.

Да мне же никто никогда не поверит.

Я даже не подумала его сфотографировать. Вообще за весь день не достала телефон, что я за фотограф такой? И что за человек, если перед драконом забываю сделать фото?

Дракон. Или галлюцинация. Всегда есть и такая вероятность.

Но дракон!

Из дворца я выплыла как пьяная. Возвращения дракона так и не дождалась, но решила: если просто стоять и ждать, можно пропустить что-то не менее важное. А моя новая жизнь, похоже, именно так и работает: либо ты идёшь, либо тебя несёт.

Я отправилась скитаться дальше, жадно разглядывая каждый листик и каждый камешек. Собак, собаководов, детей, родителей. Чаек, разрывающих небо крыльями. Зелёных попугаев. Суккуленты на балконах – в каждом мне виделись братья, сёстры, бабушки и дедушки моей эхеверии. Даже аптека, куда я забежала, вспомнив на минуту про зубную щётку, казалась необычной.

Во всём мерещились тайны.

В одном из дворов я наткнулась на синюю будку с надписью Time Machine. На секунду задержалась, оценила высоту забора и мельком подумала, что, вероятно, буду жалеть всю жизнь, если не полезу. Но не полезла.

О сожалениях я, конечно, тут же забыла: дракон занял мой разум процентов на девяносто девять.

Ещё один процент пришлось выделить на жажду кофе.

– Un cafecito?^[42] – с порога спросила бариста в первом попавшемся заведении. Кафе выглядело так, будто там дают кофе усталым путникам, проболтавшимся по улице несколько часов, а ещё, возможно, кормят их пряниками в виде тыкв и летучих мышей.

– Un café con leche para llevar, por favor^[43]. – Вот и снова она, моя однообразная практика испанского.

Присев за столик, я приготовилась наблюдать. Подозревала, что в обычной кофейне подглядывать за посетителями не менее интересно, чем в пекарне Александра. Хотя драконов тут, скорее всего, не встретишь.

Но посетители ещё не явились – а зрелище уже превзошло все мои ожидания.

Я видела, как бариста, повернувшись ко мне спиной, насыпает зёрна в рожок, – и одновременно видела, как она же медленно снимает с головы скомканные пряди длинных чёрных волос. Её лицо было то безмятежно и расслабленно, как у человека, выполняющего понятную монотонную работу, то перекошено кромешным ужасом.

Кадры резко сменяли друг друга. Вот она нажимает на кнопку кофемашины. Вот бросает волосы на пол. Вот наливает в стаканчик молоко, старательно рисуя сердечко. Вот одной рукой проводит по почти лысой голове, а другой размазывает по лицу слёзы.

– Что-то случилось? – спросила девушка, ставя стаканчик на стойку. На моём лице, похоже, отразилось что-то нехорошее, потому что теперь уже она смотрела на меня с тревогой.

– Всё отлично! – выдавила я. Вот рту так пересохло, что это было больше похоже на предсмертный хрип.

– Скажи, если нужна помощь, – предложила она. – Могу добавить сироп.

– Спасибо. И так замечательно! – выпалила я, схватила стаканчик и вылетела на улицу.

Ну, привет.

Замечательно.

С другой стороны, этого следовало ожидать. Я заснула в одной части планеты и проснулась в другой – и теперь хочу, чтобы на этом сюрпризы закончились?

Я не сумасшедшая. Шизофрения не перемещает людей между городами во сне, тем более с истёкшей Шенгенской визой. Такого нет ни в одном списке симптомов.

Я прошла пару кварталов, почти не глядя по сторонам, свернула в сквер и плюхнулась на лавочку, отчаянно обнимая горячий кофе. Соседство с детской и собачьей площадками почему-то добавляло чувства безопасности – а я как раз твёрдо настроилась сохранять холодную голову. И не бегать кругами.

И не грызть ногти.

Такая вот новая жизнь. Да, выглядит местами не очень. Да, руки трясутся, мешая пить кофе. Но в целом-то – не об этом ли я мечтала с детства? Мир стал сверкающим и огромным – таким, что его хочется схватить руками, даже если он обожжёт ладони. Какой я теперь человек? Я вообще человек? Сколько всего теперь возможно?

Хочу ли я назад, в свою уютную коробочку, где не то чтобы скучно, но так понятно – и так просто?

Да ну.

Я хочу весь этот огромный мир. Хочу. Весь. Пусть он большой, а я маленькая – найдём уж как-нибудь общий язык и подружимся.

А если всё вокруг на самом деле симптомы шизофрении – что ж, возможно, это не так уж и плохо. Мне нравится.

– Эй, – раздался сбоку скрипучий голос.

Я подскочила так резко, что почти выронила стаканчик. Рядом стоял маленький человечек с острыми ушами, в красном колпаке и рубашке. Я медленно моргнула, он не исчез.

– Дай кофе, – сказал он.

И требовательно протянул левую руку с красивой ровной дыркой прямо в середине ладони – через неё было видно траву и кусок дорожки.

– Кофе закончился, – растерянно пробормотала я. И потрясла стаканчиком для убедительности – кошачий ошейник на запястье тихо звякнул.

– А! – Человечек с досадой махнул рукой и, прихрамывая на правую ногу, медленно удалился прочь.

Vale, подумала я.

Сидела, скрестив по-турецки ноги, смотрела на бегающих по площадке счастливых собак, слушала крики детей, вертела в руках пустой стаканчик. Насидевшись, сказала себе вслух:

– Встань и иди.

А потом встала и пошла.

* * *

От сквера до Садов Тамарита всего минут десять неспешным шагом.

Jardines de la Tamarita – это название манило меня с первого приезда в Барселону – звучало так, будто там обитают эльфы и феи. Ну а после встречи с драконом я была готова к любым знакомствам.

Родись я эльфом, поселилась бы в Садах Тамарита без раздумий. За высокой кирпичной стеной меня встретила тишина – ни души вокруг, словно парк человечество забыло. Узкие аллеи, вымощенные старинными плитами, извивались среди деревьев, вдоль дорожек, как заколдованные хранители, мирно дремали скульптуры. Влажный воздух пах мокрой землёй, а листья шуршали шёпотом, боясь нарушить тишину.

Влюблённо глазея по сторонам, я поднялась по ступенькам на верхний ярус и оказалась рядом с фонтаном, сбежавшим сюда из волшебной сказки. Укутанный пышным мхом и папоротниками, он выглядел, словно магический источник, скрывающий в своих водах давно забытые тайны. Я завороженно наблюдала, как капли с тихим звоном падают с листьев, и думала, что если бы могла стать призраком, то хотела бы остаться именно здесь.

Табличка у фонтана, вызывающе обыденная в этом волшебном месте, с вежливой строгостью просила не плавать и не выпускать в воду черепашек. А рядом с табличкой в пыли валялись игральные кости, сверкающие так, будто только что выскользнули из чьей-то ладони.

Две аккуратные кости, но что-то в них было не так.

Я сказала бы, что рука сама потянулась к блестящим кубикам, но она, скорее, наоборот, сделала это через силу. Мне одновременно стало и безумно интересно глянуть на них вблизи, и очень, очень сильно не хотелось к ним прикасаться.

Да боже мой, подумала я, что за ерунда, это просто два кубика.

И подняла их с тропинки.

Холодные, вроде бы слишком тяжёлые для игральных костей. То ли камень, то ли металл, то ли я просто слишком впечатлительная.

– Привет.

Я вздрогнула всем телом. На краю чаши фонтана расслабленно сидел молодой мужчина с длинными светлыми волосами и аккуратно, даже изящно подстриженной бородой. Лицо его было бледным, почти прозрачным, и только ясные голубые глаза добавляли живости. Чёрные джинсы и кожаная куртка смотрелись на незнакомце дерзко, но из-за непропорционально высокого роста одежда была ему откровенно коротка, безжалостно обнажая костлявые запястья и лодыжки.

– Что? – прошептала я внезапно пересохшими губами и сжала кости в руке.

– Вот это сюрприз. Не думал тебя увидеть. Сыграем?

Я быстро огляделась. Поблизости всё ещё не было ни души, и я вообще-то предпочла бы, чтобы незнакомцы со мной бесед не заводили. Хотела прикинуться, что no hablo español, но вдруг поняла, что это и не español вовсе.

На лицо будто накинули горячую мокрую тряпку.

– Бросай, – снова с загадочной и томной улыбкой предложил незнакомец, кивая на кости у меня в руке.

Он был настолько худой и длинный, что больше напоминал жука-палочника, чем человека, и говорил прямо в голову – ни на каком из известных мне языков, но кристально понятно. Явно дело нечисто, но как дальше быть с этим фактом?

– Ты уже взяла их, – лениво промурлыкал он. – Осталось бросить.

– Спасибо, я не хочу, – сдавленно пробормотала я.

– Но ты уже взяла их. Брось. Такие правила.

И он улыбнулся шире – улыбка выглядела как отдельное существо, приросшее к его лицу. Я стиснула кости сильнее, ногти впились в ладонь. Тоже улыбнуться ему? Похоже на начало крепкой дружбы?

– Какие правила?

– Такие. Бросай кости. – Теряя терпение, он заодно утратил и вежливость, и раздражённо закатил глаза.

– Мне домой пора, – совершенно по-детски пискнула я, чувствуя себя до нелепого маленькой.

Я попыталась сделать шаг назад, но не смогла сдвинуться с места. Стояла, словно муха, прилипшая к паутине, и чувствовала, как паника клешнями сжимает горло, а ледяной пот заливает спину. Незнакомец смотрел на меня с добродушным видом довольного собой паука.

Я одна. Меня никто не услышит. Не могу сделать ни шагу. Готовила ли меня жизнь к таким чудесам?

Да вроде как раз к тому и готовила весь этот чёртов сентябрь.

– Если пора домой – бросай кости. – Он прищурился, и его улыбка кольнула меня под рёбрами. – Как же ты иначе уйдёшь?

– Расскажи правила, – упрямо повторила я, стараясь прикрыть ужас маской идиотизма. Голос отвратительно дрожал, превращая упрямство в цирк, а потом я улыбнулась – и совсем возненавидела себя, представив, как это выглядит со стороны.

– Хватит дурой прикидываться. Выпадет дубль – ты выиграла, нет – выиграл я.

– И что получает победитель?

Он картинно задумался, а улыбка его растягивалась за пределы возможностей человеческого лица. Мне так хотелось отвернуться, что заслезились глаза. Смотреть на эту улыбку было невыносимо, будто она дёргала за каждую ниточку в теле, запускающую бег мурашек.

И ещё эти ноги... Мучительная, раздирающая боль при каждой попытке сделать шаг.

– А чего хочешь?

– Ничего, – быстро ответила я, пытаясь говорить громче стука сердца во всём теле. – И играть не хочу. Просто забери свои кости.

Я протянула ладонь с кубиками, но он даже не посмотрел в её сторону.

– Ну, значит, ты получаешь ничего. А я обычно получаю что захочу.

– Что за правила такие. Кто их придумал?

Нужно собраться. Потянуть время, раз уж ассортимент вариантов невелик, когда не можешь сойти с места. Пусть хоть кто-нибудь появится в поле зрения. Мы же не в глухом лесу?!

Но кроме нашего разговора не было слышно ни звука, и ни одна живая душа не спешила ко мне на помощь.

Что я могу?

Убьёт ли он меня, если я закричу?

И чего он захочет, если я проиграю?

– Обидно, – ответил мужчина. – Я старался.

– А кто ты? – не сдавалась я.

– А я... – Он на секунду задумался. – Меня зовут, например, Игнасио.

– Очень приятно! – отозвалась я с бодрым идиотизмом.

«Очень!» – согласился внутренний оптимист.

– Хватит болтать, бросай кости.

– А если не брошу?

– Приходит к фонтану, подбирает мои кости – и отказывается играть? – Он горестно покачал головой, но улыбка не покинула его лица. – Ну кто так делает? Будем ждать тут, пока не одумаешься.

– Я тогда присяду.

– Стой. И бросай кости. Слышишь?

Но я уже не слушала.

Я смотрела на языки пламени, танцующие вокруг собеседника. Они слизывали одежду, волосы, кожу. Два видеоряда, как в кафе. В одном он спокойно сидел, пытаясь понять, на что же я так уставилась. В другом – без тени улыбки орал, корчась от боли, обугленными руками тщетно сбивая с себя беспощадный огонь.

Две реальности хлопали друг о друга, как бельё на ветру.

Говорят, опасность мобилизует работу мозга – и мой вдруг мобилизовался так, что чуть не выпал из головы. Будто сквозь горячий узел страха прорвался поток света, пробежал по венам и остался в кончиках пальцев. Я не просто что-то придумала – у меня онемели губы.

Давай. Прямо сейчас.

– Горячо? – хрипло спросила я.

Мне показалось, что улыбка Игнасио на полтона потухла. Он чуть склонил голову, будто желая лучше слышать.

– Чего?

– Вот тут. На рукавах. Языки пламени. Ты их сбиваешь... видишь? Л-ладонями. А они снова лезут.

Я говорила тихо, но он слушал, и улыбка с каждым словом сдувалась всё сильнее, пока не исчезла совсем. Мне было противно от самой себя, слова липли к губам, хотелось прекратить это сейчас же – но как? Просто лечь и умереть?

– Ты что... – угрожающе начал Игнасио, но я перебила:

– Я вижу. Как ты их сбиваешь. А они лезут выше. К п-плечам. К волосам.

Во втором видеоряде он отчаянно хлопал по себе обугленными руками. В первом – дёрнул плечом и провёл ладонью по рукаву так, как если бы там и правда что-то жгло.

– Перестань, – растерянно сказал он, и я чуть не заплакала от жалости.

– Я очень хочу перестать, – честно прошептала я, ненавидя каждое слово. – Но огонь... никуда не девается. Ты его стряхиваешь, а он цепляется за ворот. Ты опять сбиваешь... и всё равно горит.

Голос окончательно сел, а губы так онемели, что шёпот звучал совсем невнятно. Но, судя по тому, как Игнасио моргнул, будто от дыма, он слышал меня отлично.

Он убьёт меня – да и всё. Так игра и закончится.

– Огонь, – прошептала я и указала на его плечо. – Вот здесь.

И тут он заорал.

Вскочив с фонтана, Игнасио принялся крутиться на месте, хлопать по туловищу длинными руками, топать и кричать. Крик срывался, переходя то на хрип, то на визг. Игнасио набирал больше воздуха, словно тонул, и снова выдавливал из себя вопль чистого ужаса.

Жар резко прилил к лицу. В каком-то немыслимом порыве я размахнулась и изо всех сил толкнула Игнасио в фонтан – не устояв на ногах, он рухнул в воду спиной вперёд, всё ещё истошно вопя и размахивая руками.

И в тот же миг, наконец оторвав кеды от земли, я рванула прочь.

Бежала до самого выхода, не глядя под ноги. Уже у ворот обернулась. Никакой погони, никаких криков. Обычный парк, ничего особенного.

Я посмотрела на кубики в трясущейся руке, потом медленно положила их на землю и вышла прочь.

Думаю, две шестёрки должны означать, что выиграла я.

* * *

Ворвавшись в пекарню, я чуть не врезалась в Александра. Быстро глянула на него со смесью ужаса и паники и протянула руку:

– Смотрите.

– На что? – растерялся он.

– Вы же можете увидеть мои воспоминания? Посмотрите.

– Может, всё-таки словами расскажете? – предложил он осторожно, убирая руки за спину.

– Нет.

– Хорошо, но давайте присядем.

– Не хочу, смотрите так.

– Камилла, вы упадёте и ударитесь. Пройдите на кухню, пожалуйста, там есть отличные стулья.

Не желая терпеть ни секунды, я рванула к кухне, он прошёл за мной и молча кивнул на дверь, которую я раньше не замечала. За ней оказалась ещё одна кухня – не рабочая, а обычная, домашняя. Круглый уютный холодильник, миксер, тостер, всевозможные человеческие кухонные предметы. А в углу – стол с двумя стульями, туда меня и отправил Александр.

На пару секунд я сбилась с маршрута, свернула к раковине и щедро залила ладони жидким мылом с нежным малиновым ароматом. Если бы там была хлорка – взяла бы её.

Меня колотило – и никаких слов не хватило бы, чтобы просто пересказать. Мне было всё равно, упаду ли я, ударюсь ли, лишь бы не лопнуть прямо сейчас.

Александр сел напротив и протянул мне руку – и я быстро ухватилась за неё, пока не передумал.

– Случилось что-то хорошее или что-то плохое? – спросил Александр.

– Я не знаю, – хрипло выдавила я.

– У вас руки дрожат, – серьёзно сказал он. – Уверены, что хотите повторить?

– Уверена. – Я крепче сцепила пальцы. – Мне очень важно, чтобы вы увидели.

– Как скажете. Вспоминайте.

* * *

Вспоминать одержимость демоном оказалось не более странным, чем попасть внутрь своего же воспоминания. Всё стало насыщеннее, звуки – громче, эмоции – острее. Даже кофе на лавочке в сквере казался вдвое вкуснее, чем пару часов назад.

Я, как в фильме, который пересматриваешь по второму разу, жадно подмечала упущенные детали. Ещё больше сверкающих на солнце сказочных башенок. Татуировка с розовым пони на плече у пробегающей мимо девушки. Мелкие чешуйки на боках полупрозрачного дракона, мой безумный безграничный восторг. Паутина с гигантским пауком в витрине аптеки. Одинокая грустная кукла, оставленная на крышке мусорного контейнера. Имя на бейджике у бариста – Долорес. Три маленьких карамельных мальтипу на поводках у одной древней старушки. Надпись на стене: «Juntos podemos parar el mundo^[44]». Запах деревьев в саду.

Невыносимый, выворачивающий наизнанку страх рядом с незнакомцем. Как будто у меня два сердца, и каждое стремится вырваться наружу. Мёртвая хватка ужаса на горле. Мучительная боль в ногах, которые невозможно оторвать от земли.

И будто живой огонь внутри – хотя горел в нём Игнасио. А я ведь совершенно не заметила, что было так обжигающе больно.

* * *

Так хотелось очнуться триумфально, поднять голову и явить Александру образец силы и смелости. Но трудно казаться сильной и смелой, когда сидишь, уткнувшись лицом в стол, а из глаз водопадами льются слёзы. Я собиралась смахнуть их с независимым видом, а вместо этого, наоборот, вдруг разревелась как ребёнок и отвернулась к стене, устыдившись этого грандиозного триумфа.

– Возьмите, – тихо сказал Александр.

Я подняла голову. Он протягивал мне большой стакан с водой. Я глянула украдкой на его руку – на этот раз она осталась цела, и то радость.

– Вы точно спросите, поэтому отвечу сразу: дракон настоящий.

– Меня волнует другое, – пробормотала я, забрав воду и сделав невыносимо приятный глоток. Холод окутал горло, и жить стало чуть менее больно. – Я его... убила?

Слово пришлось буквально вытолкнуть. Я несла его из Садов Тамарита, как камень в животе, перекатывая туда-сюда: я его убила? Я? Убила?

– Нет, конечно, – так же спокойно ответил Александр. – Как вы его убьёте, он же дух. Даже если бы он горел по-настоящему, вы очень заботливо окунули его в воду.

Внутри что-то вздрогнуло, полетело вниз и тоже окунулось в воду. От облегчения захотелось разрыдаться, но я и так уже тонула.

– Почему вы так уверены? – выдавила я.

– Я видел, что вы сделали. Если он не настолько нежный, чтобы умереть от страха, то всё с ним хорошо.

– Да что я сделала? Говорила какие-то ужасные вещи...

Александр собирался ответить, но настойчивый стук в дверь пекарни не оставил ему шансов. Удары становились громче и агрессивнее, пока с улицы не раздался неприятно знакомый голос, орущий на неведомом языке:

– Отдай мою девку!

Прекрасно. Я ему ещё и девка, вы поглядите. Жаль всё-таки, что не убила.

Александр одобрительно кивнул.

– Видите, – сказал он, – ваш визави даже любезно заглянул передать, чтоб вы не волновались.

С одной стороны, с сердца свалился камень размером с гору: жив, ходит, орёт, требует девку, значит, не сгорел. Значит, не убила. С другой стороны, перспектива бегать от неведомого навязчивого существа по всей Барселоне радости не добавляла.

– Али, поприветствовать гостя? – Селин заглянула в кухню. Выражение её лица намекало, что приветствовать гостей она обожает и могла бы заниматься исключительно этим с утра до ночи.

– Да ну, – лениво ответил он, и та немедленно исчезла. – Пойдёмте со мной. Знаете, приятно иногда почувствовать себя школьником.

Я послушно двинулась за ним, хоть и не уловила метафору про школьников. Но если он собирался засунуть Игнасио головой в унитаз, с радостью насладилась бы зрелищем.

Гость тем временем надрывался под дверью и лупил в неё, судя по всему, руками и ногами. Проходя мимо витрины, Александр украдкой ухватил с неё печенье и сунул мне в руку – золотистое, с кусочками шоколада. И пока я растерянно хлопала глазами, обескураженная этим трогательным жестом посреди осады, он, как ни в чём не бывало, распахнул дверь.

Игнасио застыл на пороге, подавившись словами.

Всё снова пошло не так, как я себе представляла. На макание в унитаз я особо не рассчитывала, но мне было интересно хотя бы послушать, какие слова эти двое найдут друг для друга.

Вместо этого Александр просто стоял в дверях и молча ждал, расслабленно постукивая пальцами по наличнику, а Игнасио так же молча стоял напротив, будто просто забыл, зачем пришёл. Он выглядел неловко: несуразно длинный, растрёпанный, ещё минуту назад переполненный решимостью, а теперь явно не знающий, что делать дальше. Главное – он не улыбался. Без улыбки я могла спокойно на него смотреть.

Игнасио бросил короткий взгляд в мою сторону – печенье чуть не застряло у меня в горле. Но тут же отвёл глаза и, видимо, проделал в голове какие-то замысловатые вычисления – потому что всё так же молча развернулся и пошёл прочь.

Александр пожал плечами и закрыл дверь.

– Что это было? – уже почти привычно спросила я, теперь вполне беззаботно кусая печенье. Игнасио был цел и даже выглядел неплохо – значит, я никого не убивала, значит, этот мир всё ещё пригоден для проживания.

– У таких, как он, что-то вроде роевого интеллекта. Через пару часов его родственники будут в курсе, что лезть к вам со своими играми не нужно.

– Почему? Вы какой-то элитный охотник за демонами?

– Да. – Он серьёзно кивнул. – Моё настоящее имя – Абрахам Ван Хельсинг.

– Правда? – с надеждой переспросила я.

– Нет. Они просто меня сильно не любят. Завидуют, наверное, моему уму и красоте.

Я всё-таки подавилась печеньем и закашлялась. Вернулась к своему стакану воды, сделала глоток и спросила:

– А чего он тогда пришёл? Мне сегодня показалось, что вся Барселона знает, чья это пекарня.

– Да нет. Такие ребята к нам не ходят. Им не до круассанов, у них другие заботы. Сидят вот так годами, ждут незадачливых путников, чтобы сыграть с ними в кости, карты, может, даже в шахматы.

– Мне теперь и шахмат стоит опасаться? – прилежно уточнила я.

– Если видите доску и кого-то, кто радостно показывает на неё когтистым пальцем, лучше не соглашайтесь.

– Может, что-то ещё стоит сразу добавить в список?

– Список довольно обширный. У людей немного шансов встретиться со всеми этими существами, а у вас много – хотя бы потому, что вы их видите. Будьте, пожалуйста, осторожнее, по возможности не трогайте вещи, оставленные без присмотра.

– То есть бывают разные ребята? – уточнила я.

Кости, карты, шахматы, воздух, вода и жизнь – надо бы составить полный список того, чего стоит избегать, когда ты – я.

– Много разных ребят. – Александр кивнул.

– А... Игнасио имеет какую-то видовую принадлежность? – мучительно сформулировала я.

– Это куэлебре. Ядовитый крылатый змей. Мифология Астурии и Кантабрии.

Он бдительно поправил недостаточно идеально лежащий в корзинке батон, а я хлопнула глазами.

– Там случайно не было поблизости красивых девушек в длинных белых платьях?

– Нет. – Я подозрительно глянула на него исподлобья.

– Значит, где-то около фонтана спрятаны сокровища. По легенде куэлебре живут вблизи источников, охраняют сокровища или пленных нимф. Раньше считалось, что убить куэлебре можно только двумя способами: скормить ему раскалённый камень или ранить в незащищённое горло. Либо напасть на него в ночь Сан Хуана. Не уверен, вредит ли им огонь, но Игнасио он явно не нравится. Может, когда-то опалил крылья.

Я хлопнула глазами ещё раз. Совсем не получалось придумать, как отреагировать на эту информацию, поэтому я просто зависла, словно старенький и не особо способный компьютер.

– Но... – наконец протянула я. – Он не змей.

– Это сейчас он не змей, – спокойно пояснил Александр. – Многие сильно отошли от своего первоначального облика, иначе им было бы непросто вписаться в современную реальность. Вряд ли вы захотите сыграть в кости с ядовитой змеёй, помахивающей крыльями летучей мыши. А коротать вечность им как-то надо.

– Звучит так, будто мифические существа адаптируются к современной жизни лучше меня, – мрачно заметила я.

– Им точно есть чем похвастаться. Например, на Барселонете стоит с осторожностью следовать за людьми, которые зазывают туристов в кафе. Они не всегда приведут вас в кафе. И не всегда оттуда получится вернуться. А если вы быстро пьянеете, то не увлекайтесь наблюдением за мыльными пузырями, когда окажетесь рядом с Триумфальной Аркой. Детям нормально, а на взрослых они действуют забавно – как пара бутылок сангрии. Ну и если ваш автобус остановится на светофоре и на дорогу выйдет клоун – не смотрите ему в глаза.

– Клоун выйдет на дорогу? – вздохнула я. – Зачем?

– Просто не смотрите ему в глаза. Сэкономите немного удачи.

– И ещё... существуют драконы? – шёпотом уточнила я, опасаясь говорить такое вслух.

– На крыше Беллесгарда живёт дракон, он не галлюцинация, – невозмутимо ответил Александр. – Они довольно редкие, но Барселоне повезло. Может, он считает каменного дракона на крыше Беллесгарда своей мамой.

– Настоящий дракон?

– Настоящий.

– А почему он исчез?

– Почему бы и нет. Он же волшебный.

– А...

Я немного помолчала, переваривая информацию. Настоящий волшебный дракон живёт на крыше особняка Гауди. В целом, ничего удивительного. Будь я драконом, поселилась бы там же. Интересно, что он ест? Можно ли его кормить?

Вслед за радостными мыслями пришли обычные – и моё веселье снова улетучилось. Я бессмысленно покрутила в руках стакан с водой. В мире, где драконы ловят бабочек, я только что заставила кого-то почувствовать, как он горит заживо.

– Камилла, – вдруг позвал Александр – и я подняла на него глаза. – Вы не сделали ничего плохого.

– Но я делала что-то плохое. Я ведь... понимала, что он... как минимум должен испугаться. Не думала, конечно, что будет... так.

– Вы и не могли думать, что будет так. И я вами очень горжусь. В конце концов, вы в первый же день нашли дракона.

Теперь я подавилась ещё и водой. Почувствовала себя сразу и Добби, которому дали носок, и лауреатом Оскара, и очень маленьким тревожным животным, не знающим, куда деть лапки.

– Как думаете, мне лучше теперь до конца своих дней не выходить из дома – или за бургером сбегать можно? – спросила я.

В любой непонятной ситуации – переводи тему. Напишу это на фамильном гербе.

Александр опять взглянул на меня с сомнением.

– Вы снова удивительно сильно бросаетесь в глаза, – констатировал он.

– Ну, вы же запугали всех духов до смерти, что они мне сделают?

– Решать вам, конечно, но доставка еды привезёт бургер прямо в руки, а по вечерней Барселоне я бы на вашем месте пока не бродил.

– Почему? – автоматически спросила я.

– Очень уж вы опасная.

* * *

Бургер прямо в руки оказался сносной идеей. Просто нажать пару кнопок, открыть дверь, сказать курьеру: «Sí, es para mí^[45]» – и не говорить, что ещё вчера я жила на другом конце континента и, вообще-то, не уверена в реальности происходящего. Странно было подниматься на третий этаж – в свою комнату.

Ещё страннее – смотреть на свои руки, словно это руки другого человека, случайно прикрепившиеся ко мне. Они даже ощущались иначе. Да и внутри будто был кто-то другой, незнакомый и непохожий. Как, впрочем, и всё вокруг – абсолютно новый, удивительный мир.

Очень страшный. Очень интересный. Но всё-таки страшный.

Когда за окном стемнело и звуки улицы наконец затихли, до меня дошло, что пора ложиться спать. Александр запугал меня началом работы в восемь утра – наверное, из чистой ненависти. Последний раз я вставала раньше восьми только в университет, и каждый день всей душой хотела умереть. Но чтобы проснуться в такую рань, нужно хоть когда-то заснуть. А как? Где я проснусь? Что увижу? Чего ещё я не знаю?

Что я вообще знаю?

Я вертелась под одеялом, никак не могла найти себе места, успокоиться и отключить ноющую голову. Дверь не запиралась изнутри – это очень, очень сильно тревожило. И Александр, и Селин, конечно, были предельно дружелюбны и в пекарских фартуках совсем не производили впечатление людоедов. Но на людоедах обычно не написано «людоед», а у меня достаточно богатая фантазия, чтобы представить миллион вариантов развития событий, когда засыпаешь на чердаке дома без пяти минут незнакомцев. Причём очень подозрительных.

Незнакомцев, которые годами преследуют тебя по всему миру – сколько бы он ни перекладывал на меня ответственность.

Я пыталась отвлечься на нормальные человеческие мысли: нужно купить одежду, зарядку для телефона, шампунь. С одной зубной щёткой долго не протянешь.

А как долго ты собираешься протянуть? Ты что, планируешь остаться здесь жить? Или вернуться домой? И как ты будешь жить там? А как – да и с какой стати – ты будешь жить тут?

Что ты сделала с Игнасио?

Что это за видения?

Кто ты вообще теперь?

В какой-то момент я сдалась, выбралась из постели, снова оделась и перебралась на стул у окна. Снаружи тепло светили фонари, изредка проезжали одинокие автомобили, ещё реже проходили мимо счастливые собаки со своими печальными и уставшими хозяевами. Всё выглядело настолько умиротворяюще, что сон вроде бы наконец пообещал мне совместное будущее.

Я почти решилась вернуться под одеяло, когда внизу кто-то принялся шумно скрестись.

Так-так.

Не выходить из комнаты ночью. Не выходить из комнаты ночью. Я же не хочу быть тем идиотом из фильмов ужасов, который, едва часы пробьют двенадцать, отправляется в подвал заброшенного дома, где накануне убили и съели тридцать человек?

Спать я, конечно, сразу передумала. Шум не смолкал. В принципе, скрестись мог кто угодно, это ведь пекарня, здесь пекут. Может, и по ночам – когда-то же надо это делать?

Я давно прекратила покрываться холодным потом при звуках шагов за дверью или повороте ключа в замке – лет через пять после того, как стала жить одна. Но теперь готова была начать снова.

Спустя несколько минут я с неприятным удивлением осознала, что звук приближался. Я на всякий случай подтянула ноги на стул. Неизвестно, как это могло помочь, но выглядело всё же немного менее смертельно.

А потом щёлкнул выключатель – и в комнате погас свет.

Не знаю, как я не упала со стула или вместе со стулом, но сердце точно пропустило пару ударов. Уличные фонари немного разгоняли тьму, но мне всё же комфортнее, когда освещением управляю я, а не неведомые силы. Или призраки. Или маньяки.

Так я думала, пока из-под двери не показалась рука. И ещё одна. И ещё. Несколько пар отчётливо различимых в темноте силуэтов шарили по полу, то ли разыскивая что-то, то ли пытаясь протащить внутрь своих хозяев целиком. Щель у порога казалась слишком узкой даже для пальцев, но это их явно не останавливало.

Интересно, вяло подумала я, а пора ли уже орать или стоит ещё попробовать ничего не бояться?

К тому моменту, когда руки, одна за другой, скрылись по ту сторону, я к ним, в принципе, уже привыкла. Всякой дичи я повидала за последнее время, и эта была далеко не самая страшная.

Шум прекратился, руки пропали. Я сидела, свернувшись, как ёж, с ногами на стуле, и гипнотизировала выключатель. Если включится свет, смогу даже до постели добежать – там гораздо удобнее бояться хоть до утра.

Но свет испытывал моё терпение. А его у меня особо и не было. Поэтому я нашла где-то в глубине маленькой растерянной Камиллы такую же, но большую и смелую, спрыгнула со стула, медленно, будто пытаясь убедить кого-то в своей непобедимости, прошагала к двери и щёлкнула выключателем.

И всё-таки заорала.

Свет лампы выудил из самого тёмного угла под потолком невообразимое существо, полностью покрытое густой чёрной шерстью, состоящее из огромного количества самых разнообразных, хаотично перемешанных ног, рук и безумно вертящихся в разные стороны глаз с вертикальными зрачками. Среди этой мешанины торчало что-то вроде головы, украшенной ещё одним, самым большим глазом и ртом с несколькими рядами острых белоснежных зубов. Существо сжимало в пасти огромную мёртвую чайку – её кровью было залито и само чудовище, и весь угол, и пол под ним. Заметив меня, оно зарычало, как голодный кот, и уставилось на меня всеми глазами – восемью, девятью, двадцатью, я не подумала сосчитать для точности.

– Что за дерьмо ты творишь?

Александр обогнул меня, застывшую в ужасе, как ледяная скульптура, схватил чудовище за какую-то часть, отцепил от потолка и от души шваркнул об пол.

Не выпуская птицу, существо зашипело и отползло в угол.

– Да бог с тобой, жри, – с ноткой безнадёжности выдохнул он и обернулся ко мне: – Отвернитесь, пожалуйста.

– Чего?!

– Не смотрите на неё.

Я решила, что он всё-таки тоже сошёл с ума и теперь все мы тут психи, но отвернулась. Всю жизнь мечтала постоять спиной к чудовищу, жрущему чайку своей огромной пастью. Позади раздалось чавканье, жуткое довольное мычание, пару раз что-то шлёпнулось на пол, а потом я услышала громкий, очень усталый вздох Александра:

– Можете поворачиваться.

На перепачканном кровью и осыпанном перьями полу сидела, аккуратно вытирая тонкими пальцами окровавленный рот, Селин – со своими нежными облачными кудряшками и большими тёмными глазами.

– Ещё раз спрашиваю, – раздражённо сказал Александр. – Что за дерьмо собачье ты творишь?

– Я забыла, что тут кто-то есть, – мирно сообщила Селин. Кое-кто, когда врёт, даже не пытается делать это правдоподобно.

Александр посмотрел на неё, а она посмотрела на него с искреннейшей доброжелательностью.

– Добро пожаловать, Камилла, – бросил он мне, разворачиваясь и выходя из комнаты. – Она сейчас всё уберёт.

Селин одарила меня дружелюбной улыбкой и удалилась за тряпкой. А я ушла в ванную, забралась с ногами на крышку унитаза и сидела там, пока она не крикнула: «Спокойной ночи!» – и захлопнула за собой дверь.

В комнате царила первозданная чистота.

Той ночью я опять спала тем самым легендарным младенческим сном. Свет больше не выключала.

Глава 8

Мне выдали рабочий фартук. Ничего более трогательного не делал для меня ни один работодатель.

Но также ни один работодатель не будил меня таким грозным стуком в дверь только потому, что я к чертям собачьим проспала. Дубасил в неё до тех пор, пока я не высунула растрёпанную голову.

– Думал, вы сбежали, – сообщил он. – Или проснулись где-нибудь на Аляске. Доброе утро.

Просыпаться в доме, где так пахнет выпечкой, оказалось одновременно восхитительно и мучительно. Мучительно – потому что, очевидно, лечь в бассейн с круассанами и сделать круассанового ангела мне вряд ли разрешат. Восхитительно – понятно, почему.

Отчаянно зевая посреди ванной, я наконец осознала, что спала в платье. Ну замечательно, Камилла, ты так стремительно теряешь человеческий облик, что скоро и себя обнаружишь на потолке в углу комнаты.

Я могла бы поразмышлять об этом ещё немного, но мысли спали, а ноги уже несли меня по коридору. Когда я со множеством остановок и пересадок добралась до кухни, там уже крутилась с подносами Селин, весёлая, бодрая и ничем не выдающая количество конечностей, таящихся под прикрытием кудряшек.

– Hola, panerola^[46]! Завтрак слева, фартук – справа. А в зал Али тебя не пустит сегодня, потому что он у нас нежная булочка.

– Ты доиграешься, – сообщил Александр, проходя мимо.

– Нежная булочка у нас я, – возразила я. – Давайте мне инструкции поконкретнее. Почему в зал нельзя?

– Потому что ты опять светишься, как рождественская иллюминация, – услужливо объяснила Селин. – С тобой мы можем прилично сэкономить на электричестве.

– Ну, раньше помогали эти ваши непонятные проклятия. Я не против дать кому-нибудь руку, чтобы снова их навести.

– Так «непонятные проклятия» больше не работают. И к тому же Али не хочет. Говорит, ты так не разберёшься, что с собой делать. Переобулся, так сказать, в прыжке. Поэтому будешь сидеть тут, как принцесса в замке. Вечно!

Вот это по-настоящему заманчивая перспектива, подумала я. Кто же откажется притащиться во сне в Барселону и с того дня больше никогда не выходить на улицу.

– А давайте всё-таки спросим меня? Я не планирую нигде сидеть. Александр?

– Что?

– Что мне делать?

– Позавтракать. Селин готовит великолепные бикини.

– Что готовит? – От недосыпа бывают слуховые галлюцинации, но, может, Селин и бикини готовит. Почему бы и нет.

– Бикини. Такие каталонские сэндвичи. Селин у нас мастер на все руки.

Я закатила глаза. Селин закатила глаза. Даже собака Собака закатила бы глаза, если бы оказалась рядом.

– Зачем вообще сэндвич называть бикини?

– В честь клуба, где их готовили при Франко, – назидательно поведала Селин, как будто это что-то объясняло. – Ещё вопросы?

– Про бикини ясно, – смирилась я. – А что мне делать дальше?

– А дальше – как хотите, – отозвался Александр. – Рад, что Селин вдруг решила ввести вас в курс всех наших разговоров...

– Да ещё бы! – перебила его Селин. – Ты стал говорить больше двух слов в неделю, а я ведь почти забыла звук твоего голоса. Теперь мне точно понадобится психотерапевт, чтобы проработать шок от этого чуда, а там, глядишь, и собака заговорит.

– Не хотите быть принцессой в замке, – продолжил Александр, игнорируя её выступление, – значит, пойдёте в зал. И посмотрим, чем это закончится.

* * *

Что делать в зале?

Выкладывать на витрину сокровища с румяными боками, уносить пустые подносы, приносить полные. Не съедать круассаны по пути. Говоря об этом, Александр выразительно смотрел на Селин, а та прикидывалась глухой. Без подсказок отличать pa de pagès^[47] от pa gallec^[48], pa de vidre^[49] от xusco^[50], а barra de quart^[51] – от багета.

И лучше ни с кем не разговаривать.

Последнее условие мне давалось особенно хорошо. На все попытки гостей завести беседу я лепетала своё no entiendo^[52] и ласково улыбалась. Словом, была просто золотком.

Идиллию немного нарушали гости, которых no entiendo ничуть не впечатляло. Они сразу повторяли сказанное по-русски – и мне оставалось только поддерживать беседу, раз уж Штирлиц провалил явку.

Сильнее всех отличилась по-профессорски строгая женщина в круглых очках, с роскошными русыми волосами, слегка тронутыми сединой. Они струились волнами до середины спины, оплетая силуэт, как плющ. Но когда я, завороженно любуясь, протягивала ей пакетик с яблочной слойкой, женщина ухватила меня за локоть, притянула ближе – так, что я чуть не легла на стойку, – и заглянула в глаза. Её зрачки то расширялись, то сужались, как объектив, пытающийся поймать фокус, а потом стали огромными, захватив по-ведьмински зелёную радужку целиком. Это представление заняло не больше пары секунд, а потом она отпустила меня и отошла в сторону как ни в чём не бывало. И проговорила громко и печально:

– Александр, твоя девочка умрёт.

– Спасибо за информацию, – бодро ответила Селин. – Приходи ещё.

Я проводила женщину взглядом и резко обернулась к Селин, едва захлопнулась дверь.

– Не смотри на меня так, она всё время это делает, – с полным безразличием в голосе ответила Селин на мой немой вопрос. – És com una cabra^[53].

– Что?

– Сумасшедшая. Даже не думай на тот свет собираться.

Александр задумчиво посмотрел на меня из дверного проёма и промолчал.

Всё в целом было бы отлично, если бы с третьего же гостя не пошло наперекосяк.

Для начала нежная девушка с аккуратными золотистыми локонами принялась снимать с себя лицо. Пока Селин упаковывала для неё дружное семейство пышных круассанов, девушка хватала себя за кожу и бросала её на пол, обнажая череп. Я покрылась мурашками с ног до головы и с позором сбежала на кухню.

После небольшой паузы мужчина начал вытаскивать изо рта окровавленные зубы. И чем же он будет есть этот багет, вяло подумала я. Глянула на Селин – та весело болтала с покупателем о дефиците дождей в Каталонии и ничего выдающегося вроде не замечала.

Примерно каждый второй гость удивлял меня – и все неприятно. Среди них находились и те, кто, прямо как Игнасио, пытались отбиться от пожирающего их пламени, и те, кто отчаянно кромсал себя чем попало. Одного старичка клевали птицы: он выбирал печенье, а вороны с энтузиазмом выдирали ему волосы и пытались добраться до глаз. Через пару часов я поняла, что от вида окровавленных и покалеченных людей, уходящих из пекарни с булочками и в отличном настроении, меня откровенно тошнит – причём не фигурально. По ощущениям я как минимум попала под поезд, хотя физически даже не особо устала.

* * *

Александр застукал меня сидящей на корточках за кухонной дверью, прислонившись спиной к стене и спрятав лицо в ладони, и присел напротив.

– Что случилось?

– Всё хорошо, – фальшиво улыбнулась я.

– Вы вообще не выглядите на «всё хорошо».

– Голова болит.

– А ещё?

– А ещё я вижу какую-то невероятную жуть. Можно мне перерыв? Пойду засуну голову под душ.

– Что видите?

Я открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю о таких чудесах, – но в кухню просунулась воодушевлённая Селин.

– Али, скорее иди послушай прикол!

Звучало это столь многообещающе, что мой рассказ пришлось отложить. Александр мгновенно поднялся и отправился в зал, а я, конечно, проскользнула за ним – нечего слушать приколы без меня. У кассы ждал черноволосый и смуглый молодой человек, напоминающий актёра Эндрю Скотта: высокий лоб, пронзительные тёмные глаза, тонкий нос с едва заметной горбинкой, подвижные брови и губы, буквально созданные для того, чтобы саркастически изгибаться. Он был удивительно стильно одет даже на фоне прочих гостей пекарни и от самоуничтожения воздерживался, чем заслужил мою искреннюю благодарность.

– Что за новости? – без лишних церемоний Александр перешёл сразу к приколам.

– Привет, Али, – приятным баритоном поздоровался гость. – Я решил забежать, подумал, что тебе будет интересно. Помнишь ту историю девятилетней давности?

Александр мгновенно подобрался, как волк, почуявший то ли добычу, то ли охотника.

– Рассказывай.

– Кто-то вчера сделал рагу из одного красавца в Тамарите. Абсолютный фарш. Не понял, кем он был – куэлебре, что ли. Но так покромсать куэлебре – это надо иметь неплохую фантазию.

– Как это связано с тем, что произошло девять лет назад?

– Да я сходил туда. Запах тот же. А без глютена у тебя хлеб есть?

Селин ловко закинула в пакет круглый батон – и гость, попрощавшись, удалился. Я принюхалась: за ним тянулся шлейф тяжёлого, глубокого аромата – что-то горьковато-смолистое, как старое дерево, согретое солнцем. Но его быстро поглотил хозяин этого дома – перемешанный с корицей и ванилью волшебный запах свежего хлеба.

Тем временем Александр молча ушёл на кухню, механически достал из печи противень с румяными круассанами и принялся отстранённо переставлять подносы на стеллажах, забыв, что пару минут назад ждал от меня какого-то рассказа. Он выглядел то ли растерянным, то ли расстроенным, с ним определённо творилось неладное. А я ведь уже привыкла к тому, что он больше напоминает скалу, чем человека.

– Что за история произошла девять лет назад? – осторожно поинтересовалась я, подкравшись из-за стеллажа.

– Вам больше не нужен душ? – отозвался он, не оборачиваясь.

– Нет, переживу. Расскажите.

Александр ненадолго замолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить.

– Девять лет назад за одну неделю погибло несколько наших постоянных гостей, – наконец сказал он. – Все они жили в Сант-Жерваси, Валькарке или Тейшонере, все ходили к нам много лет. Каждый день кого-то находили мёртвым. По описанию – примерно как того, в Тамарите.

Он мрачно перетасовал ещё пару подносов, будто их порядок мог что-то изменить, а затем добавил:

– А когда ко мне пришёл гуэрку, я узнал, что среди живых больше нет и моего друга.

Я смяла в руках край фартука, мучительно переваривая услышанное.

– А гуэрку – это?..

– Когда кто-то умирает, гуэрку появляется перед близкими в его облике. Они из астурийской мифологии, в Барселоне редко встречаются.

Стало яснее, почему он выглядел так, словно его столкнули в прорубь. Я неловко потопталась рядом, наблюдая за его бессмысленными, но очень сосредоточенными действиями.

– Думаете, куэлебре из Тамариты – это Игнасио? – наконец решилась спросить я.

– Не так много вариантов, честно говоря.

Вцепившись в несчастный фартук, я встала посреди кухни.

– Вы же сказали, что духа нельзя убить.

– Я не говорил этого. Я сказал, что вы не могли его убить.

– Вы же видели его... он был жив, – пробормотала я. – Я не...

– Конечно, он был жив. И, конечно, вы его не убивали. Но это не значит, что этого не мог сделать кто-то другой.

Трудно передать, как страшно меня утомили нюансы, которые постоянно есть – и мне о них никто ничего не рассказывает. Головой об стену хотелось побиться от каждого. Поэтому в ту самую секунду во мне пробудилась воинственность.

– Слушайте, – строго сказала я. – Вы взяли меня на работу и поселили в своём доме. Может, пора рассказать, что вообще вокруг происходит? Кому я, в конце концов, помогаю продавать булочки?

– Пойдёмте. – Он вдруг быстро снял фартук и направился прочь из пекарни, ловко огибая посетителя у кассы и на ходу хватая с вешалки пальто.

– Что? Куда? – Это было настолько внезапно, что мне оставалось только растерянно бежать за ним. – А потом уволите меня за то, что ушла с рабочего места!

– Уволю, – согласился он, – а Селин сожрёт.

* * *

Он решительно куда-то шагал почти в темпе Селин, а я пыталась не отставать, время от времени заглядывая в его лицо. Семи пядей во лбу не требовалось, чтобы уловить, насколько он не в своей тарелке. Вместо спокойствия и только спокойствия я видела абсолютную собранность. Мы не были настолько давно и близко знакомы, чтобы я слёту различала все оттенки его небогатой мимики, но вот этой собранностью от него теперь веяло за версту.

Я не успела снять фартук, поэтому шла по улице прямо в нём. Это казалось даже милым – будто я не турист и не злостный нарушитель миграционного режима Королевства Испании, а действительно часть города. Ну или просто сумасшедшая. Но через несколько минут прогулки стало понятно, что на улице-то чай не май-месяц: небо серое, тучи густые, ветер холодный, и я очень быстро полностью окоченела в своём по-прежнему единственном и неповторимом платье под фартуком. Но, конечно, решила стойко молчать. Поэтому, когда Александр наконец обратил на меня внимание, губы мои уже наверняка посинели, а может, и я целиком.

– Так, – сказал он тоном, обещающим передышку. Быстро огляделся и добавил: – Значит, начнём отсюда.

Он распахнул передо мной дверь – изнутри повеяло теплом, поэтому я не зашла туда, а забежала. Это оказалась маленькая, не слишком богато освещённая кофейня на несколько столиков с приветливым бариста за стойкой, увенчанной большой миской конфет в виде тыкв. Бариста немного суетился и смешно жестикулировал, принимая заказ, а я нервничала из-за того, что не понимаю ни слова из их с Александром разговора, – и только потом до меня с трудом дошло: каталанский я понимать и не должна.

Кроме нас, в кофейне почти никого не было; только у самого выхода, прямо под бумажной гирляндой из пауков, громко беседовали весёлые испанские старички.

– Тёмный угол нам подойдёт? – предложила я, заполучив свой американо.

– Самый тёмный. – Александр кивнул.

Мы устроились за столиком в самом тёмном углу и молчали. Нахохлившись, словно птица, я чувствовала, что кофе медленно вытесняет захвативший меня холод. От этого становилось уютно и спокойно, словно на дворе февраль, мне пять лет, и я пью горячий чай с малиновым вареньем на бабушкиной кухне, как следует замёрзнув после долгого катания с горки.

Бабушка умерла, когда мне едва исполнилось семнадцать, и это стало моментом абсолютного одиночества. Только ей одной всегда было до меня дело, и, возможно, поэтому с трудом верилось, что Александр действительно таскается со мной от души, а не из непонятных корыстных побуждений.

Кофе, похоже, немного развеял и его тревогу. Сначала Александр барабанил пальцами по чашке, как заяц лапами, а теперь тихонько поглаживал её, о чём-то явно размышляя. Такие молчаливые минуты стали мне даже нравиться – это было уютное молчание, как между людьми, у которых нет нужды заполнять паузы.

Так, может, и подружимся когда-нибудь.

– Ну, давайте, – вздохнула я наконец. – Задавать вопросы или сами расскажете?

– Задавайте, – благословил он, отставляя чашку в сторону.

Конечно, я хотела начать с вопроса «А что вы за зверь, Александр?». Но вспомнила его давнюю настойчивую просьбу и отложила зоологию до более подходящего случая.

– Ладно. Кто ваши гости?

– В основном обычные люди. И духи. И ещё боги.

Так буднично он это сказал, словно на месте слова «боги» были «менеджеры по продажам». Я поймала свои брови, пока они не улетели в небеса.

– Чего, простите? Боги?

– Боги. Знаете, такие ребята, которых придумали, чтоб они отвечали за всякие человеческие неприятности. Кто-то ведь должен быть виноват, если дождя нет три месяца подряд. Раньше всё было проще: принёс жертву – вот тебе дождь. Сейчас такого сильно не хватает.

– Жертвы! Ура! – с лёгкой истерикой в голосе обрадовалась я. Боги! Боги! Да вы издеваетесь? – Нет, серьёзно, правда боги?

– Вы так радуетесь, как будто всю жизнь мечтали это услышать.

– Да конечно мечтала. И от восторга сейчас лопну. Прямо настоящие боги, и они умеют делать... ну... всякие штуки?

Александр смотрел на меня как на милого, но абсолютно тупого ребёнка – коим я, в принципе, и была. Разговоры о демонах совсем не радовали, но о том, что среди выдуманных существ могут оказаться и боги, я, выросшая на книжках о мифах и легендах древнего мира, почему-то не задумывалась.

– Многие настолько старые и ленивые, что уже никаких штук не умеют, – почти с улыбкой отозвался он. – Но в основном – да.

– А у Тескатлипоки правда есть шкафчики в груди?! – выпалила я.

– Дверцы, – вежливо уточнил он.

Я тихонько запищала.

– И духи тоже к вам ходят?

– Ходят. – Александр снова кивнул. – Те, что поприличнее. Не уверен, конечно, насколько слово «поприличнее» применимо к Попобаве, но её к нам тоже кто-то привёл – может, чтобы взбесить Селин, не знаю. Если вы не в курсе, кто такая Попобава, даже не гуглите.

– Vale, не буду! – легко согласилась я. – То есть боги и духи, да? За багетами и круассанами к вам ходят, да?

– Да.

– Я сейчас заору.

– Ни в чём себе не отказывайте.

Орать я, разумеется, застеснялась. Сунула нос в чашку и сидела так, пытаясь переварить услышанное.

– А почему они ходят именно к вам? У вас хлеб какой-то особенный?

– Вот умеете вы обидеть, Камилла. – Он трагически покачал головой. – Прямо в самое сердце. И это говорит человек, который пробовал мои круассаны.

– Да ну, чего вы. – Я смутилась, с трудом сдерживая улыбку. – Выпечка у вас абсолютно невероятная, но за ней ходят боги! Настоящие боги! Почему они вообще едят хлеб, они же боги?

– Жестоко лишать кого-то возможности есть хлеб только потому, что он бог. Вы представляете, сколько в мире всего интересного? Он потрясающий. И люди населили этот мир огромным количеством существ, лишённых свободы воли. Не только духами, но и богами. Представьте: тысячи лет заниматься призывом дождя, разжигать войны, просто быть красивым или насылать мор на крестьян. Человек за свою коротенькую жизнь может примерить на себя множество ролей, а боги обречены выполнять свои функции вечно, даже если люди о них забыли. Со временем многие нашли способ обменять свою божественность на свободу воли. Стали почти как люди: едят хлеб, летают на самолётах, смотрят кино. В конце концов, когда живёшь бесконечно долго, стоит использовать любую возможность сохранять интерес к этой жизни.

– И за хлебом они ходят к вам.

– Всё ещё обидно. Конечно, ко мне.

– Простите! – Это звучало так мило, что от улыбки у меня заболело лицо. – Клянусь, впредь никогда больше не позволю себе усомниться в вашем могуществе. Но подождите, если верить классическим описаниям, боги – настоящие чудовища. В смысле они только и делают, что убивают друг друга и людей, поедают детей – и это ещё не самое страшное.

– Ну... – Он задумался. – Нет. Конечно, есть и чудовища. Но все они так долго живут, что успели устать от этой роли и попробовать себя в самых разных амплуа. С годами приоритеты сильно меняются. Да и обретение физической оболочки поумерило пыл многих. Представляете – обнаружить однажды, что у тебя теперь есть желудок и кишечник. И почки. Подумать страшно.

Было ужасно неловко, но мне так нравился его рассказ, что я почти подпрыгивала на месте и перебирала лапками. А Александр невозмутимо продолжал:

– Почки есть – а всемогущества больше нет.

– Грустно.

– Пожалуй. Без своих изощрённых развлечений боги могли бы стать самыми скучными литературными персонажами. Больше всего они любят наблюдать и ни во что не вмешиваться.

– И чем же они отличаются от обычных людей?

– Многим. Во-первых, они довольно древние, поэтому и знают больше, и больше понимают. Ещё, в отличие от своих современных кино- и литературных образов, почти никто из богов не испытывает желания воевать, захватывать и повелевать. Спустя столько лет это тоска смертная. Хотя всякое бывает.

– То есть всё-таки иногда воюют, повелевают и захватывают?

– Изредка. Боги чувствуют мир иначе. Вообще иначе чувствуют. – Он снова говорил осторожно, так, словно сам впервые об этом задумался. – Немного по-другому видят. Трудно объяснить. Боги созданы людьми, чтобы управлять миром, и для этого у каждого свои инструменты. В том числе для управления людьми.

– Страшновато звучит.

– Почему? Люди и сами с удовольствием управляют друг другом.

– Но инструменты у них более понятные.

– Может, и так. Но боги, живущие среди людей, давно уже прониклись к ним симпатией. И стараются беречь, потому что очень уж люди хрупкие.

– Вы поэтому так обо мне заботитесь?

Мне показалось, что я бросила этот вопрос как мяч, ему прямо в лицо, а заодно и самой себе, совершенно отчаянно, отлично понимая ответ. Он замер на секунду и снова посмотрел мне в глаза своим долгим, спокойным, невыносимо пронзительным взглядом, от которого у меня сердце ухало в живот. И снова кивнул:

– Отчасти.

Залпом допив кофе, Александр оставил меня наедине с моим смятением и удалился к стойке. Вернулся через несколько минут, добыв ещё два горячих стаканчика и внезапно – огромную мужскую куртку.

– Это что? – удивилась я.

– Это куртка, – любезно сообщил он. – Или вы всё-таки хотите замёрзнуть насмерть? Постоянно при мне пытаетесь это сделать.

– Вы что, отобрали её у бариста?

– Снял с его бездыханного тела.

– Ч...

– Камилла, соберитесь. Занесу ему куртку вечером.

– А бариста тоже бог или дух? – И эти слова звучали глупо, да что ж с ними делать-то.

– А вы как думаете?

– Никак, – легко призналась я. – Никак не думаю, потому что больше не могу. И кстати, есть же ещё я. Насколько мне известно, но это не точно, я не бог. И вряд ли дух. И не пойму уже, человек ли. Такие к вам ходят?

– Такие к нам ходят редко, потому что их не очень много. А если и заходят, то просто за хлебом – в пекарню ведь кто угодно может попасть. Для человека все эти метаморфозы – очень одинокий опыт. Ты понимаешь, что с тобой что-то происходит, а как с этим быть – не понимаешь, и никаких групп поддержки нет.

– Но почему? Вроде у человечества всегда был пунктик на объединение. Неужели люди с такими серьёзными общими интересами не придумали способа найти друг друга?

– Не знаю. Возможно, беда в стигматизации психических расстройств. Человек, который вдруг начинает видеть духов и прочее, скорее захочет утаить это от окружающих, чем решит отправиться на поиски друзей по несчастью и попасть в объятия психиатров.

Не найти слов, которые откликнулись бы в моём сердце сильнее. Если бы Александр не свалился мне на голову, абсолютно ни при каких условиях я не пошла бы искать клуб по интересам. Я отправилась бы в психушку. Прожив почти всю жизнь под присказку «чокнутая, как твой папаша», я отлично понимала, что в моём случае альтернативой мог быть только выход в окно.

– Поэтому, – продолжил Александр, – с людьми всё время что-то идёт не так.

– Как со мной?

– С вами всё так. За исключением того, что я не понимаю, почему вы выглядите как прожектор на стадионе.

– Такая же красивая?

Время неловких шуток, да, Камилла?

Если он сейчас ответит «такая же умная», я умру на месте.

– Такая же...

– Пожалуйста, не говорите «умная»!

Александр на секунду отвёл взгляд и потёр переносицу, сделав вид, что где-то в углу прямо сейчас надо рассмотреть что-то крайне важное. Но я-то видела: он снова прячет улыбку. И очень этим гордилась.

– Такая же невыносимая, – вздохнул он неожиданно тепло. И мгновенно сменил тему, почти так же мастерски, как это обычно делала я: – Вы мне не успели рассказать, что вас так расстроило в зале.

– Раз вы добыли мне куртку – и, кстати, спасибо, – может, прогуляемся? Расскажу по дороге. Сейчас меня расстраивает, что я не могу обнять весь город, но очень хочу хотя бы попытаться.

– Ладно, – великодушно согласился он. – Пойдём обнимать город.

* * *

Куртка пахла сигаретами, и это сильно отвлекало и сбивало с толку. Никогда прежде этот запах не вызывал у меня эмоций, даже в школе не возникало желания в едином порыве с одноклассниками отправиться по-взрослому курить за гаражи. Но теперь мысль об этом просто кружила голову, как будто я дымила лет десять и только вчера бросила.

Из-за этого мой рассказ звучал путанно и сбивчиво. Сосредоточиться не получалось, и я запиналась, терялась в словах, перескакивала с птиц на огонь, с огня на кровь и обратно. Холодный ветер агрессивно толкал в спину и хлестал по лицу моими же волосами, а ещё сильнее мешала сосредоточиться утонувшая в тумане гора Тибидабо и Храм Святого Сердца, похожий на сказочный дворец. И эти башенки вокруг – как тут о чём-то говорить, когда всю дорогу идёшь с задранной головой?

– А сейчас вы ничего такого не видите? – спросил Александр, когда я с горем пополам закончила монолог.

– А я не смотрю на людей, – бодро сообщила я.

– Почему?

– Боюсь. А куда мы идём?

– Просто гуляем. Чего же вы боитесь? Всё это не с вами происходит.

– Я не настолько ненавижу людей, чтобы мне нравилось смотреть на их страдания.

С этими словами я встала посреди дороги, и Александр тут же остановился рядом.

Это было, пожалуй, хуже выпадающих зубов, облезающего лица и страшнее, чем Селин, поедающая дохлую чайку.

На остановке у площади стоял мальчик лет пятнадцати, а может, и меньше. Смуглый, кудрявый, с рюкзаком за спиной и с огромными наушниками на голове. Он ждал автобуса, чуть пританцовывая и украдкой поглядывая на часы. Мальчик выглядел мило и беззаботно, чего не скажешь о том, что появлялось и исчезало вокруг него: под порывами ветра покачивалась огромная фигура, раза в три выше самого мальчика. Она полностью состояла из шевелящихся, копошащихся и перемешивающихся, словно в огромном миксере, тошнотворных рыжих тараканов.

– Видите? – придушенно прошептала я.

– Нет, – ответил Александр.

– Пожалуйста, давайте уйдём. – Затылок онемел, и головная боль усилилась в десяток раз, но я даже моргнуть не могла, полностью парализованная этим диким видом.

Александр быстро взял меня за плечи и развернул спиной к остановке. Закрыв глаза, я изо всех сил старалась представить себе котят, щенков, капибар и кроликов – лишь бы эта картина исчезла из моей памяти.

– Камилла, – тихо позвал Александр. – Разрешите посмотреть?

Я молча кивнула, не открывая глаз, но всё равно вздрогнула, когда он легко коснулся пальцами моей ладони.

– Да, выглядит так себе, – констатировал он спустя минуту. – Не открывайте глаза.

По звуку я догадалась, что подъехал автобус. Дерзко оглянулась на мгновение – к счастью, тот великодушно увёз мальчика с глаз моих прочь.

– Вы их видели?

– Тараканов? Конечно.

– А почему я на этот раз не отключилась, не валялась по полу и не обливалась слезами?

– Я просто посмотрел вашими глазами, валяться не обязательно, – спокойно пояснил он.

– Просто посмотрели моими глазами, понятно! – Я прикрыла лицо рукой. Глазами моими он посмотрел. Ничего особенного. – Так что это? Мне досталась суперспособность видеть всякую мерзость? Я хотела быть похожей на Пинки Пай, но, очевидно, мой знак отличия – не шарики, а какашка. Какая удача, что я не пони.

– Возможно, – отстранённо проговорил он. – У меня есть одна идея.

– Да?

– Тот мальчик, кажется, едет в сторону Сант-Андреу. Там последнее время из-за тараканов закрывают даже отделения банков. Добро пожаловать в Барселону. Я предполагаю, что тараканы – это его кошмар.

Я спрятала руки в рукава и сцепила их вместе, растерянно сжимая запястья. Кошмары. Обидно, что эта версия не пришла мне в голову, будто я сама никогда во сне не лишалась зубов. Но никому из моих визави, видимо, с детства не снились такие же одинаково прозаичные кошмары, как мне, иначе я бы сразу догадалась, в чём дело.

Кошмары. А я ведь вообще-то надеялась хотя бы на телекинез.

– То есть мне достались кошмары. Понятно. Приятно знать, что везение по-прежнему со мной.

– Но с тем, что вы не пони, вам действительно повезло.

Мы снова брели куда-то, а я пыталась уложить в голове свежую информацию. Ветер вёл себя безобразно: поджидал за углом и напрыгивал, стараясь сдуть с пути. Но куртка самоотверженно справлялась с его нападками, а я старалась справляться с её одурманивающим запахом.

– Тогда, в Тамарите, – медленно проговорила я. – Помните, вы говорили, что я всё почувствую в нужный момент? Возможно, это он и был. Я как будто знала, что надо делать. Как будто часть меня понимала, что нужно говорить.

– Я знаю. – Александр кивнул, поднимая ворот пальто от очередного столкновения с ветром. Ну да, я-то забыла, что он смотрел это кино в режиссёрской версии. – И это, наверное, спасло вам жизнь. Но я никогда в вас не сомневался. Рад, что вы просто окунули его в кошмар, а не сожгли по-настоящему.

– Я что, так похожа на человека, который может кого-то сжечь? – возмутилась я.

– Учитывая ваше эмоциональное состояние, Камилла, – вкрадчиво произнес он, заглядывая мне в глаза, – удивительно, что вы не сжигаете людей взглядом прямо посреди улиц.

Я нервно хихикнула, потом подумала, что хорошо бы поменьше нервничать, – и занервничала ещё сильнее.

– Ваше-то эмоциональное состояние тоже не идеально, – заметила я, ловко переводя тему. – Вас очень тревожит эта история?

Он снова бросил на меня быстрый взгляд.

– Тревожит.

– Из-за вашего друга? Или не только?

– Это абсолютно из ряда вон выходящая ситуация. Всегда, конечно, находились желающие потягаться с богами в могуществе. Или просто их уничтожить, потому что очень нравится что-нибудь уничтожать. До нашего времени дотянули не все, и уже далеко не в самом великолепном и неуязвимом виде. Но девять лет назад их было на шесть больше. Шесть – это очень много. И поразительная удача для одного убийцы, которого никто так и не смог найти. Игнасио, конечно, не больно-то важная шишка, но если Лукас видит связь с теми событиями, это огромная проблема. Мне больше нравилось, когда моей единственной проблемой были вы.

– Звучит обидно, почти как вам про круассаны.

– Да, наверное, – рассеянно согласился он.

Vale, подумала я, это хотя бы честно.

– Но это странно – как можно убить бога? Или духа? Я имею в виду – ну, они же бессмертные. И как это сочетается со словом «фарш»?

– Про слово «фарш» поинтересуйтесь у Лукаса. К сожалению, бессмертие только в кино предполагает неуязвимость. И самый простой, а также почти единственный способ убить бога – это если бог убьёт себя сам.

Я замолкла, не находя слов. Бог убьёт себя сам. Никогда в жизни не могла подумать, что услышу такую фразу – и без переносного смысла.

– Но как были убиты те шестеро? Не сами же себя убили.

– А вот в этом никто не уверен.

Я опрометчиво взглянула на мужчину, прислонившегося плечом к дереву, пока его дружелюбный терьер обнюхивал всю длину встреченной таксы. Мужчина тут же ответил немым воплем ужаса. Он стоял и беззвучно кричал, глядя перед собой и широко открыв рот. Я благоразумно отвернулась.

– Мне не очень нравится моя суперсила, – пожаловалась я, отвлекаясь от обсуждения убийств. – Можно эту вернуть в магазин и вместо неё выбрать нормальную? Хочу уметь летать.

– Только если сохранили чек, – отозвался Александр. – Но можете научиться ей пользоваться.

– Если не сойду с ума.

– Вы не сойдёте с ума.

– А вы сами попробуйте видеть повсюду кошмары, – огрызнулась я. – Как бы вам понравились люди, снимающие с себя кожу?

– Я много разного пробовал, – рассеянно отозвался он, а потом на секунду задумался. – Думаю, есть способ вам помочь, только нужно успеть до сиесты. Раз уж люди без кожи вам чем-то не угодили.

Глава 9

Александр свернул в очередной переулок, я последовала за ним и сразу получила порывом ветра в лицо. У входа в маленький магазин оптики он пропустил меня вперёд – на двери я мельком заметила очередную пышную эхеверию, выжженную на гладкой поверхности. Внутри оказалось тепло, второй раз за день почти неуловимо пахло тёплой древесиной и там не дул агрессивный ветер, что уже казалось щедрым даром небес.

Магазин выглядел безупречно – чистая геометрия, ничего лишнего. Белые стены и холодный бетонный пол создавали ощущение пустоты, в которой каждый предмет занимает своё место не случайно, а точечные лампы подсвечивали строго то, на чём следовало задержать взгляд. Очки на подставках из матового чёрного камня казались не просто аксессуарами, а галереей минималистичных скульптур – как если бы их подбирали не для покупателей, а для идеального визуального баланса. Многие оправы были такими тонкими, что казались просто контурами вокруг стёкол.

Я никогда не жаловалась на зрение, но такие очки носила бы просто из любви к искусству.

Пока я осматривалась и восхищалась, из-за двери подсобки выглянуло уже знакомое лицо Эндрю Скотта, а затем появился и его обладатель целиком. Выглядел он всё ещё как только что с фотосессии для обложки журнала, а может быть, для рекламы очков – особенно эффектно в минималистичном интерьере смотрелась его синяя рубашка в павлиньих перьях.

– А я думал, что мне привиделось, – одобрительно сказал он, кивая на меня, и я неловко улыбнулась, так и не пустив в ход заготовленное «buenos días». – Пришёл за очками, чтоб не ослепнуть от сияния юной сеньориты?

Какая пошлость, подумала я, но, как Кролик, ничего не сказала, потому что очень воспитанная.

– Видишь меня насквозь, – лаконично отозвался Александр.

– Помощь нужна, или знаешь, что ищешь?

– Ты всегда знаешь лучше.

Это явно было чётко выверенным выстрелом в самое сердце: с энтузиазмом подхватив вызов, Лукас принялся яростно рыться на витрине, прикасаясь к очкам и бормоча себе под нос: «Не то... Хм, это было бы забавно... Нет, мы всё-таки друзья». Я ожидала, что он вот-вот начнёт пробовать их на вкус, настолько тщательному и вдумчивому исследованию подвергалась каждая пара.

– Да, – наконец констатировал он. – Вот эти. Да только не уверен, что даже они помогут.

Он пристально оглядел меня, как тираннозавра в археологическом музее, и положил перед Александром очки в тонкой, ребристой, смоляной оправе. На дужках с обеих сторон я разглядела крохотные эхеверии – похоже, могущество этого гордого растения было очевидно всем, кроме меня.

– Это шерл? – уточнил Александр, осторожно обводя оправу кончиками пальцев. – Не слишком просто?

– Глаз-алмаз, Али, – краем губ усмехнулся Лукас. – Знаешь, что не просто? Сделать из шерла оправу. – А потом он вдруг прищурился и шумно вдохнул: – От запаха этого, из Тамариты, до сих пор не могу избавиться. Опять вот мерещится.

– Что это за запах? – спросила я, и Лукас почти подпрыгнул, будто не ожидал, что я говорящая.

– Запах? – рассеянно переспросил он и потёр переносицу: – Бергамот. Лимон. Можжевельник. Перец. Ирис. Ладан. Сосна. Амбра. Сандал. Ваниль.

Он перечислял осторожно, обдумывая и обнюхивая каждую букву, с каждым словом придирчиво кривя губы. Я глянула на Александра, он равнодушно пожал плечами.

– Лукас парфюмер.

– А почему вы продаёте очки?

– У всех есть хобби, – широко улыбнулся тот, но глаза остались всё так же холодны. – У меня нюх хороший. А моё хобби – очки. Желаешь и себе подобрать пару? Вторая для друзей бесплатно – впрочем, как и первая. Однажды дружба оставит меня без штанов.

– Спасибо, мы пойдём, – встрял Александр, пряча футляр в карман.

– Нет, погоди. – Лукас протянул мне руку. – Как зовут сеньориту?

Я вдруг почувствовала себя тринадцатой женой строгого восточного господина и вновь адресовала Александру панический взгляд. Откуда мне знать, можно ли отвечать? Что за правила тут у них? Он даже Селин не позволил назвать моё имя, может, так обычно души крадут или ключи от квартиры, мы всё же в Барселоне.

Но Александр не особо переживал по этому поводу – просто неопределённо повёл плечами в ответ на мой немой вопрос.

– Сеньориту зовут Камилла, – всё-таки выдавила я, неловко пожимая протянутую ладонь – сухую и холодную, как у статуи. А Лукас вдруг ловко притянул меня ближе к себе и, не скрываясь, беспардонно принюхался. А потом внимательно посмотрел в глаза, едва не просверлив взглядом дыру:

– Хорошие духи, Камилла.

В его взгляде было что-то такое, от чего мне захотелось, как черепахе, втянуть голову в панцирь, или, как броненосцу, свернуться в шар, но я удержалась – старательно сохранила выражение доброжелательной юной сеньориты.

– Давно не пользовалась духами, – вежливо сообщила я, отбирая руку и стараясь незаметно вытереть её об одежду. – Нам, наверное, всё-таки пора идти. Спасибо за очки. Для Александра.

Лукас улыбнулся в ответ, не меняя едкого выражения глаз.

Вырвавшись из обители оптики, мы вернулись в объятия ветра и ещё несколько минут шли куда-то молча – Carrer de l’Emancipació, Carrer de Ganduxer, Carrer de Maó. Я на ходу сполоснула руки в уличном фонтанчике – и Александр сделал вид, что не обратил на это внимания.

Странные ощущения шагали рядом: будто я одновременно нырнула в волшебную кроличью нору и прошла допрос у прокурора. Пары слов и тройки взглядов хватило, чтобы отчётливо понять: в глазах Лукаса я вовсе не сияющая юная сеньорита, а подозрительная говорящая зверюшка.

Наконец мы остановились, свернув с дороги в сквер, и Александр протянул мне футляр.

– Почему вы не сказали, что они для меня? – поинтересовалась я. Очки почти не чувствовались на лице и совсем не мешали, только чуть холодили переносицу.

– Я не планирую делиться с Лукасом деталями вашей биографии, и ни с кем другим тоже. Очки вам и так подойдут. Можете смотреть на людей сколько захочется.

– Вы сказали, что у них оправа из... чего? Из шерла? – Я задумчиво погладила чёрную поверхность пальцем. Шершавая на ощупь, как будто собрана из миллиона мелких кристаллов.

– Да, это чёрный турмалин или шерл. Отличное дополнение к вашей коллекции защитных талисманов. Как у настоящей колдуньи.

– Ну, то есть это правда волшебные очки? Серьёзно? Чего же вы раньше молчали, что столько всего классного есть, а не только злющие демоны?

Он в миллионный раз пожал плечами и не ответил.

Сквер тем временем оказался не сквером, а скорее парком, и самое чудесное – посреди него, окружённый деревьями, обнаружился настоящий подвесной мост. Конечно, подвесной мост над дорожкой – это тебе не прогулка над пропастью, но тоже неплохо. Остановившись на середине, я подпрыгнула – мост легонько закачался.

– Всё ещё надеетесь улететь? – уточнил Александр.

– Рано сдаваться, – бодро отчиталась я и подпрыгнула ещё раз. – У меня по-прежнему есть шанс.

Так и не улетев, я с лёгким разочарованием засунула замёрзшие руки в карманы куртки и вдруг нащупала какую-то коробочку – она оказалась пачкой сигарет, и этот факт окончательно меня сломал. Запах куртки, и сами сигареты у меня в руках, и невыносимое желание курить, и рациональное нежелание это делать – я стояла и смотрела на эту пачку, как кролик на удава, не зная, что делать дальше, кусая губы и раз за разом беспокойно поправляя волосы.

– Там должна быть зажигалка, – ненавязчиво намекнул Александр.

– Я не курю, – жалобно проблеяла я. – Но просто умираю как хочу. От запаха сигарет схожу с ума.

– Вы можете закурить, я не расскажу вашей маме.

– Обещаете?

– Будет наша с вами страшная тайна.

Заледеневшими пальцами я открыла пачку и выудила оттуда сигарету, а зажигалка и правда нашлась рядом. Но на том решительность закончилась: я никак не могла сообразить, что делать с этими артефактами, только растерянно вертела в руках, бросая на Александра жалобные взгляды, будто он мог как-то решить эту проблему за меня.

Александр же смотрел на мои страдания с любопытством исследователя внеземных форм жизни. А потом, похоже, признав случай безнадёжным, забрал зажигалку и многозначительно кивнул на сигарету.

Вот всегда так: живёшь в уверенности, что ты взрослая самодостаточная женщина, а потом стоишь и умираешь от стеснения, как будто тебе тринадцать и классный старший мальчик после уроков учит тебя курить за школой.

Каким-то чудом я нашла в себе мужество наконец зажать сигарету губами – и очередной порыв ветра, выступив против курения, тут же хлестнул меня волосами по лицу, да так и оставил. Я стояла как кузен Итт^[54], глупо улыбаясь, и ждала, пока ветер вернёт всё на место. Но это не понадобилось: Александр вдруг сам аккуратно, прядь за прядью заправил волосы мне за уши.

У него было спокойное, сосредоточенное лицо человека, собирающего пазл из тысячи кусочков – и делал это так бережно, словно пазл приходилось собирать вертикально. Пальцы почти не касались кожи, но от их лёгкого случайного тепла у меня перехватывало дыхание. И пока я, застыв, растерянно заглядывала Александру в глаза, он заслонил зажигалку ладонью от ветра и поднёс огонёк к сигарете.

До меня донёсся запах яблочного пирога от его рук, а потом он скомандовал:

– Вдыхайте.

И я осторожно вдохнула.

– Господи, – просипела я, поспешно выдыхая. Манящий запах казался мне до этого момента гораздо приятнее, а вкус и вовсе был хуже всех опасений. И, что самое обидное, никаких фейерверков в голове не случилось, будто мы с сигаретами не шли к этому моменту долгие дни. Я мучительно закашлялась, с ужасом отодвигая орудие пыток от себя подальше. – Хотите?

Я совсем не ожидала, что он так легко примет предложение. Он молча взял сигарету, на секунду взглянул на неё, затем прикрыл глаза и неторопливо, задумчиво затянулся. Я поймала себя на том, что задержала дыхание, как будто вдыхала с ним вместе.

– Нет, – наконец проговорил он, медленно и очень красиво выпустив изо рта клубящееся облачко дыма. – Не хочу.

Он стряхнул пепел с моста вниз, и сигарета вернулась ко мне. Я оглядела её с недоверием, но всё же попробовала ещё разок – эффект получила такой же, может, уже не настолько мерзко, но явно не стоит того, чтобы продолжать. Словно та часть меня, которая так сходила с ума от страсти к сигаретному дыму, получив желаемое, немедленно утратила к нему интерес.

– Ну как? – поинтересовался Александр, разглядывая меня с любопытством. Я наклонилась затушить сигарету и теперь боролась с порывами ветра, не оставляющего попыток запутать меня в кудрях. – Гештальт закрыт?

– Думала, это будет интереснее.

– Мне было интересно, – спокойно сообщил он. – Если решите перейти на настойку боярышника, дайте знать.

Я выпрямилась и, прищурившись, посмотрела ему в глаза – снова тёмно-карие, улыбающиеся ровно настолько, чтобы заметить это мог только высококвалифицированный специалист, к статусу которого я незаметно стала приближаться.

– Сколько вам лет, Александр?

– Семнадцать, – невозмутимо ответил он.

– И давно вам семнадцать?

– Я знал, что вы не подведёте. Спасибо.

Мне никогда в жизни не хотелось кого-то обнять так сильно. Но я улыбнулась и пошла из парка прочь.

* * *

Очки действительно помогли. Я пытливо вглядывалась в лица людей, и с ними ничего не происходило. Совсем! По такому случаю я преисполнилась веры в себя, оставила Александра наедине с ветром, вскочила в ближайший автобус и отправилась обнимать другие части города и тратить остатки денег на одежду и шампунь в районе Пасео де Грасия. Я по-прежнему не могла до конца осознать, что вообще происходит с моей жизнью, но богатый опыт подсказывал: любые трудности лучше встречать одетой и с чистой головой.

А потом, увешанная бумажными пакетами с годовым запасом чёрных платьев, я ещё и нашла дорогу домой – и чуть не лопнула от гордости, очень хотела выдать себе орден и медаль.

По моим расчётам, до пекарни оставалось пару кварталов, когда посреди бесконечно длинной улицы Мунтанер неугомонный ветер на ходу окутал меня плотным облаком цветочных ароматов. Я так и встала на месте, оглядываясь в поисках источника вторжения в личное пространство, и тут же обнаружила через дорогу крошечную лавку. Перед ней развернулся целый цветочный город, где я издалека не смогла распознать ни одного знакомого жителя – но разглядела тыквы, щедро рассыпанные вокруг входа.

Заинтригованная, я перебежала дорогу – вблизи удалось определить розы. Я не бог весть какой флорист, но их от гвоздик отличу, пожалуй. Вот и всё. Впрочем, розы были такого размера, что даже в них я несколько усомнилась. Остальные цветы словно прилетели с другой планеты – ну или я сама оттуда прилетела, и в Барселоне, в отличие от меня, все люди образованные и во флористике разбираются.

– Это пионы «Корал Шарм».

От неожиданности я резко отпрянула от фантастического букета – всего один вид цветов, но точно не из этого мира.

– Вообще-то сейчас не сезон. Поэтому они по цене почки. Но в сезон ситуация та же.

Высокая темноволосая девушка в оранжевом топе и с бесконечно длинными ногами в коротких белых шортах выглянула из лавки и стояла теперь, прислонившись спиной к дверному косяку и сложив на груди руки с алым маникюром. Мне захотелось поинтересоваться, не прохладно ли ей – всё же пронизывающий до костей ветер никуда не делся, но я вовремя вспомнила, что сама так и брожу по городу в огромной мужской куртке и наверняка своим сходством с бездомными вызываю определённые вопросы. В её длинные волосы были вплетены мелкие ромашки – я мгновенно погрузилась в размышления о том, как это реализовано технически, ведь так просто ромашки за волосы не зацепить – случался в моей жизни такой романтический эксперимент, и закончился он провалом.

– Пионы очень красивые, – вежливо прокомментировала я.

– Но пахнут... так себе. А далии осыпаются.

Далии я уже заметила и узнала – они могли осыпаться сколько пожелают, за немыслимую красоту я простила бы им любые причуды. Каждый цветок выглядел так, словно его сделали вручную крошечные феи и построили внутри апартаменты с террасой.

– О, а ещё знаешь что? Иди сюда. – Девушка поманила и быстро нырнула внутрь. Я заинтригованно последовала за ней.

Лавка внутри оказалась гораздо просторнее, чем снаружи. Гораздо – это раза в три. Огромное светлое помещение с винтовой лестницей вдали, усыпанное тыквами и заставленное вазами с цветами – поменьше, побольше, на полу, на стеллажах, на тумбочках. Стена у входа была разрисована миллионом акварельных бутонов, остальные оставались белыми, делая помещение совсем уж необъятным. Ближе к окну за массивным деревянным столом спиной ко мне стояла ещё одна девушка с ромашками в длинных тёмных волосах. На миг я замешкалась, пытаясь понять, это одна и та же девушка или всё-таки разные. Но эта носила облегающее зелёное платье и белые босоножки на платформе – вряд ли она успела бы переодеться за две секунды, хотя я настолько переполнилась впечатлениями, что была морально готова к любым сюрпризам.

К тому же первая снова стояла прямо передо мной и с упрёком указывала на фантастическую охапку сирени в одной из стеклянных ваз, из-за которой загадочно выглядывал совершенно неуместный жёлтый керамический утёнок. Я вдруг вспомнила, как однажды мы с бабушкой наломали и притащили несколько веточек сирени по дороге домой из парка, а потом она пахла на столе в кухне – и то был запах абсолютно чистого детского счастья.

– Эти сдохнут за ночь, – сообщила девушка. – Что ты с ними ни делай.

– Как жаль, – отозвалась я, немного обескураженная подходом к продажам в этом магазине. – А вот это что?

– Лизиантус Алиса.

Очень магически. Лизиантус Алиса. Звучит как сценический псевдоним, мне бы такой подошёл – осталось только найти сцену.

– А это?

– Анемоны.

– Я думала, они меньше.

– Меньше, чем что? – Я открыла рот, но девушка озадаченно меня перебила: – А что это ты так приуныл...

Один из анемонов и правда выглядел неважно, свесил печально вялую голову через кромку вазы. Казалось, его уже не спасти: хрупкий стебель переломился, не оставляя надежды. Неодобрительно цокая, девушка склонилась над ним и быстро пощекотала пальцем, как человека под подбородком.

– Нос не вешай, – строго сказала она.

Анемон, не подававший признаков жизни, вздрогнул, встрепенулся и гордо поднял голову, а затем, еле заметно встряхнув лепестками, бодро вернулся в строй своих братьев и сестёр, ничем среди них не выделяясь. Я нервно хихикнула, чувствуя, как по затылку скачут мурашки.

– А...

– А это роза Уайт О’Хара.

– А...

– А ты зачем столько простых роз вырастила, как будто завтра хренов Сант-Жорди? – вдруг, не оборачиваясь, подала голос девушка за столом.

«Хренов Сант-Жорди», на который принято дарить девочкам розу, а мальчикам – книгу, был точно не завтра, а в апреле: год назад я чуть не поехала в Барселону на Сант-Жорди. Завороженно читала старинную легенду о том, как Святой Георгий спас принцессу от дракона, а потом вручил ей цветок, выросший из капли драконьей крови. Теперь вся Каталония обменивается в этот день розами, а в честь смерти Мигеля де Сервантеса – ещё и книгами. Так хотелось посмотреть и поучаствовать, я буквально просыпалась среди ночи в холодном поту и думала: надо лететь! Но билеты в апреле стоили столько, что я расстроилась, отчаялась, ещё раз поискала под подушкой сокровища, не нашла и полетела в Белград.

– А когда у тебя к вечеру закажут пятьдесят красных роз – ты их из штанов достанешь? – дружелюбно отозвалась моя собеседница и снова обратилась ко мне: – Возьми лилии. Если лилии поставить на ночь в комнате, задохнёшься.

– Спасибо, но...

– Однажды мы продали лилии какому-то мужику, – всё так же не оборачиваясь, поведала девушка за столом.

– И он умер, – добавила другая.

– Очень добрый.

– И хитрый!

Это было почему-то очень смешно, хоть и невероятно странно. Но слово «странно» за последнее время довольно сильно себя дискредитировало, поэтому я готова была принять любые особенности поведения как должное.

– Я не планировала покупать цветы, – робко сообщила я. – Не уверена, как к ним относятся там, где я живу.

– Ну да, – задумчиво протянула девушка. – Там, где ты живёшь, их, скорее всего, едят.

В принципе, этого следовало ожидать. Даже уточнять, откуда она знает, где я живу, было бы глупо. Вместо этого я пожала плечами. Может, едят. Не осуждаю. Пионы и сама сожрала бы с радостью.

Девушка за столом наконец-то обернулась – и мои подозрения оправдались. Хозяйки цветочной лавки оказались полностью идентичными близнецами, отличаясь только одеждой и ростом – первая была чуточку выше. Ещё мне удалось разглядеть, что же происходило за столом: там стройными рядами стояли пересаженные из палеты в глиняные горшки крошечные венерины мухоловки.

– Кто тут хорошая девочка? Кто моя красавица? Кто булочка и пирожочек? – защебетала девушка над горшочком, аккуратно похлопывая мухоловку по тому, что можно было бы считать одной из голов. А потом пихнула «красавицу» и «хорошую девочку» мне в руки: – Возьми эту. Они грустят первое время после пересадки, поэтому серрано ей не давай, только иберико, лучше бейоту. Палету она не любит.

– Не поняла, – сообщила я, послушно принимая дар. Мухоловка выглядела отлично, упитанная, вовсе не грустная и на вид довольно кровожадная. Не помню точно, но вроде бы те мухоловки, которые я встречала раньше, имели зубы поскромнее и в целом производили значительно менее хищное впечатление.

– Хамон. Не корми серрано. Поняла?

У мухоловки не было глаз, но я почему-то отчётливо почувствовала, как она внимательно смотрит на меня, уточняя – поняла?

– Поняла! – Я бодро кивнула. – А поливать её, видимо, надо вином?

Две пары одинаковых карих глаз посмотрели на меня с одинаковым сомнением в моей адекватности.

– Шутка, – печально вздохнула я.

* * *

За окном стремительно темнело и всё ещё завывал ветер, а я сидела на кухне и грела руки чаем. Под ногами уютно сопела собака Собака. Мне казалось, Селин вытаскивает её из кармана – или где она её прячет? – только выходя на улицу, но, вернувшись домой, я застала это огромное животное под столом.

Слово «домой» по-прежнему вызывало недоумение, но я работала над собой – в конце концов, это просто слово.

Чувство дома вообще давалось мне отнюдь не бесплатно: начав жить одна, я мучительно долго привыкала к тому, что могу закрываться в ванной хоть на весь день, ставить еду в холодильнике на любую полку, есть всё подряд и спать когда хочется. Через самый густой и тёмный лес я бежала от круглосуточных мыслей о неровно заправленной постели и чашке, помытой не до первозданного блеска, – и так до конца и не добежала, поэтому «дома» бывать не любила.

А теперь я сидела на чужой кухне, на время ставшей немного моей, в полутьме пила чай, слушала собакино сопение и не думала вообще ни о чём. Венерина мухоловка, вполне довольная моим выбором хамона, умиротворённо переваривала очередной кусочек.

Не помню, когда чувствовала себя счастливее.

– Голодная?

На этот раз я даже не подпрыгнула. То есть почти не подпрыгнула, но чай совсем не разлила – тоже достойный повод для гордости.

Перед Селин я всё ещё робела, как ребёнок. С одной стороны, она выглядела сильно старше меня, красивой пожилой женщиной с аристократическими чертами. С другой – ну, она съела дохлую чайку и не блистала при этом аристократичностью. Да и её манера общения вызывала много вопросов. И как с ней вести себя в связи со всем этим – загадка.

– Нет, – улыбнулась я. – Я выпила три литра чая, и места для еды больше нет.

– Извини за вчерашнее, – вдруг сказала Селин. Звучало это вполне искренне.

– Да ничего. Это проверка какая-то? Сбегу ли я, крестясь и рыдая?

– О, приятно, что ты придумываешь мне столь утончённые мотивы. Но нет, увы, я просто была голодна. И мне стало плевать, что чердак теперь твой. Ничего личного, хлебушек.

Я понимающе кивнула. Хорошо, очень понятное объяснение. В целом, когда я хочу есть, мне тоже на остальное плевать, просто у меня обычно не бывает возможности пожирать трупы животных в чужом доме – иначе делала бы это ежедневно.

– Знаешь что? – Селин решительно села за стол напротив и бегло потрепала за ухом собаку Собаку. – Я вот чего не понимаю: ты почти не задаёшь вопросов. Почему? Тебе не интересно или всё равно?

Если Александр разговаривал по-русски с очень лёгким, но всё же заметным акцентом, то Селин говорила так, словно родилась и выросла где-то в районе Арбата.

– Мне так интересно, что скоро взорвётся голова, – честно ответила я. – Вот уже несколько недель – постоянно страшно, но очень интересно. Не представляете...

– Не представляешь.

– Не представляешь как. И вопросы я задаю часто, хотя вообще-то не люблю. Мне нравится, когда ответы приходят сами. Ну и ещё, конечно, на половину вопросов мне никто не отвечает.

А ещё я с детства знала, что вопросы – это опасно. Но этого говорить не стала.

– Кое-что меня всё-таки мучает: что за руки вчера лезли мне под дверь посреди ночи?

– Руки? – равнодушно переспросила она. – Ну, просто руки. Черви не лезли?

– Нет. – Я содрогнулась и панически оглянулась, как будто черви могли полезть прямо сейчас.

– Ну и нормально. Не обращай внимания, это дом Али, для тебя здесь безопасно.

– Почему?

– Потому что это дом Али.

Ну и что? Почему я здесь? Почему у меня так болит голова? Почему я вижу, как собака под столом то и дело куда-то исчезает?

– Ладно. – Я кивнула. – Будешь чай?

* * *

Приближение ночи пугало, и я ничего не могла с этим поделать. Сначала думала провести её на кухне, но Селин настойчиво намекнула, что не стоит. Возможно, она переживала, вдруг я выпью весь чай в доме, но что-то очень уж убедительное привиделось в выражении её лица. Поэтому я выпросила какую-то книжку на испанском, забралась под одеяло на своём чердаке и твёрдо решила читать до последней капли крови. Даже если Селин приспичит поужинать прямо у меня на голове – с места не сдвинусь.

Идея была прекрасная. Жаль, что тут же провалилась.

Во-первых, в книге снова не было букв. Моей любви к литературе наступал неотвратимый конец. Обидно: я бы скорее обменяла у судьбы что-нибудь другое на возможность видеть духов. Например, способность чувствовать неприятные запахи.

Во-вторых, я не догадалась добыть наушники. А ближе к полуночи вместо вчерашнего скрежета за дверью раздался такой нечеловеческий человеческий крик, что мои нервные клетки, старательно привыкающие к странному, встали по стойке смирно.

Потом ещё один. И ещё.

Волосы попытались сбежать с головы.

Я стиснула книгу без букв, будто она могла меня защитить, и мысленно заорала в пустоту: «Да за что вообще?!»

Как бы я ни храбрилась, это было до тошноты страшно. И непонятно: может, нужна помощь? Может, там кого-то убивают, а я сижу тут с книжкой? Но меня, наверное, не просто так просили не выходить из комнаты? Вряд ли они втайне надеялись на мой бунтарский дух.

Крики закончились так же внезапно, как начались, но шансов вернуться к чтению не появилось: их сменило шумное пыхтение за стенкой. Кто-то настойчиво дышал в щель под дверью, хрипел, сипел и шипел, как в фильмах про зомби. Я подумала и решила, что крики мне нравились больше: от новых звуков у меня безостановочно леденела кровь.

Я закуталась поплотнее в одеяло, потом на всякий случай раскуталась, чтоб не быть такой уж лёгкой добычей. Потом села, прижав колени к груди. Ничего не могла поделать со своим страхом, он не желал изгоняться рациональными объяснениями.

А потом яркая и абсолютно гениальная мысль мелькнула в голове, и я тихонько свистнула.

Собака не подвела. Огромные лапы встали на край постели, и лохматая псина вопросительно заглянула мне в глаза.

– Иди сюда, – позвала я и похлопала по одеялу рядом. Не знаю, можно ли в этом доме собакам залезать на постель, – в моём персональном углу собаки могут делать что угодно, если помогут мне не поседеть от ужаса.

Собака приняла приглашение без лишних слов и устроилась в ногах. Огромную, уютно сопящую шерстяную гору ни капли не интересовали звуки – она свернулась калачиком и мирно заснула, пока я гладила её тёплый бок.

Пыхтение за дверью затихло под утро, и почти сразу после этого собака Собака без предупреждений растворилась прямо под моей ладонью – как раз в тот момент, когда мне наконец удалось победить в битве за право хоть немного поспать.

Глава 10

Разбудил меня громкий шёпот за дверью. Звучал он гораздо приятнее, чем звуки зомби, но просыпаться от этого легче не стало.

– Оставь ты её в покое, она и так почти не спит, – яростно шептала Селин, и я чуть не заплакала от такой неожиданной заботы.

– С чего ты взяла? – шёпотом огрызался Александр. – Лезла к ней снова посреди ночи?

– Ага, конечно, «Селин, что там с девочкой?» каждый день весь сентябрь – это пожалуйста, а теперь, значит, вот так. Поняла, Али, твоё отношение.

Я открыла дверь, мучительно пытаясь продрать глаза. Они оба посмотрели на меня, как на привидение, и я сделала вывод, что выгляжу, видимо, именно так.

– Так это вам Селин обо мне докладывала, когда я чертей гоняла дома, да?

– Она была столь любезна. – Александр вежливо кивнул.

Селин всплеснула руками и, драматично закатив глаза, быстро ушла вниз. Я прислонилась гудящей головой к дверному косяку и вытащила из волос мелкий сухой листик. Как он там оказался? Хотя, судя по моему нынешнему образу жизни, это ещё лёгкий вариант. Главное – не дойти до стадии, когда в волосах я начну находить жуков.

– Я опять проспала, простите. Буду готова через десять минут.

– Если вы чувствуете себя...

– Отлично! Чувствую себя отлично! Через десять минут будет ещё лучше.

Ультра-чёрной магии экстренных сборов я научилась ещё в школе: просыпаться, приводить себя в порядок и собираться за десять минут, не приходя в сознание. Это давало мне драгоценные минуты сна, которого в нашем жестоком мире, захваченном жаворонками, на сов вечно не хватает. Я чистила зубы со скоростью машины для чистки зубов, принимала душ и одевалась одновременно. Затормозил гонку только взгляд на руки – я застыла в ужасе. Грязь вокруг ногтей, тёмные разводы на ладонях. Как?! При моей страсти мыть их сто раз в день это просто невозможно. Ещё и травинка зацепилась за кошачий ошейник на запястье. Катастрофа. Крушение моральных основ. Упадок цивилизации.

Но я не могла позволить себе экзистенциальный кризис, поэтому вскоре уже отмыла всё, до чего дотянулась, приняла максимально сверкающий для столь маленького уставшего существа вид, бодро пробежалась вниз по лестнице, закинула в каждую пасть мухоловки на подоконнике по кусочку хамона и триумфально ворвалась в зал.

– Спишь с ней?

Уверена, идеальное рабочее утро начинается именно так: как только ты появляешься из-за двери, в тебя тыкает пальцем Мисс Вселенная. Или просто волшебнойкрасоты девушка с огромными синими глазами под угольно-чёрными веерами ресниц, с кукольным носом и пшеничными волосами, собранными в многоэтажную причёску из тысячи кос и косичек. А её платье – о боже, от него у меня чуть не остановилось сердце: оно напоминало облако сахарной ваты, лёгкое и воздушное, окутывающее силуэт вуалью из тонких кружев. В лучах утреннего света оно сверкало и переливалось, как капли росы на паутинке, а узоры на корсете переплетались в сказочные орнаменты, невесомые, будто сотканные из снега и света. Я вообще готова в любую погоду носить одни только платья, и это кричало: «Красивее меня ты не встретишь никогда!»

Я, конечно, подумала, что мне послышалось: человек настолько неземной красоты просто не мог задать настолько унылый вопрос. Но, увы, со слухом у меня пока сохранялся полный порядок.

– Joder, – грустно отозвалась Селин.

Александр стоял молча, скрестив руки на груди, и я готова была поклясться, что где-то внутри него спряталась улыбка.

– Я миллион раз просила взять меня на работу, а ты что? Ты нанял эту ведьму? Она что, сожрала люстру? Какого хрена!

– Сюда все устраиваются через постель, – тоном, которым обычно успокаивают рыдающих детей, прощебетала Селин. – Я, Камилла. Собака тоже. Тебе круассан?

– Два! – взвизгнула девушка.

– Держи. Хорошего дня!

Девушка бросила на меня полный ненависти и отчаяния взгляд, такой же достался и Александру. Она схватила пакет с круассанами и покинула помещение, изо всех сил хлопнув дверью. Колокольчик протестующе звякнул.

– Я надеюсь, это была Афродита, – восторженно выпалила я.

– Эта кобыла? Муладона^[55]. Погонщики кормят мулов печеньем в форме женщины с телом осла, чтобы они от её вида не падали со скалы. Мне иногда кажется, что к нам ходят только сумасшедшие, Али.

– Во всяком случае, это весело, – без намёка на веселье заметил Александр и удалился.

А в пекарню зашёл молодой человек, которого прямо с порога принялась пожирать чёрная плесень. Я устало вздохнула, поняв, что, конечно, забыла надеть очки и не помнила, куда их подевала вчера. Пискнув: «Сейчас вернусь», убежала наверх и принялась переворачивать комнату. Переворачивать было особо нечего, у меня за пару дней не накопилось вещей, да и мебели наплакал не очень крупный кот. Я не успела заглянуть только в бачок унитаза, но очки как сквозь землю провалились.

– Что, Муладона ослепила тебя своим видом? – осведомилась Селин, с самым ехидным видом стоя в дверях. – Пойдёшь прыгать со скалы?

– Я потеряла очки, – пожаловалась я. – Не хочу смотреть на людей в плесени.

– Ну вспомни, где видела их последний раз. А хотя пошли за мной. – И она решительно двинулась вниз, а я, окутанная интригой, помчалась следом.

Остановившись у стола на кухне, где мы вчера вечером пили чай, Селин зажмурилась, прикрывая ладонями глаза. А потом посмотрела на меня и строго сказала:

– Повтори.

Я смотрела на неё, как школьница на учителя, попросившего повторить число пи до последнего знака после запятой. Встала на её место, зажмурилась, прикрыла ладонями глаза.

– Так?

– Теперь то же самое, но под ладонями открой глаза и увидь.

– Увидеть что?

– Повторяй до тех пор, пока не поймёшь что.

– Селин, а кто в зале? – вежливо поинтересовался Александр, спускаясь к нам по лестнице.

Я опустила руки. Селин выглядела немного озадаченной.

– Ты? – предположила она.

– Вернитесь, пожалуйста, на место. Этим вполне можно заниматься после закрытия.

– Конечно, а можно никогда! – согласилась Селин. – Ты вообще ничему её научить не хочешь? Можно ведь элементарным-то вещам, а?

– Искать очки?

– Вспоминать. Встаёшь на то место, с которым связано воспоминание, и вспоминаешь, – назидательно уточнила она для меня.

– Здесь не школа чародейства и волшебства, – сухо ответил он, и меня кольнуло обидой. – Когда тебе надоест учить Камиллу давать лапу, ей с этими навыками придётся как-то возвращаться к нормальной жизни.

– А если я не научу – и ты не соберёшься, – нормальная жизнь ей может и не светить. И никакая вообще. Вон твои очки.

Очки лежали рядом с тостером. Вряд ли у меня был шанс вспомнить, как они там оказались, но всё-таки немного жаль, что я и не попробовала.

Интересно, конечно, как он видит возвращение к нормальной жизни. Даже с тем скудным набором трюков, которые у меня уже есть. И что такое нормальная жизнь? И кому она нужна.

– Спасибо! – улыбнулась я Селин. – А это кто?

Я кивнула на жёлтого фарфорового утёнка, притаившегося за тостером. Он сверкнул в мою сторону маленьким чёрным глазом.

– А, – отозвалась Селин. – Это Патито. Он здесь главный.

– Главнее вас?

– Намного.

Vale, подумала я и отправилась в зал, спасать гостей и мир.

А грустить буду позже, может и поплачу.

Из зала как раз выходил мужчина, похоже, так и не дождавшийся помощи.

– Atura’t i calla^[56], – вдруг ровно произнёс Александр у меня за спиной.

На полпути к двери мужчина замер, как морская фигура, в странной, незавершённой позе.

– Gira’t^[57].

Голос Александра звучал непривычно, ещё ниже, чем всегда. Мужчина медленно обернулся. Его лицо словно сводило судорогой – он таращил глаза, щёлкал зубами, шумно втягивал носом воздух. Я вопросительно посмотрела на Александра, но тот, не оборачиваясь, продолжил:

– Posa-ho al seu lloc^[58].

Мужчина, как марионетка, не сгибая ног, прошагал к стойке, вынул из кармана стопку денег и бросил их на кассу, не переставая корчить страшные рожи.

– Gràcies. Surt^[59].

Всё той же дёрганой походкой гость быстро вышел прочь, и я подозрительно посмотрела на Александра.

– Что это было? – осторожно спросила я.

– Мы всё-таки в Барселоне, Камилла. Он вытащил деньги из кассы. Постоянно одно и то же. Но какой удачливый молодой человек – ему невероятно повезло не наткнуться на Селин.

– Она что, пожирает воров прямо в пекарне?

– Конечно нет. Селин очень быстро и с удовольствием находит, где они живут.

Он как ни в чём не бывало принялся передвигать выпечку на витрине, а вот я вдруг призадумалась.

– А со мной вы так делали?

– М?

– Ну, вы им управляли, как марионеткой. Может, и мной тоже? Может, вы вот так же заставили меня сдать вам тётину квартиру? До сих пор не могу понять, как я додумалась это сделать.

Эта параноидальная мысль вдруг крайне меня заинтересовала, а Александр, кажется, был ей несколько обескуражен.

– Идея, конечно, любопытная, но вы бы это заметили.

– А я не очень внимательная.

Я шагнула ближе и встала прямо перед ним с мрачной решимостью вывести на чистую воду.

– Покажите, как вы это делаете.

– Не советую, – встряла Селин.

– Вам это совершенно не нужно, – заверил Александр.

– Я хочу знать, пожалуйста. От этого же не умирают? По крайней мере, сразу.

– Сразу не умирают, – согласился он. – Но и счастливыми люди от этого не выглядят. Селин вон не нравится.

– Мне не нравится, – бодро подтвердила Селин.

– И всё же, покажите. Ну правда, я ведь лопну от любопытства. Пожалуйста!

– Поднимите руку, – вдруг вежливо предложил он.

Я глянула на него исподлобья. Тоже мне, маг и волшебник. А может, эти фокусы на мне и не работают. Может, как в книжках, на всех работают, а на мне нет, такая вот я уникальная и неповторимая.

– Не хочу, – с вызовом заявила я.

– Aixeca la mà^[60].

Всю левую половину тела свело болезненной судорогой, а рука взметнулась ввысь, как флаг. Я зашипела, схватилась за неё второй рукой и сжалась в комок. Уникально! И неповторимо!

– Да вы издеваетесь!

– Простите. – Он и в самом деле смотрел на меня с сожалением, а Селин молча закатила глаза.

– Не делайте так больше, – рявкнула я, обнимая пострадавшую руку.

Голова закружилась, но не от боли, а от злости вперемешку с обидой – и на эту боль, которую выпросила для себя сама, и на то, что он не хочет меня ничему учить, а планирует, похоже, аккуратно забрать у меня этот мир, полный чудес, и оставить за порогом.

Я опустилась на корточки, уперевшись спиной в стойку, и прижала лоб к коленям. Я сама этого просила. Я сильная и смелая. Мне никто не желал зла.

– Я больше так не буду, – трогательно заверил Александр за пределами моего злого шара. – Как думаете, могло это пройти незамеченным?

– Как думаете... – выдохнула я, поднимая голову.

И тут же захлопнула рот.

Александр протягивал мне оттопыренный мизинец.

– Давайте мириться. Доверяйте мне, пожалуйста. Если бы я собирался вами управлять, для начала заставил бы просыпаться вовремя.

– Qui matina, fa farina^[61], – высказалась Селин.

– Я сова, – гордо сообщила я, цепляясь мизинцем за его мизинец, и по-совиному выпучила глаза. – Однажды мы восстанем и вас, жаворонков, поработим.

– Если не проспите восстание, разумеется.

Я хотела в него чем-нибудь кинуть, но вовремя опомнилась и вместо этого просто встала, подтянувшись за его мизинец.

– А это же каталан, да? Работает только по-каталански?

Каталанский звучал для меня примерно как эльфийский – очень таинственно, совершенно непонятно. Все эти «айшо» и «адэу» – я бы вовсе и не удивилась, выяснив, что на самом деле это специальный магический язык, а все, кто говорит на нём, – древние боги.

– Просто удобнее, – разрушил он мои романтические иллюзии. – Работает как угодно. Надо показывать?

– Нет, – мрачно ответила я. – Спасибо. Это очень больно, почему?

– Ваше тело делает что-то вопреки командам от мозга – думаю, причина в этом. Но я представляю это с чужих слов, не вникал в тонкие нюансы ощущений.

– Никогда не заглядывали в воспоминания людей, которым велели поднять руку?

– Как-то в голову не приходило, – равнодушно отозвался он. – Вообще не могу сказать, что я так уж сильно интересуюсь чужими воспоминаниями.

Он склонился над витриной, поймал круассан и протянул мне.

– Хлеб интересует меня значительно больше.

* * *

Когда я в следующий раз пришла на кухню, Александр был полностью поглощён работой. В солнечных лучах, пробивающихся сквозь окно, он стоял у большого стола, усыпанного облачками муки, и замешивал тесто, как в самый первый раз, когда я оказалась здесь. И если тогда я была увлечена другими вопросами, то теперь застыла, наблюдая за этим таинственным ритуалом. Всё вокруг казалось неожиданно тёплым и уютным: кухонные принадлежности на крючках, банки со специями на полках – они выглядели так, словно готовы в любую минуту начать петь и танцевать в мюзикле. Среди этого Александру не хватало только остроконечной шляпы и, возможно, мантии с вышитыми звёздами.

Он посыпал стол мукой, а потом его руки скользили вокруг теста, как над клавишами пианино, и так бережно, будто тесто было живым существом. Он выглядел спокойным и расслабленным, словно его работа нравилась ему так же сильно, как мне нравилось за ним наблюдать.

– Почему пекарня? – спросила я, подкравшись поближе.

– Почему пекарня – что? – рассеянно ответил он, поднимая на меня глаза.

– Почему у вас пекарня? Не магазин цветов, не ветклиника, не аптека, не наркопритон в конце концов?

– Думаете, наркопритон – более прибыльный бизнес?

– Ничего не исключаю. – Я пожала плечами.

– Не знаю, какой может быть ответ, кроме очевидного: я люблю выпечку. Когда из муки, воды, масла и дрожжей получается хлеб – это каждый раз немного чудо. И немного искусство. Мир вообще удивительный, я вам уже говорил.

– Странно, что мир удивителен для вас.

– А что, мне теперь и удивляться нельзя? – Он глянул на меня с укором. – Вы настойчиво пытаетесь лишить меня прав на все радости жизни, что я вам сделал?

– Просто слишком сильно поражаете своим существованием, – призналась я. – Вокруг меня привычный мир за последнее время стал чересчур непривычным. Но мне нравится. И ваш хлеб, и печенье, и булки. И круассаны ваши космические. Иногда даже визжать хочется.

– Визжите, если хочется. За визг в этом доме не осуждают.

«Да, – мысленно вздохнула я. – Судя по звукам, наполняющим его по ночам, здесь не осуждают никакие формы самовыражения».

– Я пеку хлеб, – вдруг спокойно добавил Александр, бережно скатывая тесто в ладонях, – чтобы мир не забывал, что я существую.

Я моргнула.

– Что?

– Так или иначе, всё, что я делаю, остаётся. В чужих руках, в чужих домах, в чужих воспоминаниях. Память – самое надёжное бессмертие.

Внутри что-то дрогнуло, и я растерялась, вцепившись в край фартука. То ли от смысла его слов, то ли от того, что он действительно ответил – не отшутился, не промолчал, не сделал вид, будто меня тут нет.

– Так торжественно, что я чуть не подавилась, – сообщила Селин, заходя в кухню, и откусила большой кусок багета. Багет – не животное, но даже его она кусала кровожадно.

– А если что-то не продано, куда вы это деваете? – ввернула я, чтобы сбить градус неловкости.

Александр молча кивнул на Селин. Она тут же лучезарно улыбнулась в ответ.

– Но ничто не сравнится с дохлой чайкой, да? – заботливо уточнил он.

– Завидуй молча, – отозвалась она.

* * *

Проводив последнего гостя и заперев дверь, Селин внезапно сунула мне в руки солидных размеров сэндвич и агрессивно сказала прямо в лицо:

– Идём гулять.

Я немного удивилась, но спорить не стала: гулять – значит гулять. Может, Собака – это её предыдущий интерн, который отказался от прогулки. К тому же я всегда хочу гулять, и вообще, я в душе голубь, а значит, меня нужно кормить хлебом и почаще выпускать на волю.

Эта прогулка оказалась меньше похожа на марафон, Селин не неслась как угорелая, собака успевала любопытно обнюхивать каждый столбик, а я наконец-то оделась по погоде и была открыта к любым перемещениям. Мы обошли, кажется, весь Сант-Жерваси вдоль и поперёк, почти молча, и это меня тоже устраивало – я созерцала столько башенок, балкончиков и попугаев, сколько могло поместиться в моей голове, не отвлекаясь на лишнюю информацию.

Шурша листьями под ногами, я в очередной раз поражалась: у меня ни на секунду не возникло желания хоть что-то сфотографировать, будто внутренний фотограф умер, пока мы с ним перемещались в Барселону. Хотя он, кажется, сделал это ещё раньше – ни одного кадра с турецкими горами и даже с черепашками у меня также не сохранилось.

– Хочешь нормальный вид на Барселону, хлебушек? – спросила Селин через какое-то время, и это опять прозвучало как угроза. Не исключено, что по версии Селин самый нормальный вид на Барселону – из могилы.

– Хочу, – отважно призналась я.

– Значит, идём домой, – совершенно нелогично заявила она. Где там может быть такой уж хороший вид, пусть и с террасы на крыше? Но Селин – босс, даже если это просто странный повод заманить меня домой обманом.

Мы вернулись в пекарню, вошли, не пряча никуда собаку и отпустив её с поводка, Селин решительно прошагала через зал, кухню и вверх по лестнице, мы с собакой не отставали. Оставив позади дверь в свою спальню, я совсем уже уверилась, что смотреть на Барселону мы собираемся с крыши, а потом Селин толкнула дверь – и до меня дошло.

Мы стояли так высоко, что Барселона рассыпалась внизу мозаикой, сверкая крышами, дорогами и тенистыми аллеями. Её зелёные холмы, готические шпили и крошечные балконы с бельём выглядели так, будто их кто-то тщательно вырезал из бумаги и сложил в этот странный живой макет.

Под ногами были камни, вокруг – сосны, за спинами – высокий металлический крест, наверху – ярко-синее небо. И никакой террасы. И, что особенно тревожно, никаких дверей.

Селин посмотрела на меня с выражением, которое можно было бы назвать гордостью, если бы в нём не было столько злорадства. Думаю, моя реакция оправдала все её ожидания.

– Как?.. – только и смогла пискнуть я.

– Скажем так: у нас с пространством сложные отношения.

– Это иллюзия?

– Нет.

– Магия?

– Нет.

– Тогда что?

Селин глубоко вздохнула, широко раскидывая руки, как будто пыталась впитать всем телом солнечный свет.

– Это Барселона, – сообщила она.

И мне показалось, что в её словах любви было чуточку больше, чем насмешки.

– Спасибо, – выдохнула я.

– Пожалуйста. – Она оскалилась так, словно это «пожалуйста» могло укусить. – Ожидания оправданы? Или стоило подняться выше?

– Выше уже стратосфера, – пробормотала я. – Я думала, у вас на крыше терраса. Но она, оказывается, очень... большая.

– Жаль, конечно, что без бассейна. Но ничего, он есть внизу.

Я не могла подобрать слов. Это по-прежнему казалось как-то чересчур, но я старалась изо всех сил, чтобы такая прогулка уместилась как-нибудь в моей голове.

Прерывая душевные терзания, справа что-то хрустнуло, и мы втроём синхронно обернулись. С тропинки среди деревьев на нас томно взирал высокий молодой мужчина – черноволосый, черноглазый, с острыми скулами и прямым тонким носом. Я с лёгкой завистью оглядела его пальто – длинное, бледно-оранжевое, стильное до невозможности.

Он мог бы идти своей дорогой, на подиум или коммерческую фотосессию, но, учитывая ярко-жёлтые глаза с вертикальными зрачками, как у рептилии, шансы, что он так поступит, были минимальны.

Копыта на ногах также добавляли некоторую изюминку.

Собака медленно поднялась и встала прямо перед нами.

– Гулей видела когда-нибудь? – жизнерадостно спросила Селин. Ветер легкомысленно раздул её кудряшки.

– Что? – моргнула я.

– Больше не ходи одна, – невпопад добавила она.

Я растерялась окончательно.

Мужчина склонил голову, глядя на собаку с неожиданным интересом и почему-то с нежностью.

– Скажи, – проговорил он, медленно приближаясь, мягким, текучим голосом – словно ветер толкал к берегу волны, – ты тоже видишь свои лапы, только когда смотришь вниз? Или они есть всегда? А если ты ляжешь на спину, они исчезнут или останутся висеть в воздухе?

Собака моргнула.

Я моргнула и быстро покосилась на Селин. Она стояла рядом, невозмутимо сложив руки на груди, как собаковод, терпеливо ожидающий, пока его пёс обнюхает всех друзей на площадке под проливным дождём в пять утра.

Мужчина продолжал ждать ответа, но собака Собака молчала, медленно виляя хвостом.

– Да, понимаю. – Он кивнул, будто что-то услышав. – Ужасно, когда лишние конечности появляются без спроса. У меня так с руками случилось однажды.

Он присел на корточки, и теперь Собака смотрела на него сверху вниз.

– А ещё мне рассказывали, – прошептал мужчина, – что если ночью оставить ложку под подушкой, то сны становятся металлическими. Не уверен, правда ли это, но однажды я проснулся с куском рельсы в руке.

Собака помахала хвостом интенсивнее. Она выглядела немного озадаченной, но в целом не слишком взволнованной. Я больше не моргала, потому что забыла, как это делается.

– Чувствуешь, как под землёй кто-то шевелится? – продолжал он. – Как спящие перекатываются в своих каменных кроватях? Они всегда ворочаются, когда ты рядом?

Собака молчала, но он упрямо ждал ответа, склоняясь ниже.

– Какую ты поёшь песню, когда они слушают? Ты думаешь, они понимают слова? Или им просто нравится звук твоего дыхания?

Собака молчала, только хвост её двинулся чуть быстрее.

– Или, может, ты тоже их слышишь? Может, они тебе шепчут? – Мужчина придвинулся ближе и протянул ладонь к Собакиной морде. – Ну же, скажи, о чём они мечтают.

– Что происходит? – одними губами спросила я у Селин.

Очевидно, получилось слишком громко.

Мужчина резко встал. Глаза его сузились до тонких, как лезвия, щёлок, и прежде чем я сообразила, что происходит, он дёрнулся вперёд – и вцепился рукой мне в горло.

Всё так же не успевая подумать, я резко схватила за горло его самого, кажется, немного этим удивив. Хватка его на мгновение ослабла. Я в жизни ни с кем не дралась, но настолько машинально изо всех сил пнула его ногой в живот, будто делала это с рождения три раза в неделю.

И вложила в удар всю ненависть к непрошенным прикосновениям, накопленную за долгие годы.

Это было бы как в кино, если бы он отлетел на десяток метров назад. Но я всё же не бог весть какой Сабзиро, поэтому довольствовалась и парой его шагов, на которые он отступил – и парой моих шагов, добавивших дистанции.

И тогда, не дожидаясь продолжения, Селин зашипела.

Я подозревала, что она всегда с трудом сдерживается, но всё равно это оказалось эффектно. Не просто звук, а настоящее, животное, протяжное, вибрирующее шипение, от которого мелкие волоски на руках встали дыбом.

Мужчина отклонился назад, не спеша, лениво, но уголки губ его приподнялись в тонкой, опасной ухмылке. И он ответил ей – низким, утробным рычанием. Оно началось глубоко в груди, раскатилось как гром, почти беззвучный, но ощутимый кожей.

А потом без всяких предупреждений собака Собака прыгнула. Большая, мягкая, добродушная, она одним лёгким прыжком настигла противника – тот отшатнулся, но было поздно. Собака просто встала на него, сбив с ног, и прижала к земле, нависая сверху. Она не кусала – положила передние лапы ему на грудь и пристально посмотрела в лицо.

Мужчина замер. Попытался рычать, но получилось неубедительно. Он выдохнул – коротко, почти жалобно – и откинул голову. Его глаза на миг стали почти обычными, человеческими, растерянными и немного обиженными.

Селин снова зашипела, но теперь тихо, с оттенком презрения.

Собака вильнула хвостом, медленно, сообщая, что разговор окончен, убрала лапы с его груди и отошла в сторону. Мужчина поднялся на ноги, небрежно отряхивая пыль со своего возмутительно стильного пальто, и с укором сказал, глядя собаке в глаза:

– Ты знаешь, что бывает, если три раза подряд сказать «мандарин» перед зеркалом? Правильно. Ничего. А если четыре? Никто не знает, потому что никто не осмелился.

Он сделал пару шагов назад, затем ещё. На секунду его силуэт задрожал, словно через него прорывался воздух.

А потом он просто исчез.

Я требовательно глянула на Селин. Она выглядела довольной.

– Что смотришь?

– Почему всем непременно нужно схватить меня за горло?

– Думаешь, Али просто так тебя из кухни не хотел выпускать?

– Ты рассказывала, будто просто так.

– Ага, конечно, он же у нас дурачок.

Собака подошла и ткнулась носом мне в руку. Я, как загипнотизированная, погладила её по лохматой голове, а потом села на корточки и обняла за шею. Что ты за собака, собака?

Впрочем, какая уже разница.

– И всё-таки нельзя ли чуть больше уважения? – поинтересовалась я. – Что я ему сделала?

Руки предательски тряслись, а на горле грязным пятном осталось мерзкое ощущение чужой хватки – я гладила шею холодными пальцами, безуспешно стараясь от него избавиться.

А ещё думала: «Боже мой, я ударила человека» – и леденела от этой мысли. Я никогда не поднимала ни на кого руку, и уж тем более ногу, как это вообще?!

– Ничего не надо делать, так будет всегда. Учись защищаться, хлебушек. Ну или иди запирайся в башне, расчёсывай волосы, жди принца.

– Мне тогда нужен хамелеон, – мрачно пробормотала я.

– И сковородка, – подтвердила Селин.

– Погоди, – спохватилась я, рассеянно поглаживая собаку Собаку по широкой спине. – Ты сказала «гуль»? Гули же вроде арабские, а не испанские.

– А Попобава, по-твоему, ест паэлью и болеет за «Барсу»? Прибыла услаждать наш взор из Танзании. Мы в Барселоне, здесь можно встретить хоть Али, хоть Чупакабру.

– А он...

– Или меня, – перебила Селин.

Я открыла рот, потом закрыла. Потом открыла снова.

– А ты...

– И я импортная, – вздохнула она. – Как манго в «Меркадоне». Давай-ка вот что, покажу тебе фокус на случай встречи с такими ребятами. Или с любыми другими неприятными ребятами. Чтобы ты всегда могла уйти с надоевшей вечеринки. А Али пусть дальше думает, что тебе ничего уметь не обязательно, будто ты тупая золотая рыбка. Или будто это тебе помешает в будущем спокойно работать бухгалтером – или кем там ты мечтаешь работать.

Мне было приятно, что Селин разделяет моё мироощущение, и что тупой рыбой меня не считает – тоже приятно. Но что меня в будущем видят работающей бухгалтером – неприятно.

Правда, сама я, окажись сейчас на собеседовании пред лицом классического вопроса «Кем вы видите себя через пять лет», скорее всего, стала бы истерически смеяться, потом плакать, а потом убежала бы прочь.

Примерно так и поступила на последнем собеседовании.

Селин быстро огляделась; я подумала, что она двигается совсем как большая хищная птица, так же резко и всегда немного нервно – полная противоположность мягким движениям Александра. Выбрав подходящее дерево, она сунула мне в руки собакин поводок, скомандовала «смотри» и шагнула в тень от ветвей.

– Вообще ничего сложного, – сообщила она у меня из-за спины. Я обернулась – Селин стояла под другим деревом, в его густой тени. – Уйти можно откуда угодно, если знаешь, куда хочешь прийти.

– Вообще ничего сложного, – рассеянно подтвердила я. – Селин, я, конечно, всё понимаю, но я человек. Вроде. Я, ну, не совсем как ты. Не думаю, что перемещение через тень – такой уж лёгкий фокус.

– Что за чушь ты несёшь? Иди и делай. Надеюсь, следующая твоя фраза будет не о том, что я хренов демон, а ты принцесса, поэтому ни в какую тень ты не пойдёшь.

– Ты не...

– Иди. Можешь мне на слово поверить: это тот навык, который стоило бы освоить до того, как начнёшь напускать на людей их же кошмары.

Я потрогала носком ботинка тень – ничего особенного. Шагнула в неё, зажмурившись, открыла глаза. Ничего не произошло. Селин, сложив руки на груди, взирала на меня, как тренер на подающую надежды ученицу.

– Что это за лицо печальное? Пробуй ещё!

Я вышла из тени и вошла обратно. Мимо прошагала милая пара – глаза их, как ни странно, выглядели нормально, копыт не наблюдалось, и смотрели они на нас с любопытством. Интересно, как прохожие станут смотреть, если у меня всё-таки получится этот фокус?

– Селин, я бездарность, – констатировала я через несколько минут, попробовав и так, и этак, чувствуя себя всё глупее с каждой попыткой. Ожидала увидеть на её лице разочарование, а увидела умиление, словно я щенок, который учится давать лапу, просто пока не слишком сообразительный, и где у него лапы – не до конца понимает.

– Когда надо будет – сделаешь, – сообщила она. – И вспоминать тоже, когда надо будет, научишься. Только не ной. И не заблудись.

Не ныть и не заблудиться. Звучит как достойный план на ближайшие пять лет.

* * *

То ли двери обратно в пекарню на горе не было, то ли Селин не захотела ей воспользоваться. Так или иначе, назад мы шли пешком, а за нами с Тибидабо приглядывал Храм Святого Сердца. Ну, и собака, конечно. В голове отчаянно варился этот день и эта ночь, этот дом, и этот зал, и эта кухня, и эта прогулка на эту гору, и эта встреча с этим человеком, который на самом деле вовсе и не человек.

Это немного сводило с ума, как бы я ни старалась доказать себе, будто на фоне предыдущих дней сегодняшний ещё ничего. И голова к возвращению домой болела так, что я просто вежливо поблагодарила Селин за прогулку, поднялась в свою спальню на автопилоте, легла лицом в подушку и второй подушкой накрылась сверху.

Но остановиться уже не могла: строила мысленно пирамиду из всех происшествий, новостей, фактов, лиц, кошмаров, разговоров и ощущений. Среди этого стабильной казалась только головная боль, прогрызающая дорогу от шеи прямо в глаза, и пульсирующая нелепая мысль: «Я его ударила». Остальное наваливалось друг на друга гигантской, необъятной кучей выше неба. Казалось, я всё-таки дошла до ручки и сломалась, потому что конца и края этому не видела.

И если я вернулась домой с сильной головной болью, то через час мучений среди подушек она стала просто невыносимой. Голову распирало и разрывало, жгло изнутри и кололо гвоздями. Я думала сходить вниз и попросить таблетку, совсем чуть-чуть побыть сильной – и всё, но сделать ничего не могла, потому что боль захватила меня целиком. Я перекатывалась по постели с боку на бок, пытаясь найти прохладное место, чтобы прижаться к нему лбом, но легче становилось лишь на секунду, и орудия пыток вонзались в голову с удвоенным энтузиазмом.

Собрав остатки сил, я заставила себя встать с постели и сделать шаг к двери, но мой подвиг тут же провалился. В глазах потемнело, их сдавило тисками, я рухнула на колени и прижалась лбом к полу в поисках прохлады. Пожар в голове стал сильнее, и я уже с трудом соображала, где здесь стены, где потолок, где я сама, я не видела почти ничего, кроме пляшущих кругов света. Попыталась закричать, а получился жалкий беспомощный стон.

Но его оказалось достаточно.

В моём коконе боли появилось что-то ещё – тонкая холодная ладонь на пылающем затылке и невыносимо резкий крик:

– Али!

Всё ощущалось как через толстое одеяло: его быстрые шаги по лестнице, её попытки разжать мои пальцы, вцепившиеся в мои же волосы, тихий голос:

– Камилла, вы меня слышите?

Я попробовала ответить, но снова застонала. Александр, видимо, воспринял это как «да», потому что почти шёпотом произнёс:

– Не бойтесь. – И тихо бросил Селин: – Выйди.

А я уже не могла бояться, я вообще не чувствовала ничего, кроме боли – и ещё холода, от которого меня трясло, будто температура в комнате вдруг упала ниже нуля. Ещё одна волна – и через неё я как-то поняла, что Александр укладывает меня головой на свои колени. Было слишком светло, и от этого ещё больнее; я попробовала вырваться, спрятать лицо, но сил не осталось даже чтобы отвернуться. Сжалась в комок, пытаясь отыскать где-то внутри хоть небольшой островок покоя, но нашлись только гвозди, огонь и тяжёлый кузнечный молот.

Тёплая рука легла на мой лоб. Прикрыла глаза. Ладони на макушке. На затылке. На ушах. На висках. Боль штормовыми волнами захлёстывала снова и снова, я тихо беспомощно хныкала, пытаясь схватиться за голову, но он аккуратно убирал мои руки. Ладони на глазах. На макушке. На лбу. На ушах. Я крутила головой, уворачиваясь от прикосновений, всё это казалось невыносимым, и тепло – тоже, остаток разума нашёптывал, что мог бы помочь холод, но холоднее быть просто не могло.

Отчаявшись отбиться от тёплых прикосновений, я стала следить за их перемещениями, и так увлеклась, что даже не сразу поняла, когда исчезла ржавая проволока, стягивающая виски петлёй. От неожиданности я не решалась пошевелиться, и дышать не решалась – а если она вернётся? Мысленно досчитала до двадцати – и снова почувствовала своё тело, попробовала расслабить сведённые судорогой мышцы, вернуть нормальное дыхание.

– Я умерла? – прошептала я наконец. Осторожно открыла глаза – потолок, лампа, одинокая мошка летает кругами. Чувствовала себя как наутро после корпоратива, только с непривычной лёгкостью и пустотой в голове.

Тёплые руки отпустили мои виски.

– Нет.

Голос звучал очень странно. Настолько странно, что я решилась подняться и узнать почему.

Александр сидел на полу, опустив ладони на колени и прикрыв глаза, с прямой спиной и абсолютно безжизненным лицом. Он выглядел как чёрно-белый рисунок посреди комнаты, и эта картина напугала меня, пожалуй, даже сильнее, чем перспектива умереть прямо на полу.

– Вы чего? – неловко прошептала я. – Вам больно?

– Пройдёт.

Сердце как будто опустилось в кипяток. Я в ту же секунду без всяких вопросов прекрасно поняла, что именно он сделал. И ещё – что теперь мне оставалось только сидеть, смотреть и ждать.

Пальцы сами стиснулись до хруста, ногти впились в ладони. Я похолодела, представив на секунду, каким огнём полыхает мир за его закрытыми веками.

– Тихо лапкой тронет кошка, – прошептала я, бережно прикасаясь к его голове дрожащей рукой. – Потерпи совсем немножко... Я не сошла с ума. Мне бабушка так говорила, когда я болела.

Александр молчал и не шевелился, только медленно и глубоко дышал, делая пугающе большие паузы между вдохами и выдохами. Я сидела рядом и гладила его голову, не понимая даже, чувствует ли он вообще что-нибудь. От каждого прикосновения ладонь кололо крохотными иголками – а вдруг так можно почувствовать чужую боль?

Или только мою боль в его голове?

Я пыталась уловить это чувство, зацепиться за него, притянуть, но это скорее походило на игру в доктора в детском саду, и я только дико на себя злилась за бесполезность.

Кажется, мы просидели так целое тысячелетие. Мёртвую тишину нарушали только редкие приглушённые звуки с улицы и моё лихорадочно колотящееся сердце. Я боялась сдвинуться с места и уговаривала себя, что отсутствие новостей – тоже хорошие новости, а он ведь сказал – пройдёт, значит, нужно подождать. Осторожно гладила мягкие тёмные волосы и ждала ещё немножко и ещё немножко – пока наконец, мучительно вглядываясь в его лицо, не увидела, что оно уже меньше напоминает цветом потолок – и иголки почти не кололи ладони. Александр открыл глаза с огромными чёрными зрачками, и я тут же отдёрнула руку.

– Ну нет, – сказал он ровно, своим обычным голосом, и с сердца упала настолько огромная глыба, что я едва сдержала слёзы. – Так не пойдёт.

– Что? – смутилась я.

– Что у вас с головой?

– Ну... Она болит иногда. На самом деле почти всегда последние дни. Или недели. Но я сплю плохо – наверное, поэтому.

– Она у вас вот так болит всегда?

– Нет, конечно. Я бы умерла.

Александр рассеянно потёр глаза и поднялся с пола, я машинально встала за ним – комната слегка вращалась, но в целом всё было сносно.

– Что-то не так, – проговорил он, глядя в окно. Он медленно моргал, как человек, который не до конца проснулся.

– Вы правда... ну... это сейчас чувствовали?

– Ничего страшного.

– Простите меня, я...

– Камилла, я взрослый мальчик, не нужно за меня волноваться. Если бы я переживал из-за неприятных ощущений, просто бросил бы вас на полу умирать.

– А мне всё равно, взрослый вы мальчик или нет, вам было очень больно! – Мне захотелось его как следует встряхнуть, но я вовремя вспомнила, что для такого мы недостаточно близкие друзья. – Это в детстве я думала, что с возрастом боль чувствуется иначе; а всё точно так же, и если вам было так же больно, как мне, – да, Александр, это меня волнует!

– Я понимаю, что вы испугались. – Он рассеянно провёл ладонью по шее. – Всё хорошо. Всё прошло. Надеюсь, и вы чувствуете себя лучше.

– Научите меня так же, – взмолилась я. – Невыносимо просто сидеть и смотреть.

– Это абсолютно невозможно.

– Да почему!

– Послушайте меня. – Он остановил блуждающий взгляд на моих глазах, и я замерла, захлебнувшись возмущением. – Во-первых, в отличие от «так же», добрые слова вашей бабушки точно не убьют ни вас, ни кого-то ещё.

Мои уши в ответ мгновенно вспыхнули, как два факела.

– Во-вторых, меня сейчас волнует другое. Такой боли быть не должно. Прямо перебор. Есть ли что-то, о чём вы мне не рассказывали?

Я растерялась. Да что я могла не рассказать? Как голая перед ним.

И когда я, кстати, успела до этого докатиться?

– Подумайте, хорошо? Может, непонятные сны или загадочные видения, которым вы решили не придавать значения. Люди какие-нибудь странные. Кроме нас с Селин.

Забравшись на кровать с ногами и обняв колени, я задумалась. Последнее время все вокруг странные. Александр с Селин, может, даже не в первой тройке рейтинга странности. Загадочные видения – с ними понятно вроде, не так уж загадочно и теперь довольно обыденно. А сны мне вообще не снятся, очень давно. Я так и не вспомнила, когда видела последний.

– Это нормально – не помнить сны. – Александр пожал плечами, а мне навязчиво казалось, что даже это он делает как-то неправильно, как будто что-то с ним всё ещё не так. – Многие люди их в принципе не запоминают.

– Да, но когда-то они снились каждую ночь. Хотя, может, и к лучшему, что больше не снятся.

Александр всё смотрел в окно, а я смотрела на него, не отрываясь и умирая от тревоги. Не могла объяснить себе, что так сводит с ума на этот раз, ведь вот он, стоит, целый и невредимый, совершенно умиротворённый. А потом сказала:

– Мне очень нужно, чтобы вы сделали одну вещь.

Он заинтригованно глянул на меня.

– Мне нужно, чтобы вы стояли на месте и не шевелились. Пожалуйста.

– Хорошо, – осторожно ответил он.

Не знаю, что он в этот момент представил, но я торопливо, чтобы не передумать, спрыгнула с кровати, подошла к нему, замерла на секунду под любопытным взглядом – а потом обняла, как очень давно хотела – и как не делала никогда и ни с кем.

Мне показалось, что сердце в этот момент заняло меня полностью, что, кроме него, никакой Камиллы больше нет.

Настоящий, тёплый, живой. Я чувствовала, как ровно и глубоко он дышит, как гулко стучит его сердце, как он пахнет гвоздикой и кардамоном. Закрыв глаза, прижалась щекой к его плечу и изо всех сил постаралась запомнить это огромное, переполняющее тепло – и прикосновение моих рук к его спине. Он стоял неподвижно, как я и попросила, а в моей лёгкой и пустой голове, разгоняя тревогу, танцевал ветер.

Это заняло две секунды.

А потом я шагнула назад и, не глядя ему в лицо, сказала скороговоркой:

– Я пойду прогуляюсь – надеюсь, не умру в ближайший час.

И бесстрашно сбежала.

* * *

Я, конечно, далеко не ушла. Села на автобусной остановке у пекарни, закутавшись в пальто, дышала прохладным вечерним воздухом, наблюдала, как мимо пролетают машины, проходят люди, пробегают собаки. Обычный человеческий день обычной человеческой жизни. А с моей что творится? Когда она успела стать такой интересной?

Надо всё-таки взять себя в руки и, по возможности, не умереть. И никого не убить. Было бы обидно настолько нелепо потратить доставшиеся мне чудеса. Что за чушь: тебе показывают целый новый мир и кормят круассанами, а ты ложишься умирать на полу своей спальни в волшебной пекарне.

Голова ещё эта.

И ещё эта дурацкая иррациональная тревога за того, чьё тепло я так бережно прятала под пальто.

Я прокралась домой, чувствуя себя ниндзя и стараясь не издавать ни единого шороха. Нырнула под одеяло и успела только подумать, что не буду сегодня ничего бояться, как бы громко ни стонали в коридоре неведомые голоса.

* * *

В комнате душно и пахнет пылью. Везде старомодная мебель из красного дерева, очень мрачно, и солнце за окном не спасает атмосферу.

Смотрю по сторонам – тут и диван, и книжный шкаф, и широкий стол посреди комнаты. Не могу разглядеть, что там, на столе, подхожу ближе, но идти тяжело, ноги огромные и мягкие. Пробираюсь, как через снежные заносы, моргаю и приглядываюсь.

От увиденного перехватывает дыхание: на столе лежит изуродованное тело, залитое кровью. И всё вокруг в крови, её невозможное количество. Я пытаюсь попятиться, но не выходит. У человека нет глаз, руки вывернуты под немыслимым углом, живот разрезан снизу доверху. Я хочу зажмуриться, но не могу.

Я хочу закричать, но не могу.

– Камилла, проснись. Пожалуйста, проснись.

Я не вижу, кто говорит. Хочу повернуться, но не могу. Хочу проснуться, но не могу – что это вообще значит, в каком смысле проснуться?

– Камилла, проснись.

Растрёпанная и строгая рыжая девушка появляется с противоположной стороны стола. Смотрит на меня в упор, говорит пугающе серьёзно:

– Ты прямо сейчас должна проснуться.

– Тут человек, – отвечаю я первое, что приходит в голову. Девушка оказывается совсем рядом, берёт меня за руку, сжимает её и повторяет громче и настойчивее:

– Просыпайся, Камилла. Тебе снится очень плохой сон, детка. Посмотри вокруг: тебе обязательно нужно проснуться, чтобы это закончилось.

– То, что я опаздываю, не означает, что я проспала, – сообщаю я.

Отбираю у неё руку и снова замечаю тело. Страх накрывает, словно каменная плита: господи, тут мёртвый человек, сколько крови, как такое возможно, что мне делать?

– Камилла, проснись! – кричит девушка.

Чего она от меня хочет?

Надо уходить, думаю я. Нужно просто уйти. Рядом как раз есть дверь, я выйду, и это закончится. Дверь выглядит странно, конечно: зачем чёрная дверь в этом интерьере, полном красного дерева? Но какая разница? Здесь мёртвый человек, у него нет глаз, вокруг море крови, мне страшно до дрожи.

– Камилла, нет!

Не нет, а да.

Толкаю дверь и шагаю вперёд.

Глава 11

Просыпаться стоя мне уже доводилось. Я удивилась, наверное, всего на секунду, а потом собралась и решила испугаться позже.

Но сразу передумала. Нет, сейчас самое время.

Я стояла посреди комнаты со странным старомодным интерьером: как на складе мебели из красного дерева, вычурной и мрачной. Плотный воздух наполняли запахи старых вещей и пыли, а прямо передо мной на широком деревянном столе лежало изуродованное тело пожилого мужчины. Его руки были неестественно вывернуты, будто кто-то пытался согнуть их под невообразимыми углами. На месте его глаз зияли тёмные кровавые дыры, а там, где живот, всеми оттенками красного переливалось сплошное чудовищное месиво.

Ни один кошмар, ни один фильм ужасов не мог подготовить меня к этому. Я даже представить не смогла бы подобное, если бы возникла такая необходимость.

Подавив острое желание изо всех сил заорать, я попятилась и упёрлась спиной в холодную стену. В комнате я была одна, вокруг стояла густая, тяжёлая тишина, от которой хотелось бежать прочь, и я не могла заставить себя оторвать взгляд от стола, где на потемневшем дереве багровыми кляксами расползалась кровь, медленно, мучительно вязко капая на пол.

Я вдруг совершенно некстати вспомнила, что почти такой же звук издавал горячий шоколад, который я выпросила у мамы, когда мне было восемь или девять лет. Он оказался слишком горячим, а бумажный стаканчик – слишком мягким, и густое озеро тяжёлыми каплями стекало со стола на пол. И было мне почти так же страшно, как сейчас, и шрам над бровью заставил запомнить тот день так же хорошо, как, видимо, я запомню сегодняшний.

Я села бы на пол, но там меня ждала кровь. Вообще везде меня ждала кровь, она была повсюду, заполняя каждый уголок комнаты и моего сознания. Казалось, что её запах пропитал воздух. Голова закружилась, и я закрыла глаза, но сразу открыла: стоять вот так в комнате с трупом – слишком безумная роскошь.

Если оставить вопрос «Как я здесь оказалась?», на который вряд ли кто-то ответит, и перейти сразу к практической части, первый вариант – звать на помощь. В комнате есть окно, за окном светит солнце, но чем всё кончится, если я подойду и крикну? Сколько лет в тюрьме я проведу, не сумев объяснить, что забыла на месте убийства?

Дверь, конечно, тоже есть. Будет здорово её открыть и, скажем, встретиться с тем, кто вырезал человеку глаза.

Кровь, кровь, кровь, везде кровь. Абсолютно везде – липкая, тёмная, живая. Ничего нельзя трогать. И ходить нельзя. Господи, это мёртвый человек. Что у него с руками? Что мне вообще делать?

В отчаянии я тихонько свистнула. Порыв нелепый и бессмысленный – я сама не понимаю, где нахожусь, но точно не дома, с чего вдруг Собаке мчаться мне на помощь? И как вообще в этом дерьме может помочь Собака?

Ужас похлопывал меня по плечу, как верный спутник, нашёптывая на ухо мысли, каждая из которых прерывалась, стоило взгляду упасть на мёртвое тело. Что мне делать?

– Селин, – позвала я шёпотом. Если она откуда-то знала, что я крушу свою квартиру, может, и сейчас знает, что я стою над изрезанным трупом, – понятия не имею, как работает её детектор жизненных трудностей. – Селин, Селин, Селин. Пожалуйста, Селин, спаси меня.

Никакой Селин. Только труп, кровь и я.

Я приросла к полу, не в силах придумать ни одного решения. Хотя я ведь привыкла решать проблемы, решение проблем – это практически моё хобби.

Решай, Камилла.

Да что мне, на метле улететь отсюда? И отсюда – это откуда? И куда? Как я сюда попала? Я вообще ещё в Барселоне?

Что мне делать?

Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько одинокой и загнанной в угол, абсолютно потерянной. Стояла, обняв себя, грызла губы и смотрела на кровавые озёра, желая проснуться.

И вдруг в голове всплыл голос Селин, звучащий так отчётливо, будто она стояла у меня за спиной: «Уйти можно откуда угодно, если знаешь, куда хочешь прийти».

Не бог весть какая философия – но отличное практическое задание.

Я оторвалась от стенки, выискивая на ходу островки пола, не тронутые кровью, и добралась до угла, в который отбрасывал тень огромный мрачный шкаф. Подумала: интересно, а может ли быть как с телепортацией – что уйдёт один человек, а придёт другой?

Потом подумала – совершенно точно может быть, что ты отправишься в тюрьму или сразу в ад.

На границе тени я остановилась и судорожно вдохнула. Показалось, это как шагать в озеро нефти – сразу хочется запастись кислородом. И на этот раз я была готова пробовать столько раз, сколько понадобится, раз Селин утверждает, что это в принципе возможно.

Я прикоснулась пальцами к тени. Ничего не почувствовала, конечно, но вдруг подумала, что тень похожа на мутную воду, куда ныряешь и выныриваешь в другом месте. А ещё она похожа на занавес, очень давно висевший у меня дома, – тонкую вуаль из бисерин на верёвочках, прикрывавшую дверной проём. Я представила, что тень – это дверь. Представила, как шагаю в неё – и тело обволакивает мрак.

Я обернулась: труп никуда не делся, кровь никуда не делась, а вот к солнцу подкрадывались облака, угрожая забрать спасительный источник тени.

Я зажмурилась, слыша, как сердце стучит на всю комнату. Из меня так себе колдунья, и явно не фея, и точно не богиня, и шанс у меня один на миллион. Зато, если получится, я смогу похвастаться Александру.

Вдохнула поглубже и шагнула, распахнула занавес, нырнула в воду – и погрузилась в кромешную тьму.

* * *

Приземлилась, как кошка, на все четыре лапы. Только кошка не разбивает себе при этом колени. И ладони себе кошка не стёсывает о мостовую. И ногу не подворачивает никакая нормальная кошка – такую, как я, с позором исключили бы из кошек.

«Но, – вяло подумала я, – приняли бы в Хогвартс».

Встала, борясь с тошнотой, выбралась из тени от автобусной остановки и дохромала до знакомой двери. Живот сжался в ледяной комок, но я силой мысли заставляла его растаять. Сделала вдох, другой, чтобы убедить тело: всё закончилось. Думала, что, наверное, нужно радоваться, но не получалось: похоже, в крови по пути резко закончился страх, остался только ужас.

Когда я заявилась в зал, Александр и Селин, до того оживлённо о чём-то пререкавшиеся, резко замолкли и уставились на меня.

Хромая, растрёпанная, с разбитыми коленками и вытаращенными глазами, я, должно быть, не совсем походила на идеального сотрудника. Они ведь наверняка решили дать мне поспать сегодня и вовсе не ожидали, что сон производит на меня такой ошеломительный эффект.

– Закрой, – тихо сказал Александр, и Селин тенью скользнула к двери. – Камилла?

Я в ответ просто стояла и тряслась, не в состоянии произнести ни слова.

– Пошли. – Он протянул руку, и я механически подчинилась, успев отстранённо подумать, что умру, если сейчас это всё нужно будет увидеть ещё раз.

Но он, как телёнка на привязи, повёл меня на кухню – там усадил за стол, выдал стакан воды и устроился напротив.

– Рассказывайте. Показывать не надо.

– Почему? – выдавила я. Выпить воды было настолько приятно, будто с каждым глотком она расколдовывала меня из лягушки в принцессу, и умирать я уже не собиралась, а от контраста между уличным холодом и уютным теплом знакомой кухни мурашки скакали по всей коже.

– Вас жутко трясёт.

– И что?

– Ничего. Никто ничего мне показывать в таком состоянии не будет. Что случилось, Камилла? – Это почему-то звучало совсем не так, как обычно, не похоже на его строгое официальное «Камилла». Мне вдруг горячо захотелось быть той Камиллой, к которой так обращаются.

Я сунула ему под нос свои грязные расцарапанные ладони:

– Вот, смотрите.

– Вы что, на роликах катались?

– Я пришла сюда через тень.

Он глянул на меня недоверчиво.

– Давайте угадаю, Селин надоумила?

– Полный фарш надоумил. И Селин.

Хотелось, конечно, показать. Зачем вообще нужны слова, если есть такой безупречный способ коммуникации, пусть и с побочными эффектами? Но Александр был неумолим со своим железным «нет» и демонстративно скрестил руки на груди – видимо, на случай, если я решу хвататься за них и пытаться запихнуть воспоминания в его голову силой.

Пришлось находить слова и рассказывать. Я говорила и старалась расшифровать на его лице хоть какие-нибудь эмоции, но за взглядом этих внимательных глаз скрывался опытный игрок в покер.

– Во-первых, – проговорил он наконец, – я вами снова горжусь. И тобой тоже.

Селин, вынырнув из ниоткуда, закатила глаза и снова испарилась. Через секунду, передумав, появилась, потрепала меня по голове, как щенка, шепнула загадочно: «Ets un tros de pa^[62]» – и исчезла опять.

Очень эффектно, я подумала, что хочу уметь так же.

– Во-вторых, как ваша голова?

– Болит. Чуть-чуть.

– У него тоже болит, – вдруг встряла Селин у меня из-за спины.

– Ты переходишь все границы, – устало сказал Александр. – Остановись.

– А пусть она знает, что у всего есть последствия. Ты можешь геройствовать сколько хочешь, только спасение принцесс – не твой профиль. Si mors, Ali, et cremaré casa!^[63]

– No em moriré, Celine^[64], – раздражённо ответил он. – Quina idea més idiota. I no aniràs a espantar la noia de mort, així que calla i marxa^[65].

Селин бросила на него злобный взгляд, застыла на секунду в дверном проёме, а потом с силой захлопнула её за собой. В этом доме последнее время все постоянно хлопают дверью – что за манеры?

– Я, вообще-то, не такая уж и тупая, и слово «morir» в испанском и каталанском звучит одинаково, – сообщила я. – И тем более «idiota». Нашли тоже секретный язык. У вас правда теперь болит голова?

Чувство вины, всегда поджидающее где-то поблизости, чуть не задушило меня, буквально сдавив горло. Мне мало было трупа с утра пораньше, теперь оказывается, я ещё и с Александром что-то натворила.

– Камилла, ради всего святого. Моя голова пройдёт. Я не знаю, откуда в Селин взялось такое трепетное отношение к моему самочувствию, обычно она предпочитает в подробностях рассказывать, как именно меня убьёт. Со мной всё в порядке. С вами – нет.

– Просто Селин хочет убить вас самостоятельно, ни с кем не делить это удовольствие, – мрачно фыркнула я.

– Умненькая! – громко прошептала Селин, заглядывая в щель в двери, и сразу с грохотом её захлопнула.

– Иногда мне кажется, что я просто нянечка в лечебнице для душевнобольных, – сообщил Александр печально. – Давайте по порядку. Вы как-то оказались в чужом доме, рядом с мёртвым человеком...

– Не оказалась, а проснулась. Как у вас на кухне. Заснула дома, наконец-то не под утро, представляете? Нормально заснула. И проснулась – не нормально. А может, я не проснулась? – вдруг осенило меня. – Может, это всё сон? Прямо сейчас?

– Это не сон.

– Ущипните меня!

– Я не буду вас щипать. Вы не спите. Хоть и пришли с улицы в пижаме.

На это я вообще внимания не обратила. И правда, в пижаме. Ещё и в рваной, вот это красота. Ну, есть и плюсы – я не спала голышом. Наверное, не слишком комфортно было бы ковылять так от остановки.

Я упёрлась лбом в стол.

– Ну что это такое тогда? Мне надоело ходить к вам как к психотерапевту. Я бы, может, лучше о погоде поговорила или о круассанах. Или, например, какой ваш любимый мультик? Я люблю «Моану».

– Вы помните, что вам снилось?

– Не получится про мультики, да? – вздохнула я. – Я не помню.

– Давайте попробуем узнать?

– Нет. – Не отрываясь от стола, я спрятала руки и помотала головой. – Не хочу я ничего знать. Не могу больше. То одно, то другое, то чужие кошмары, то мои, то спать не могу, то какие-то мёртвые люди, реки крови; а знаете как страшно было, когда я вошла в эту тень, а как выйти – не знала?

Как стереть это из памяти? Как забыть это отсутствие воздуха, это чувство, что ты бабочка в смоле, что ты никогда не сможешь видеть, слышать, что тебя вообще больше нет? Как я вышла оттуда? Как больше не повторять этого никогда?

– Пожалейте меня, – тихо сказала я. – Давайте потом попробуем узнать. Всё, что захотите, только не сейчас.

– Идите сюда, – позвал он – и я подняла голову.

Александр стоял рядом, протягивая мне раскрытую ладонь. Я хотела сказать, что не могу, что он совсем меня не слушает, что нет на это сил, и вспоминать чужие вырванные глаза я не желаю. Но что-то такое было в выражении его лица, от чего у меня все слова вылетели из головы. Я взяла его за руку молча – и он потянул меня вверх со стула, шагнул навстречу и обхватил, прижимая к себе.

Я замерла. На бесконечную секунду. Или на две. Или на вечность.

А потом выдохнула – и утонула. Чуть не задохнулась от пронзительной, искрящейся нежности. Он дышал медленно, глубоко, и я слушала это дыхание, как шум дождя, смывающего лишние мысли. Вся жизнь вдруг превратилась в шар добра и тепла, и в этом шаре не осталось больше ничего, кроме моего сумасшедше стучащего сердца и этого спокойного, тихого дыхания.

Его рука легла мне на затылок – большой, тяжёлой кошачьей лапой, закрывая от мира, и, если у меня есть душа, в тот момент она рассыпалась пригоршней блёсток, не в силах вместить всё, что в ней творилось.

Я должна была что-то сказать – пошутить, ляпнуть какую-нибудь глупость, но в голове звучало: «Спасибо, спасибо, спасибо».

– Спасибо, – прошептала я вслух, утыкаясь лицом в его плечо, вдыхая запах ткани, корицы, тепла, и стараясь уместить в одно слово всю вселенную.

Он промолчал, но мне ничего не нужно было слышать. Тепло этих объятий оказалось так важно, так ценно, так дорого, что от благодарности слёзы переполняли глаза.

– Али, от тебя опять чего-то хотят. – Селин заглянула в кухню, не обращая ни малейшего внимания на сложность момента. – Выйди, поговори.

– Подождут, – ответил Александр, не шелохнувшись, только рука на моей голове стала тяжелее. Я подумала, что Селин хотя бы дежурно огрызнётся, но она вместо этого молча удалилась.

Вжавшись в него, как в подушку, и затаившись, я чувствовала себя вампиром, только жаждущим не крови, а тепла, о котором до того момента не смела помыслить. Я знала, как должно быть: паника, отвращение – всегда. Но сейчас – ничего, только руки, спрятавшие меня целиком. С каждой секундой они превращали засохшую корягу в человека, способного просто жить и свободно дышать. Мне не противно, не страшно, не больно, меня не тошнит, я не хочу кричать и немедленно смыть прикосновения хлоркой. Меня обнимают без разрешения и долгих ритуальных танцев – и тело и разум не мстят мне за это, пытаясь убить. Я не помнила, когда со мной такое случалось, и совершенно не была уверена, случалось ли вообще.

Я не знала, что бывает такое огромное чувство защищённости, которое хочется впитать всем телом и остаться в нём навсегда.

– Али, – с нажимом протянула Селин, опять просунув голову в дверь. – Господа тоскуют без тебя.

– Полиция или аюнтамьенто^[66], что на этот раз? – устало поинтересовался он.

– Давай без спойлеров. – Даже не глядя, я почувствовала, как она жизнерадостно улыбнулась во все сто восемьдесят зубов.

– Идите, звучит как что-то важное, – пробормотала я, чудовищным усилием воли отцепляясь от него и отстраняясь. Тепло по-прежнему колыхалось под кожей. Конечно, лучше бы в тот момент наступил конец света, и мне не пришлось этого делать никогда. Но я же сильная и смелая. Могу всё.

Только в глаза ему смотреть не могу.

– Разберёмся, что с вами творится, когда придёте в себя. – Александр кивнул. А может, и не кивнул – я стояла, уставившись в пол, лишь бы не пересекаться с ним взглядом, пытаясь собрать себя обратно и сгорая от смущения. – Но никуда не уходите. И, наверное, лучше пока не спите.

– А в зал меня пустите? Когда переоденусь и не буду пугать людей, – пробубнила я, хромая к лестнице.

– Пущу куда пожелаете. Из меня вообще рабовладелец не очень.

* * *

Пока они там общались с кем-то о чём-то важном – а мне теперь не так сильно хотелось узнать вообще все приколы, приколов был уже перебор, – я переоделась из рваной пижамы, не забыла очки, не потеряла голову, не переломала ноги на лестнице – и потому считала себя крайне успешной женщиной. К тому же я отлично завязала фартук, выдала мухоловке хамон и явилась на подмогу к Селин почти с началом рабочего дня, точнее, близко к его концу, но всё же – я ведь пришла. Картина истерзанного и залитого кровью человека постоянно возникала перед глазами, но я гнала её прочь, как и потрепавшие мои нервы чужие кошмары. Количество того, что нужно гнать, увеличивалось с немыслимой скоростью, и я больше не была так уж уверена, что меня надолго хватит. С другой стороны, а что ещё делать? Ложиться и умирать?

Почти сразу со звяком колокольчика в зале появился строгий господин в не менее строгом костюме и пальто, а с ним – маленькая девочка лет шести, с пышным каштановым каре. Девочка выглядела мрачнее тучи, из-под чёлки на выпечку взирали два круглых синих глаза, вовсе не похожих на глаза ребёнка, которого привели в пекарню.

Я решила, что сейчас надо будет упаковывать безглютеновый хлеб, потому что с такими лицами круассаны не покупают. Но девочка превзошла мои ожидания, – резко обернувшись, толкнула мужчину в живот и крикнула:

– Папа! Вместо булки купи мне пистолет!

Я от неожиданности больно врезалась бедром в угол витрины, а Селин вот совсем не впечатлилась.

– Сначала булки, потом оружие, Вера, – строго объявила она. – С корицей?

– Пистолет! – не унималась девочка. – Или нож! А лучше меч!

Папа изо всех сил делал вид, что видит этого ребёнка впервые, и пытался подавать Селин какие-то знаки, которые та, однако, расшифровать то ли не могла, то ли не хотела.

– Зачем тебе меч? – спросила я. Девочка окинула меня хмурым взглядом.

– Я должна победить монстра, – ответила она. – Того, который убил мою мамочку.

– Булочку с корицей и улитку с изюмом, пожалуйста, – вставил строгий мужчина.

Девочка опалила его яростным взглядом, но промолчала.

Я глянула на Селин, однако та уже занялась добычей улитки с витрины. Тогда я выскользнула из-за стойки и присела на корточки перед Верой. Её папа посмотрел на меня с опаской, а она, пока я ничего не успела сказать, заявила:

– Ты в этих очках похожа на кошку из моей книжки про кошку.

– Правда? – улыбнулась я. – А без очков?

И сняла очки. И тут же надела обратно. Потом медленно моргнула и снова сняла, желая убедиться, что мне не почудилось.

– Погоди, я принесу тебе кое-что! – выпалила я и криво улыбнулась мужчине, бегом возвращаясь к Селин. – Ты можешь сделать так, чтобы они не уходили? – прошептала я ей на ухо. Селин глянула на меня странно, но кивнула.

– Стефано, как дела на работе? – закинула удочку она и замедлила упаковку раз в тридцать, а я, всё ещё прихрамывая, ускользнула в кухню.

– Александр, – громким шёпотом позвала я. Он оторвался от нарезания теста и посмотрел на меня. – А это нормально, когда маленькие девочки видят в кошмарах, что у них нет глаз?

– А чем они отличаются от взрослых? – Он пожал плечами. – У детей с воображением всё в порядке.

– Vale. – Я кивнула, вышла наполовину обратно в зал и сразу вернулась назад. – Нет, погодите. Это не выглядит нормальным. Вы можете посмотреть?

– Я? Я не врач и чужие кошмары не вижу.

– И всё-таки, – упёрлась я. – Пожалуйста.

Он тщательно вытер руки полотенцем и пошёл за мной, а я схватила с ближайшего подноса несколько шоколадных печенек.

Вера скучала, пока Селин развлекала её папу разговорами. Когда мы вышли из кухни, она даже чуть-чуть повеселела, а когда я протянула ей печенье – повеселела ещё немного.

– Без очков ты похожа на Моану, – объявила она. – Ну, волосами только.

– Я просто обожаю Моану! – обрадовалась я.

– Привет, – сказал Александр, опускаясь на корточки перед девочкой и протягивая мне руку. Вера невозмутимо встретила его взгляд.

– Привет, – ответила она и откусила печенье, а я сняла очки и осторожно прикоснулась к его ладони.

– В школу идёшь?

– Мне нужен пистолет, – серьёзно поведала ему Вера. – Но лучше меч.

– Кого ты будешь побеждать? – так же серьёзно уточнил он.

– Монстра. Который убил мою мамочку.

– Вера, твоя мамочка жива, – раздражённо вклинился её папа. – И будет очень расстроена, если узнает, что ты не только её похоронила, но и спланировала месть.

– А ночью я видела, что монстр убил её! – разозлилась Вера. – И меня он тоже убил!

– Это был страшный сон, Вера. Мы это уже обсуждали.

– Но я видела монстра! – не сдавалась она. – И если у меня будет меч, я смогу его победить!

– Знаешь что? – прервал их Александр. – У меня здесь есть волшебное печенье. Тот, кто съест его, сможет победить любого монстра. Одним взглядом превратит монстра в пыль, представляешь?

Вера сделала огромные глаза.

– Папа, купи!

Я всей душой почувствовала, как её папа готов купить хоть муравьеда, лишь бы это прекратилось. А у меня, может, и не возникало сомнений в том, что Александр найдёт печенье на любой случай жизни, но всё же хотелось большей надёжности.

– А ещё, – сказала я, присаживаясь на корточки рядом с ними, придвигаясь ближе к Вериному уху и переходя на шёпот: – Только никому не говори, ладно? Я учусь колдовать. Хочешь, попробую прогнать всех монстров из твоего сна?

– Камилла... – Александр сжал мою руку; возможно, это было предостережение, но я в ответ сжала его руку ещё сильнее.

Вера восторженно закивала. Её папа смотрел на нас с видом великомученика.

Я подумала: умру прямо тут, но попробую. В Садах Тамарита я всем телом и разумом чувствовала, что нужно делать, – так же и теперь, из самой глубины грудной клетки это чувство расползлось по телу, заставляя тянуться к Вере. Значит, если я хоть что-то в чём-то понимаю, всё должно получиться.

Глубоко вдохнув и игнорируя неодобрительно косящегося Александра, я провела рукой по Вериному плечу, по предплечью и ладошке, представляя, как кошмар, преследующий её жутким образом вырванных глаз, остаётся в моём кулаке. И отчётливо увидела, как от Вериной руки к моей тянется, переливаясь оттенками чёрного, почти прозрачная сверкающая лента. А потом едва не зашипела от боли, но сдержалась, чтоб не пугать ни Веру, ни её папу. Оторвавшись от неё, лента быстро намоталась на мою ладонь, обжигая, словно я голыми руками достала противень из духовки.

– Вот и всё! – объявила я, сдавленно улыбаясь.

Селин, возникнув у меня из-за спины, сунула Вере очередное печенье. Та выглядела как после похода в цирк, улыбалась до самых ушей.

– На самом деле ты похожа на кошку даже без очков, – объявила она. – Если этого печенья не хватит, мы придём ещё! И купим пистолет, да, пап?

– Мне кажется, они больше не придут, – мрачно заявила Селин, когда Вера с папой исчезли за дверью.

– Камилла, а можно в следующий раз экспериментировать не на детях? – подчёркнуто вежливо попросил Александр.

– А чем они отличаются от взрослых? – Я мстительно прищурилась, хотя, конечно, мысленно уже не раз за пару минут настучала себе по голове. Настоящий, не фигуральный ожог на ладони намекал, что некие риски всё-таки существовали.

Но Верин кошмар исчез, я не видела его ни в очках, ни без них.

– Дети отличаются тем, что их родители сожгут мою пекарню, если с ними что-то случится. А больше – ничем.

– Селин, ну хоть ты меня похвали, – взмолилась я.

– Ты молодец! – с энтузиазмом включилась Селин. – Теперь главное – самой не откинуть копыта!

– Почему это я должна откинуть копыта?

– А вы вообще представляете, что сейчас сделали? – поинтересовался Александр, протягивая мне печенье.

Оно пахло Рождеством: апельсинами, имбирём, корицей, подарками, гирляндами и даже снегом. Я зажмурилась на секунду, не веря собственному носу.

– Я понимаю, что вам это показалось разумным и естественным, – продолжил он, – но если всё-таки задуматься: что именно вы забрали у девочки? И куда это делось?

– Кошмар, – буркнула я.

– Так. И?

– Ну расскажи ей уже, – раздражённо прорычала Селин.

– Как говорил Румпельштильцхен, all magic comes with a price^[67]. Это, конечно, не универсальный закон, но в целом верно. Я не самый большой эксперт по кошмарам, но подозреваю, что с ними всё примерно так же, как с остальными порождениями человеческого сознания: если в чьей-то голове родился кошмар, он должен где-то дожить свою жизнь. И он либо сделает это в той же голове, либо в вашей. Наберёте себе вагон кошмаров в порыве человеколюбия – однажды просто сойдёте с ума. Понять, когда пора остановиться, почти невозможно.

– Вы очень доходчиво объясняете. – Я поёжилась. – Но от одного кошмара одной маленькой девочки ничего со мной не случится.

– На самом деле мало что в мире бывает страшнее кошмаров маленьких девочек. Человеческий разум способен создавать богов, а детский порой рождает такое, рядом с чем боги – бумажные снежинки. Вокруг нас полно существ, с которыми лучше никогда не встречаться, и создали их дети: от страха, от одиночества, от того, что подружка испортила кукле причёску. Чистота их разума и сила эмоций позволяют творить удивительное. А теперь представьте, какими бывают их кошмары. Точно хотите с ними столкнуться? К тому же вас Верин кошмар сразу чем-то смутил. Уверены, что с ним всё нормально?

– Я не знаю! – прорычала я. – Ни в чём не уверена! Меня вообще смущает, когда я вижу детей без глаз, и понятия не имею, что тут нормально, а что нет. И я не знаю, что будет, если помочь маленькой девочке избавиться от кошмара. Но было бы, наверное, неплохо, если бы лет двадцать назад кто-то так помог мне!

– Будешь орать – вызову полицию, – дружелюбно сообщила Селин.

Я захлопнула рот и уставилась на неё. В детстве меня пугали врачами и уколами, а вот полицией – ещё никогда. Какие неизведанные ощущения.

– Не бесись, хлебушек. Никто тут в снах особо не разбирается. Был у нас специалист – да сплыл.

Она осеклась и покосилась на Александра – тот бросил на неё взгляд весом в тонну.

– Я сегодня уже видела человека без глаз, – сказала я тише. – И это дико страшно. А теперь девочка с той же проблемой. По-моему, это уже не совпадение.

– Селин, где они живут? – спросил Александр.

Селин взяла в руки пять евро, оставленные Вериным папой, изящно понюхала, прикрыв глаза, на секунду задумалась и с триумфальным видом констатировала:

– Carrer de Montornès. Это Валькарка.

– Это Пенитентс.

– Район называется Валькарка и эльс Пенитентс, – произнесла она так агрессивно назидательно, словно сейчас стукнет Александра по голове указкой.

– Спасибо, это очень важно. Там что-то случалось за последнее время?

– Обычно там можно умереть от скуки. Или от цен на недвижимость...

– Селин.

– Откуда, как думаешь, Камилла у нас прискакала сегодня?

Печенье застряло у меня в горле.

– В каком смысле? – прохрипела я.

– А что так удивляет?

– Во-первых, удивляет, что ты знаешь, откуда я прискакала.

– То есть это самое удивительное? – Она скрестила руки на груди так, будто я её смертельно оскорбила.

– Нет! Да что ж такое. Ты хочешь сказать, что девочка живёт там же, где я видела этого... мёртвого человека?

– Именно это и говорю.

Я села на подоконник и прислонилась к откосу.

– Может, нужно вызвать полицию?

– Куда? К тебе? – уточнила Селин.

– Там, где-то в районе Carrer de Montornès, на столе посреди гостиной лежит изуродованный человеческий труп, – раздражённо сообщила я, тщетно пытаясь вытолкнуть этот кадр из головы. – Предполагаю, что скорая ему уже не поможет. Но мы ведь должны хоть что-то сделать.

– Как планируешь объяснить полиции источник информации? – Селин со всей доброжелательностью заглянула мне в глаза. – Веру позовём свидетелем? Или просто сдадим им тебя?

– Ну сдайте, – согласилась я, чувствуя, как злость поднимается всё выше. – Что, если он так и останется там лежать? За стеной у маленькой девочки? Вы вообще уверены, что это случилось не прямо в её квартире? Как такое возможно, что Вере приснился кошмар про человека, убитого где-то рядом?

– Дети, помимо прочего, ещё и очень чувствительные создания, – мягко сказал Александр, как будто не хотел, чтобы я начала об эту стенку биться головой. Он ненавязчиво встал прямо перед Селин, прерывая наш проникновенный диалог. – У них часто бывают предчувствия, просто их никто не слушает. И к детям нередко липнут разные неприятные существа. Говорят, что маленького ребёнка нельзя водить на кладбище, – и это одно из немногих суеверий, к которым я бы прислушался.

– Что ж, – устало вздохнула я, – значит, теперь остаётся надеяться, что я не сойду с ума. В смысле, окончательно.

– Ты так говоришь, будто это вопрос будущего.

Наверное, если бы моё утро началось иначе, эта фраза Селин просто пролетела бы мимо. Я всю жизнь старалась быть самым лёгким на свете человеком, которого может задеть только выстрел в лоб: держать лицо, контролировать эмоции, сохранять адекватность. Быть нормальной.

Но утро началось так, как началось. И голова у меня была набита тем, чем была набита. Так что из-за одной невинной фразы я едва не задохнулась от обиды. Вся гордость за мои невиданные успехи испарилась в одну секунду, и на её месте осталась только обида – огромная, нелепая, размером с кита, – и слёзы, уже подступившие к глазам.

Почему она издевается? Почему я опять ребёнок, который всё сделал не так? Почему я вообще такая ничтожная размазня?

В тот момент я по-настоящему запаниковала: если сейчас разревусь перед ними из-за такой ерунды, можно будет только провалиться сквозь землю, никаких следов моего достоинства просто не останется.

Я отвернулась к окну, стараясь спокойно дышать, как и положено вменяемой взрослой женщине. Но правду я знала давно: взрослых выдумали дети, чтобы было не так страшно. Взрослых не существует. И нет ни малейшего смысла делать вид, что я одна из них.

– Простите, голова болит, – абсолютно неестественным голосом сообщила я и, не глядя ни на Селин, ни на Александра, быстро ушла наверх.

– Камилла! – донеслось вслед, но я уже захлопнула дверь своей комнаты и прижалась к ней спиной.

Не реветь. Тебя никто не хотел обидеть. А если вдруг и хотел – ну, переживи это как-нибудь. Тебя берегут и ценят. Не знаю почему. Тебя, в конце концов, кормят. И обнимают. Тоже вообще непонятно почему. Надо не ныть, а собраться в кучу.

И тут я вдруг с ужасом поняла, что голова и правда снова болит. Не чуть-чуть – по-настоящему. Будто я сама напомнила ей, что так вообще-то можно.

Я даже не думала, как сильно это способно испугать.

Руки похолодели от ужаса, и желание плакать как ветром сдуло. Я схватила с тумбочки запасённое с вечера обезболивающее, хотела достать сразу две таблетки, но быстро остановилась, вспомнив, как уже додумывалась выпить три снотворных – и чем это закончилось. Поэтому проглотила одну, на всякий случай сняла очки, осторожно уложила голову на подушку и зажмурилась.

Сейчас всё пройдёт, и я вернусь к работе, как нормальный человек. Никаких дурацких обид, просто тяжёлое утро. Нужно взять себя в руки и жить дальше, я же сильная и смелая.

Только пять минут полежу – и пойду.

Глава 12

Хотелось бы сказать, что я открыла глаза, но это не так, глаза уже были открыты, когда я, как в кино, вдруг вместо темноты увидела происходящее вокруг. Посреди кухни, изумлённо глядя на меня широко распахнутыми глазами, в неестественной напряжённой позе навытяжку стояла Селин. Двигались только её изящные тонкие руки: медленно, как под музыку, неловко цепляясь за одежду, она вонзала пальцы в собственный изодранный и истекающий кровью живот.

Я попыталась закричать, зажмуриться, протянуть к ней руки – но не смогла сделать ничего, даже моргнуть. Тело не слушалось, заставляя быть зрителем – безмолвно кричащим зрителем, которому остаётся только смотреть, смотреть, смотреть, без надежды сменить канал. Я лишь чувствовала, как ровно дышу, как твёрдо стою на земле и как невероятно сильно мне нравится происходящее, пока невыносимая, нечеловеческая хватка сжимала сердце. И когда Селин на секунду замешкалась, вспышка горячей, отвратительной ненависти столкнулась с ужасом, и мой собственный голос с наслаждением произнёс:

– Продолжай.

Как в самом чудовищном кошмаре, когда не можешь проснуться, я изо всех сил кричала и при этом не издавала ни звука, пока Селин, неотрывно глядя на меня, рвала себя ногтями. Каждый раз, когда её пальцы погружались в рану, меня передёргивало – от ужаса или от восторга? «Пожалуйста, остановись, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» – орала я внутри своей головы и чувствовала, как снаружи на моём лице сияет улыбка.

Мне казалось, что это не закончится никогда. Что я попала в ад и застряла навсегда в этой минуте за всё дурное, сделанное в жизни, – пока не услышала одно-единственное слово, произнесённое не мной:

– Congela’t^[68].

И весь мир разнесло в крошку.

Моё тело, которому я больше не хозяйка, вытянулось в струну и застыло, как камень, а затем превратилось в огонь. Сначала я подумала, что меня облили кипятком. Потом – что разрезали на части. Боль была повсюду: в глазах, в пальцах, в ногтях, в костях. Каждая клетка кричала, каждый нерв разорвался в клочки. Это длилось пару секунд, но я и не думала, что так бывает: каждый миллиметр тебя может стать болью, и ты вся уже – боль, внутри и снаружи, не считая души, которой хуже быть уже не могло.

Но это было в тысячу раз лучше, чем стоять и смотреть.

Спустя секунду я закричала, срывая горло, и упала на пол, и поняла, что наконец могу кричать и даже могу падать. Найдя среди бесконечности боли свои руки и ноги, рванулась к Селин, но тут же кто-то дёрнул меня за плечо, и я отлетела назад, врезавшись затылком в стену. Завопила сквозь пляшущие перед глазами круги:

– Селин, прекрати!

И ледяной, жёсткий, как мраморная плита, острый, как игла, голос Александра ответил:

– Тихо.

Я выдохнула и забыла, как вдыхать. Селин перестала рвать себя и теперь медленно опускалась на пол, широко расставив руки, дрожа и хватая ртом воздух.

– Камилла, не двигайтесь. Если вы хоть пальцем шевельнёте, выбора у меня не будет.

Его голос не допускал возражений. Совсем чужой тон. Он никогда не говорил со мной так.

А я никогда не пыталась никого зверски убить.

Александр подхватил Селин, не дав ей полностью осесть на пол. Она была вся в крови с ног до головы, даже белые кудряшки местами слиплись и свисали на лицо. Он что-то говорил ей, но моё сердце так стучало в ушах, что я не могла разобрать ни слова.

– Ещё чего не хватало, – сквозь зубы прошептала Селин, едва ворочая языком, и закашлялась с невыносимо страшным хрипом. Любой на её месте если и не умер бы, то стремился бы к этому изо всех сил, но Селин огрызалась – и только это помогало мне сохранять рассудок. – Ещё траурную речь мне... зачитай.

Я сидела, прижавшись спиной к холодной стене, абсолютно потерянная и одуревшая от боли и ужаса. В голове мелькнула полубезумная мысль: «Почему я сижу? Нужно помочь». Я дёрнулась в их сторону – и Александр тихо сказал:

– Atura^[69].

Просто констатировал факт. Мой мир остановился – потому что он сказал так.

Я снова скорчилась на полу и разрыдалась.

– Прекратите, это я!

– Què fas?^[70] – прошипела Селин. Кровь вокруг неё растекалась, как тогда, вокруг стола с мёртвым мужчиной, густая и бордовая. Меня затошнило, но я не закрывала глаза, потому что до смерти боялась темноты и того, что может наступить за ней следом.

– No penso arriscar-te^[71], – отозвался он, бросив на меня быстрый взгляд, и вдруг погладил её по голове. – Закрой глаза.

– Не...

– Молча, демон.

Селин криво улыбнулась и послушно закрыла глаза, прижавшись виском к его плечу. Она выглядела измученной и хрупкой, совсем не похожей ни на страшное существо из угла моей комнаты, ни на обычную боевую Селин. Александр приобнял её одной рукой, вторую положил на середину её грудной клетки и опустил голову.

В полной тишине я слышала только, как быстро и хрипло дышит Селин. А потом вокруг них поднялся вихрь: сначала кучкой парящих чёрных песчинок, а через минуту – настоящим ураганом, раздувающим волосы. Это было что-то хаотичное, текучее, оно расползалось по комнате, облепляя стены, пол, змеясь у ног. Оно не шумело, не дуло, не било – заполняло пространство, подменяя собой воздух.

Вихрь стекался к Александру, песчаные волны дрожали, едва касаясь его плеч, точно обнюхивая, расползались узорами по полу, закручиваясь в спирали. Стоило ему чуть шевельнуться – вихрь содрогался, будто древняя тварь, которую держат на поводке.

И казалось, что, если Александр хоть немного ослабит хватку, оно просто возьмёт и останется здесь вместо всех нас.

– Ali, no facis això, que no ets suïcida^[72], – бормотала Селин. – Али...

Он не отвечал. Сквозь песчаную бурю почти ничего не было видно, к тому же я боялась пошевелиться, чтобы протереть глаза. Поэтому мне оставалось только таращиться, пытаясь разглядеть их лица, но ничего не выходило, и я только обливалась слезами от безысходности.

Он не даст мне подойти. Я могла бы помочь, но он, скорее, меня убьёт.

И, видимо, правильно сделает.

Ураган всё набирал обороты, а потом вдруг начал редеть, словно заканчивался завод или ему стало скучно. Я наконец-то смогла разглядеть то, что внутри, – и заметить к своему абсолютному ужасу, как у Александра дрожат руки.

– Я хочу помочь, пожалуйста, умоляю, – прошептала я, ожидая ещё одного удара в ответ, но никто не отвечал. – Услышьте меня, это я! Если для чего-то и нужен этот мой свет – то вот для этого, Александр, пожалуйста. Если я что-то сделаю не так, просто убейте меня, только дайте помочь.

И спустя несколько секунд мучительного молчания он сказал еле-еле слышно, не поднимая головы:

– Возьмите её за руку.

Спотыкаясь, я на четвереньках подползла к Селин и сквозь вихрь осторожно подняла её ледяную окровавленную ладонь. Кристаллики обжигали и кололи кожу, как настоящий раскалённый песок, пуская меня внутрь урагана – затягивая, словно трясина или тёплая вода, в которую хочется шагнуть, даже зная, что дна нет. Совершенно ни с чего мне стало страшно, дыхание перехватило, и я судорожно закашлялась, прогоняя неистовое желание вскочить с места и убежать. Рука Селин была будто ватная, я стиснула её крепче и прижала к груди.

И почувствовала, как из меня с головокружительной скоростью уходят силы. Удивительно, насколько острым может быть это чувство, когда сдуваешься, точно воздушный шарик: руки медленно слабеют, шее тяжело держать голову, трудно сидеть без опоры; всё становится невесомым и в то же время невыносимо тяжёлым.

Я подумала: а каково сейчас Александру с Селин? Потом смутно, словно через толщу грязного озера, поняла: ни в коем случае нельзя закрывать глаза – иначе не открою их больше. Моргала медленно, окунаясь в волны паники каждый раз, когда веки смыкались, но ладонь Селин держала изо всех сил, пока вихрь вдруг в один момент не осыпался на пол и не исчез, а она не сжала крепко мою руку.

Поняв, что почти не дышу, я вдохнула так, что потемнело в глазах. Александр поднял голову, сонно щурясь и глядя куда-то в пустоту. Он выглядел усталым, бледным, но был жив и цел. Следом открыла глаза Селин – ясные, живые чёрные глаза.

Я отпустила её руку, быстро встала и чуть не упала от того, как жутко закружилась голова. Удержалась за край стола, запуталась в негнущихся ногах, но пошла дальше.

– Стойте, – услышала я, но не обернулась.

Нашла взглядом кусочек тени от стола и, не останавливаясь, шагнула в него.

Пусть я лучше навсегда останусь в этом густом безвоздушном аду.

* * *

Я помнила слова Селин, как аксиому: главное – знать, куда хочешь прийти. И это вселяло надежду на то, что теперь мне конец. Ведь я не хотела прийти никуда. Всё, в чём я нуждалась, – прекратить это раз и навсегда, и никогда больше не повторять, и никогда больше не чувствовать такого же ужаса, а в идеале – не чувствовать совсем ничего.

Поэтому, когда удушающая тень вдруг закончилась, меня это только сильнее разозлило. Я оказалась на остановке посреди незнакомой улицы, на подгибающихся от слабости ногах. Голоса музыкантов, звон посуды в кафе, смех детей, запах кофе и свежего хлеба. Всё это скребло изнутри, как наждак. Светило весёлое солнышко, шелестели листьями платаны, кричали зелёные барселонские попугаи, и от этой идиллии я бессильно закричала, врезав кулаком по столбу.

А потом просто пошла.

Даже не куда глаза глядят, потому что глаза никуда не глядели. Шла вперёд, уставившись себе под ноги, не поднимая взгляда, чтоб только без всех этих счастливых башенок и балконов с цветами. Бессмысленно и бесцельно тащилась куда-то, не разбирая дороги. В питьевом фонтане оттёрла руки от крови и умылась. Держала пальцы под ледяной струёй, пока их не заломило от холода. Мне очень хотелось почувствовать физическую боль, будто она могла пересилить душевную.

Потом я вспомнила взгляд Селин и поняла, что никакой физической боли не хватит.

У самурая не было цели, только путь, – какая удача, что в Барселоне есть такие длинные улицы, по которым можно идти вперёд и вперёд, пока не упадёшь замертво от усталости. Такой я и выбрала план: идти, пока могу.

И я шла.

И воспоминания о крови, льющейся из живота Селин, шли вместе со мной.

А ещё о том, как он смотрел на меня. Как на бешеное животное.

Последнее время я часто задавала себе вопрос «Что теперь делать?», и впервые у меня осталось ноль вариантов. Ничего. Идти.

В углу моей комнаты всю мою жизнь прятался монстр на букву «ш». Я знала о шизофрении слишком много, и мне не позволяли забыть, постоянно любезно подталкивая навстречу сомнениям. Я знала формы и виды, знала всё о лечении, искала у себя симптомы с такой самоотверженностью, будто поиски могли отпугнуть болезнь, с подозрением прислушивалась к каждой эмоции: это точно моё? Мне жизненно важна была рациональность, которую сложно сочетать с тягой к чудесам, – но я старалась изо всех сил.

А теперь страх догнал меня, перегнал и уничтожил. Как будто кто-то выключил свет и включил снова, но уже в другом мире, где, может, и не было шизофрении, но было нечто ужаснее. Каждое действие, каждая мысль казались чужими, я не могла понять: это делаю я? Это думаю я?

Мимо, наверное, мелькали какие-то улицы, но я их не видела. Кеды, левый и правый, стали целой вселенной, от которой я не отрывала взгляда. Худшими врагами оказались светофоры: на них приходилось останавливаться, и в наш с кедами мир врывались ненужные, лишние мысли.

Через пару километров на светофоре я подумала: а что насчёт того мёртвого мужчины на столе – как я оказалась над его телом?

И пошла вперёд на красный.

Сразу несколько сигналящих автомобилей умеют неплохо отвлечь от ненужных мыслей – я встала, как баран, посреди перехода, а машины застыли передо мной, не переставая гудеть. Я рассеянно добрела до тротуара, когда водитель одной, подъехав ближе, высунулся из окошка:

– ¿Pasa algo? ¿Necesitas ayuda?^[73]

Я шарахнулась от него, как от прокажённого, и ускорила шаг.

– Эй, подожди!

Водитель догнал меня через пару улиц. Колдун, наверное, подумала я, как иначе он умудрился тут припарковаться. А вслух ответила:

– No hablo español.

– Да не важно, давай подвезу, куда тебе нужно, – не сдавался он, уже по-русски.

– Спасибо, нет.

– В пекарню тебя отвезти?

«Твою мать», – успела подумать я, в ту же секунду без раздумий ныряя в ближайшую тень.

Может, сейчас повезёт? Но нет, тень выпихнула меня наружу, лишая надежды сдохнуть.

Почему я всё время попадаю на остановки? И почему меня вообще это волнует? И почему это каждый раз чёртова Барселона? Как попасть на край света, где я буду представлять угрозу только для камней?

Меня теперь здесь каждая собака знает?

Что делать?

Прямо там же, на очередной остановке непонятно где, я села на грязный пол и сжалась в комок.

Что мне делать, господи? И что я уже наделала?

Всё это похоже на затянувшийся тренинг по достижению разных уровней кошмара. Каждый раз кажется, что хуже уже быть не может, и каждый раз мне удаётся покорить новые горизонты. Но теперь не ясно, какие ещё покорять. От моей жизни совсем ничего не осталось.

Думать больше не получалось, поэтому я просто сидела и теребила колокольчик на кошачьем ошейнике. Сначала попробовала закрыть глаза, но сразу опомнилась.

Я даже глаза не могу закрыть. Что мне делать?

Мимо проезжали, не останавливаясь, автобусы, и я вяло думала – хорошо, что это единственная в мире остановка, на которую никому не нужно. Возможно, я смогу остаться здесь навсегда, только придётся придумать, как не спать.

Это уже смахивало на бред, от чего становилось страшнее. Пугало и то, что у меня не получалось успокоиться, сердце колотилось как сумасшедшее, может, от страха, а может, от того, что хотело скорее достучать оставшееся ему время. И, конечно, болела голова. Если она ещё со мной, то и боль – тоже.

Я погрузилась в полубредовое состояние, когда первый автобус вдруг притормозил и остановился рядом. Его передняя дверь приветливо распахнулась напротив, а я на всякий случай подтянула коленки поближе к груди. Из открытых дверей никто не вышел, зато из водительской кабинки выглянул седой мужчина в форме.

– Садитесь, – сказал он.

– У меня нет билета, – отозвалась я из своего угла. – И денег тоже.

– А у меня нет пассажиров, зато тепло, – ответил он. – Садитесь. Верну вас через один круг на то же самое место, если хотите.

Тепло, холодно. Без понятия, в чём разница. Может, он псих и собирается расчленить меня в лесу. Было бы замечательно.

На заднем сиденье оказалось шумновато из-за двигателя, но и правда тепло. Я забралась в самый дальний угол на случай, если сейчас вдруг сюда набьётся толпа пассажиров, но у них не было шансов – автобус не тормозил на остановках, даже когда люди специально поднимали руку.

Ну и ладно. Вообще плевать.

Мы катились куда-то, мимо людей, машин, скверов и домов, я смотрела на всё это расфокусированным взглядом и думала только об одном: как бы сейчас не уснуть. В этой борьбе моё тело, как обычно, выступало против меня, и веки становились тяжёлыми, словно к ним привязали гири. Я тёрла глаза, кусала губы, щипала себя за руки, но сил встать, выйти из автобуса, подышать прохладным воздухом, засунуть голову под воду не осталось.

«Ну пожалуйста, – шептала я сама себе из последних сил. – Не спи».

И тогда водитель погасил свет в салоне.

* * *

– Руки.

Что?

Вокруг то ли темно, то ли светло, непонятно. Кто-то хватает меня за руки, а я не могу понять, где они и что это вообще такое. Просто знаю – кому-то понадобились мои руки.

– Давай-давай, вот так. Смотри. Нет времени, детка, постарайся. Смотри на руки.

Перед моим лицом кто-то машет моими же руками. Красивая рыжеволосая девушка с огромными фиолетовыми глазами. Я заглядываюсь на неё – особенно удивляют глаза, – а она нетерпеливо трясёт меня за плечо:

– Не на меня смотри, а на свои руки. Чтобы осознать себя во сне, нужно посмотреть на свои руки. Вот они!

Шевелю пальцами. Мои руки. Трогаю нос, смотрю ещё – точно, мои.

– Я сплю?

– Спишь. Я Соня. Приятно познакомиться. Слушай меня внимательно. Слушаешь?

Соня говорит очень быстро и до боли крепко держит меня за руку. Я не против, мне всё равно.

– Слушаю. Я чуть не убила Селин.

Зачем я ей это говорю? Соня смотрит на меня, замерев на секунду, потом отмирает и продолжает:

– Слушай. Ты сейчас пойдёшь в дверь, которую я тебе покажу. Которую я, – она с нажимом говорит «я», выделяя это слово жирным курсивом, – тебе покажу. Ни в какую больше ты заходить не будешь. Понимаешь?

– Понимаю. Почему?

– Камилла, детка, мы ведём этот разговор девять лет, – жалобно говорит она. – Я ничего не могу сделать с твоей памятью, но, умоляю, хотя бы послушайся меня.

– Хорошо, – отвечаю равнодушно. Воспоминание о Селин – как ниточка, и по этой ниточке полная боли реальность пробирается в сон.

– Слушай. Мне нужно передать послание. Для Али. Понимаешь?

– Я не могу передать ничего Али. – Я произношу «Али» – и земля убегает из-под ног.

– Можешь. Ты вернёшься к нему и приведёшь его ко мне.

– Я не помню свои сны. И ничего не смогу передать, потому что забуду.

– О, я в курсе. Но я знаю, что мы можем сделать. Ты очень боишься боли?

Хороший вопрос. Я очень боюсь. Но мне всё равно.

– Нет, – отвечаю честно.

– Прости, пожалуйста, будет больно. Но должно сработать.

– Я не пойду, – вдруг говорю я и удивляюсь своим словам. – Не пойду к нему, я лучше умру. Я чуть не убила Селин. И видимо, убила другого человека. А может, и не только его. Я какая-то неведомая безумная тварь, которой не могу управлять.

Соня стискивает мою руку с такой силой, будто планирует её оторвать.

– Я знаю, Камилла, – говорит она, серьёзно глядя мне в глаза. – Я хочу помочь.

Да не надо мне помогать. Мне поможет только сдохнуть.

– А ну-ка соберись, – вдруг весело рявкает Соня. – Ты что раскисла? Небольшие трудности – и всё, ты ползёшь умирать под камнем?

– Небольшие трудности? – ору я. – Я убиваю людей!

– Ты и меня убила, но я же не ною! – орёт в ответ Соня, и я не успеваю переспросить, что она имеет в виду. – Делай что говорю, из уважения к мёртвым!

Соня тянет меня за руку и вдруг достаёт откуда-то маленький блестящий нож. Я думаю, что это интересное развитие событий, но молчу.

– Прости, – говорит она. – Потерпи.

А потом одним быстрым, но изумительно болезненным движением вырезает на моей руке какую-то закорючку, и пока я, вытаращив глаза, завываю от боли, тянет к неведомо откуда взявшейся двери.

– Прости, прости! А теперь просто иди вперёд.

Соня распахивает дверь настежь и бесцеремонно подталкивает в спину.

– Вернись с Али, умоляю, – говорит она, и я машинально переступаю порог.

* * *

Я проснулась, а автобус всё ещё куда-то ехал. На улице стемнело, и я не могла понять, где нахожусь; сидела, тупо глядя в пустоту. Чувствовала, как дёргается глаз, но гораздо сильнее – как болит левая рука, словно с неё содрали кожу. Но даже смотреть на неё не хотела – пусть болит. Зачем я села в этот автобус? Ну Камилла, зачем? Ничему тебя жизнь не учит.

С другой стороны, я вроде проснулась там же, где заснула. Это успех.

Сколько же я так катаюсь?

С трудом оторвав себя от сиденья и цепляясь за поручни, я прошла через салон к кабине водителя. Он доброжелательно глянул на меня из-за стекла и улыбнулся, быстро возвращая взгляд к дороге:

– Выспались?

– Не знаю, – пробормотала я. – А где мы?

– А где вы сейчас хотели бы оказаться?

– Дома, – ответила я, не задумываясь, и голос умчался в пропасть.

– Значит, мы недалеко.

– У меня нет дома.

– Я абсолютно уверен, что где-то вас ждут.

– Может быть, и ждут. А может быть, и нет. Но мне туда нельзя.

– Да ну. – Он явно преувеличенно удивился. – Почему?

Не знаю, подумала я. Ответ на этот вопрос спросонья уже не казался мне таким уж однозначным. Пустят ли они меня на порог теперь? Может, и пустят. А что если я снова попытаюсь выпотрошить одного из них?

– Я безумно боюсь причинить им вред.

– Вы? Вы выглядите как добрый человек. И вряд ли можете причинить кому-то вред.

– Сознательно – нет, а бессознательно – могу.

– Бессознательно каждый из нас может сделать что угодно. – Водитель пожал плечами. – Что ж теперь, не жить совсем?

– Может, и не жить, – согласилась я.

– Ну это вы зря. – Он задумчиво похлопал по рулю. – Знаете, сколько я видел людей, которые очень хотели жить, но им было не суждено? Каждый, умирая, говорил мне: «Пожалуйста, не сейчас». Я бы на вашем месте не разбрасывался жизнью из-за небольших трудностей.

– Небольших трудностей? – гневно выпалила я и осеклась. – Почему умирающие люди говорили вам: «Пожалуйста, не сейчас»? Куда мы едем?

– Никуда, мы уже приехали, – добродушно улыбнулся он, и двери открылись с печальным вздохом, будто автобус не очень-то хотел со мной расставаться. С улицы тут же ворвался холодный вечерний ветер. – Удачи вам, Камилла.

Я выскочила из автобуса оглушённая, огляделась – и вся покрылась мурашками. Эту улицу я знаю. И этот дом. И где-то в глубине пекарни горит свет, словно кто-то действительно меня ждёт.

– Тебе плохо? – Пожилая женщина остановилась рядом, видимо впечатлённая выражением лица, с которым я смотрю на дверь. Вокруг неё то и дело появлялся и исчезал рой жужжащих пчёл. Я отчаянно замотала головой:

– Всё хорошо, спасибо! Просто устала!

Выглядела я, наверное, абсолютно невменяемо. Женщина с сомнением покачала головой и пошла дальше, мимолётно погладив меня по плечу. Пчёлы улетели с ней вместе.

Я глубоко вдохнула. Прежде чем развернусь и побегу прочь, страдать и самоуничтожаться, надо остановиться и подумать. Как-то чудодейственно я заснула в этом автобусе, будто сон вырвал меня из истерики и вернул способность мыслить.

Я чуть не убила Селин. Я буквально убивала Селин. Я смотрела на то, что она творила с собой, и мне это нравилось. Это делала я, я чувствовала это, я требовала продолжать.

Но это была не я.

Я ведь не вырывала волосы тому водителю, в чью машину зачем-то села на дороге. Это делало какое-то существо в моей голове, как бы странно для нормального человека ни звучало такое оправдание. Мне не приходило в голову винить себя в произошедшем. Может, потому, что, в отличие от Селин, это был посторонний человек, а может, потому, что на самом деле в процессе я не участвовала, не чувствовала того – своего собственного – страха, не надеялась на что-то повлиять.

Никогда в жизни, ни при каких условиях я не причинила бы вреда ни Селин, ни кому-либо ещё. Я не убийца и не садистка. Мне нужна помощь. И если кто-то на свете способен мне помочь – они за этой дверью, и будет правильно не убегать, а дать им самостоятельно решить, хотят они этого или нет.

Всё наконец так стройно разложилось по полочкам в моей голове, что я невольно оглянулась на дорогу. Что за психотерапевтические автобусы в этом городе?

И когда я наконец решилась протянуть руку к двери, она вдруг распахнулась сама, обдав родным ароматом булочек. На пороге стоял Александр, глядя на меня с совершенно непонятным, не поддающимся расшифровке выражением лица.

Я смотрела на него, как кролик на удава, и не могла вспомнить ни одного слова. И всё-таки прошептала:

– Помогите мне.

В голове пронеслось невероятное количество вариантов того, что произойдёт дальше. А он подумал секунду и сказал:

– Селин вас убьёт.

– Я не возражаю, – честно ответила я, хотя такого варианта предугадать не могла.

– Я возражаю. Но из-за вас она проиграла спор, это очень серьёзно.

– Спор? – Я окончательно растерялась.

– Я говорил, что вы вернётесь, а она пыталась пойти вас искать. Я не пустил – сидит теперь злая, сожрала все круассаны.

Я даже не поняла сначала, что происходит и почему что-то капает, но потом до меня дошло: это слёзы ручьями текут по моим щекам.

– Заходите, – позвал Александр. – Будем плакать вместе.

Я нырнула внутрь, в объятия запаха выпечки, в тепло и чувство дома. Не знаю, сколько времени я скиталась по улице, но так уверенно успела попрощаться с этим местом, словно прошло не несколько часов, а несколько лет.

Александр захлопнул дверь и указал на мою руку:

– А это что?

Я наконец тоже заставила себя на неё посмотреть. Рука, оказывается, болела не напрасно: предплечье рассекала свежая глубокая рана, а точнее – какая-то закорючка, похожая на молнию. Кровь медленно стекала по руке, болело остро и пронзительно, будто кто-то только что вырезал эту молнию ножом. Но к боли я отнеслась совершенно отстранённо: ну, больно, и что?

Вдохнуть, выдохнуть. Я сильная и смелая.

– Понятно. Селин?

Он позвал её так осторожно, будто и впрямь ждал, что она выпрыгнет откуда-нибудь, вооружённая и очень опасная.

– Что с рукой? – спросила Селин как ни в чём не бывало.

Возникла передо мной, почти нос к носу, бодрая и свежая, словно весь этот сегодняшний ужас мне привиделся или случился не с ней, а может, и не со мной. Мне показалось, будто я сейчас лопну от облегчения и восторга, а потом я поняла: я не представляю, что ей сказать. Если раньше рядом с Селин я стеснялась, то теперь вообще не знаю, как два слова связать.

– Прости меня, – глупо пробормотала я.

– Чего? – Она моргнула. – Ну конечно, давайте теперь все встанем тут и будем извиняться, пока у тебя рука не отвалится. Али, извиняйся тоже!

– Извините, – послушно сказал он.

– Спасибо!

Селин резко развернулась и отправилась на кухню, что-то бубня под нос. А я пошла за ней, раздумывая: а если я сейчас обниму её, она меня сразу придушит?

– Не пойму, ты на прогулке встретилась с Волдемортом? – уточнила она, усадив меня за стол, когда я закончила маниакально намывать руки, и любопытно разглядывая мою рану. – Я-то думала, что ты убила Сириуса Блэка, а ты, оказывается, девочка, которая выжила?

– Я девочка, которая выжила из ума. Ни малейшего представления не имею, откуда это взялось. Лучше вы расскажите, что эта молния означает, наверняка ничего хорошего, да?

Селин пожала плечами и, аккуратно придерживая руку прохладными пальцами, принялась обрабатывать рану.

– Либо вы Гарри Поттер, либо это руна Эйваз, – задумчиво проговорил Александр.

– Третий вариант – Камилла просто не умеет держать ножницы подальше от запястий, – добавила Селин.

Я покосилась на неё с укором.

– Я заснула в автобусе, – смущённо сообщила я, морщась и вздрагивая от боли. Селин лёгкими прикосновениями белоснежного мокрого полотенца стирала кровь, но как бы она ни старалась, это было чертовски неприятно, ещё и голова кружилась от каждого взгляда на рану. – И проснулась тоже в автобусе, уже вот с этим. Рада, конечно, что не в чьей-то чужой квартире и не в психушке. Но хотелось бы обойтись без расчленёнки.

– Без расчленёнки у нас теперь вообще ничего не обходится, – с энтузиазмом заметила Селин.

– Заснули в автобусе, – эхом повторил Александр. – А что другие пассажиры?

– Никаких пассажиров, только я и водитель.

– Везёт же вам, Камилла.

– О да, – мрачно отозвалась я. – Жизнь – сплошной подарок.

– И я, наверное, знаю, что нам теперь нужно сделать.

– Пойдём искать этот автобус? – предположила я. Всё-таки я бы задала водителю ещё пару вопросов.

– Пойдём смотреть ваши сны.

А. Смотреть мои сны.

Кажется, это должно было начать раздражать: мои воспоминания, мысли, сны – там постоянно присутствовал кто-то ещё. Бережно держал за руку и при этом будто подглядывал через плечо. Но меня устраивало, и даже хуже – с каждым разом нравилось всё сильнее.

– Vale... Это как с воспоминаниями?

– Нет. Вы же должны когда-то спать. Я пригляжу, чтобы ничего не случилось. И заодно посмотрим, что у вас там такое происходит, если вы ничего не помните и просыпаетесь с порезанными руками. Руна Эйваз, да ещё и принесённая из сна, настойчиво намекает, что пора.

– В смысле, я буду спать, а вы?..

– Заснёте вы – засну и я. И если всё пойдёт хорошо, там мы с вами и встретимся.

– Я плохо сплю, – зачем-то заявила я.

– Такое бывает.

«Я плохо сплю» – это очень мягко сказано. Засыпание было для меня пыткой, не хотелось пытать двоих. И ворочаться под одеялом восемь часов подряд при Александре тоже не хотелось.

– Вы так всю ночь и просидите.

– Ничего страшного, я постараюсь это пережить.

– А... А если мне приснится что-нибудь ненужное?

– Не приснится.

– Вы что, и снами моими можете управлять?

– Конечно, нет. Но всё, что приснится, будет нам нужно.

Селин быстро замотала мою руку бинтом и любовалась результатом. Интересно, зачем в этом доме бинт? Как часто, интересно, им здесь кто-то пользуется?

– Селин, – наконец решилась я. – Как это было? В начале? Я ничего не помню. У меня вообще большие проблемы с головой, но тут я даже немного рада, что помню только часть... произошедшего. Прости, звучит тупо. Не знаю, как ещё сказать.

– У тебя были глаза безумные, хлебушек, – неожиданно спокойно ответила Селин. – Я могла бы и догадаться, когда ты ко мне с таким лицом заявилась. Тебе не хватало только красного воздушного шарика для полноты образа.

– Почему именно красного?

– Потому что голубой не настолько угрожающий.

Я представила себя с красным шариком посреди пекарни. Vale, да, можно и так.

– И... – Я всё пыталась подобрать слова, и это оказалось сложнее, чем на экзамене по финансам и кредиту. – Я просто велела тебе что-то делать – и ты делала?

– Понятия не имею. – Она легкомысленно пожала плечами. – Ничего не помню. Вот ты притащилась с бешеным видом, а вот мои кишки, а вот Али швыряет тебя об стену. Стандартный вечер в пекарне. Что так смотришь испуганно?

– Прости меня, – снова выдавила я, не зная, куда себя деть.

– Камилла. – Александр опёрся руками на стол и внимательно посмотрел на меня. Я запаниковала и отвернулась. Вообще не понимала, что со мной такое: от одного взгляда душа уже в пятках, мне что, всё-таки тринадцать? – Никто в этой комнате ни секунды не думал, что это сделали вы. Не допускайте даже мысли такой.

– Вы смотрели на меня...

– Абсолютно неважно, как я смотрел. Если бы кто-то из нас считал вас сумасшедшим чудовищем, желающим, чтобы Селин вытащила свои кишки, вы бы здесь не сидели.

– Зачем тогда было швырять меня головой об стену? – вырвалось у меня.

– Я не знаю, как у вас работает выключатель... – начал Александр, но я его перебила:

– Я понимаю, не объясняйте. Просто обидно. Простите. Это вообще не важно. Важно другое. Давайте посмотрим правде в глаза: мне страшно вслух говорить такое, но вполне вероятно, что это я убила того человека сегодня утром. Ведь вряд ли я стояла для красоты над его телом. И мне очень страшно, что всё станет хуже.

– Да вроде и так достаточно хреново, – заметила Селин.

Александр сел на стул рядом, спокойный – как слон, как кит или как шкаф, будто вовсе не впечатлённый моими переживаниями. Он вроде хотел что-то ответить, но я его опередила.

– Поднимите руку, – быстро сказала я.

Он чуть вздёрнул брови. Внутри меня вспыхнуло крошечное, робкое ликование – хоть что-то может его удивить. Селин резко обернулась ко мне, сузив глаза.

– Aixeca la mà? – повторила я, покопавшись в памяти.

– Только попробуй, – угрожающе проговорила Селин, а Александр не шелохнулся, только с лёгким любопытством смотрел на меня, ожидая продолжения шоу.

– Простите. Ну, я должна была проверить. Не на Селин же.

На кухне повисла такая тишина, не хватало только звука сверчков. Кажется, даже мухоловка разглядывала меня с недоумением. Я представила, как они сейчас в этой тишине дружно решают вышвырнуть меня за дверь, а может, и сожрать.

– Хотите всё-таки понять, насколько это были вы? – наконец осторожно разрушил тишину Александр. Я молча кивнула. – Вы мне доверяете?

Как бы помягче сказать, насколько стремительным оказался мой экспресс от «он маньяк» до «если он скажет, что земля квадратная, я кивну»? Я не доверяла никогда и никому, даже себе – не до конца. С каждым знакомым я выстраивала стены разной высоты, чтобы чувствовать себя в безопасности.

И теперь я стояла снаружи, перед этими стенами, понимая, что либо вручаю Александру свою судьбу, либо могу ложиться на пол и умирать. Мне всегда говорили, что я чокнутая и плохо кончу, и вот, мы здесь, я доверяю человеку, который, возможно, даже не человек, больше, чем себе.

Которая, возможно, не человек тоже. В этом доме вообще только про собаку в этом смысле более-менее всё ясно, хоть и не точно.

– Да, – сдержанно ответила я, компрометирующе сминая в комок подол платья.

– Тогда ответ вам известен. Не насколько. Даже если бы я сейчас по вашей просьбе станцевал на столе.

– Это тоже было бы полезно для эксперимента, – пробормотала я.

– Но, если можно, – невозмутимо продолжил он, – давайте с экспериментами на сегодня закончим.

Глава 13

Я улеглась на постель прямо поверх одеяла и закрыла глаза. Разумеется, никаким сном и не пахло. К тому же было холодно, но не залезать же под одеяло в одежде. Александр сидел на стуле и смотрел в окно, так увлечённо, будто там показывали «Звёздные войны». Мне стало смешно – если ночь пойдёт как обычно, он успеет пересмотреть всю франшизу в режиссёрской версии.

– Я правда сплю плохо, – снова робко сообщила я. – Чаще всего засыпаю под утро. Может, не тратить время? Вы можете и не дождаться.

– Я дождусь, – безразлично отозвался он, не отрывая взгляда от заоконного мрака. А ведь сегодняшний день вымотал его точно не меньше, чем меня.

Сном и не пахло. Я быстро пересчитала всех овец во вселенной, но под грузом ответственности мозг начисто отказывался отключаться. Разумеется. Как только мне официально разрешили спать, организм тут же потребовал бодрствовать, страдать и рефлексировать.

И ещё хуже: за дверью снова начали просыпаться звуки. Шорохи, скрежет, жуткие глухие стоны вдалеке – это всё очень сильно отвлекало. На смену стонам пришёл смех – далёкий и потому приглушённый, но настолько истерически надрывный, что от него шерсть на загривке встала бы дыбом, если бы она у меня была. Я поёжилась, прогоняя набежавшие мурашки, и зарылась поглубже в подушку. Конечно, в этом доме только конкурсы по засыпанию на скорость и устраивать. Будет славно, если я вообще когда-нибудь засну под этот аккомпанемент, а если ещё и не поседею в процессе – и вовсе замечательно.

Как будто спиной почувствовав эти молчаливые терзания, Александр бросил на меня быстрый взгляд через тёмную комнату, оценил степень погружённости в подушку, а потом небрежно повернулся к двери и тихонько сказал:

– Шшш.

Абсолютная, гробовая тишина накрыла дом в ту же секунду. Словно звук отключили нажатием кнопки.

В тишине стало слышно, как где-то далеко в городе играет музыка. Я замерла и зажмурилась, изо всех сил пытаясь унять колотящееся сердце, которое кричало одновременно от ужаса и восторга.

Но сон мои переживания ничуть не волновали – я в его планы сегодня не входила вообще.

– А вы заснёте, только когда я засну? – чтобы не умереть от скуки, всё-таки спросила я.

– Наоборот было бы немного странно, вы не находите?

– Ну, кто знает, может, у вас особая техника сна.

– Конечно. Засыпаю, пока смотрю, как кто-то другой не спит.

– И вы будете спать на стуле?

– С кем не бывает?

– Вы упадёте.

– Не упаду.

Я тяжело вздохнула. В этом доме даже диванов нет, ни одного. Хотя – откуда мне знать, может быть, на втором этаже, где живёт Александр, всё заставлено диванами в три ряда, как в лучших домах Турции, фотографиями которых я успела вдоволь насладиться, пока искала жильё.

– По-моему, вы думаете, что у меня нет сердца. – Мне хотелось, как коту, потрогать его лапой, чтоб развеять эту тяжкую атмосферу ожидания. – Не мучайтесь, ложитесь рядом.

– Не хочу вас смущать.

А вот его односложные ответы начали всерьёз нервировать.

– Чем? Вы меня не смущаете, когда стоите, – а лежите вы, что ли, как-то по-особенному?

Он глянул на меня скептически. Я отползла на противоположный край постели в подтверждение серьёзности своих намерений.

– Нет, правда. Если вы ещё час-другой будете прикидываться, что на стуле невероятно удобно проводить ночь, я заплачу от жалости и не смогу спать вообще.

– Не надо плакать. Я воспользуюсь вашим приглашением – как только вы заснёте. Так что поторопитесь, чтобы уменьшить мои страдания.

– Я говорила, что вы жук?

– Конечно.

Я помаялась ещё какое-то время. Если считать овец в обратном порядке от миллиона, это хоть чуточку веселее. Но не особо продуктивно. Ни крупицы сна, а Александр всё так же маниакально наслаждался ночным городом за окном – и я видела, как напряжённо его пальцы сжимали предплечья.

– Вы же устали, – снова рискнула я. Сама не понимала, откуда во мне столько решимости прекратить это его самоистязание, но её хватило бы ещё на пару человек. – У меня сердце разрывается, когда я смотрю, как вы сидите там на стуле.

– Вы тоже устали, но не вижу, чтобы постель вам помогала.

– Вы волнуетесь?

Удивлять он всё-таки умеет: вдруг молча встал, накинул на меня одеяло со второй половины кровати, превратив его в тёплый кокон, лёг рядом и уставился прямо в глаза.

– А вы?

– Что я?

Я на всякий случай отползла ещё на пару сантиметров и поняла: да, это всё-таки смущает.

– Волнуетесь?

– Страшно.

Глаза эти чёрные-чёрные. И ещё пушистые ресницы, которые вечно достаются мужчинам, пока женщины тратят на косметику миллионы. Нет, ну это правда очень смущает. Хотя, может, если бы он так не пялился на меня – и не смущало бы.

– Откуда вы взялись, Камилла?

– Думаете, я с такими вопросами быстрее засну?

– Вряд ли.

– Вряд ли, – вздохнула я, изо всех сил надеясь хоть на этот раз не краснеть. – Расскажите что-нибудь? У нас куча времени, как минимум – до рассвета.

– Закройте глаза.

Я послушно подчинилась. Если закрыть глаза, то можно и не смущаться.

– Хотите, расскажу про наших гостей?

Не открывая глаз, я с восторгом закивала.

– Например, вчера за канеле приходила Молсоза, – перешёл на шёпот он, и я почти перестала дышать, прислушиваясь. – В каталонской мифологии это дух-хранитель леса – что-то вроде ползучей женщины, с лишайниковой кожей, грибовидным телом и травянистым мехом. Она грозно гоняла виновников лесных пожаров и везде, где проходила, оставляла за собой дорожку из свежего влажного мха. Раньше. Сейчас, к счастью, она следов не оставляет.

– И канеле не оставляет?

– Шш! – строго шикнул он на меня, как на собственный дом, и я так же преданно затаилась. – Маррако пару раз в неделю приходит к нам за багетами. В древности он являлся последователям в виде дракона, огромного и ужасного. Потом стали говорить, что он похищает женщин и пожирает детей целиком своей огромной пастью. Сейчас его выдаёт только дым из ноздрей, когда он волнуется. Детей больше не ест – зато в Льейде дети отдают ему свои со́ски как символ взросления. Такой высокий светловолосый мужчина с зелёными глазами, от которого всегда пахнет дымом.

– Помню, – снова высунулась я.

– Камилла.

– Молчу!

Я спрятала улыбку в подушку.

– Приходил и Басахаун – что-то среднее между йети и лешим, его имя переводится как «Господин леса». Баски его любят, а он любит пекан. Ещё к нам часто заходят бруши. Сегодня, кажется, их было трое. Обычные ведьмы, но вам бы понравились. Особенно когда берут с собой метлу. А Селин почему-то бруш не любит, и мётлы их её бесят.

Я представила, как Селин недовольно гоняет ведьм за порог с их инвентарём, и на секунду забыла, что вообще-то должна засыпать.

– Всё это духи, да? – прошептала я, опять бунтарски заглядывая ему в глаза. Александр смотрел на меня с укором, а я кусала губы, втайне надеясь не заснуть, а слушать его рассказы до утра. – А боги?

– Боги? Например, сеньора Мария Мерседес. Так теперь зовут египетскую богиню Нут.

– Да ладно! – тихонько выпалила я.

– Древние египтяне считали, что по утрам она проглатывает звёзды и луну, а по ночам – то ли солнце, то ли бога солнца Ра. Выпечки она обычно покупает много, – может, потому, что солнце в наши дни проглотить проблематично.

«Я видела богиню Нут!» – закричала я внутри, а снаружи благоразумно промолчала, только восхищённо вытаращилась на Александра.

– Duérmete niña, duérmete ya, que viene El Coco y te comerá^[74], – вдруг мрачным шёпотом проговорил он.

Я совсем передумала спать.

– Вы решили, что пора переходить на угрозы? – уточнила я, тщетно пытаясь запихать обратно улыбку.

– Все средства хороши, – невозмутимо заявил он. – Иногда жалею, что не встречал у нас Эль Коко. Очень интересно, что продала бы ему Селин.

– Расскажите про Эль Коко.

– Угроза не сработает, да?

– Мне двадцать восемь, есть меня долго и невкусно.

– Ладно, – великодушно согласился он. – Эль Коко – звезда испанской мифологии, в Каталонии его зовут Home del Sac^[75]. Он похищает и ест детей, которые плохо себя ведут. Есть легенда о человеке, который был болен туберкулёзом и безуспешно искал лекарство. Целительница посоветовала ему пить детскую кровь и втирать в грудь детский жир...

– Я прямо чувствую, как сейчас спокойно засну и сладко просплю всю ночь...

– С тех пор Эль Коко ходит по улицам с большим мешком, набитым детьми. Придёт и за вами, если сейчас же не закроете глаза.

– Ну и хорошо, – радостно согласилась я. – Продадите ему остатки круассанов!

– В доме, где живёт Селин, не бывает остатков круассанов, – назидательно напомнил он, а я запаниковала, пытаясь придумать, что бы ещё спросить, лишь бы не спать.

– А другие боги? – выпалила я. – Какие они? Расскажите.

– Закройте глаза, Камилла, – вздохнув, настойчиво повторил Александр, и я снова повиновалась, как приличная девочка, которую Эль Коко, может, и сожрёт, но не сегодня. – И не открывайте. Боги... Они разные.

Я покрылась мурашками с ног до головы. Он просто провёл рукой по моим волосам, а у меня тут же остановилось сердце.

– Вы не помогаете, – прошептала я.

– Помогаю, – прошептал Александр. – Давным-давно, в тумане древности, в те времена, когда небо ещё дышало магией и земля рождала чудеса, боги владели силами, которые люди и не осмеливались представить. Они были огромными, грозными, великолепными. Страшными и странными. Всемогущими. Гигантскими птицами и змеями, существами с дверцами в груди, тысячерукими и тысячеликими...

Он говорил очень тихо, медленно, его низкий голос звучал тепло и завораживающе, как заклинание, а ладонь гладила мои волосы – и от этого я чувствовала себя сахарной ватой, растворяющейся в воде.

– В их руках лежали судьбы, их голоса звучали в каждом явлении природы. Жизни богов переплетались с человеческими; они касались сердец людей, вдохновляя их на любовь и красоту, наполняли воинов силой – и безжалостно карали. Но со временем, как книга, прочитанная слишком многими, боги начали терять свою первозданную мощь. Они уже не беседовали с миром через раскаты грома, а погружались в омут человеческих переживаний. С каждым мгновением, замыкая главы своей многотомной истории, они становились всё больше похожи на людей, сотворивших их...

Я очень хотела послушать продолжение, но не могла. Веки стали бесконечно тяжёлыми, тело – безгранично лёгким, а тёплое одеяло обняло меня и унесло куда-то далеко и глубоко, оставляя только тень сожаления о том, что этот голос и эти нежные руки нельзя захватить с собой.

* * *

Изо всех сил стараюсь сфокусировать взгляд. Вокруг то ли открытый космос, то ли просто пустота – и посреди пустоты, спрятав руки в карманы брюк, рядом стоит Александр.

А ещё в пустоте ждёт незнакомая девушка с длинными медово-рыжими волосами, в белой футболке и рваных шортах. Стоит и смотрит на нас испуганно распахнутыми аметистовыми глазами.

– Али, – произносит она еле слышно.

– Соня.

Она почти бегом подходит к Александру, встаёт на цыпочки и с размаху обхватывает его руками, прижимается, как большая кошка, всем телом. А он обнимает её, уткнувшись лицом в мягкие волосы, и закрывает глаза.

Они так долго не разжимают объятия, что к моим глазам подступают слёзы. И почему-то мурашки бегут по коже. Я знаю, что в этой сплошной пустоте нет никаких чудовищ, нет ничего, кроме хрупкой Сони и знакомого Александра, но сердце сжимается, а потом принимается лихорадочно колотиться, отзываясь эхом в ушах.

Я не двигаюсь и не моргаю, на всякий случай стараюсь не дышать. Разглядываю тонкую фигурку и понимаю, что имя «Соня» звучит так знакомо и близко, словно я слышу его каждый день.

– Эйваз, да? – наконец говорит Александр, возвращая дистанцию.

– Нет, наша девочка – Гарри Поттер.

– Это был второй вариант.

Первые слова во сне всегда даются с трудом, рассказывала мне Соня. Откуда я это знаю? И почему мне так страшно? Обхватываю плечи руками, будто пытаюсь спрятать сама себя.

Под ногами сухие доски. Больше нет пустоты, всё пространство заполнено лесом – он растёт прямо из досок, упираясь в серое небо. И звуки – всё слышно глухо, как из кастрюли, будто мои уши набиты ватой.

– Я хотела вырезать на её руке: «Али, мать твою, я устала за тобой бегать, загляни, пожалуйста, в Камиллин сон». Очень боялась, что вы придумаете этому какое-нибудь идиотское объяснение. Или что ты забыл руны.

– Ты могла просто отрезать ей руку, я бы сразу что-нибудь заподозрил.

– Издеваешься, а всё же сработало.

Соня складывает руки на груди – сквозь деревья я вижу, как за сдержанной радостью она не слишком умело прячет восторг.

Не знаю, прячет ли что-нибудь Александр, – я вообще не могу на него смотреть. Как в кино, когда на самом страшном моменте закрываешь глаза, абсолютно иррациональный ужас говорит: не смей. И я, уставившись в пол, не слишком умело пытаюсь скрыть, что от страха леденеет затылок.

Лес исчез, в комнате я одна, дёргаю липкими пальцами ручку двери. Голоса за стеной слышны приглушённо, но за дверью никого нет, и за другой никого, я замираю посреди просторной гостиной, уставленной вычурной мебелью, и прислушиваюсь, как сурок, почуявший хищника.

– ...сама не пришла ко мне?

– Я умерла, Али. Это ограничивает в перемещениях.

Где-то там, среди стен, голос Сони спокойный и даже весёлый. Я толкаю дверь и ещё одну дверь, из комнаты в комнату перетекаю, как варенье. Как испуганное варенье, которому с каждым мгновением всё страшнее, а оно и не поймёт – почему?

– И что дальше? Ты умудрилась забраться в девочкин сон, а со мной поговорить – нет?

– Хорошо тебе рассуждать, да? Не тебе же вырезали сердце.

Ещё одна дверь, и ещё, и ещё. Откуда здесь столько комнат? Страшно заблудиться и не выбраться. Прижимаюсь лбом к окну. Внизу, среди грязного снега и кружащих над улицей чаек, Соня и Александр – как фигурки на макете двора.

На одну из которых я не могу смотреть.

Почему?

– ...каково это – девять лет пытаться отправить куда-то человека, если можешь сделать это только через сон? А если этот человек – он как рыбка Дори? Не запоминает сны, ни одного вообще!

Соня машет руками, кивая на меня в окне, а я смущённо топчусь на месте, как школьница, которая с тремя ошибками написала на доске «Классная работа».

– А потом, когда вы каждый раз расходились в разные стороны, – ты вообще представляешь, как это бесит?

Мне кажется, весь мир теперь вверх ногами, а я в нём – вниз головой, и голова вот-вот лопнет, как мыльный пузырь. Я отвыкла от снов и совершенно не помню, чтобы хоть когда-то во сне чувствовала себя вот так – и чтобы когда-то во сне от страха так сдавливало грудь, будто рёбра сейчас переломятся. Тяжело дышу, хватаясь за подоконник дрожащими пальцами, пытаюсь закрыть глаза, но от этого только страшнее.

В аудитории ряды парт уходят в небо, доска на стене выглядит как окошко в бездну – не рискнула бы писать на том, что клубится у неё внутри. Нелепая сцена: Александр за кафедрой, а Соня – напротив. Мне кажется, она собирается ответить ему на билет номер пятнадцать: «Рыночное равновесие и равновесная цена».

– Детка, ну что это? – вместо ответа на билет весело спрашивает Соня. Она улыбается, и улыбка у неё невозможно обаятельная, прямо как у Александра – в те исчезающе редкие праздничные дни, когда она случается. – Дальше нас сожрут единороги?

Я смущённо пожимаю плечами, пряча дрожащие руки и кусая дрожащие губы. На доске мел рисует цветы – похоже и на анемон, и, может быть, на пион «Корал Сансет».

Как сохранять лицо, если оно дрожит?

– И ты отправила девочку в Барселону?

– Ну кто же ещё у нас такая молодчинка. Конечно же, я. Только я отправляла её в безопасное место. Мне и в голову не пришло, что её безопасное место – там, где ты.

Я вспоминаю дверь, свою растерянность, руки Сони на моих плечах. Моё безопасное место. А есть ли теперь безопасное место, где хотя бы можно дышать?

– А вот твоё безопасное место сейчас – там, где Камиллы нет.

– Раскрой, пожалуйста, мысль.

Аудитория растворяется, как капелька краски в стакане воды. Вокруг снова лес, ковёр из листьев устилает землю, я не могу понять, темно там или светло, и от попыток голова идёт кругом. Прислоняюсь к дереву, ища поддержки, – но дереву всё равно, оно не спасает. Не слышно ни птиц, ни ветра, я думаю – их вообще бывает слышно во сне?

Или только голоса – как далёкое эхо:

– Где вы с Камиллой сейчас?

– Дома.

– Она спит?

– Мы же здесь.

– Дай мне руку.

Вдыхаю, как только могу, и поднимаю глаза: Александр даёт Соне руку – и моя голова взрывается болью. Хватаюсь за лоб, падая на колени в листву, и слышу Сонино тихое, то ли ему, то ли мне:

– Подожди.

Подождать, пока голова не рассыплется в крошку? Секунды боли тянутся вечность. Невозможно дышать, я не вижу, что происходит, мне обидно – ну зачем так больно? Мне страшно – сердце тикает в горле, как бомба. Сколько ждать? Что это за сон? Сжимаю зубы, тяну себя за волосы, чтобы от невыносимой боли отвлечься на выносимую. В голове вращаются каменные жернова бешеной мельницы, перемалывая в муку её содержимое, я стараюсь храбро молчать, и это с каждой секундой всё невозможнее.

А потом боль исчезает, не остаётся даже воспоминания – мгновенно, как будто и не было, как будто она приснилась.

Только страх никуда не девается.

– Понимаешь?

Я поднимаю глаза и наталкиваюсь на взгляд Александра – он смотрит внимательно и спокойно. Прямо в мои глаза.

– Понимаю.

А я не могу.

Сжимаюсь в комок на земле, пытаясь вдохнуть, и дикая боль от сердца окутывает всё, сжимая горло. Тянусь к шее ледяными ладонями, тело дрожит, от пальцев до онемевших губ, хватаю ртом воздух, как рыба, крохотными глотками. В животе океанский шторм крошит лодки в труху, я пытаюсь стать меньше, сжаться плотнее, чтобы хищные звери внутри не сожрали меня целиком. Упираясь лбом в землю, распахиваю глаза – на лугу, среди анемонов, срываю один, чтобы занять чем-нибудь дрожащие руки и думать о чём-то ещё, кроме доедающего сердце страха.

– Али, прекрати.

– Я не могу.

– Значит, нужно её будить. В общем, не такая уж и печальная участь – стать Камиллиным сном. Всё-таки в том, чтобы быть мной, есть некоторые преимущества. Правда, на этом они и закончились.

Я дышу как больная собака. Я вся как больная собака, скрюченная в траве, дрожащая, сжимающая изо всех сил жалкий цветок.

– Ты можешь?..

– Не подходи к ней. Али, повторяю, я сон. Я ничего не могу. И если кто-то что-то и может – то это Аяко.

– Аяко? Ты серьёзно?..

– Социальные навыки у неё уровня голубя, но с ритуалами – полный порядок. И если она всё сделает правильно, я первым делом пойду за круассанами. И выпью весь кофе у Мустафы. И никого не придётся убивать.

– А если неправильно?

– А если неправильно...

Пульс стучит в ушах так, что не слышно ни слова. Да мне уже всё равно. Невозможно терпеть, когда страх становится больше, чем ты, и чем целый дом, и чем целый мир.

– ...сама?

– Али, ты не слышишь меня. Ещё раз: я – сон. Прости, но в этом вопросе я всё-таки разбираюсь получше тебя. Мы не в кино, я не Фредди Крюгер и из Камиллиного живота не вылезу. Я чувствую, куда уходят силы. И это по-настоящему плохо.

– Мы снова готовим канеле, если круассаны недостаточно мотивируют тебя к борьбе.

– О, если уж ты готов пустить в ход канеле, мир в безопасности. И я всё-таки смогла обнять тебя. Хоть одно из моих желаний сбылось. Жаль, конечно, что не про круассаны. Камилла сейчас проснётся, Али.

Вокруг мелькают пейзажи: серое осеннее поле до самого горизонта, густой сосновый лес, университетская аудитория, штормовое море и брызги волн в лицо. Среди всего этого, друг напротив друга, Соня и Александр стоят до тех пор, пока я всё-таки не открываю глаза.

* * *

Я проснулась в темноте, разбитая и потерянная, и от злости на саму себя чуть не зарычала. Почему я не могу спать как все нормальные люди? Почему кто-то во сне проживает целую жизнь за две минуты, а я? Часа полтора прошло, ещё не утро, я не выспалась, и они не договорили!

Зато весь багаж страха выпал где-то на границе между сном и явью. Вот мой разум, вот мой воздух, вот мои руки, безмятежно сложенные у подушки. Не трясусь и жива, что весьма удивительно.

И я помнила. Каждое слово. Такое удивительно редкое чувство – прокручивать сон в голове и возвращаться к нему снова и снова.

Александр лежал на спине с закрытыми глазами, в полуметре от меня, и свет из окна резко очерчивал его профиль. Я подумала, что он ещё спит, но стоило чуть пошевелиться, как он тут же повернулся и тихо спросил:

– Всё в порядке?

Я кивнула, он одобрительно моргнул в ответ. Его растрёпанная чёлка небрежно спадала на лоб, я зацепилась за неё взглядом, и радость от того, что можно снова просто на него смотреть, затопила меня до кончиков ушей.

– Это ваша... кто? – шёпотом спросила я. После слов «Я умерла, Али» любой ответ звучал страшно.

– Это Соня. Мой друг. Убитый девять лет назад.

То, как он говорил, разрывало мне сердце. Ни намёка на драму в его словах – только тихая, нежная, пронзительно болезненная печаль. Он смотрел сквозь меня, а я не могла представить, что творилось у него внутри. Несмотря на хаос в голове, мне быстро вспомнились и его слова про смерть близкого человека, и фраза Селин про специалиста по снам, который был – да сплыл.

– Как я могу помочь?

Мне казалось, что я звучу по-идиотски, но нужные слова не существовали в природе.

– Вы? – Его взгляд сфокусировался на моих глазах. – Камилла... – Да боже, почему же он так произносит моё имя? – В ваших снах последние девять лет заперта богиня сна. Как вам такая новость?

Я медленно перевернулась на спину и уставилась в потолок. Богиня сна. Как мне такая новость?

– После новости о том, что в меня вселяются духи, а также о том, что я наяву вижу чужие кошмары? После вот этого всего? Нормально. Просто нужен план.

– Восхищаюсь вами, – сказал он, и я улыбнулась в пустоту. – Есть ещё кое-что.

– Давайте.

Александр замешкался, и я повернулась обратно. Он молча разглядывал меня, как в музее, его взгляд сквозь темноту солнечным лучом скользил по моему лицу, словно пытался что-то особенное увидеть или запомнить. Я чувствовала себя так странно: будто наполовину во сне, с трудом ловила путанные мысли, не в состоянии понять, на что же он так смотрит.

– Вы по-прежнему не помните сны, кроме этого?

– Не знаю. Какие-то тени всплывают, но мне страшно за них цепляться. Каждый раз, когда я пытаюсь хоть что-то вспомнить, у меня сильнее болит голова, а я очень не хочу всё-таки умереть от этой боли. Или чтобы это за меня сделали вы.

– Вы с Селин постоянно думаете о моей смерти, это странно.

– Это потому, что мы вас, – я медленно моргнула, – бережём. Я помню, как Соня сказала, что придётся кого-то убить. Если меня, то давайте не сейчас, ужасно хочется спать.

– Никаких убийств, пока вы не выспитесь. – Он серьёзно кивнул.

– Спасибо. А что она показала вам? – тревожно спохватилась я. – Соня взяла вашу руку и что-то вам показала. По-моему, воспитанные люди не секретничают в чужих снах.

– Соня решила, что не стоит совсем уж сводить вас с ума.

– Она меня недооценивает...

– Не думаю.

– ...И из-за этого я абсолютно ничего не поняла.

– Я всё расскажу. Вы спали два часа, я не хочу начинать этот разговор среди ночи.

А я, как ни странно, тоже не хотела. Так давно не спала нормально, чувствовала себя настолько измученной и обессиленной, что мысль о новостях, явно ничего хорошего не сулящих, вызывала только ужас. Я готова была умолять отложить все проблемы на утро, просто из милосердия.

– Я же правильно поняла? Выходит, всё это время мы сталкивались из-за Сони?

– Выходит, так. – Он снова еле заметно кивнул. – Совершенно дикая идея, но у неё получилось.

Не было сил даже это осмыслить. Вообще-то, я взрослая самодостаточная женщина. Принимающая решения и управляющая своей жизнью самостоятельно.

Или нет.

Похоже, что нет.

– Хотите вернуться в мой сон?

– Нет. Я хочу, чтобы вы всё-таки выспались.

– Я не засну, – запротестовала я, хотя даже на этот вялый протест не осталось сил.

Стоит ли спать в полуметре от человека, один взгляд на которого заставлял меня сжиматься в комок? А что ещё делать, если так теперь выглядит моё безопасное место.

– Заснёте. Вы уже засыпаете.

Мне казалось, что я неплохо держусь, но закрывающиеся против воли глаза так просто не спрячешь. Чувствовала себя маленькой и беззащитной среди взрослых дискуссий о смерти, хотелось спрятаться с головой под одеяло и чтобы всё вокруг оказалось сном.

– Побудете со мной? – уставившись на его плечо, лишь бы не смотреть в глаза, спросила я.

– Конечно, побуду. Я вас наедине с вашими снами больше не оставлю.

«Почему?» – почти выпалила я, но решила, что мне не нужен ответ. Вместо этого прошептала:

– Вы, наверное, захотите видеться с Соней.

– С Соней мы разберёмся потом. Я хочу, чтобы вы выспались, проснулись в своей постели, и все при этом остались живы. Амбициозная задача?

– Очень, – сонно подтвердила я. Как же сильно его голос убаюкивал, невозможно сопротивляться. Мёртвые боги, убитые люди – какой бред, может, мне и правда всё это снится?

Сквозь слипающиеся веки я смотрела, как он кладёт свою руку на мою, сонную и расслабленную, как скользит по татуировке на запястье, по ладони и замирает, легонько сжав мои пальцы.

– Спите, – шепнул он.

И мир снова исчез, наконец оставляя меня в покое.

Глава 14

– Али, твои друзья-кретины мне надоели, угомони его, или угомоню я.

Настолько громкий шёпот, что в полный голос вышло бы тише. Я уткнулась лицом в подушку, стараясь ухватить остатки сна, но он вырвался из рук и растворился в дневном свете, заполнившем комнату.

– Кто из моих друзей-кретинов? Зачем ты впустила его?

– Лукас. – Тон Селин в одном коротком слове отражал буквально всё, что она думает о «друзьях-кретинах».

– Зачем ты его впустила?

– Ну ты отругай меня! А он пока подождёт, и его жажда возмездия тоже.

Откуда-то снизу раздался требовательный крик: «Али!» Я, как растрёпанный домовой, высунулась из-под одеяла и прошептала:

– Всё хорошо, я не сплю.

Две пары глаз оценивающе глянули на меня, Селин выпалила:

– Bon dia!^[76] – И до умиления фамильярным жестом подтолкнула Александра к лестнице.

Выкопавшись из-под одеяла целиком, я не поверила своим ощущениям: я что, проспала больше двух часов? У меня есть какие-то силы жить? Это точно я? Может, я всё-таки умерла и теперь в раю?

А через пару радостных секунд в памяти всплыла прошедшая ночь, и сердце тревожно сжалось до боли.

Я на цыпочках подошла к двери и высунулась наружу, пытаясь расслышать тихие голоса в кухне.

– А ты думаешь, что здесь все идиоты? – шипел Лукас. – Трое мертвы, Али. И тут твоя девочка-прожектор, которая так пахнет Gypsy Water, что по её маршруту можно неделю ходить с закрытыми глазами. Это только вопрос времени, когда она не сможет сама ходить никаким маршрутом.

– Что значит – трое?

– Давай, скажи мне, что ты ничего не знаешь. Плевать на куэлебре и на скандального деда, но когда выпускают кишки этой припадочной с её предсказаниями – это просто... нерационально!

– А не надо предсказывать всякое говно, – вклинилась Селин.

– Что за скандальный дед?

– Видел его у тебя пару раз, жил в районе Валькарки. Микель или Миколау. Не помню имя, зато помню того, кто выковырнул ему глаза.

– Почему ты... – Его прервал шум со стороны входа, и Александр очень громко и быстро спросил: – Celine, per què està oberta la porta?!^[77]

– Joder!

Я едва успела отскочить в сторону, когда дверь моей комнаты с размаху захлопнулась, ударив меня по плечу, следом раздалось несколько таких же громких хлопков по всему дому. Я бросилась дёргать дверную ручку и проглотила визг, когда она превратилась в мягкий комок мелких чёрных пауков. Панически сбивая их на пол, я попятилась к кровати, врезалась в неё ногами и села, задыхаясь от отвращения. Пауки рассыпались весёлым чёрным песочком и полностью исчезли. Как и дверная ручка. Как и возможность выйти.

– Держи.

Я вскрикнула снова, когда передо мной возникла Селин. Она сунула мне в руки свёрнутый поводок и с неожиданной силой рванула за плечо, поднимая с постели.

– Идёшь в ванную, находишь любую тень и уходишь.

– В ванную-то зачем? – прошептала я.

– Иди и делай.

Иду и делаю.

Сжимая поводок, зашла в ванную, схватила с полки очки и нацепила на нос, обернулась – Селин в комнате не было.

Зато её наполняла густая клубящаяся тьма.

«Где я возьму тень в ванной?!» – в панике подумала я, потом подумала ещё – и нырнула в собственную.

Закрыть глаза, открыть глаза.

Автобусная остановка.

– Ммм, – протянула я ошалело, разглядев впереди знакомые стены пекарни. Перед ней стояли двое незнакомцев, а силуэт в распахнутых дверях я распознать с такого расстояния не могла. Рассеянно моргнула и огляделась – женщина на лавочке смотрела на меня с суеверным ужасом.

– Bon dia! – безумно улыбнулась я и, резко развернувшись, быстро пошла прочь.

Я оставила свои духи в Москве – как он унюхал их? Больше месяца прошло!

Удалившись от пекарни на несколько кварталов, я наконец остановилась и начала дышать. Села на лавку под деревом, подтянула колени к груди и спрятала в них лицо.

Что мне делать?

Впрочем, хватит, сколько можно?

Посидев так минуту, я вспомнила про поводок в сжатой до боли трясущейся руке. Зачем Селин всучила мне поводок? Что, вешаться на нём? Отхлестать себя за плохое поведение?

Дошло не сразу. Но когда дошло, я свистнула так громко, что спугнула робкого толстого голубя.

Собака вышла из-за лавочки, с огромным энтузиазмом виляя хвостом, и немедленно облизала мои руки.

– Не знаю, что ты за собака, Собака, – сообщила я, обняв её за шею. – Но ни одну собаку в мире я не была так счастлива видеть.

Пристегнула к ошейнику поводок, ухватила его поудобнее и предложила:

– Пошли?

Собака посмотрела на меня собачьими глазами и потянула в другую сторону.

– Как насчёт того, чтобы разделить ответственность за наше будущее? – поинтересовалась я.

– Вуф, – ответила Собака. И я пошла за ней.

Чем дольше мы шли куда-то, тем сильнее адреналин сдавал позиции кортизолу, а в голове освобождалось всё больше места для мыслей. Но я гнала их прочь, потому что вряд ли от переживаний «как же они там» и «как же я тут» что-то существенно улучшится в чьей-то жизни, а остальные вопросы страшно задавать даже себе. Внутри замирала от благодарности Александру за эту передышку, за часы спокойного сна, которые теперь позволили мне более-менее адекватно думать.

Шли мы не так уж и долго, но я ни малейшего понятия не имела, куда, и предположить не могла, потому что города не знала, а собака на вопросы не отвечала. И только когда мы вдруг остановились у знакомой двери маленькой кофейни, я осознала, что всё это время собака водила меня по окрестностям пекарни.

– Да ладно? – Я уставилась на неё. – Зачем нам сюда? Такой уж подходящий момент, чтобы пить кофе?

– Вуф, – многозначительно ответила Собака.

Что ж.

* * *

За стойкой кофейни – высокий пожилой испанец, импозантный настолько, что не хватало только короны. Café con leche в долг, столик в тёмном углу, тёплая собака под ногами. Тёплая собака, которая мной руководит. Ну, доставались мне и более странные руководители. Этот хотя бы будто знает, что делает.

Но в тепле и тишине кофейни вопросы и факты догнали меня, как я ни надеялась скрыться от них беготнёй за собакой. Впору было список на салфетке составлять, чтобы не лопнула голова.

Трое мертвы. Трое. Я это сделала или не я – не так важно. И среди них, если правильно понимаю, та строгая женщина, предсказавшая мою смерть. А ещё есть Соня. Запертая в моём сне на девять лет. И их невозможно искренние объятия. И их разговор, из которого я не поняла ничего и сейчас, вспоминая, не понимаю. Зачем приходил Лукас? Кто заглянул потом, из-за чего Селин так поспешно меня катапультировала?

Зачем я здесь сижу?

– Ты же Камилла, верно?

Я вздрогнула и подняла глаза, вынырнув из болота вопросов. Передо мной стоял бариста, чью куртку я недавно почти занюхала до дыр. Я не могла решить, признаваться или нет, или вообще кастануть заклинание «no hablo español». Собака выжидающе подняла на меня голову, и я решила, что это можно считать одобрением.

А я теперь без собачьего одобрения делать ничего не планирую.

– Да, – осторожно созналась я.

– Александр предупреждал, что ты придёшь. Просил передать вот это.

Он положил передо мной на стол два удивительных артефакта: паспорт и билет на самолёт.

– Это что? – ошарашенно спросила я. Паспорт мой, на билете моё имя. Я рассеянно разглядывала их, как пиратские сокровища. Вот это поворот.

– Он говорил, что вы придёте с собакой, если оставаться в Барселоне будет слишком опасно. Точнее, он вроде говорил, что собака тебя приведёт, но мне, скорее всего, послышалось. Билет с открытой датой, можно улететь хоть сегодня, – уточнил бариста, явно стараясь держаться нейтрально, как человек, который не хочет ввязываться в чужие драмы, но поздно.

Я наконец по-настоящему разозлилась.

– Я никуда не полечу, – сообщила я собаке по-русски. Бариста посмотрел на меня растерянно, а собака ничего не ответила. – Спасибо, – сказала я бариста. Он, очевидно, курил очень много, потому что даже без всякой куртки запах дыма от него долетал до меня через стол, и я снова чувствовала это непереносимое желание хоть из-под земли достать сигареты. – А у вас есть, например, запасной выход? Или люк в полу, через который я могла бы эффектно исчезнуть?

– У нас есть дверь на улицу.

– Понятно.

– Ну, и туалетное окно – оно узкое, но ты могла бы пролезть.

Я задумалась.

– Знаешь, – пробормотала я, отодвигая подальше паспорт, – не могу выбрать, что выглядит заманчивее: улететь в неизвестность или застрять в туалетном окне.

Бариста с выбором не помог. Улыбнулся вежливо и удалился к стойке – возможно, молиться, чтобы я вышла через дверь и не возвращалась.

– Я никуда не полечу, – повторила я, когда он ушёл. – Это очень благородно и всё такое, но что, по-вашему, я должна буду делать в Москве? Рассчитывать, что барселонские боги никогда не накопят на билет? Прятаться по подвалам? Поубивать там всех, кто на меня косо глянет? Из Турции я уже сбегала, до этого – из Москвы, теперь и отсюда бежать? Я не буду.

Собака не отвечала. Я злилась всё сильнее.

– Это сразу было идиотской идеей, всё это возвращение к нормальной жизни. У меня больше не может быть нормальной жизни. У меня может быть фантастически прекрасная жизнь, если я разберусь, как привести её в порядок, и от этой возможности я отказываться не собираюсь. Ни в какой Москве ответов на мои вопросы нет.

Собака молчала. Мне казалось, что она смотрит на меня с осуждением, вот только осуждения от собаки мне не хватало.

– Ты со мной? – строго спросила я. Потому что нечего меня молча осуждать.

– Вуф, – ответила собака, и я решила, будто это «да».

Правда, что дальше мы с собакой будем делать как команда – я не знала.

Что я вообще могу? Знаю точно, чего не могу: спать. А значит, время на раздумья у меня есть до тех пор, пока не начну валиться с ног, и возможности задать вопросы Соне нет. Впрочем, без Александра я, вероятно, не вспомню ответов – такое себе вышло бы интервью.

Могу насладиться кошмарами прохожих, но вряд ли это поможет. Могу скакать из тени в тень, надеясь однажды выскочить к разгадке – лет через сто, а то и двести. Могу собаку погладить, она хотя бы пушистая.

Больше ничего не могу – только думать. Хотя думать тоже не могу, потому что в голове каша из убитых богов.

– Возьми ещё кофе, – вдруг предложил бариста, подкравшись с бумажным стаканчиком в руке, пока я сидела, уткнувшись в стол лбом. – За мой счёт, я вижу, что он тебе сейчас не помешает.

От благодарности я чуть не бросилась ему на шею. Что за люди кругом невозможные? Сделала глоток и снова строго сказала собаке, уставившись в спину удаляющегося бариста:

– Думай.

За какие мне хвосты зацепиться? Вот, допустим, Соня. Она говорила, что попала в мой сон после смерти. Вряд ли для этого ей пришлось переместиться из Барселоны в Москву. Значит, это случилось, когда я была поблизости. Если бы я знала, где и когда это случилось, могла бы попробовать вспомнить.

Хотя ведь не надо для этого обладать недюжинным интеллектом: если посчитать на пальцах, я действительно приезжала в Барселону девять лет назад. Мне было девятнадцать, я прилетела на целую неделю, невиданное приключение для студентки, копившей на эту поездку мечты полгода. Накануне как раз драматично рассталась с тем, кто обещал мне незабываемые прогулки по городу, и решила, что незабываемо погуляю в одиночку. Жила в Борне, в комнате на восемь коек – мной руководили слабоумие и отвага, но больше, конечно, слабоумие, ведь уже на третий день я свалилась с немыслимой температурой и всё оставшееся путешествие провела в постели, изредка выныривая из объятий жара. Соседям я явно не нравилась: они время от времени пытались что-то мне втолковать, но я ни грамма не соображала и постоянно спала.

Всё было как во тьме. Абсолютно ничего не помню из тех дней.

«Вспоминать!» Голос Селин прокричал это в моей голове, как тогда, с очками. Селин пыталась научить меня вспоминать, и хоть мы не продвинулись в этой науке, я хотя бы знаю, как попробовать. Но для убийства Сони ответ – никак, потому что нет ни времени, ни места, и вернуться мне некуда.

Как в видеоплеере, я прокручивала в голове все события и разговоры последних недель, от самой Москвы, и буквально подпрыгнула, дойдя мыслями до Садов Тамарита. Я не знаю, что произошло с Игнасио, но стоит попробовать вспомнить, всё-таки вернуться на нужное место я могу.

Могу и кое-что ещё: заметить, как смотрит на меня человек в неуместных тёмных очках за соседним столиком, пришедший несколько минут назад, и как собака аккуратно тычется мордой в мою ладонь, поглядывая в его сторону.

– Ага, – тихо сказала я собаке. – А как тебя положить в карман? Так будет удобнее и мы не потеряемся.

И собака Собака просто взяла и бесцеремонно исчезла, ничуть, впрочем, не смутив соседа в очках – он продолжал любоваться мной, не шевелясь, будто исчезающие собаки ему встречаются на каждой помойке. Я аккуратно свернула поводок, отодвинула пустой стаканчик из-под кофе, паспорт и билет, туда же положила очки: не помню ни одного существа, похожего на бога, чьи кошмары мне удалось бы разглядеть, а значит, будет проще отличать их от людей. Быстро улыбнулась соседу и подумала: автобусная остановка у Тамариты сейчас была бы очень кстати.

Жаль, что запасного выхода нет, но у меня-то есть.

И я провалилась в тень от стола.

* * *

Я совсем немного промахнулась – на одну остановку, – и это расстояние преодолела бегом. Не имею ни малейшего понятия, могут ли боги и духи проследовать за мной тем же путём, и проверять не желаю.

В парк вбежала, запыхавшись, взлетела по лестнице к фонтану и встала перед ним. Свистнула и попросила:

– Собака, приглядишь за мной?

Собака всем видом подтвердила, что приглядит.

Я зажмурилась, прикрыла ладонями глаза. Ничего, конечно, не увидела.

Всё это злило так сильно, будто злость во мне замещала куда-то вдруг исчезнувший страх. Последней каплей память услужливо подкинула поближе фразу, которая всё это время не уходила из моей головы: «Когда тебе надоест учить Камиллу давать лапу, ей с этими навыками придётся как-то возвращаться к нормальной жизни».

Сами возвращайтесь, Александр. Не хотите меня ничему учить – буду давать лапу, делать апорт и фас без вас.

Со злостью зажмурилась, со злостью прикрыла ладонями глаза, со злостью открыла их – и полетела вниз.

* * *

Это было как вырвать себе глаза прямо в полёте из стратосферы. Руки словно приросли к лицу, не давая прекратить эту дикую, кромсающую голову изнутри боль и это бесконечное падение. Отдельная, самостоятельная боль там, где должен быть затылок, подсказывала, что я, возможно, на самом деле упала, но проверить не выходило, только падать, смотреть – и вспоминать.

Я сижу на бортике фонтана, по-турецки скрестив ноги. Вокруг рассветный мрак, ни души, и не слышно звуков. Барабаню пальцами по коленям. Голуби слетаются к статуям.

Боковым зрением вижу: там кто-то есть. Игнасио подходит с жуткой усмешкой. Я не слышу его слов, но он доволен собой. По губам не прочесть. Я наклоняю голову. Игнасио встаёт на колени. На его лице ужас. Глаза выпучены, рот открыт. Он царапает пальцами землю. Сгибается, корчится, закидывает голову.

Вцепляется пальцами в горло и диким рывком сдирает кожу.

Где-то внутри своей головы я не понимаю, как это остановить, как закричать, как позвать на помощь. Не могу убрать руки, не могу закрыть глаза. Могу только смотреть и падать.

В полной тишине Игнасио, истекая кровью, снимает с себя одежду. Кожаная куртка и футболка летят на исцарапанную его пальцами землю. Он судорожно вздрагивает и запускает ногти в свою плоть.

Я не могу больше, пожалуйста, как это прекратить?

Падаю и смотрю. Минута за минутой. То, что он делает, то, что я вижу на его лице, – всё это невозможно остановить.

В боли, падении и ужасе пытаюсь найти себя – и не нахожу.

Игнасио мёртв. То, что от него осталось, лежит у моих ног. Я смотрю на это так долго, словно пытаюсь запомнить детали.

Где-то снаружи кошмара я думаю: наверное, сейчас я уйду, и это закончится.

И я ухожу.

И падаю дальше.

И дальше.

Я стою и наблюдаю, как капли срываются в фонтан с листьев папоротника. Смотрю на табличку: не плавать, не выпускать рыб и черепах. Вижу рядом пыльные игральные кости, беру их и верчу на ладони.

Поднимаю голову – на чаше фонтана сидит Игнасио. Я озираюсь по сторонам – никого. Игнасио говорит, я не слышу слов. Оглядываюсь, но остаюсь на месте. Игнасио говорит и говорит. Я протягиваю ему кубики, он словно не замечает их. Он говорит, а вокруг оживают языки пламени, и его лицо вспышками перекашивает гримаса ужаса – но это ничто по сравнению с тем ужасом, который я видела на его лице несколько минут назад. Указываю на его плечо. Крик. Он крутится на месте, сбивая пламя, а я помню – сейчас всё закончится.

Я падаю.

Я сижу на бортике фонтана, по-турецки скрестив ноги.

Снаружи я думаю: боже, пожалуйста, только не снова.

Я вижу рядом маленькую девочку. У неё длинные волнистые волосы, заплаканные карие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Она теребит подол длинного синего платья тонкими пальчиками. Звуков нет, она что-то рассказывает, низко склонив голову. Потом смотрит на меня, внимательно слушая, заправляет волосы за уши и много раз быстро кивает. Я глажу её по крошечному плечу, по руке и по ладошке. Девочка улыбается мне, качает головой и убегает прочь.

Пожалуйста, хватит.

И мир, словно утомлённый игрой в мучения, сжалился – или просто потерял ко мне интерес. Руки сами собой оторвались от лица, и я, к своему удивлению, почувствовала не боль, а твёрдую землю под спиной. Это закончилось. Я жива. Я свободна.

Попыталась пошевелиться – и не смогла. Широко раскрытые глаза смотрели в синее небо, но моргнуть не получалось. Я хотела подняться, но тело осталось на месте, словно закованное в чужую кожу. Попробовала двинуть рукой – ничего. Безжизненно растопыренные пальцы не отзывались, пустые и бесполезные.

А потом я повернулась набок – но это была не я. Руки вытянулись передо мной – будто их дёрнули за нитки. И ноги тоже – медленно согнулись, подчиняясь кому-то другому. Я огляделась, своими, но не своими глазами. Встала и выпрямилась, чувствуя, как грудь наполняется воздухом. В этом теле не было ничего моего, кроме распирающего голову ужаса, который не было шанса выкричать прочь.

И тогда я услышала за спиной глухое рычание.

Меня никогда раньше не кусали собаки. Я на всякий случай с опаской ходила даже мимо самых облачных шпицев, не зная, какие тёмные мысли скрываются в пушистых головах, – и теперь обнаружить в своей руке огромные зубы гигантской собаки Собаки оказалось более чем неожиданно. И, господи, это было самое большое счастье, которое я могла бы представить: боль, пронзившая тело насквозь, впустила в него наконец мою волю.

– Пусти, это я, – взмолилась я придушенно. Язык едва ворочался, но он снова был моим, как и всё остальное, включая жгучую боль в прокушенной руке, которой я, наверное, могла бы пошевелить, но разум подсказывал, что не стоит. Собака глянула мне в глаза, словно говоря: «”Я” бывают разные», и неспешно разжала челюсти.

Почему все так не любят мою левую руку?

Кровь из укуса хлестала фонтаном, пульсируя с каждым ударом сердца и заливая одежду, поэтому я попробовала оторвать кусок платья, чтобы её остановить. Наверное, это так просто только в кино, – пришлось замотать руку в подол и сидеть, скрючившись и облокотившись на тёплый собачий бок.

– Спасибо, – от всего сердца прошептала я. Собака промолчала.

Я даже не знала, благодарить ли мне Селин за такие трюки или выцарапать ей глаза при встрече. Сильнее, чем боль в руке, беспокоила в затылке: такая тупая, монотонная, тягучая, что я заподозрила сотрясение мозга – если там, конечно, есть мозг, вроде при его наличии я не должна была додуматься сделать то, что сделала.

Утопая в боли и судорожно дыша, я грелась о друга-собаку и пыталась прийти в себя. Всё это правда – Игнасио убила я. Я. Убила. И не имею ни малейшего представления, что теперь поможет мне вытащить воспоминание об этом из головы. И если когда-нибудь мне снова будут сниться сны, я боюсь их представить.

Что это за девочка?

– Что это за девочка, Собака? – спросила я вслух и не узнала свой осипший голос.

Собака посмотрела с недоумением. Наверное, скоро захочет самостоятельно сдать меня в психушку.

– Ну и что мне с этим воспоминанием делать теперь? – спросила я снова. Собака, может, и не ответит, но так хотя бы есть шанс не задохнуться от одиночества. – Я не помню никаких девочек. Не помню, чтобы вообще когда-то раньше заходила в Тамариту.

С другой стороны, я не помню почти всю свою прошлую поездку в Барселону, кроме первых двух дней.

– Что там происходило? – продолжила я вслух. – Я гуляла, ещё гуляла, слонялась по всем туристическим местам. Пока не затошнило от толп и шума. На второй день нашла метро и умчала куда глаза глядят. Понятия не имею, куда они глядели. Куда-то вверх по карте, потому что жила в самом низу. Там гуляла в каком-то парке, потом пила кофе в кафе на углу. Какое там было метро? Что-то, кажется, про Тибидабо – я думала, что оно привезёт меня прямо на гору.

«А где у нас находится Тамарита, а?» – ехидно намекнул внутренний голос вместо собаки.

Тамарита у нас находится у метро Авенида Тибидабо.

– Собака, ты не представляешь, какая я тупая, – пожаловалась я. Собака промолчала из вежливости, а я уткнулась лицом в её тёплую мохнатую шею.

Значит, в Тамарите я была. И даже это помню. Конечно, очень условно – ещё бы мне помнить каждый парк, в котором я гуляла почти десятилетие назад. Девочку не помню, хоть убейте. Я вообще нравлюсь детям – может, из-за сходства с какой-то кошкой из книжки про кошку. Так или иначе, у нас с ними взаимность, поэтому всех детей, с которыми я болтала в парках, не упомнить никак.

– Но, знаешь, – обратилась я к собаке, – жест был такой знакомый. Тот, которым я прикоснулась к девочке. Очень похоже было недавно, с Верой и её кошмаром. Мне страшно хотелось так сделать, я чувствовала, что это правильно. Если бы здесь был Александр, он помог бы вспомнить всё целиком. Но его нет. Как он, Собака?

Голос предательски дрогнул, и я могла бы поклясться, что собака пожала плечами. Собаки так не делают и не умеют, но эта что хотела, то и умела.

– Привет, только не смей убегать.

Я вскочила на ноги так быстро, что перед глазами на пару секунд потемнело. Пропитавшийся кровью подол платья обнажил укус, и я непроизвольно заскулила от боли.

– Это что, бешеная псина Селин тебя покусала? – лениво поинтересовался Лукас, и не пытаясь изобразить сочувствие. – Думал, она только меня ненавидит.

Собака села прямо передо мной и гулко зарычала.

– Она не бешеная. – Я не придумала ответа лучше, слишком занятая судорожными попытками понять, в какую сторону бежать и как.

– Ну, на это теперь вся надежда. – Он кивнул, осторожно приближаясь. Говорил по-русски, с элегантным испанским акцентом, будто они тут все полиглоты и не верят в мой испанский.

– Не надо ко мне подходить, – сказала я так убедительно, как только могла, хотя подозревала, конечно, что выгляжу жалко. Что я ему сделаю, укушу? Кровью забрызгаю его модные кроссовки?

Но Лукас остановился.

– Считается, – сказал он вкрадчиво, – что одной из причин возвращения преступника на место преступления является потребность снять психическое напряжение, детерминированное последствиями от преступления, и получение удовольствия от разрядки перенапряженной нервной системы.

– Чего? – устало сказала я. – Что с Александром и Селин?

– Что? – в свою очередь удивился он. – А что им будет? Али не привыкать выставлять незваных гостей и вести неприятные разговоры.

– А что вы называете неприятными разговорами? Это какая-то сложная метафора?

– Вижу, – покачал головой Лукас, – твоей нервной системе нужна серьёзная помощь.

Сотрясение мозга казалось всё более вероятным: голова кружиться не переставала. А может, это потому, что кровь продолжала хлестать из собачьего укуса? Лукас, конечно, безопасным не выглядел, но противопоставить ему, кроме собаки, мне, в сущности, нечего, я даже кошмаров его не вижу. К тому же Селин звала его другом-кретином, а это создаёт определённые ожидания: например, что он не убьёт меня безо всяких разговоров. Значит, мы хотя бы ещё поговорим.

Поэтому я просто села обратно на землю, приобняв собаку за шею. Та не двигалась, не сводя тяжёлого взгляда с незваного гостя.

– Волшебство это ваше вообще никуда не годится, – сообщила я мрачно. Лукас смотрел на меня с любопытством, как тогда, в его магазине очков. Или в бутике. Не знаю, как он позиционирует себя на рынке.

Да, видимо, сотрясение.

Когда мне было двенадцать, я очень изобретательно упала с чужого велосипеда во дворе, единственный раз получила точный диагноз и с тех пор неплохо помню симптомы. Что там? Боль, тошнота, головокружение, спутанность и потеря сознания. Как раз только последнего мне и не хватает.

– Когда твой учитель – Селин, сохранить рассудок непросто.

– Откуда вы знаете, что мой учитель – Селин?

– Может, перейдём на «ты»?

– Нет.

– Ладно, – легко согласился он.

– Чего вы хотите? Вы же не духи мои пришли нюхать?

Лукас задумчиво отвёл взгляд. Можно было подумать, что он и сам не знал, зачем пришёл.

– Хочу помочь? – То ли вопрос, то ли утверждение.

– На правду не слишком похоже, – заметила я. Земля вращалась как-то очень уж нехорошо.

А может ли Селин в следующий раз предупреждать о побочных эффектах, типа падения головой об пол?

– Это потому, что у меня лицо такое. На самом деле я сущий ангел.

«М, – подумала я, – да».

Он не приближался, это выглядело хорошим знаком. Но и не говорил ничего полезного, нужного или важного. Это выглядело знаком очень плохим. Как будто он заговаривает зубы. А это несложно с человеком, у которого так кружится голова.

Лукас сделал шаг вперёд. Я какой-то частью разума выпрыгнула из болота обманчивого спокойствия и подняла голову. Он сделал ещё шаг. Собака зарычала громче, но не сдвинулась.

– Atura, – сказала я.

Лукас встал. Его лицо теперь выражало смесь любопытства и удивления. Я не поняла, чем же он удивлён, только покрепче уцепилась за ошейник, хотя пальцы дрожали так, что это было непросто.

– Вот как, – задумчиво ответил он.

– Не надо подходить, – попросила я и моргнула.

Открыла глаза, стоя на ногах, и внутри похолодело.

Вот и до потери сознания мы наконец дошли.

– Уйди, – сказал мой голос.

И собака исчезла.

Бросив на землю поводок, я моргнула.

Открыла глаза, когда расстояние до Лукаса сократилось вдвое. Он смотрел на меня, прищурившись, и не двигался.

– Пожалуйста, уйдите, – прошептала я. – Я не могу остановиться.

– Можешь, – ответил Лукас.

Я моргнула. Расстояние сократилось.

– Прекрати, – сказала я.

– Нет, – сказала я.

Лукас молчал.

– Уйдите. – Я почувствовала горячие слёзы на холодных щеках, но поднять руку, чтобы их стереть, не могла.

– На колени, – сказала я, глядя Лукасу в глаза.

– Нет, – сказала я.

Лукас смотрел на меня.

Я моргнула. Открыла глаза. Лукас стоял на расстоянии вытянутой руки.

– Не трогай его, – прошептала я, не чувствуя собственного голоса. – Не смей.

– Ладно, хватит, – вздохнул Лукас.

И молниеносным движением плеснул мне полную ладонь воды из фонтана прямо в лицо. Я судорожно вдохнула, захлёбываясь, и застыла, словно лёд сковал меня с головы до кончиков пальцев ног. Это было и отвратительно, и восхитительно одновременно: сложно передать, каково это, полностью чувствовать себя как затёкшая нога, но ещё сложнее – ощущение, когда из твоей головы убирается что-то огромное, мерзкое и удушающее. На долю секунды я успела подумать, будто у Лукаса эта операция получилась значительно лучше, чем у Александра, и тем более – у Собаки, но почему-то гораздо, гораздо обиднее.

– Я думаю, тебе нужен врач, – буднично заметил Лукас, пока я дышала, как вытянутый из-под воды утопленник. А потом вдруг схватил меня за правое запястье и поднёс ближе к лицу: – Интересно, даже татуировка не помогает?

Живот скрутило в узел, к головокружению мгновенно присоединилась тошнота. Я с бешенством вырвалась, отчаянно и яростно оттолкнув Лукаса прочь. Кожа на запястье горела.

– Как же вы все мне надоели, – искренне прошептала я. С отвращением тёрла попеременно то лицо, то руку, мучительно борясь с желанием расцарапать их в кровь, чтобы избавиться от этой скользкой мерзости снаружи и внутри. – Почему всем вокруг можно делать со мной что угодно? Резать, кусать, мочить, трогать меня руками? Что надо вам от меня? Вы хотите, чтобы эта тварь в моей голове вас выпотрошила, как остальных?

– Убить тебя хотел, – дружелюбно поведал Лукас. – Передумал.

– Почему?

– Да шучу. – Он отмахнулся. – Хотел посмотреть, что ты за птица, когда вокруг не вертится Али. Бери поводок и пошли домой.

Стараясь держать голову так, чтобы земля сохраняла стабильность, я подобрала брошенный поводок и посмотрела на Лукаса. И выдохнула от всего сердца:

– Идите к чёрту.

Как удобно, когда у тебя есть тень, которая всегда с тобой.

* * *

Ледяной ветер безжалостно швырял песок мне в лицо. Я не чувствовала холода, не чувствовала боли, не чувствовала ничего. Внутри плескалась бесконечность пустоты, словно весь мир, прикоснувшись ко мне, провалился бы в бездну.

Я не знала и знать не хотела, где я. Просто пустая куколка от бабочки, занесённая ветром на пляж.

Как я могу жить с этим? Что теперь делать?

Передо мной бушевало холодное море. Волны разбивались о берег, доползали почти до ног, но мне было всё равно, пусть хоть затянут меня целиком. Одежда промокла насквозь, но и это не вызывало эмоций. Наверное, я бы замёрзла, если бы это имело значение.

– Вас становится всё сложнее найти.

Этот тихий, мягкий голос, который так сильно мне нравится. Такой странный, неправильный звук посреди бури.

– Не надо было меня искать.

Шорох и тихий свист за спиной – и вместо волны меня накрыло внезапное тепло. Без него было лучше, без него было никак, а теперь больно.

Я дёрнула плечами, пытаясь скинуть пальто, или что там он притащил на этот раз, но меня отвлёк ткнувшийся в щёку мокрый нос и вся огромная псина целиком, усевшаяся под боком.

С другой стороны сел на песок Александр – и я закрыла глаза. Хотелось исчезнуть. Чтобы он не видел меня. Такой. И вообще никогда и никакой.

– Посмотрите на меня, пожалуйста.

Не хочу. Не могу.

Из-под сомкнутых век выскользнули две мерзкие слезинки, и я с ненавистью стёрла их грязной замёрзшей рукой.

– Я очень хотела, чтобы всё это было правдой.

– Всё это правда.

– Всё это правда, а я – нет.

– Камилла, вы – самая удивительная часть этой истории.

– Самое удивительное – что никто всё ещё не убил меня. Очень жаль.

– И что, от этого стало бы лучше?

– Как вы меня нашли?

Я почувствовала, как он пожимает плечами. Зачем садиться так близко? Зачем собака кладёт свою собачью голову мне на колени? Зачем они заставляют меня чувствовать?

– Даже это у меня не получилось. Хотела оказаться на краю света, а оказалась – вот.

– Я рад, что Селин не научила вас нормально выбирать маршруты. На край света трудно найти горящие билеты.

Не понимаю, как может быть настолько больно. Я согнулась пополам, прикрыв руками собакину голову, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ловила ртом воздух, пока не удалось наконец нормально наполнить им лёгкие. Но когда собака тёплым языком робко лизнула ладонь, я остро поняла, что никаких сил на это не хватит.

– Зачем вы мучаете меня? – глухо простонала я. – Выпихнули из дома, купили билеты – дайте мне уйти.

– Даже не подумаю, – спокойно сообщил Александр. – Вы абсолютно меня не слушаетесь, начиная с нашего знакомства, а я, вообще-то, ваш работодатель. И буду ждать вас на рабочем месте каждый день к восьми утра. А до этого у нас уйма времени, чтобы придумать, что делать со всем этим великолепием.

– И на то, чтобы я убила вас!

– Как думаете, вы первая?

– Что?

– Вы представляете, сколько желающих убить меня было за все годы? Этот мир полон абсолютно безумных существ, которым ну никак не живётся спокойно. Вы не удивите и не напугаете смертью большую часть тех, кому упаковываете круассаны, Камилла. Это всё-таки какое-никакое приключение.

– Те, кто действительно окончательно и навсегда умер, уже не могут воспринимать ничего как приключение. И их убила я.

– Ну перестаньте. Вы сидите сейчас передо мной, напуганная до смерти кудрявая девочка. То, что убило их, так же убило бы и вас. И если вы дадите мне руку, мы попробуем сделать так, чтобы всё закончилось хорошо.

– Зачем вам моя рука на этот раз? – огрызнулась я, не поднимая головы. – Вы давно всё видели.

– Низачем. Просто хочу держать вас за руку.

Очередная волна с грохотом ударилась о песок, и я наконец зарыдала в голос – как будто выпустила из груди на волю огромного чёрного дракона. Его шипы раздирали меня изнутри, и казалось, когда слёзы закончатся – закончусь и я. Они, такие солёные, смешивались с солёной морской водой, я вся была мокрая, солёная и абсолютно разрушенная, как этот пляж – штормом. Мне страшно хотелось, чтобы даже собака не видела, во что я превратилась, чтобы я стала песчинкой и затерялась в океане, но эти двое уходить никуда не собирались и отворачиваться от неприятного зрелища не планировали.

А когда плакать стало нечем – и дракон тоже улетел, оставив меня оглушённой и опустошённой, – я наконец подняла голову и посмотрела на Александра. Он сидел на ледяном ветру в одной футболке, взъерошенный, как большой строгий воробей, и от нежности у меня перехватило дыхание.

– Держите, – хрипло сказала я, вкладывая в его тёплую руку свою дрожащую ледяную ладонь. – И только посмейте умереть.

Он сжал пальцы, не давая шансов передумать. А потом притянул меня ближе и плотнее запахнул накинутое на мои плечи пальто.

– Иногда мне кажется, – задумчиво сообщил он, – что я ваша бабушка, а вы всё время без шапки. Только вы ещё и без всего остального.

– Я одета.

– Сомнительное утверждение.

На секунду мне показалось, что я всё же сошла с ума, – не может быть такого контраста за пару минут.

– Я пыталась убить Лукаса, – невпопад сообщила я, подтягивая коленки к груди и превращаясь в шар под пальто.

– Так ему и надо. Не убили?

– Нет.

– Ну и зря.

– Ещё у меня, похоже, сотрясение мозга.

– Тоже из-за Лукаса?

– Нет.

– Ну хоть руку вам Лукас прокусил?

Собака подняла голову и глянула на меня, намекая: скажи «да».

– Понятно, – не дал нам вступить в сговор Александр.

– Что случилось? – Я погладила собаку, чтобы она знала, что мы всё же команда. – Я глаза ещё не успела открыть – а меня уже выгоняют из дома и вручают билеты восвояси. Очень надеюсь, что вы там хотя бы файерболами кидались в моё отсутствие.

– Круассанами.

– Вы всё время шутите, а я всё время плачу. Мне кажется, что-то здесь не так.

– Простите меня.

Он говорил где-то над моей макушкой, и мне не было видно ни его глаз, ни выражения лица, но так даже лучше – я могла чувствовать его красивый голос спиной.

«О чём ты думаешь вообще?» – поинтересовался внутренний голос.

– В пекарню нам пока лучше не возвращаться. Лукас прав, не все кругом идиоты. А, похоже, только я. Кто-то гораздо быстрее меня сообразил, что у нас тут происходит. И пока не всем получается объяснить, что ваше убийство – не лучшее решение проблемы.

– Может, и лучшее. – Я пожала плечами.

«Что у нас тут происходит». Я вот до сих пор так и не сообразила. И почти уверена, что не хочу.

– Не лучшее, – проговорил он прямо в мои волосы и заставил волну тепла пробежать от затылка до пяток. – А билеты и правда были плохой идеей.

– Ужасной.

– Но вы же хотели вернуться домой.

– С тех пор прошла почти тысяча лет.

– Четыре дня.

Все слова опять куда-то подевались. Я по-прежнему не знала, кто он, не знала, что делает и почему. Что делаю я. И куда катится моя жизнь. Но среди холода, ветра и разбивающихся в пену волн абсолютно точно знала: ни на какой дом и ни на что во всём мире не променяла бы то чувство, которое огромным тёплым котом свернулось у меня в груди.

– Хорошо, что вы не улетели, – наконец заключил он. – План отправить вас домой в случае опасности был хорош до сегодняшней ночи, но Селин не успела узнать, что он потерял актуальность. И Собака тоже.

– То есть меня выставили на улицу по ошибке? – вежливо уточнила я.

– Выставили вас на улицу по плану, в пекарне вам не стоило оставаться. А вот дальше лучше бы Селин вручила вам телефон. Может, обошлось бы без сотрясений.

– Мы с Собакой отлично провели время.

– Я вижу. – Если бы я не знала, что это сарказм, его ровный тон вполне мог бы меня обмануть. – Думаю, сейчас нам нужно найти кафе и накормить вас, а вы мне расскажете про Лукаса и ваши приключения.

– У меня кружится голова.

– Значит, пойдём медленно.

– Я не хочу никуда идти. Хочу сидеть здесь вечно. Или хотя бы до конца своих дней.

– А если я скажу, что замёрз?

Я покачала головой, потерпев фиаско в попытке сдержать улыбку. Вертит мной как хочет, без всякого колдовства, и не собирается это скрывать. Я вздохнула, расправила полы пальто, а потом наконец обернулась и посмотрела ему в глаза.

– Поможете встать?

Глава 15

Когда я закончила рассказ, у Александра было лицо человека, который прямо сейчас в уме составляет список кандидатов на убийство. Успев съесть какой-то не особо аппетитный салат, теперь я задумчиво макала чуррос в горячий шоколад. Есть не хотелось совсем, но я подозревала, что мой голодный обморок ни к чему хорошему нас всех не приведёт. Мы сидели в первом попавшемся маленьком кафе недалеко от пляжа, за окном солнце ползло к закату, а внутри было немноголюдно, тепло и тихо, но не слишком – почти идеально.

– Вы вообще едите? – спросила я. Не могла припомнить, видела ли его когда-то за этим занятием.

– Ем, – лаконично ответил Александр.

– Не верю, – заявила я. Он посмотрел на меня, а потом молча стянул чуррос из тарелки, как енот из мусорного бака, и откусил кусочек. И печально покачал головой:

– Ужасно, маслу лет триста. Как вы это едите?

– С шоколадом нормально. – Я равнодушно пожала плечами. – Вы могли бы захватить с собой круассанов.

– Поразительно, что в вашей истории идиоты – все, кроме собаки, – констатировал он, вежливо откладывая остатки чуррос на салфетку. – Ну и вас, наверное. Хотя пойти пересматривать убийство Игнасио – это на любителя удовольствие.

– Тем не менее теперь мне есть за что зацепиться. Значит, оно того стоило. Вот только я по-прежнему ничего не понимаю.

– Чего именно?

Я посмотрела ему в глаза. И тут же снова уперлась взглядом в безопасный деревянный стол.

– Я смотрела, как Игнасио... убивает себя... – медленно проговорила я. – Очевидно... если всё было как с Селин... я заставляла его делать это. Но я спала дома. Я была дома в ту ночь. Я не ходила гулять. Я... Не могла.

– Камилла...

Я выставила перед собой руку и глубоко вдохнула.

– Я была дома.

– Вы уверены?

Шах и мат. Такой простой вопрос. Уверена ли я? Я не уверена даже в том, что не сплю в каждый конкретный момент. Например, прямо сейчас.

– Нет.

Мы помолчали. Наверное, я могла бы обдумывать этот удивительный винегрет фактов, но в голове гулял ветер.

– Я обещал рассказать вам, что мне поведала Соня.

Соня. Про Соню я вообще забыла. Странно, что я ещё помню своё имя, но уж о ней-то могла бы вспомнить и раньше.

– Она не хотела говорить вслух, потому что не знала, безопасно ли это, – начал он, отпив свой кофе – вот уж чего в нём помещалось сколько угодно, а стандарты были явно ниже, чем для выпечки. – Соня показала мне то, что живёт в вашей голове.

– У меня там хостел на восемь спальных мест?

– На два. Для Сони и для кошмара, который она заставляла спать последние девять лет, пока в середине сентября он не перестал ей подчиняться.

Я глубоко вдохнула, представляя, что вокруг скачут маленькие пушистые кролики и весёлые котята – та компания, в которой я смогу сохранить рассудок.

– Мой кошмар?

– Вряд ли ваш. Скорее, чужой кошмар, который вы где-то подцепили. Все девять лет Соня пыталась привести вас ко мне, чтобы я помог избавиться от кошмара. Но не успела. Представьте себе: сон делится на две фазы – медленную и быструю. Вы видите Соню во время медленной фазы. А в быстрой обитает то, что убивает. Быстрая фаза – это что-то вроде границы между сном и явью. У обычных людей это похоже на сонный паралич. Знаете, то чувство...

– Когда кажется, что кто-то сидит у тебя на груди, и ты не можешь ни пошевелиться, ни проснуться, ни заснуть обратно? Только умираешь от страха? Это мой любимый аттракцион.

– Да, именно оно. В такие моменты вы одновременно и спите, и нет. Кроме того сна в автобусе, Соне всего один раз за последнее время удалось застать вас на своей стороне до перехода на другую – и тогда она не смогла вас остановить.

– И так я убила троих, – констатировала я, уставившись в одну точку.

– Нет, не вы. И не троих.

Я почти донесла чуррос до рта, пытаясь заесть пустоту внутри, но на этих словах положила его обратно в тарелку. Где-то мы упустили четвёртого?

– Помните, вы были в Барселоне девять лет назад? Тогда погибла Соня. И оказалась в вашем сне. Когда вы приехали и когда уехали?

Я нырнула в память, как в пыльный платяной шкаф.

– Уехала я сразу после Хеллоуина, первого ноября. Провела тут неделю, значит, приехала двадцать пятого октября.

Он как будто такого ответа и ждал. Покрутил в руках чашку, вернул её на стол, перехватил мой взгляд и бесстрастно сообщил:

– Первую жертву убили в ночь на двадцать седьмое октября. Последнюю – в ночь на первое ноября. Шесть человек за шесть ночей. А потом вы улетели домой.

Голова, которая вроде немного успокоилась, закружилась с новой силой. Я схватилась за неё и закрыла глаза.

– Я же правильно понимаю, что вы хотите сказать? Не троих? Девять человек? Я убила девятерых?

– Нет, не вы. – Он покачал головой.

– Если вдруг я сейчас начну странно на вас смотреть – это не я, – сообщила я на всякий случай, прижимая голову к сложенным на столе ладоням. – Погодите, девять человек... Но это только в Барселоне. Я ведь всё это время жила в Москве, а там же...

– Всё-таки Соня не зря называется богиней сна. Ей успешно удавалось убаюкивать ваш кошмар. Вы ведь и не замечали ничего особенного все эти годы?

– Ничего, – жалобно прошептала я. – Всё пошло не так, когда я вернулась из Будапешта. И познакомилась с вами.

– Всё пошло не так ещё до этого момента, Камилла.

– В каком смысле?

– Мы ведь не случайно познакомились именно в тот день. И мне не то чтобы очень сильно нужна была квартира вашей тёти, не обижайтесь.

– Вы заплатили за три месяца, с чего бы мне обижаться, – философски заметила я. – Правда, никто теперь не поливает тётины цветы. Однажды она вернётся – и мне крышка.

Александр, кажется, не слишком впечатлился серьёзностью угрозы. Он, в конце концов, плохо знает мою тётю.

– Я несколько раз встречал вас в самых неожиданных местах, – продолжил он. – И, конечно, не мог предположить, что это Сониных рук дело. Но вы также не походили на человека, зачем-то преследующего меня осознанно. Да и смотрели так, словно маньяк среди нас я. Поэтому я решил просто наблюдать.

– Нервировали меня.

– И вы меня. Но всё это время вы выглядели нормально. Я видел ваш свет...

– До сих пор бесит, что все его видят, а я нет.

– ...И это был нормальный свет. Я уже встречал таких людей. Но потом увидел вас в Будапеште...

– Вы видели меня в Будапеште?!

– Я видел вас в Будапеште. И то, что я увидел, так меня впечатлило, что я прилетел за вами в Москву.

– Так хорошо выглядела? – мрачно уточнила я.

– Светились, как взрыв сверхновой. Как и сейчас. Очень впечатляюще. Возможно, свет и разбудил то, что спало в вашей голове. Или наоборот, оно разбудило свет. Что-то с вами происходило такое – я понял, что если для знакомства нужен знак, то это он.

– Вы, может, ещё и летели со мной в одном самолёте?

– Даже чуточку обидно, что вы не заметили. И немного лестно, чувствую себя секретным агентом.

Час от часу не легче. Или легче. Или нет. Бедная моя голова.

– И как вам фильм? – Я взглянула на него исподлобья.

– Какой фильм?

– Который вы смотрели с Аней в кино.

– Очень скучный, я чуть не умер.

– Если бы не устраивали игры в шпионов, не пришлось бы страдать.

– Откуда же мне было знать, что у вас такие пугающе общительные подруги.

«Если однажды вернусь домой, – подумала я, – обязательно сообщу Ане, что “пугающе общительная” – это её лучшая характеристика».

Если, конечно, как говорит Селин, не откину копыта.

– Как теперь избавиться от кошмара? – пробормотала я лицом в стол. – Заранее соглашаюсь на любые ритуалы и даже на жертвоприношение.

– Про жертвоприношения я помню, что вы согласны. Только не знаю, как именно это происходит. Соня говорила, что нам поможет Аяко, но...

Я всё-таки подняла голову. Александр по-прежнему смотрел на меня абсолютно спокойно, не позволяя разглядеть ни намёка на настоящее отношение к этой досадной ситуации, а мне вдруг очень ярко вспомнилось его лицо этой ночью.

– Я убила Соню.

– Нет, не вы, – упрямо повторил он.

– Да как же не я... Вашего друга и близкого человека... – Я вертела головой, будто этот факт можно было вытрясти оттуда прочь вместе с кошмаром и с застрявшей там Соней.

– Камилла, – с нажимом сказал он, – вы мне всё ещё доверяете?

Я уставилась на него, беспомощно кусая губы. Кому мне ещё доверять?

– Если доверяете, то доверьтесь и сейчас. Вы ни в чём не виноваты и никому не причинили бы зла. Мы найдём способ всё исправить и вернуть Соню.

– Так что там с Аяко? Почему мы ещё не у неё?..

В зале мигнул свет. И ещё раз. Я бы не обратила внимания, но Александр вдруг встал из-за стола, подошёл ко мне ближе и без вопросов ухватил за руку. Он больше не выглядел таким уж спокойным.

Я молча проследила за его взглядом: он упирался в человека, стоящего у входа. Свет мигнул снова – и людей стало двое. Они выглядели абсолютно неприметно: один – седой, в сером костюме-тройке, второй – молодой блондин в клетчатой рубашке и джинсах. Конечно, это Барселона, здесь можно увидеть каких угодно людей, но обычно они не появляются из ниоткуда.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга – я почти забыла, что нужно дышать. А потом странные люди синхронно улыбнулись, и в то же мгновение Александр встал прямо передо мной и быстрым, но невозможно мягким движением прижал свободную ладонь к столу. Из-за его спины я не видела, что происходит у двери, зато отлично видела остальное.

Все столы и стулья в зале, кроме того, на котором сидела я, рассыпались пауками. Как дверная ручка в пекарне, но тогда мне досталась всего лишь жалкая кучка, а тут – бескрайнее паучье море. Я вцепилась в руку Александра изо всех сил, подтягивая ноги на стул и строго запрещая себе орать. Он сделал небрежный жест пальцами – и пауки, как синхронные пловцы, двинулись к входу.

– Уйдите, – тихо сказал Александр, и я вздрогнула от мрачной глубины его голоса.

– Отдай, – хором ответили люди у двери.

– Я уже отвечал вам, уходите, – ровно повторил он.

Лампа снова замигала, а сердце заколотилось быстрее, хотя казалось, это технически невозможно. Я огляделась – с моего места почему-то больше не было видно ни посетителей, ни официантов. Куда они все делись?

«Встань...»

«Иди к нам...»

«Выходи...»

Я съёжилась на стуле и схватилась за голову. Голоса звучали прямо внутри неё, тихие, но отчётливые и настойчивые, как реклама перед видео. Они так яростно перебивали друг друга, словно соревновались, к кому я побегу первым.

«Иди сюда...»

«Отпусти руку...»

«Пойдём с нами...»

Эхеверия на запястье вдруг засияла – неоновый синий, настолько яркий, что больно глазам. До сих пор я ни разу не видела, чтобы она так вела себя, и начала подозревать, что это всё-таки украшение, а не защитный амулет. Но несколько часов назад кто-то говорил моими губами, а теперь кто-то другой вещает в моей голове – поможет ли эхеверия завершить этот день открытых дверей?

«Отстаньте, – зло подумала я. – Я никуда не пойду».

«Вставай...»

«Отпускай руку...»

«Пошли...»

Преодолев какую-то незримую границу, страх быстро сменился раздражением. Ну да, сейчас брошу всё и побегу. Вы не в своём уме, что ли? Бубните дальше. Можете даже частушки петь.

Лампа мигала, пауки застыли, будто ждали команды. Александр не двигался, а я не решалась выглянуть из-за его спины и узнать, что же там происходит.

– Отдай, – продолжили они вслух.

– Или что?

– Любишь боль?

– Обожаю. В детском саду этим пугайте. Прошу последний раз: уходите.

– Отдай.

– Понятно.

Лампа мигала, пауки выжидали, я сидела не дыша, старательно игнорируя голоса. Всё замерло в напряжённой тишине, словно сама комната задержала дыхание.

А потом Александр еле заметно вздрогнул – и всё взорвалось.

Комнату заполнили дикие крики, шёпот, визг, бормотание, кашель, кряхтение, вой. Будто кто-то на максимум выкрутил звук в фильме ужасов, причём в худший момент. Пауки рванули с места, воздух пропитался пылью, вспыхнул яркий свет, рвущийся сквозь колючий ветер. Где-то звенело разбитое стекло, тьма смешивалась с огнём, и всё это стремительно набирало обороты, словно заваривался чей-то очень злой потусторонний чай.

Меня захлестнуло звуками, песчаным вихрем спутало волосы, а в самом сердце этой какофонии Александр оставался неподвижен, как центр урагана.

Буря длилась настолько долго, что в один момент я просто зажмурилась и сидела, слушая только своё дыхание. Голоса в голове затихли, очевидно, занятые чем-то другим. Мне даже не было страшно: на страх не осталось ни сил, ни желания. Во мне сохранилось одно-единственное чувство: что это происходит с кем-то другим, с кем угодно, но не со мной.

Всё закончилось столь же внезапно, как и началось. Уши заполнила удивительная кристально чистая тишина, а следом зазвучали беспокойные голоса снаружи.

Я с опаской открыла глаза: по кафе прошлось торнадо, превратив мебель в крошки, сорвав со стен весёлые постеры, выбив стёкла, разнеся в прах абсолютно всё, кроме одинокого стула, ставшего для меня убежищем. У входа никого не было – зато на полу среди руин я разглядела несколько человеческих тел.

Мурашки ледяной волной хлынули по коже.

– Что с ними? – тихо спросила я и разжала одеревеневшие пальцы, выпуская Александра на волю.

Люди не двигались, лежали в пугающих скрюченных позах, и от этого ужас сжимал тисками голову.

– Спят, – спокойно ответил он.

– Спят? – растерялась я.

– Подождите, пожалуйста, – попросил он и исчез в районе кухни. Вернулся через несколько секунд, невозмутимо прошагав среди раскиданных тел, и пояснил: – Огонь на плите погасил.

Я стояла, хлопая глазами и рассеянно потирая погасшую татуировку, пока наконец не решилась приблизиться к одному из тел. Женщина выглядела умиротворённо, расслабленно подложив руку под голову, дышала медленно и глубоко. Мужчина с ней рядом – тоже.

– Почему они спят?

– Это не я. – Александр пожал плечами. – С ними всё хорошо, не волнуйтесь. Будет что рассказать друзьям.

– В пекарне что-то такое же было, да? – осторожно спросила я.

– Вроде того, – рассеянно ответил он, добывая своё пальто из-под останков мебели. – Надо идти. Тут есть служебный выход. У вас всё в порядке? Не считая головы.

– Лучше всех, – заверила я.

В общем, почти не врала.

* * *

На улице стемнело и стало совсем холодно. Я с треском провалила операцию по выдаче Александру пальто, шла теперь, опираясь на заботливо подставленный локоть, пыталась силой мысли удерживать улицу от вращения и переживала, как бы не заморозить своего проводника до костей. Только собака Собака была полностью довольна жизнью и гарцевала на поводке рядом.

– Куда мы идём на этот раз? – поинтересовалась я.

– В пекарню нельзя, – пространно сообщил Александр.

– Это я поняла, а куда можно? К Аяко?

– Нет. Я не поведу вас к Аяко, вы на ногах еле стоите. Идём в другое место, здесь недалеко.

– Недалеко до чего?

– До того, куда мы идём.

– Не пойду никуда, пока вы не расскажете, – возмутилась я, останавливаясь посреди дороги.

– Мы идём к моему другу-кретину, Камилла, – устало ответил он. – К Лукасу. Да, я понял, что вы вряд ли подружитесь, спасибо ему большое.

Я закрыла и снова открыла глаза, вдохнула и выдохнула.

– Он, случайно, не женат?

Александр окинул меня удивлённым взглядом.

– Нет.

– Жаль. Я украла бы у его жены одежду и выкинула это безнадёжно окровавленное платье.

– Вы видели Лукаса? Не удивлюсь, если в его гардеробе найдётся и платье.

– И у него, получается, безопасно? – бдительно уточнила я.

– Более чем.

– А почему в пекарне не так?

– Если бы в пекарне было так, нам пришлось бы кидать круассаны гостям за дверь.

– Vale, – согласилась я и пошла дальше, увлекая его за собой.

– Думал, вы подерётесь со мной, когда узнаете, куда я вас веду.

– Я вам доверяю. – Я криво улыбнулась и боднула его головой в плечо. – А ещё у меня сотрясение мозга, забыли? Пройдёт голова – тогда и подерёмся.

* * *

Всю дорогу до жилища Лукаса я пыталась вообразить, как оно должно выглядеть. Конечно, я бы в жизни не додумалась, что Александр может жить в пекарне, поэтому и с Лукасом шансы угадать стремились к нулю. Фантазия рисовала его квартиру как буйство эклектики, с диваном в виде губ, диско-шаром в гостиной и, возможно, стриптизёршами в джакузи.

Разумеется, я не угадала. Сперва Лукас встретил нас в уютных джоггерах и футболке, с выражением полного умиротворения на лице, будто всё время после нашей встречи провёл за йогой и медитациями. Ни леопардовых принтов, ни перьев, ни блёсток – разочарование.

А его квартира вместо буйства эклектики оказалась торжеством скандинавского минимализма, чем поразила до глубины души. Глядя на Лукаса, я не могла предположить, что он станет покупать мебель в Икее, но Лукас, очевидно, любил удивлять и пошёл бы ради этого на любые шаги, даже столь радикальные.

– Ну что, Али, – дружелюбно улыбнулся он с порога. – Она уже пыталась добраться до твоих внутренностей? Или, как я вижу, пока только срывает с тебя одежду?

– Я искренне надеюсь, что у тебя сегодня вечером море дел и ты не сможешь уделить нам ни минуты, – вежливо ответил Александр.

– Я сварил для тебя глинтвейн, мой неблагодарный друг. И для маньяка, которого ты за собой таскаешь, конечно, тоже.

– Хватит, – попросила я.

– Хватит, – подтвердил Александр.

– Да, да. Но одному из вас придётся переодеться, чтоб не уделать мне диван. И это не Али. – Он недвусмысленно тыкнул в меня пальцем.

– Он всегда так разговаривает? – уточнила я, когда Лукас удалился за одеждой.

– Мне кажется, он вас стесняется.

– Кстати. – Лукас бодро вынырнул из комнаты. – Если ты помнишь, спальня у меня одна, и сплю в ней я. А диван в гостиной не раскладывается. Можете спать валетом или по очереди.

– Восхитительно. – Александр кивнул.

– Вы правда приходили посмотреть, стоит ли пускать меня к себе домой? – спросила я.

– Я так и сказал.

– Я пыталась вас убить. И, скорее всего, попробую снова.

– Замечательно, это добавляет нашим отношениям пикантности.

Он всунул мне в руки идеально сложенную, пахнущую стиральным порошком стопку одежды и указал на дверь ванной. Внутри оказалось столь же аскетично, как и в остальной квартире, – тоже обман ожиданий, я рассчитывала увидеть там все мужские косметические средства во Вселенной, а увидела пасту, щётку, бритву, шампунь и мыло. И резинового утёнка на краю раковины. И фен с диффузором. То ли Лукас слишком уж сложная и многогранная личность, то ли он здесь не живёт, но всегда готов к появлению в квартире кудрявых женщин – впрочем, в Барселоне их столько, что к появлению в квартире кудрявых женщин должен быть готов каждый.

Оперевшись на раковину, я посмотрела в зеркало и попыталась разглядеть в отражении хотя бы тень знакомого мне человека. Оттуда на меня потерянно воззрилось измученное бледное воронье гнездо с лихорадочно блестящими глазами. А за стеной зашелестели еле слышные голоса.

– Так себе идея, Али, – беззлобно протянул Лукас.

– Какая именно?

– Все.

Александр не ответил.

– Она убьёт тебя, – продолжил Лукас. – Или себя. Или нас всех.

– Она не убьёт меня.

Лукас шумно вздохнул, но спорить не стал.

– Ну и зачем ты её привёл сюда? – лениво поинтересовался он.

– Она не могла оставаться в пекарне.

– Конечно. Логично. Самое безопасное место для маньяка – это мой диван.

Я включила воду и отвернулась от зеркала. Не хочу ничего слушать. Не знаю эту женщину в отражении.

Не знаю, но надо её спасать.

Первым делом я приняла душ. Мстительно и дерзко подумала, что даже разрешения спрашивать не стану. Простояла под горячей водой час, не меньше, скуля от боли, разъедающей левую руку. Собакин укус выглядел не очень, я ненароком заподозрила, что она может оказаться ядовитой, это же собака Селин. Или Александра? Кто их разберёт. Закорючка смотрелась получше, выгодно дополняя мой феерический образ.

Наши с Лукасом телосложения, мягко говоря, отличались, но я забралась в его спортивные брюки, в которых поместилась бы ещё одна Камилла, надела футболку и тёплое худи. Я в жизни не ожидала такой заботы ни от каких малознакомых людей – особенно от тех, кого пыталась поставить на колени и посылала к чёрту. Надеялась только, что одежда не проклята и не заколдована, но чем-то приходится рисковать, это добавляет нашим отношениям пикантности.

Когда я явилась в гостиную, с порога была безжалостно ослеплена видом. За панорамными окнами простиралась вечерняя Барселона, похожая на фейерверк из огоньков, и тьма гор на горизонте, а с другой стороны – тьма моря.

– Только из-за вида здесь живу, – сообщил Лукас. – Очень удобно, ты могла бы отсюда высматривать жертв.

Свежая голова и чистая одежда добавили мне уверенности, поэтому я подошла к нему вплотную и посмотрела в глаза.

– Лукас. Мне не смешно. Я пока не готова иронизировать над убийством девяти человек. Как только буду готова – сообщу вам, и вы сможете вывалить на меня все накопившиеся шутки.

– Может, всё-таки на «ты»? – с надеждой предложил он.

– Нет.

– Али, за что она меня так не любит?

– Ума не приложу, – равнодушно отозвался Александр.

Он сидел за стойкой, отделяющей гостиную от кухни, обнимая пальцами чашку с глинтвейном. Запах вина и специй кружил голову, но она всё ещё отлично кружилась и без алкоголя, поэтому я тоскливо взглянула на дымящуюся кастрюлю и с ногами забралась на диван. Боже, как я по ним скучала! Мне совершенно необходимо захватить пекарню и заставить там всё диванами.

Непонятно, правда, как уместиться здесь вдвоём, но есть на сегодня и более непонятные вещи.

Только теперь до меня дошло, что по всему периметру комнаты стены заставлены и завешаны полками с флаконами самых разных форм, цветов и размеров. Как в странном парфюмерном магазине, где продавцу придётся лезть за некоторыми духами под самый потолок. Их были сотни, а может, и тысячи, и минимализм интерьера эффектно подчёркивал это количество – сначала показалось, что это просто такая изысканная отделка.

– Солидная коллекция, – заметила я. Решила, что однажды найду силы оторваться от дивана и рассмотреть сокровища на полках, но точно не сейчас, даже если очень захочу – а я не захочу.

– Это только часть, и не самая лучшая. – Лукас безразлично отмахнулся. Мне казалось, что люди любят хвастаться своей добычей, но, с другой стороны, то – люди. – Держи.

Я шарахнулась в сторону от неожиданности, когда он бесцеремонно швырнул рядом со мной какой-то свёрток; это оказался бинт. Пока я крутила его так и сяк, прикидывая, как бы извернуться, чтобы замотать руку и при этом не орать от боли, Александр решительно переместился ко мне со своего стула.

– Давайте помогу, – не подразумевающим дискуссии тоном предложил он. Я не нашла бинт в ванной, застеснялась просить и решила, что переживу – прикрою чем-нибудь и просто не буду лишний раз шевелить рукой. А теперь осторожно задрала рукав и снова подумала: количество заботы обо мне последнее время превышает все нормы, даже если это исключительно ради благополучия дивана.

– Я бы предложил выпустить псину, – задумчиво проговорил Лукас, пристально глядя на меня. Его тёмные глаза едва не прожигали мою голову насквозь. – Не думал, что скажу это когда-нибудь. Но если наш маньяк снова решит попытать счастье с моими кишками – или с твоими, Али, – на ней есть ещё куча места для кусания.

– «Наш маньяк»? – уточнила я. – Спасибо, очень мило.

Лукас церемонно мне поклонился.

Александр осторожно снял старую повязку и тихонько свистнул, не поднимая головы, – а у меня потемнело в глазах, когда воздух лизнул обе раны. Собака отряхнулась, недобро посмотрела на Лукаса и растянулась вдоль дивана.

– Ладно. – Лукас сложил руки на груди, решив, очевидно, что всякому гостеприимству должен быть предел. – Вы мне надоели, то есть у меня важные дела. Плед на полке. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Последнее, конечно, предназначалось не мне. Я не знала, что делаю в квартире с двумя мужчинами и огромной собакой. И глинтвейном, который так дурманяще пахнет.

– Как думаете, – протянула я, рассеянно глядя в пустоту, когда Лукас исчез за дверью, – если у меня и правда сотрясение, мне можно глинтвейн?

– Я бы и без сотрясения не советовал. – Александр бросил на меня мимолётный взгляд. – Чтобы Собаке не пришлось прокусывать вам вторую руку. Но могу приготовить для вас чай, будет совсем как глинтвейн.

Я постаралась вложить всё своё разочарование в печальный вздох. Александр так бережно колдовал над моей рукой, что я почти поверила, будто это не больно, хотя от каждого прикосновения жёсткого шершавого бинта предплечье горело адским пламенем и черти тыкали его вилами. Я отстранённо наблюдала за осторожным танцем его пальцев, разглядывала сосредоточенное лицо, прислушивалась к ровному дыханию – и не могла поверить. Так не бывает.

Завязав концы бинта аккуратным и трогательным бантиком, Александр ушёл обратно к стойке и включил чайник, не дожидаясь ответа про чай. А я свернулась на диване в клубок, сквозь пелену навязчивой боли любуясь городом за окном.

– Фобос или Деймос? – тихо спросила я наконец.

Он замер на секунду с чайником в руках, потом глянул на меня исподлобья – и улыбнулся.

– Нет.

– Вообще не угадала? Не может быть. Всё же сходится.

Не то чтобы я как-то особенно увлечённо пыталась разобраться, что он за зверь. Скорее, привычно ждала, когда ответы на вопросы придут сами – или не придут, лучше бы не приходили, слишком уж много последнее время ответов. Но переполненный стонами и криками дом, паучьи реки и океаны, сегодняшний перформанс в кафе, а главное – то, как визит Александра в мой сон чуть не вытряс из меня душу, – всё это настолько громко кричало «СТРАХ!», что я не могла не услышать. Носила это в голове весь вечер и только сильнее убеждалась в правоте.

– Угадали. Но не Деймос и не Фобос.

– Угадала?

– Угадали.

Ух, подумала я, разглядывая его через комнату. Думая о страхе, я представляю себе совсем другое. Точно не эти ресницы. Точно не такой взгляд. Точно не то, как он гладил меня по голове, чтобы я заснула. Точно не тепло, с которым он каждый раз касается моей руки. И не круассаны. Не круассаны точно.

– И что вы делаете в этой роли? – спросила и сразу мысленно вручила себе награду за самую тупую на свете формулировку вопроса.

– В этой роли я пеку хлеб, – безжалостно отозвался он.

– Спасибо! – раздражённо прорычала я и отвернулась, утыкаясь гудящим лбом в спинку дивана. Просто бесит. – Давайте играть в эту игру бесконечно. А потом какой-нибудь из ваших друзей по секрету поведает мне, что вы по природе своей жрёте младенцев, и я, заламывая руки с криками «Как я могла с ним связаться!», сбегу от вас в Аргентину.

– Камилла, – позвал он. Я выглянула, как злая лохматая мурена из-под камня, и он вручил мне большую дымящуюся чашку. Чай пах имбирём, гвоздикой, клюквой и апельсинами, и это снова выбило из меня дух, а также вытрясло всю воинственность, оставив сплошное смущение. – Я действительно по природе своей не делаю ничего такого, чем могли бы напугать вас мои друзья. Души грешников в ад не затаскиваю. Не являюсь людям тёмными ночами и не отрываю им головы. Младенцев не ем. Я не страшный.

– Довольно страшный.

– Ну, может, немножко.

– Вы так и не ответили. Как всегда.

– Не сердитесь.

А я как раз хотела сердиться, несмотря на чай, вкус которого запросто мог поднять меня из могилы. Потому что всё это абсолютно нечестно, я смотрю на него глазами золотистого ретривера, но даже не понимаю – может, он из таких ретриверов делает чучела.

– Я рассказывал вам – и вы тогда не сразу заснули, успели услышать. Почти ни у кого из нас больше нет функции, но есть жизнь. Как на пенсии. Возможно, если бы мы встретились с вами сильно раньше, вам бы это знакомство не понравилось. В любом случае, перед побегом в Аргентину, пожалуйста, просто поговорите со мной.

Я не нашлась что ответить. Натыкаясь на все углы, сходила за вызывающе пушистым пледом, в надежде наконец согреться закуталась в него целиком и, потрепав Собаку по мохнатой голове, вернулась к чаю и созерцанию огоньков. Хотелось купаться в этой тишине, нырнуть в неё и дышать ей. Кругом большой шумный город, а эти вечера такие уютные и спокойные. Будто днём никто и не наблюдал, как зверски убивает человека, и не пытался убить другого. Будто несколько часов назад никто не рыдал от боли, желая только исчезнуть к собачьим чертям.

– Мне надо вспомнить девочку из Тамариты, – прошептала я и не поняла, зачем шепчу.

– Вам надо поспать. А до этого – больше ничего не делать. Вам холодно, страшно, кружится голова, вы от усталости еле ходите, и рука болит очень сильно, как бы вы ни скрывали.

– А ваше настоящее имя – Шерлок? – вяло огрызнулась я, не поднимая глаз.

– Да. И у вас, вероятно, действительно сотрясение мозга. Черепно-мозговые травмы – точно не мой профиль, я не имею понятия, как помочь, если что-то пойдёт не так, Лукас тем более.

– А у Лукаса какой профиль?

Не то чтобы я хотела узнать. Не знать, оказывается, значительно проще.

– Сам вам расскажет, если подружитесь. Может, это будет для вас мотивацией.

Вряд ли. Не хочу знать больше ничего вообще.

– Селин вы как-то помогли, – упёрлась я, безуспешно отгоняя тревожные мысли.

– Селин не человек.

А я? Нет, не хочу знать.

– У вас на всё есть ответ, но у нас нет плана, меня это пугает и бесит. – Я снова села и постаралась смотреть на него со всей строгостью. – Если завтра утром вы опять вышвырнете меня и мне придётся весь день скитаться, возможно на ходу вырывая людям сердца, я так и не узнаю, что привело нас всех в эту точку. Давайте попробуем сейчас?

– Обещаю не вышвыривать вас на улицу, пока вы не вспомните девочку. Я, правда, не уверен, что нам это поможет.

– А что нам поможет? Поговорим с Соней?

– Поспим, Камилла.

– Но с Соней-то вы почему встретиться не хотите? – возмутилась я. – Она ждала вас девять лет!

– Потому что это ваш сон. И потому что мы уже встретились.

– И что же? Девять лет попыток до вас достучаться – и это всё?

– Мне совсем не близка идея устраивать дружеские посиделки в чужом сне, – сказал он таким тоном, каким обычно ставят точку в любой беседе, куда бы она ни зашла. Я фыркнула, отводя взгляд. – И, Камилла, вам тот сон не очень понравился. Мы не будем повторять без крайней необходимости.

– Но вы же не сказали ничего друг другу!

– А ничего и не нужно было говорить.

Я захлопнула рот. Мало ли что мне не понравилось. В конце концов, я осталась жива. Пережила бы и снова. Я помнила каждую секунду их встречи, всё, что сумела разглядеть и услышать, и готова была вытерпеть что угодно, лишь бы снова позволить им увидеться.

Но, конечно, я сдалась. Просто попробовала представить себя на их месте – и не смогла.

Молчания хватило на минуту.

– Пока я буду спать, случится ещё какой-нибудь ужас, – не выдержала я. – Проблемы в моих снах, а вы хотите заставить меня снова поставить всех под угрозу. Буквально спать в одной квартире – вы вообще понимаете, что я правда могу вас убить?

– Вчера вы спали – и ничего не случилось. А я знал и вчера, что вы можете меня убить, – невозмутимо возразил он.

Я вдохнула и выдохнула, вдохнула и выдохнула. И этот тон, и этот мягкий голос, и его спокойствие, и моя беспомощность – всё раздражало до озноба. И никакой чай не помог и даже не согрел.

– Никто никого не убил, зато у вас появились силы жить. Мы просто повторим то же самое, я буду рядом и прослежу, чтобы все остались живы. Пожалейте свою голову, пожалуйста. И всю себя целиком.

– А если вы не справитесь? – с вызовом поинтересовалась я. – Мы пожалеем мою голову, а вас жалеть не будем. Тогда убитых станет сколько? Десять? Может, я вообще всех убью?

– Я справлюсь. Вы отдохнёте, завтра прямо с утра я помогу вспомнить девочку, а потом мы пойдём к Аяко. Хорошо?

Мне хотелось кричать: «Не хорошо! Мне страшно каждую секунду! Всё это в тысячу раз больше, чем я. Я хочу вытащить из головы эту мерзость и жить спокойно! А вы вообще хрен знает кто!»

Наверное, Александр что-то такое прочитал наконец на моём лице, поэтому снова пересёк комнату и присел на соседнюю половину дивана.

Почему же он так пахнет? Как пряничный человек. Лучше, чем глинтвейн.

– Послушайте... – начал он.

– Обнимите меня, – тихо и сердито сказала я. – Пожалуйста.

Он будто только ради этого и пришёл. Молча сгрёб меня в охапку вместе с пледом – и моё сердце мгновенно упало в живот и сгорело дотла.

Я спряталась у него под подбородком, вдыхая мягкий, пряный аромат, и почувствовала, как внутри всё стихает. Словно хлопья пушистого снега тихо кружились в моей голове, укрывая мысли.

Я прижалась щекой к его груди, выдохнула и закрыла глаза – в полной тишине показалось, что весь этот перевёрнутый мир исчез.

Да чёрт с ним. Просто постараюсь никого не убить до утра.

– Почему у вас так быстро бьётся сердце? – спросила я шёпотом и как будто спрыгнула с крыши. Я вообще очень смелая, когда не нужно смотреть ему в глаза.

– А у вас?

Не придумав ответ, я зажмурилась и прижалась ближе. И поняла, что наконец-то начинаю согреваться, хотя казалось, мне уже ничто не поможет. Тепло разливалось волнами, разгоняя холод и боль – и мир переставал давить мне на плечи.

– Слушайте, – прошептал он, убирая за ухо прядь у моего виска, и в этот момент я растаяла окончательно, точно измученный тревожный снеговик. – В те времена, когда пески не знали шагов, а ветер не ведал имён, над миром властвовал страх. Он таился в камнях, шептал в камышах, дремал в бездонной тьме под кроватью. Страх не звали, со страхом не спорили, его не пытались изгнать. Перед страхом склоняли головы – как перед грозой или первым шагом зимы. Но в ветре однажды запутался шёпот. Шептали – есть тот, кто ведёт страх за собой. Тот, кто идёт там, где закончился свет. Кто уводит страх прочь, кутая в свою тень. Собирает его, как воду, в ладони – и хранит, не проливая ни капли, пока всё не станет слишком. Шептали – встретив его, не смотри в лицо, не зови по имени. Он ведёт страх не прочь, а дальше – туда, где ночь гуще, где не бывает зарниц, где молчат голоса. Он был везде. В тени, что движется рядом. В шорохе за занавесками. В движении на краешке зрения. В никем не услышанном вздохе. Говорят – он был создан из тишины, из слов, которыми мать утешала ребёнка, из голосов, твердящих во тьме: «Я здесь». Говорят – он возник из самой сущности тьмы. И остался, веками храня в себе эхо человеческих страхов.

Его голос затих – и всё вокруг снова укуталось в тишину.

Расслабленная и согретая, завёрнутая в плед, как в облако уюта и безопасности, я больше не чувствовала ни ужаса, ни тревоги. Здесь было только тепло и мягкий стук его сердца.

Я неизвестно где, неизвестно с кем, неизвестно в чьей одежде, мне рассказывают неизвестно что. Кажется, мне должно быть страшно. А вместо этого, кажется, у меня совсем поехала крыша.

– Не хочу спать, – прошептала я, поднимая голову.

И, оказавшись с ним нос к носу, совершенно растерялась от простой, страшной мысли: какой же он красивый.

Эта смуглая кожа. Эти растрёпанные тёмные волосы. Эти бархатные глаза, пристально разглядывающие моё лицо.

Эти губы.

Окутанная теплом его тела, чувствуя животом, как он дышит, вместо привычной тревоги и боли я нашла в груди бескрайнее ласковое море. И в тот же миг желание прикоснуться к его лицу накрыло меня так, что стало трудно дышать. Рука сама потянулась вперёд, не дав ни секунды на размышления.

Пальцы сдвинули лёгкую прядь со лба, скользнули по колючей щетине на тёплой щеке. Александр не шелохнулся, просто смотрел – так внимательно, что от этого взгляда дрожали не только руки, но и всё внутри.

Замирая от собственной смелости, я провела кончиками пальцев по его виску, очертила скулу, обвела подбородок. В этом не было ни смысла, ни цели – только странное, трепетное желание.

Он смотрел мне прямо в глаза и молчал. Я видела, как вздрагивают его ресницы, какие огромные у него зрачки. Как улыбка надёжно прячется в уголках губ.

А потом, повинуясь совсем уж безумному порыву, я потянулась и нарисовала носом невидимую тропинку через кончик его идеального носа.

Меня тут же бросило в жар, пальцы онемели – зачем я сделала это? Сердце кувыркнулось в груди, я встретилась со взглядом Александра – и увидела в нём то ли испуг, то ли удивление.

И почувствовала, как на пару бесконечно долгих секунд он перестал дышать.

Я подумала, может, он улыбнётся. Скажет что-нибудь смешное и тёплое, как он умеет. Или попросит вести себя прилично – и я немедленно уползу под корягу, чтобы провести там остаток своей нелепой жизни.

Но он промолчал – и потянулся вперёд.

И то, как его пальцы коснулись моей шеи, как его рука зарылась в волосы на моём затылке, как нестерпимо медленно и горячо его губы прикоснулись к моим, – расщепило меня на атомы, разметав по комнате.

Это было как крохотные шаги, будто с каждым касанием губ кто-то отсчитывал:

Раз – ближе.

Два – ближе.

Три.

И ни шагов, ни пауз, только медленное, завораживающее движение. Только его ладонь, скользящая по моей спине. Только мои пальцы в его волосах. Я чувствовала его мягкое, тёплое дыхание. Чувствовала, как он на миг замирает, будто хочет что-то сказать, но вместо слов снова находит мои губы.

И целует.

Так, что тёплый солнечный свет разливается по каждой клетке, спускаясь по шее, плечам, по каждому позвонку, под рёбрами, к животу, к кончикам пальцев. Наполняет дыхание, сердце – и мир незаметно тает, сжимаясь до размеров дивана. Словно за окнами вечно будет светиться город, а комната – тонуть в дурманяще пряном аромате глинтвейна, останутся только стайки жарких мурашек, мягкость губ и осторожные, неторопливые касания. И моё сердце, дрожащее, будто в попытке расправить тонкие крылья.

И вся я, как огонёк свечи, которого хватит, чтобы осветить целый дом – или сжечь этот город дотла, от моря до гор.

– Я не засну теперь вообще никогда, – прошептала я, пряча лицо у его плеча.

И до слёз, всей душой пожелала, чтобы в его груди тоже прятался сияющий тёплый кот, хотя бы вполовину такой же огромный, как мой.

– Угрожать приходом Эль Коко бессмысленно? – так же шёпотом уточнил Александр.

Я промолчала. В голове взорвался фейерверк, наполнив её конфетти, и думать мне было больше нечем – остались только две мысли: «Что ты натворила?» и «Что теперь будет?». Меня била такая дрожь, будто я могла бы пробурить скважину к центру земли, и это было совершенно неприлично – и абсолютно непобедимо.

– Хотите, сделаем вид, что нам обоим это приснилось? – тихо предложил он, не дождавшись ответа.

– Хочу, – быстро шепнула я из укрытия, словно мне предложили подарить единорога.

– Тогда придётся заснуть.

Его руки, недавно касавшиеся почти невесомо, снова обняли меня так крепко и бескомпромиссно, что я ахнула от неожиданности, став совсем маленькой, но безупречно спрятанной от всего мира.

– Хорошо, – еле слышно откликнулась я, отчаянно стесняясь хриплого голоса.

Не двигаясь с места, устроилась поудобнее, поправила плед, чтобы он укрыл нас обоих, подумала секунду – и обняла руку Александра, уткнувшись лбом в сгиб локтя.

Так можно? Так нельзя? Да кому уже какое дело?

А потом ещё долго оглушённо глядела на огоньки за огромными окнами и пыталась справиться с дрожью, по крупице впитывая этот вечер – странный, хрупкий, ни на что не похожий. И тепло того, чьи поцелуи горели на моих губах. Того, кто вытеснил из разума страх, заняв его место собой.

Он так и сидел, прижимая меня к себе, скользя рукой по моим волосам. Медленно, сонно: то мягко проводил поверх, разделяя сплетённые кудри, то погружался глубже, бережно и неспешно, будто убаюкивая не только меня, но и свои мысли. Иногда он заправлял пряди за ухо, иногда пропускал сквозь пальцы, иногда просто гладил, и двигался дальше, и всё повторялось снова – круг за кругом, словно так было и будет всегда.

Я сама не заметила, как перестала считать огоньки за окном, как прикрыла глаза и свернулась в его руках мягким клубком. Всё исчезло – время, дрожь, никому не нужные мысли. Остались только его руки, тепло его тела и тишина, затопившая всё вокруг.

И тысячу лет спустя, когда даже время утонуло в той тишине, сон наконец шепнул мне: «Vale».

* * *

Неясное, мрачное, тяжкое марево. Густой туман. Иду в нём, не разбирая дороги, не понимаю, есть ли выход и был ли вход.

Ноги вязнут в земле. Острые ветки царапают голые плечи, камни вонзаются в босые ступни. Ветер такой холодный. Раздувает волосы, пронизывает до самых костей. Не вдохнуть, ледяной воздух царапает горло.

Жарко, нечем дышать.

Я ничего не вижу. Где я?

Упираюсь лбом в стену, веду по ней ладонями. Руками. Моими руками.

– Да ты посмотри на себя!

– Мама, больно!

Я падаю на пол, щека горит, как от крапивы, ушибла уже разбитую коленку. Заползаю под стол, там мой замок, в него не проникнет дракон, я спрячусь в башне, никто не достанет меня оттуда.

Кроме руки, что тянет за щиколотку обратно.

– Мама, больно!

Рука тянет и тянет, мой локоть подгибается, и я бьюсь виском о кухонную плитку, цепляюсь за ножку стола, но дракон сильнее, и я падаю из башни вниз, в пустоту.

– Вера, скорее раздевайся – и в душ.

Лицо щиплет от холода, почти не чувствую пальцев, но стягиваю шапку и кидаю на банкетку. Я бегала под дождём целый день! Промокла даже шерстяная кофта под дождевиком, трясу воду на пол и хохочу от счастья. Я как русалка, мамочка.

– Тебя нужно отогреть, малыш.

Мне уже вообще-то семь, если что.

Сую пальцы под тёплую воду, их ломит, и от этого я тоже смеюсь, потому что восторг льётся через край. Как вода в раковине льётся на пол, обдавая мои ступни кипятком. Я шиплю от боли, пытаюсь попятиться, но кругом стены, пятиться некуда, уйти некуда, вода уже по колено, мне горячо и больно, я кричу, я кричу, кричу и не слышу крика.

Падаю в воду на дне ванны, захлёбываюсь, задыхаюсь, хватаюсь руками за бортики.

Руками. Моими руками.

В дверь звонят, и я иду открывать. Ещё куча дел этим утром, на плите остывает кофе, кого могло принести в такую рань? Кудрявую девицу из пекарни, стоит под дверью с диким взглядом, чтоб она сдохла. Вот ещё наркоманов не хватало, что забыла тут? У меня новая кукла, и мамочка просит расчесать ей волосы. Всего день прошёл, а они уже как с помойки, а я не хочу расчёсывать, хочу мороженое и мультики. В дверь звонят, мамочка говорила смотреть в глазок, но он так высоко, а за дверью ведь точно папа.

Встаю на цыпочки и открываю защёлку.

Как она вошла?!

За дверью не папа, а монстр. Он чёрный и дымный, я пытаюсь захлопнуть дверь, но монстр быстрее. Слишком маленькие ноги, как им меня унести?

– Ты поплатишься...

– Мама, больно!

Монстр огромный, больше мамочки. Она на кухне готовит завтрак, как же мне не пустить к ней монстра? Встаю перед ним, но у меня ни пистолета, ни меча.

Я слышу крик из кухни, мне так страшно, что хочется выбежать из дома, но мамочка не разрешает выходить одной. Я бегу на кухню, к мамочке, чтобы спрятать её, защитить, но мир слишком большой, слишком маленькие ноги не несут меня. Я встаю в коридоре, кричу и цепенею от страха, когда монстр выходит прямо ко мне.

Если бы у меня только был меч.

– Камилла, вы спите.

Кто-то шепчет мне на ухо, но я же не Камилла.

Меня зовут Вера.

И сейчас я умру.

Монстр тянет ко мне руки, чёрные, как мамина тушь для ресниц. Мамочка так красиво красит глаза, вот и монстру нужны, но уже мои глаза, чтобы не подглядывала, вонючая мерзавка.

– Лучше б ты маленькой сдохла.

– Мама, больно!

Больно, больно, больно. Я закрываюсь руками, по лицу очень больно. Всё это похоже на кошмар. И руками от него не спрятаться.

Руками. Моими руками. Моими руками.

Смотрю на них. Это мои руки. Мои, чёрт возьми, руки. А это сон. Кошмарный сон. Я сплю.

– Ты всё равно сдохнешь, – бормочет кто-то густым чёрным голосом.

И стены вокруг сжимаются в точку.

Я сплю. Это кошмар.

Я стою перед зеркалом и смотрю в глаза отражению.

– Ты поплатишься, – шипит голос. – Тварь.

– Я просто пытаюсь поспать.

У моего отражения кровавые ямы вместо глаз. Как у Веры.

Как у человека, которого я убила.

Я моргаю и больше ничего не вижу.

Пытаюсь вдохнуть и не могу.

Это сон. Просто сон. Кошмар.

Я забрала его у Веры, и теперь он мой.

Мой кошмар – мои правила.

– Ты – мой, – шепчу я.

Открываю глаза.

И ничего не вижу.

– Ты – моя! – орёт мне в ухо чёрный голос и безумно хохочет – то ближе, то дальше.

В кромешной тьме я затыкаю уши и закрываю глаза. Я дышу и слушаю, как где-то стучит моё сердце.

Всё это мой кошмар. Кошмары – моя суперсила, как у нормального супергероя. Значит, будет так, как я решу. Он сделает то, что я скажу.

– Сдохни, – бормочет кошмар с упоением. – Сдохни.

– Иди сюда, – шепчу я, раскидываю руки и обнимаю занявшего всё пространство до горизонта огромного чёрного монстра. Он больше меня, больше мамочки, он больше жизни, мне горячо, мне холодно, я лечу вверх и падаю, смеюсь и рыдаю, я слепящий луч света, я – непроглядная тьма, и наконец, часто дыша, я открываю глаза.

В темноте, в тишине, в тепле, среди огней спящей Барселоны кто-то гладит меня по голове и шепчет на ухо: «Умница».

И я ныряю обратно в сон, как в нежное тёплое море.

Глава 16

– Наш маньяк собирается завтракать? Думаю, однажды я поставлю громкий шёпот мелодией для своего будильника, так сроднилась с ним за эти дни.

– Лукас...

– Что? А ты мог бы взять с неё пример, живые существа, знаешь ли, иногда спят.

– Живые существа раздражающе много говорят по утрам.

– Твоё существо проспало всю ночь и всё утро. Может, пульс проверить?

Я тихо зарычала из своей норы под пледом и высунула нос. Вместо аромата глинтвейна кухню захватил запах кофе, а ещё солнечный свет из окон – прямо мне в лицо.

– Скажите, что сегодня ночью я никого не убила, – пробубнила я, прячась обратно.

– Ладно, найдёте холодильник без моей помощи, – констатировал Лукас, и через пару секунд за ним захлопнулась дверь.

Тишина вернулась, но день уже начался – и пути к отступлению не осталось.

Я высунулась снова. Александр обнаружился за стойкой, пил кофе и любимым жестом беззвучно барабанил пальцами по столу. Можно было подумать, что он так и сидел там со вчерашнего вечера, но я всё же знала, какая часть ночи не была сном, и плед ещё хранил запах корицы, лишая меня воли и желания выбираться наружу.

– Вы молчите, потому что всё-таки убила?

– Нет. Помните что-нибудь?

– Что-то помню, – прошептала я, глядя в потолок.

Я чувствовала себя так странно, что хотелось пересчитать свои руки и ноги. Как в невесомости – лёгкой и почти воздушной. Так хорошо, нигде не больно. Может, так ощущают себя все выспавшиеся люди?

А вот Александр выглядел так, словно напрочь забыл значение слова «выспаться». Тёмные круги под глазами выдавали его с головой, а кофе он пил медленно, как если бы каждым глотком проверял, сможет ли вернуться в реальность. Чувство вины кольнуло под рёбрами – он не спал из-за меня, и каждый его рассеянный взгляд напоминал, как дорого я обхожусь всем вокруг.

– То... что мне снилось, – это был просто сон? Как те, в которых я принцесса волшебного мира?

– Не хочу пугать, но ваши сны теперь вряд ли часто будут просто снами.

– А вы видели? – осторожно уточнила я, гипнотизируя потолок.

– Видел.

– А почему не вмешались?

– Потому что вы справились самостоятельно.

Я зажмурилась и с наслаждением потянулась, почувствовав каждую мышцу и все двадцать пальцев. Левая рука откликнулась жгучей болью, но мне даже это нравилось.

Как будто я жива. Как будто я – это я.

– Вы сказали, что я умница.

– Вы – умница.

Под потолком танцевали в лучах солнца крохотные пылинки и тысячи бликов от флаконов на полках. Я смотрела на них и ни о чём не думала, растворившись в диване и пледе. Пылинки танцевали с бликами, и мир был таким светлым и чистым, как этот белый потолок. Абсолютно идеальное утро.

Хорошо бы встречать такие утра без кровожадной твари в голове.

С сожалением покинув нору, я снова забаррикадировалась в душе с твёрдым намерением смыть с себя всё, включая кожу, а также уничтожить бюджет Лукаса на коммунальные услуги. Сидела на дне душевой кабины, отгоняя лезущие в голову мысли, и поливалась горячей водой, увеличивая температуру, пока не поняла, что вот-вот сварюсь.

А когда из душа вышел совершенно новый, неловко замотанный бинтом до локтя, безупречно чистый и настроенный на выживание человек, Лукас уже вернулся с добычей: целым пакетом удивительно знакомых круассанов.

– Это же не из пекарни? – спросила я осторожно. – Она вроде на другом конце города.

Лукас вложил в свой взгляд всё сразу, включая предчувствие чека за горячую воду.

– Думаешь, можно остаться с Али друзьями, поедая чужие круассаны?

– Даже предположить такую чушь не могла.

Круассаны выглядели великолепно, но скорее как культурный объект. Есть не хотелось совершенно, даже думать о еде не хотелось. Я вообще не была уверена в своей способности думать – точно могла хлопать глазами, сердиться на разгорающуюся боль в руке и топтаться на месте, не зная, куда себя приткнуть.

– Кстати, – Лукас резко развернулся ко мне, и я чуть не шарахнулась прочь, – Селин интересовалась, откуда в твоей постели анемон. И собирается ли он платить за аренду, если теперь живёт с вами.

– Какой анемон? – Я растерянно моргнула.

– Цветок такой. Растёт из земли. Как ромашка, но с претензией. Ты вообще в курсе, что такое цветы?

Я моргнула, связь с реальностью утратила стабильность окончательно. Какой ещё анемон в моей постели? В моей постели, если на то пошло, нет даже меня.

– Понятия не имею, – стараясь сохранять уверенный вид, откликнулась я. – Может, презент от тайных поклонников. Или мухоловка привела друзей. А может, Собака теперь флорист.

Собака, растянувшаяся во всю длину под барной стойкой, снисходительно глянула на меня исподлобья. Мол, да, вали всё на меня теперь. Но Лукас, видимо, не желал разбираться с растительным миром, поэтому галантно сунул мне в руки чашку кофе и объявил:

– Если тебе так не нравится идея обращаться к Аяко, у меня есть другой кандидат для решения вашей маленькой проблемы. Мара.

Со стороны Александра донеслось что-то похожее на сдавленное фырканье.

– И ты прекрасно понимаешь, что ничего для нас делать Мара не станет, – мрачно проговорил он, не высовывая носа из чашки. – А если пронюхает про Соню – убьёт Камиллу сразу же, а потом будет разбираться, что к чему.

– Vale, – быстро согласился Лукас, как человек, который предлагает два варианта, один из которых звучит в духе «Нужно съесть гвоздь». – Мне тоже не нравится Мара и её взгляд каннибала. Значит, выбора-то и нет, остаётся банально прибегнуть к старому доброму экзорцизму.

– Католическую церковь привлечём? – вежливо уточнил Александр, словно готов был идти и прямо сейчас звонить Папе Римскому. Лучшие кадры из фильма «Изгоняющий дьявола» в ту же секунду проплыли перед моими глазами – и я снова пожалела, что не курю и ногти не грызу.

– Можно и просто святой водой побрызгать, – невозмутимо заявил Лукас, подливая себе кофе из кемекса. – Но первая в рейтинге экзорцистов Барселоны всё-таки Аяко.

– Знаком с ней?

– Ты не представляешь, насколько хорошо. Конечно, тогда она выглядела значительно старше.

– И ты, конечно, так горячо рекомендуешь её не потому, что вы настолько близко знакомы?

– Не потому, Али. В том, что касается ритуалов изгнания, Аяко лучшая – в Барселоне и везде. И я с ней не спал, если ты это имеешь в виду.

– Даже не думал об этом, но рад за тебя. – Александр серьёзно кивнул.

Всё это звучало так, будто я по ошибке подключилась к чужому диалогу в температурном сне. Ждала, когда кто-нибудь скажет, что это шутка или репетиция абсурдной пьесы. Но никто не говорил.

И ещё этот анемон. Где-то недавно были анемоны, почему я не помню?

– Ладно, если начистоту, я успел обсудить с ней проблему...

– Вот спасибо. Знал, что тебе можно доверить любую тайну.

– Не начинай. Со вчерашнего дня весь город в курсе, что за девицу ты затащил в свою круассановую империю. И большинству, поверь, плевать – пока никто их не тянет за внутренности. Аяко говорит, что избавиться от кошмара проблемы нет. Быстро и эффективно. Закончим с ним, займёмся Соней. И с маньяком всё будет хорошо, если это так тебя заботит.

Он с энтузиазмом уставился на Александра, как продавец, желающий отправляться с товаром на кассу сию же секунду.

– Ну что маешься? Дело на пять минут.

– Не бывает ритуалов на пять минут, – медленно и вкрадчиво проговорил Александр. – И если Аяко не так хороша, как ты говоришь, мы этим ритуалом просто быстро и эффективно избавимся от Камиллы.

– Ну не знаю, – протянул Лукас, скептически оглядывая меня с головы до ног. – Точно ли это плохо?

– Простите, что мешаю. – Я поставила чашку на стол между ними, в меру возможностей приняв самый решительный вид – хотя чувствовала себя бумажным корабликом, который несётся по водовороту магии и чужих решений. – Но я всё ещё здесь. И знаю испанский. И, может, тоже хотела бы поучаствовать в обсуждении ритуалов, которые планируется проводить со мной.

– Скучаю по временам, когда женщинам было запрещено говорить, – с тоской сообщил Лукас.

– Скучаю по временам, когда не стала вытаскивать твои кишки, – ласково ответила я.

Лукас прищурился и кивнул, будто пересмотрев концепцию наших отношений.

– Подружимся, – заключил он.

Конечно подружимся. Особенно после ритуала с неясным исходом. Особенно если я выживу.

– Вы, – я строго указала на Александра, – обещали мне прямо с утра помочь вспомнить, что там была за девочка. У меня даже голова не кружится больше. Давайте сделаем это, вдруг и ритуалы не понадобятся.

Я протянула руку. Он молча вложил в неё круассан.

Сердце у меня разорвётся когда-нибудь.

– И кстати, – вспомнила я, смущённо принимая подношение, – надеюсь, на этот раз мне не придётся биться лицом об стол. И, надеюсь, в воспоминании не окажется ничего такого, от чего я буду ещё полчаса обливаться слезами. У меня хорошее настроение, хотелось бы его не испортить.

– Хотелось бы, – согласился Александр.

А вот его настроение вызывало вопросы, особенно после обсуждения ритуалов, и мне это тоже уверенности не добавляло. Он вообще был настолько нетипично суров, что мне хотелось глупо шутить, прыгать вокруг и петь частушки, лишь бы увидеть хоть призрак его улыбки. Но ни одна шутка не лезла в голову, я чувствовала себя на редкость глупо и беспомощно, наблюдая, как его взгляд меняется от мрачного к чрезвычайно мрачному.

Обглодав половину круассана, я забралась на диван и снова требовательно протянула ладонь. Александр взял её осторожно, будто боялся сломать и не оставить мне ни одной нормальной руки, а я с такой отчаянной самоотверженностью пыталась побороть смущение, что вцепилась в него, как горилла.

Я, конечно, могла бы стать королевой неловкости. А может быть, и богиней.

– Вы знаете, с чего начать? За что-то сможете зацепиться?

– Чуть-чуть помню тот день. – Я кивнула. Какие-то витамины для мозга мне всё же не помешали бы, из него выпала половина моей жизни. – Помню, как ехала в метро. Не бог весть какой перформанс, но должно подойти.

– Хорошо, – сдержанно одобрил он.

Сдержанно! Почему бы ободряюще не улыбнуться мне, а?

Лукас хлопнул дверью холодильника, будто это старый «запорожец», и обернулся к нам.

– Я не мешаю?

– Не жуй слишком громко, – ответил Александр. И посмотрел на меня: – Поехали.

* * *

Барселонское метро мне ужасно не нравится. Неуютно, слишком много людей и не посмотреть в окошко, я сижу и считаю секунды до своей остановки. Вроде бы мне нужно на Av. Tibidabo, на этой ветке нет станций, расположенных выше. Очень хочу забраться на какую-нибудь гору и увидеть город с высоты, а на карте рядом с этой станцией нашёлся большой парк.

Выхожу и бреду по улице, пытаясь сообразить, где найти тот самый парк. Тот – не знаю, но на пути оказывается другой, с изящными воротами и фонтаном у входа. Решаю, что такой тоже сгодится. Здесь хорошо: воздух свежий, солнечные пятна играют в салочки, а лёгкий ветер шевелит листву. Я бреду по тропинке, обрамлённой бамбуковой рощей, и выхожу на детскую площадку. Карусель, качели, смех – трое девочек и мальчик катятся с горки, и их радость разливается в воздухе. Мне хочется сделать фото: лучи солнца проскальзывают через кроны, заливая площадку золотистым светом. Но я просто сажусь на лавочку и наблюдаю. Дети играют так весело, что завидно и хочется присоединиться.

На соседней скамейке – маленькая девочка с длинными волнистыми волосами, в бархатном синем платье и белоснежных кроссовках. Она не бегает и не кричит, просто сидит рядом с мамой. Женщина выглядит как персонаж с обложки: загорелая, с идеальными тёмными кудрями, ярко-алыми губами и массивными золотыми серьгами, сверкающими на солнце.

Всё это так красиво, что мне сентиментально хочется плакать. Но я держусь. И наблюдаю.

Дети играют в мяч и носятся по площадке, их мамы болтают на лавочках, девочка в синем платье смотрит с завистью, но сидит.

– Пошли играть! – кричат дети девочке и кидают мяч в её сторону. Её лицо расцветает, она бросается к мячику, спотыкается, путается в ногах и падает, проезжаясь по земле ладонями. Дети смеются и продолжают игру, а девочка сидит в пыли и рассматривает разбитую коленку, грязный подол и расцарапанный мысок кроссовка. На лице удивление – будто она не понимает, что произошло.

А потом ужас. Её взгляд медленно поднимается, цепляясь за каждую мелочь: за подол маминого платья, за звенящие золотые серьги, за лицо. Мама встаёт.

– Новые кроссовки! Как ты поедешь к дедушке? – кричит мама. И с размаху, не задумываясь, бьёт девочку по щеке.

Глухой звук удара рассекает воздух, будто лопается лёд. Девочка замирает, её лицо искажает не боль, а недоумение – словно это не с ней.

Девочка сидит, схватившись за щёку, а я, растеряв весь сентиментальный восторг, чувствую, как сердце пытается пробить себе путь сквозь рёбра. Девочка всхлипывает несколько раз, но слёзы замирают по пути наружу. Тогда она встаёт, мельком отряхивается и изо всех сил бежит по лестнице вверх.

Среди притихших взрослых звучит возмущённое:

– ¡Por Dios! ¿Qué estás haciendo?!^[78]

– Вернётся, – раздражённо бросает мама. – Всё время туда убегает!

Я, как робот, встаю и иду за девочкой. В голове туман, из которого выплывают кадры из всех эпизодов, когда с моей щекой сталкивалась мамина рука, и обруч боли сжимает горло так, что немеет затылок. Девочка бежит, не глядя под ноги, до самого верха, проходит ещё немного и выводит меня к сказочному фонтану, окружённому папоротниками. Но мне плевать на красоту. Капли с тихим звоном падают в чашу, а из девочкиных глаз без всяких звуков ручьём льются слёзы. Она сидит одна, маленькая, хрупкая, а её боль – огромная и слишком знакомая.

– Привет, – говорю я и сажусь рядом на бортик фонтана. – Можно с тобой посидеть?

Девочка испуганно смотрит на меня большими карими глазами и нерешительно кивает.

– Мама тебя любит, – вырывается у меня, и я чувствую, как слова застревают в горле.

Я понятия не имею, что говорить дальше, просто отдаю ей фразу, о которой всю жизнь мечтала сама. Девочка смотрит на меня пронзительно горько, её щека ярко-алая, и мне страстно хочется провалиться сквозь землю.

– Я тоже раньше не ладила с мамой.

– Мне часто снится, – вдруг шепчет девочка, опустив голову и теребя подол платья крошечными пальцами, – что пришло чудовище и забрало мою мамочку. И мне очень, очень страшно, а вдруг это случится на самом деле? Вдруг это случится потому, что я так злюсь, когда она наказывает меня за то, какая я глупая и неуклюжая? Я ведь очень её люблю и злиться не хочу, правда!

В груди вращается нож, я мучительно пытаюсь сдержать слёзы, которым всё равно, что я взрослая и уравновешенная девятнадцатилетняя женщина напротив пятилетки. Я думаю – какой же это ад. Я думаю – как же может быть так больно? Я думаю – какая же я бесполезная.

– Знаешь, – говорю я, – это, вообще-то, секрет. Но я волшебница. Я умею забирать у людей силу их кошмарных снов. Представляешь, как здорово, что мы встретились?

Девочка смотрит на меня удивлённо и осторожно заправляет волосы за уши.

– Даже если этот кошмар снова тебе приснится, – продолжаю я, – он точно никогда не сбудется, и никакой монстр не сможет забрать твою маму. Хочешь?

Девочка кивает изо всех сил, и меня обволакивает тихая, горькая нежность. Думаю – как должна действовать настоящая волшебница? Вдыхаю глубоко и торжественно, а потом, растеряв всю торжественность, быстро провожу рукой от её плеча до ладошки – и сжимаю пальцы в кулак.

– Оп, – говорю я, будто действительно могу запечатать её кошмар. – Теперь твоя мамочка в безопасности.

Девочка улыбается так, словно я вручила ей шоколадного пони в натуральную величину.

– Больше не будешь бояться? – спрашиваю я.

Девочка вертит головой, вскакивает и убегает вниз, обратно к площадке.

Я сижу на фонтане, скрестив ноги, ненавижу себя изо всех сил и вытираю предательские слёзы, застилающие глаза.

И вижу алый ожог на ладони, который умудрилась совершенно не заметить раньше.

* * *

– Я не буду плакать, – прохрипела я, уткнулась лицом в мягкую спинку дивана – и немедленно разревелась.

Плакала как маленькая. И чувствовала себя такой же: крошечной, неуместной, беспомощной и бесполезной. Будто заново оказалась той испуганной девочкой, которая не умела ни защищаться, ни объяснять, ни даже верить, что с ней так нельзя. Хотелось исчезнуть, раствориться в диванной обивке, но вместо этого я разрыдалась ещё сильнее, притягивая колени к груди, словно это могло защитить меня от всего, что я носила в себе – и что разрывало на части.

– В таких случаях нужно утешительно похлопать по плечу? – серьёзно уточнил Лукас. Где-то под диваном взволнованно заворчала Собака.

– Не надо меня трогать.

– Замечательно. Значит, просто стоим и наслаждаемся атмосферой безысходности.

– Lucas, surt^[79], – тихо сказал Александр.

– D’acord^[80]...

Хлопнула дверь.

Я так быстро привыкла к удушающим прогулкам через тень, но фокус с воспоминаниями каждый раз заставал врасплох. Тогда, девять лет назад, это было невыносимо, но повторение оказалось хуже вдвойне. Я думала – просто вспомню разговор с какой-то девочкой. А вместо этого получила сокрушительный удар под дых – такой, что воздух разом покинул грудь.

– Я помню. Этот день. Эту девочку, – бубнила я, давясь слезами. – Потом я пошла и зачем-то сказала её маме, что в следующий раз, если она поднимет руку на дочь, вызову полицию. Она в ответ наорала на меня по-каталански. Я не поняла ни слова, но и так знала, что ей всё равно. А может, стоило рассказать ей. Объяснить. Как это.

Я отобрала у него руку и вцепилась ногтями в предплечья, но это не помогло. Слёзы душили холодными пальцами – злые, беспощадные. Те, которых никто никогда не должен был видеть. Те, что смывали с сетчатки глаз картинки, которых не должно было существовать.

«Замолчи, – шипел внутренний голос. – Закрой рот».

– Как это страшно, – выдохнула я, захлёбываясь и забиваясь в угол дивана, – когда предаёт тот, кого любишь больше всех на свете. Самый важный, самый близкий. Тот, к кому ты несёшь разбитую коленку, чтобы пожалели. А получаешь разбитый нос за порванные колготки. Как в пять лет это пощёчины, «ничего такого», и ты просто боишься дышать слишком громко. А в восемь уже умеешь отстирывать кровь лучше, чем рисовать домики. Рассказала бы ей, как я любила свою такую же маму. Которая возила меня лицом по ковру за неровный почерк в тетрадке. Как прятала ремень, а мама находила скакалку. Как не могла сидеть, лежать, спать, а потом собиралась и шла в школу. Как мечтала, чтобы она хоть раз прикоснулась ко мне не в наказание. Как ни разу не пожаловалась. Ведь если мама тебя бьёт – значит, так нужно. Ведь жаловаться стыдно. Сама виновата. Омерзительная, жалкая тварь. Заслужила. Получила за дело. Прятала синяки и кровоподтёки. Врала бесконечно. Споткнулась. Поскользнулась. Загляделась.

Я схватила глоток воздуха ртом и задержала дыхание. Замолчи. Всё прошло. Ты взрослая. Хватит. Просто смешно теперь в слезах выворачивать душу.

Говорить было противно, слушать себя – тоже.

«Заткнись», – шипело внутри.

Но разум трещал по швам. В голове разливалось не только едкое, как кислота, воспоминание об отпечатке ладони на щеке кареглазой девочки, но и все отпечатки на моих собственных щеках.

И за годы их были тысячи.

И кошмаров были тысячи. Только в них не было чудовищ, которые забирали мамочку.

Мамочка и была чудовищем.

– Я не знаю, зачем вам всё это, – прохрипела я, беспомощно размазывая по лицу слёзы и пытаясь стереть их всем – ладонями, рукавами. – Простите.

Замолчи!

Я вскочила с дивана и не глядя добежала до раковины, включила холодную воду и с яростью плеснула себе в лицо. Никаких слёз. Всё это вода. Всё это давно утекло, верни себе человеческий облик и не позорься, жалкая, слабая...

А он ведь чувствовал то же, что и я. И знает вещи, которые не станешь рассказывать, если мечтаешь вызывать восхищение, а не жалость.

Никому. Никогда.

Я выключила воду, сжала и разжала пальцы. Вдохнула и выдохнула.

Слёз больше не было. Только вода.

Едем дальше. Жить со всем этим. И смотреть в глаза людям, перед которыми я так давно потеряла лицо, что его, считай, и не было.

Я подняла голову и оттолкнулась от раковины.

Можно было и не оборачиваться, чтобы знать: Александр стоял рядом. В руке – стакан воды, а на лице – выражение, означающее что угодно. Я смотрела на него, теребя рукав худи, и не могла понять, какое чувство от меня сейчас требуется – кроме пустоты, занявшей место слёз.

– Вино всё ещё нельзя? – мрачно уточнила я наконец, пытаясь изобразить улыбку.

– Можно воду. – Он кивнул.

Воду я выпила. Выпила бы и яд, если бы он его протянул.

– Уже можно трогать? – раздалось из-за приоткрытой двери.

– Нельзя, – прошипела я.

– Не хочу разрушать семейную идиллию, но не желаете ли пересказать сюжет этого грустного кино тем, кого не пригласили на премьеру? Я тоже не прочь поплакать.

В списке тех, с кем хотелось бы обсудить детство, Лукас не попал бы и в первую тысячу. И всё же я была ему благодарна. За то, что не трогал моё плечо. Что покладисто ушёл. Что все комментарии приберёг на потом. Спасибо. Уверена, ему пришлось нелегко.

– Это кино о том, что будет, если одна маленькая девочка случайно заберёт себе кошмарный сон другой маленькой девочки, – отозвался Александр.

Он всё ещё смотрел на меня, словно не до конца убедился, что я не распадусь на куски прямо посреди кухни или не сигану в ближайшее окно. Я держала в руках стакан. А в груди, где только что бушевал ураган, становилось тихо – и я подумала, что до обидного примитивно устроена. Как бездомная собачонка, готова забыть о плохом в ответ на заботу.

– Когда я рассказывал, что самые большие проблемы – с детскими кошмарами, видимо, приуменьшил масштаб.

– Дети – это само по себе кошмар, – с энтузиазмом подтвердил Лукас. – Но если честно, ничего особенно феерического я не увидел. Маньяку довольно неплохо удавалось управлять этой тварью. Вообще удивительно, что столько шума из-за какого-то кошмара.

– Камилла не спала. Она теряла сознание. И потому получалось управлять. Какой-то кошмар убил девятерых, и проблема не в том, что все девять были слабыми и немощными.

– Ну, Соня точно не была.

Я дёрнулась, как от укуса пчелы, и чуть не выронила стакан. Каждый раз мысль о Соне включала в моей голове тревожный сигнал. Это безумно странное чувство, будто я забыла что-то очень важное и должна вспомнить сейчас же. Я знала, что Соня провела рядом со мной девять лет, неужели вес этих воспоминаний, до которых мне не добраться, настолько огромен?

– Так что, вы нашли противопоказания для ритуала или нет? Чего мы ждём? – продолжил Лукас.

– Расскажите про ритуал, – попросила я, ставя чудом выживший стакан на полку.

– Обычный ритуал, – заверил Лукас. – Красивый даже. Многие, знаешь, платят кучу денег за участие в красивых ритуалах.

– За участие в красивых ритуалах по изгнанию из них чужих кошмаров, убивающих богов?

– За такое вообще-то и последние штаны отдать не жалко.

Я обхватила себя руками за плечи и наконец призналась, уставившись на горы за окном:

– Очевидно, я сделаю так, как вы решите. Ритуалы, обряды, куклы вуду, жертвоприношения. Просто скажите, куда идти и что делать. Я могу сколько угодно строить из себя сильную и независимую, но из ритуалов знаю только обёртывание морскими водорослями в спа. Это, подозреваю, не то. Значит, выбор за вами.

– Лукас, выйдем на минуту.

– Там холодно. – Он отмахнулся.

– Лукас.

– А ты серьёзно настроен, да?

Они удалились на террасу, а мне осталось только погибать от любопытства, что такое могут обсуждать эти двое, чего нельзя говорить при мне.

Но подслушивать и читать по губам я не стала.

Сделала ещё кофе и почти успела допить, прогуливаясь вдоль полок с духами, как по Лувру. Руками не трогала, решив, что вежливость – это важно, а ещё никогда не знаешь, какая чёрная магия может лишить тебя рук за излишнее любопытство.

– Я думаю, – сообщил Александр с порога, – что тянуть дальше нет смысла. Пойдём в гости прямо сейчас. Не вижу причин продолжать над вами издеваться, если есть шанс это прекратить. Лукас готов дать все руки и ноги на отсечение, что Аяко решит проблемы. Мнение Сони нам известно. Давайте пробовать. Не выйдет с Аяко – найдём другой способ. Готовы?

От этого внезапного напора я чуть не захлебнулась кофе, но быстро собралась и кивнула:

– Готова.

А потом бросила взгляд за окно, на террасу, откуда не вернулся Лукас, и не поверила глазам. Дёрнула Александра за рукав, чтобы обернулся.

По обе стороны от Лукаса стояли двое мужчин, похожих на вчерашних посетителей кафе. Те же унылые костюмы, та же безликая серьёзность массовки любительского спектакля. Ветер шевелил края их длинных пальто, но сами они не двигались. Не было слышно, о чём они говорят, и Лукаса я видела со спины, но они вряд ли обсуждали погоду.

Через пару секунд к мужчинам присоединились ещё двое, и ещё.

И ещё.

– Кто это? – прошептала я.

– Смотрите, – спокойно ответил Александр.

Их было уже больше десятка. Все одинаково серые, застывшие, пустые, и даже со спины я заметила, что Лукас на их фоне расслаблен до наглости и не испытывает трудностей в переговорах. Он бурно жестикулировал, будто рассказывал им невероятно захватывающую историю по ролям. Потом замер, ожидая ответа.

Мужчины синхронно открыли и закрыли рты, как военный хор.

Александр покачал головой.

– Они иногда изумительно тупые.

Судя по жестам Лукаса, он решил так же. Пожал плечами, словно говоря: «Ну и ладно», и вдруг раскинул руки, как шоумен на сцене, – мне послышалось торжественное «та-да!». И в тот же миг прямо на моих глазах вокруг мужчин появились проёмы с распахнутыми дверями – деревянными, железными, с витражами, будто из разных эпох и архитектурных решений. Лишь на секунду, а затем все захлопнулись – и исчезли в огненной вспышке, словно их проглотил свет.

На террасе не осталось ни людей, ни дверей, ни огня. Только равнодушная спина Лукаса.

Я с трудом вдохнула, подавляя подступившую тошноту.

– Боже, – прошептала я. – Это что? Он их убил?

– Дверями? Нет. Я рассказывал, что так просто богов не убить. К тому же, если всех убивать, быстро останешься один и погибнешь от скуки.

– А когда они бегают за нами и бубнят: «Отдай» – это, значит, чтобы не скучать?

– Ну а что ещё делать бессмертным существам, которым не нравятся видеоигры и сериалы. – Он задумчиво смотрел, как Лукас медленно отряхивает руки и направляется в нашу сторону. – У всех свои недостатки. Но это ведь не статисты, которых можно убивать, будто комаров, и не вести счёта. Они такие же, как мы с вами.

– Я вообще не знаю, кто это. А вы мне ничего не рассказываете.

– В Стране Басков их называют Ааче, – тоном профессора, читающего вслух энциклопедию мифов, сообщил он, – переводится как «молодой бык». Очень любят карать направо и налево, не уточняя, за что именно. Когда-то их почитали как судей, но и тогда люди боялись их больше, чем уважали. Я надеялся, что они всё-таки предстанут перед нами в образе красных быков – как полагается по легенде.

– В смысле, настоящих быков?

– Да, пышущих пламенем. Какое-то время им казалось эффектным являться в костюмах тореадоров. Но реакция общественности заставила отказаться от этой идеи.

Я представила на секунду.

– Засмеяли?

Александр лаконично кивнул.

Но отвести взгляда от опустевшей террасы я так и не могла.

– Не волнуйтесь, гости вернутся. Пока они не так уж активно вмешиваются. Наверное, ещё надеются, что всё испортится само.

– Что стоите, забыли, где выход? – с места в карьер ворвался Лукас, разрушая остатки мистического настроя. – Я с вами не пойду, не хотелось бы, чтобы коровы разнесли мне дом. К тому же я почитал новости. Про очередной бесчеловечный теракт каталонских сепаратистов в кафе в районе Барселонеты. И про таинственно проспавших взрыв посетителей. Что смотрите? Очень надеюсь, что из-за вас, каталонских сепаратистов, сюда не притащится полиция. Аяко в курсе, выметайтесь. Дверь в спальню.

– В спальню? – переспросила я, подозревая, что забыла русский язык.

– В спальню. Одежду можешь оставить себе, хотя я любил эту футболку.

– Спасибо, – смущённо пробормотала я, абсолютно ничего не понявшая из этого диалога. – И за кофе. И за круассаны. И за...

– Я тебя что, в последний путь провожаю? – вздохнул Лукас. – Идите, пока цирк не вернулся.

Дверь в спальню так дверь в спальню. Лукас галантно распахнул её, явив нам вид тщательно заправленной постели и пары тумбочек. Даже парфюмерной экспозиции вдоль стен не обнаружилось – да, он точно здесь не живёт. Не выглядит так квартира, в которой проводили генеральную уборку больше часа назад.

Но какая мне разница?

И, не тратя на сомнения ни секунды, я вошла в дверь, успев услышать за спиной:

– Руку!

Глава 17

А потом я не слышала уже ничего, потому что звуков вокруг больше не осталось, не осталось и воздуха – я запаниковала, совсем как тогда, первый раз провалившись в тень, только здесь, кроме паники, остальное было совершенно иначе. Передо мной стояла ещё одна дверь, и в погоне за воздухом я рванула её на себя, чтобы оказаться перед ещё одной, и ещё, и ещё. Я открывала следующую, предыдущая тут же исчезала за спиной, я никак не могла вдохнуть, чувствовала, как перед глазами темнеет, открывала эти бесконечные двери, спотыкалась о пороги, пока не поняла, что идти больше не могу, и темнота перед глазами сгустилась почти непроглядно, и в тот момент какая-то неведомая сила ухватила меня сначала за шиворот, а потом за руку.

– Да что же делать-то с вами, – сказала неведомая сила самым красивым голосом, и я вдохнула так, что чуть не разошлась по швам.

– А заранее нельзя предупредить? – просипела я. – Ещё секунда – и у вас был бы... совершенно ни на что не годный собеседник... мечтающий о ваших внутренностях.

– Не делайте так больше, – неожиданно строго сказал Александр. Он сидел со мной рядом в мрачном узком коридоре, не похожем ни на одно помещение в квартире у Лукаса и тем более на то, куда я так решительно направлялась. Расставленные вдоль стен стулья смотрели на нас завлекающе, но и на полу я чувствовала себя неплохо – лучше, чем когда не могла дышать.

– В спальню не заходить?

– Не знаю, – вдруг ответил он раздражённо. – Просто прекратите пытаться себя убить. Да, я в курсе, что вы понятия не имели, куда ведёт эта дверь. Всё равно прекратите.

«Всё равно прекратите». Я хотела разозлиться, огрызнуться, а потом заглянула в его серьёзное лицо, увидела этот тревожный взгляд в стену, ткнулась лбом в плечо и тихо сказала:

– Ладно.

Он замер на секунду, а потом осторожно, не глядя, провёл ладонью по моим волосам. До смерти захотелось потянуться за его рукой, и я почти силой себя остановила.

– Я волнуюсь, – шёпотом пожаловалась я через пару минут тишины. – Это будет как экзорцизм в хоррорах? Я стану вращать головой по кругу и всё такое? Вставать в мостик, ползать по стенам?

– Это было бы интересно, – ответил Александр с тенью улыбки. Мне так нравилась его улыбка, что я могла бы ради неё сделать мостик и пробежаться по стене и без всяких ритуалов. – Лукас бы такого не пропустил. Но зрелищность подобных ритуалов всё-таки преувеличена – это совсем не так захватывающе, как в кино. Я почти уверен, что физически вы ничего не почувствуете. И это не больно. И я буду рядом. Не волнуйтесь.

Vale, подумала я, перестану волноваться. Лучше буду сидеть и думать о другом. О том, что, возможно, вообще не переживу сегодняшний день, но по-настоящему беспокоят меня две вещи: откуда взялся анемон в моей постели и ещё вот эти губы, на которые вчера я могла не только смотреть, а теперь снова не могу, хотя невозможно сильно хочу.

– Вы опять дрожите, – тихо заметил он, осторожно придвигаясь ближе.

Конечно, дрожу, Александр. Вы бы сели рядом с самим собой и попробовали не дрожать.

– Да нет, вам показалось. Я же смелая. Мурлычу просто.

Мы посидели ещё немного. Потом ещё немного. А потом ещё немного. Никто не приходил и не уходил, и мы никуда не собирались, так и сидели плечом к плечу, как воробушки.

– Вообще, – ненавязчиво заметил Александр через какое-то время, – обычно людям не слишком комфортно долго находиться со мной рядом.

– Правда? – Я рассеянно заглянула в его лицо.

– Правда, – отозвался он, не сводя взгляда со стены.

– А мне комфортно. – Я пожала плечами.

– Я обратил внимание.

И мы посидели ещё немного. Я уже заподозрила, что от меня ожидают каких-то действий, а я ничего не понимаю и просто изображаю стул, когда в комнату заглянула девочка лет четырнадцати. Похожая на японку, маленькая, с неоново-синими волосами и такими же яркими синими глазами, одетая в узкие чёрные брюки и кимоно.

– Я вас иначе представляла, – сказала она. – Пошли.

И мы пошли. Как будто я могла представлять её вот так.

Огромная комната без единого окна, чёрные стены, пол и потолок, свечи по периметру – на полу, на стенах, горящие и потухшие. Пучки трав между ними, гроздья неведомых мне амулетов, какие-то коряги, что-то похожее на кости. В середине – огромный, исписанный неведомыми символами камень, в котором любитель ужасов легко узнал бы алтарь, и от этого мурашки в тысячный раз ощупали мою спину. Я задумалась: ведь наверняка он используется не только для изгнания кошмаров. Вообще изгнание кошмаров не звучит как стабильная работа. Кто лежал на нём вчера? А позавчера?

Не хочу знать.

В воздухе стоял запах свеч и душных благовоний, окон не хватало, потому что дышать было нечем. Еле слышно играла мрачная музыка, навевающая безрадостные мысли, но её источник мне обнаружить не удалось.

– Лукас всё рассказал, – сообщила девочка. – Меня зовут Аяко.

– Да, мы поняли, – ответил Александр, хотя я вообще-то не поняла, почему этот ребёнок собирается проводить со мной какой-то ритуал. – Ты сталкивалась с подобным раньше? Уверена, что справишься?

– Да, – сурово отрезала она, не утруждая себя комментариями.

– Это безопасно?

– Да.

– Ещё раз: это безопасно? Камилла останется жива, здорова и в своём уме?

– Да, – повторила Аяко, всё так же строго глядя ему в глаза снизу вверх. Я поёжилась и поборола желание уточнить в третий раз.

– Ты избавишься только от кошмара?

– Да.

– Ты говоришь правду?

– Я говорю правду.

– До самого конца ритуала я буду здесь. Если что-то пойдёт не так, ты не захочешь остаться с ней наедине.

– У меня всё и всегда идёт так, – сообщила Аяко с космическим уровнем высокомерия, и это не прибавило мне уверенности в успехе. – Но ладно, значит, будешь ассистировать. Ты, – Аяко ткнула пальцем мне в лицо, – переоденься. Там. – Она небрежно указала на очередную дверь.

Я с опаской глянула на Александра – он кивнул и выпустил мою руку.

Чёрное платье до самого пола – вот во что мне предстояло переодеться. Вызывающе простое и здорово смахивающее на мешок, но всё равно пугающее. Оно выглядело так, словно его главной целью было оголить как можно больший процент верхней половины тела – и я не хотела знать зачем. Воображение услужливо подсказало, кто и в каких обстоятельствах мог надевать его до меня, оставалось лишь надеяться, что Аяко не пренебрегает химчисткой.

– Оно новое, – крикнула она. Я решила бы, что она прочитала мысли, но мне было уже всё равно.

Единственное крошечное окно под потолком в комнате для переодевания покрывал слой пыли и заслоняла толстая решётка. Я попыталась разглядеть улицу за окном, но через грязные брызги увидела только расплывчатые силуэты. Платье оказалось колючим, жёстким, слишком длинным, но в целом терпимым, в нём даже не замёрзнуть, потому что ужасно душно и жарко. А ещё странно, страшно, неловко и неуютно – стандартный рецепт коктейля «Один день из жизни Камиллы».

Придерживая подол, как подобает принцессе, следующей на бал, я вернулась в комнату – и застала Аяко с большой белой курицей в руках. Курица сидела спокойно, будто была в курсе, что ждёт нас с ней дальше, и, в отличие от меня, успела с этим смириться.

– Курица? – растерянно спросила я, нервно сминая подол в руках.

– Не обращай внимания, – ответила Аяко.

А затем легко подняла равнодушную курицу над алтарём, громко выкрикнула несколько непонятных слов и красивым, быстрым, отточенным движением перерезала ей горло.

Кровь брызнула во все стороны, окропляя алтарь. Аяко принялась с умиротворённым видом собирать её в глубокую, украшенную затейливыми узорами пиалу.

Я обескураженно прикрыла рот рукой, отчаянно жалея, что не сделала этого чуть раньше, и не переодевалась чуть дольше, и вообще согласилась на это безумие, с порога вышедшее из-под контроля и за рамки разумного. Александр, бесшумно скользнув через комнату, встал рядом, плечом к плечу, и прошептал:

– Жертвоприношения выглядят примерно вот так. Ничего интересного.

Я попыталась испепелить его взглядом, но это сложно, когда ты напуган, как кролик. Чувствовала себя крошечной и беззащитной, почти голой в этом дурацком платье, голова снова кружилась от духоты, и ещё эта курица, большая, с мягкими белыми перьями, залитыми кровью, от жалости к которой сжималось сердце.

– Знаешь, что делать? Поможешь? – вдруг громко спросила Аяко у Александра, протягивая ему пиалу.

Тот глянул на неё, потом на меня – и кивнул. Я чуть не шарахнулась, когда с этой пиалой он подошёл ко мне, и тут наконец поняла, что к чему.

– Почему он? – пискнула я. Конечно, Александр был кандидатурой несравнимо лучшей, чем незнакомая и не особо дружелюбная девочка, которая будет обмазывать меня куриной кровью. Но воображение не справлялось с образами недалёкого будущего и просто отчаянно кричало в моей голове.

Аяко посмотрела на меня озадаченно.

– Чтобы быстрее? – то ли ответила, то ли спросила она. Как будто это очевидно – что буквально кто угодно, кроме меня, знает и может участвовать в любом ритуале, от изгнания до воскрешения.

– Всё в порядке? – внимательно глядя мне в глаза, уточнил Александр.

«Нет», – подумала я.

– Да, – выдохнула вслух.

Оцепенев и почти не дыша, я наблюдала, как он опускает пальцы в пиалу, а потом ещё тёплой кровью рисует что-то на моём лбу, больше не пересекаясь со мной взглядом. Это было абсолютно ужасно, фантастически странно. Я следила за его руками, почти невесомо касающимися кожи, и мелко дрожала от макушки до пяток – но не от отвращения, сама не могла понять, от чего. Александр медленно и сосредоточенно рисовал узоры на моих щеках, на подбородке, взял за руку и аккуратно начертил причудливые символы от плеч до ладоней. Когда очередь дошла до ключиц, я закусила губу.

– Что? – спросил он.

– Щекотно, – сдавленно пискнула я и, не выдержав, засмеялась. Хохотала как безумная, до слёз, согнувшись пополам и раскинув руки, чтобы не перепачкаться, безуспешно пытаясь выговорить «извините».

– Настолько? – Глядя на меня, он тоже утратил все остатки своей загадочности. – Думаю, вы могли бы потребовать возврат денег за этот ритуал.

– Ну, мы же работаем не на процесс, а на результат, – чуть успокоившись, выдавила я и постаралась принять серьёзный вид. – Но мне кажется, – шепнула я с отчаянием, – что я обрекаю нас на провал.

Аяко, оторвавшись от расстановки свечей вокруг алтаря, смотрела на нас как на сумасшедших.

Свечи безжалостно чадили, заполняя комнату едким дымом, музыка навязчиво давила на голову – в ней постоянно повторялся один и тот же мотив, и это страшно выводило из себя. Очень хотелось на воздух, и скорее помыться, и чтобы Аяко не сверлила взглядом инквизитора. Она же, беспардонно отобрав у Александра пиалу, бросила уничтожающий взгляд уже на него.

– Ты шутишь, да? Даже бинты не снял?

– Ты будешь открытую рану чужой кровью поливать? – осведомился в ответ Александр. – Может, тогда и не стоит проводить ритуал, лучше сразу организуем похороны?

– Вам виднее, можно и похороны, – огрызнулась Аяко, но повязку трогать не стала. Вместо этого строго ткнула пальцем в ошейник Кёфтэ на запястье: – Сними.

Александр спрятал браслет в карман, а Аяко, быстрыми и демонстративными движениями суперпрофессионала дорисовав узоры, бродила вокруг алтаря, еле слышно шепча себе под нос. Я же неловко топталась в сторонке, скучая и по кошачьему ошейнику, с которым успела сродниться, и по свежему воздуху – или хоть по какому-нибудь вообще.

– Ложись, – приказала Аяко наконец, и я молча подчинилась.

Она застыла у подножия алтаря – красиво, с безупречно прямой спиной, вздёрнув подбородок и вернув лицу умиротворённость вместо недовольства, и вдруг раскинула руки в стороны – и диким голосом заорала. Я вздрогнула, а пламя свечей взметнулось, загорелись и те, что давно погасли. Крик стремительно превратился в громкое пение, Аяко переходила с высоких нот на низкие и обратно, как-то чудом попадая в музыку на фоне. Я сжалась внутри и снаружи, стараясь стать как можно меньше, а по возможности – совсем исчезнуть с этого мероприятия.

Не прекращая петь, Аяко зачерпнула в миске на полу полные ладони соли и фейерверком рассыпала надо мной – я зажмурилась, чувствуя, как крупинки осыпают лицо и веки. Она пела и бродила вокруг, то и дело грубо прикасаясь к моим рукам, – у неё были жёсткие ледяные пальцы, будто воздух в комнате не походил на суп от такой дикой жары. Я вздрагивала каждый раз, закусывая губы и стараясь думать, что пытка наверняка закончится совсем скоро, ещё немного, чуточку нужно потерпеть. Живот ныл то ли от голода, то ли от страха, мучительно хотелось положить на него ладонь, но я не решалась пошевелиться. Всё это казалось безумно странным, ведь я не чувствовала абсолютно ничего сверхъестественного – такого, что мог вызвать ритуал, а не температура воздуха и чужие прикосновения.

Александр стоял, прислонившись к стенке, сложив руки на груди, и внимательно наблюдал за нами. Пускай его лицо было совершенно бесстрастно, от него веяло тревогой – в напряжённой позе, в пристальном взгляде, в том, как он схватывал каждое движение Аяко, словно сам управлял ими или очень хотел бы это делать.

Перехватив на миг его взгляд, я адресовала ему всё своё недоумение, и вдруг ни с того ни с сего поняла: я, кажется, знаю, откуда мог взяться анемон. Но это невероятно. Этого не может быть.

Но, кажется, того, чего не может быть, больше не существует.

Видимо, догадка отразилась на моём лице – как минимум в округлившихся от удивления глазах, – и Александр тут же приложил палец к губам.

Но незамеченным это не осталось – Аяко резко остановилась.

– Выйди, – рявкнула она. Как в школе, будто мы шепчемся на задней парте. От девочки это звучало особенно диссонансно; я хотела сказать: «Ты как со старшими разговариваешь?» – но вспомнила курицу и на всякий случай промолчала.

– Нет, – ответил он. – Я останусь с ней. Делай свою работу.

– Нет. – Аяко подошла к нему вплотную. – Уходи.

Я могла ожидать чего угодно, но не этого: не того, что она резко прикоснётся к его груди ладонью – и он просто исчезнет, растворится, оставив меня наедине с неведомым ритуалом, дышать супом, смотреть, как пугающая синеволосая девочка вопит на непонятном языке.

Я подскочила, окончательно разрушив всё таинство.

– С ним всё хорошо, – сообщила Аяко, поймав мой взгляд, и закрыла дверь в комнату на засов.

– В смысле – хорошо?!

– В смысле, закончим – и он как раз доберётся назад. Будет зол, вероятно, зато нам не помешает.

– Нам и так никто не мешал, – разрываясь между гневом и паникой, прошипела я.

– Он мешал. И твои эмоции из-за него мешали. – Аяко смотрела на меня, и на секунду я и правда почувствовала себя виноватой в том, что у меня есть эмоции.

– Тебя ведь просили всего об одной вещи – чтобы он оставался здесь, неужели это так сложно?

– Меня просили, чтобы ты осталась жива. – Она встала у изголовья и требовательно указала на него. – Ложись.

– Мой кошмар убивает богов. Ты в курсе?

– В курсе. А ты всё ещё не лежишь, ты в курсе?

Это вообще никуда не годилось. Но я всё-таки легла, царапая лопатки шершавой поверхностью алтаря, и уставилась в потолок. Что мне делать? Не понимаю.

Аяко начала с самого начала. Крик, пение, свечи. А потом снова подкинула полную пригоршню соли – и на сей раз та зависла надо мной, будто сила притяжения покинула нас вместе с Александром. Кристаллики соли, словно звёзды, парили, и я подумала, что всё-таки это, возможно, не такое уж и дешёвое шоу на душной сцене и стоит его досмотреть.

Завершив очередной круг, Аяко остановилась у изголовья и положила ледяную руку на мой вспотевший лоб. Голова отозвалась резкой болью в висках, такой, что я зажмурилась и зашипела, пережив волну холодного пота и отчаянно подавив бешеное желание дать обидчику сдачи.

А кое-кто обещал, что больно не будет. И кое-кто мог бы скорее возвращаться из этого своего мистического изгнания, чтобы мне было хоть чуточку менее страшно.

Но в тот момент, когда Аяко, не отпуская моего лба, зажгла от свечи пучок каких-то трав и до меня донёсся их едкий запах, я резко села на алтаре, выскальзывая из-под её руки, и тихо произнесла:

– Хватит.

И закричала – но только в голове, боль в которой сразу притупилась, но её сменило нечто другое.

Зависшая в воздухе соль снегопадом осыпалась вниз. Аяко замерла, и я продолжила:

– На колени.

Татуировка на запястье вспыхнула едко-синим, словно пыталась вдохнуть, и тут же погасла. Нет, нет, нет, колотилось в моей голове в такт с бешено бьющимся сердцем. Не моргнуть. Не выговорить ни слова. Нестерпимая тяжесть навалилась бетонным блоком, вышибив дух. Запах вокруг стал невыносимо приятен, захотелось сильнее, душнее, чтобы глаза больнее щипало от едкой вони.

Аяко стояла, глядя на меня уверенно и спокойно, словно ни на миг не усомнилась в собственных силах, а я глупо хихикнула, разглядывая её строгое лицо.

– Ты не можешь мне приказывать, – медленно сказала она.

– Могу, – с удовольствием прошептала я.

И почувствовала, как губы изображают улыбку – чужую, безумную, не мою. Руки сжались в кулаки, вонзив ногти в ладони, – от боли потемнело в глазах, но её заглушил восторг.

Боль мне нравилась.

Очень хотелось ещё. Я размазала выступившую кровь по щекам и медленно слизала с пальцев, глядя в голубые глаза Аяко, её лицо почти незаметно дрогнуло – но я заметила. Она пыталась что-то во мне разглядеть и наконец смогла, но когда рука с пучком дымящихся трав сделала едва заметный пасс, я с той же улыбкой мягко сказала:

– Не надо.

И Аяко снова застыла.

– Я не вижу твоё лицо, – хрипло промурлыкала я. – Покажи его.

Аяко не шевелилась. Вся её сущность сопротивлялась требованиям, но собственное тело отказывалось повиноваться – ни малейшего движения, только напряжение, струящееся по каждой линии. Ещё немного крови не помешает – и я размазала её по рукам до самых плеч, чтобы грязь и память о чужих прикосновениях не мешали. Очень больно. Великолепно.

– Покажи лицо, – повторила я.

Аяко моргнула и в следующий миг вытянула руки, врезавшись ладонями мне в живот. Она выкрикнула что-то резкое, неразборчивое, и меня обожгло с ног до головы. Я зажмурилась от разлившейся по телу боли – и поймала себя на мысли: восхитительно.

А следом схватила её протянутые руки и рывком подтянула к себе.

– Покажи лицо, – прорычала я, уперевшись лбом в её лоб.

Аяко дрогнула. Стала меняться – расплываться, как мороженое под палящим солнцем. За пару секунд синеволосая девочка-подросток растаяла, превращаясь в седую старуху, немощную на вид, дряхлую, точно гнилой пень.

Как унизительно. Какой подлый, отвратительный обман.

Это не мои мысли. Это не я. Это не я. Это не я.

– На колени, – сказала я снова.

И она подчинилась.

– Я хочу, – медленно и очень тихо проговорила я, – чтобы ты сделала себе больно, Аяко.

– Нет, – выдохнула я, и сама не поверила – вздрогнула от удивления, что мои губы смогли произнести эти слова.

– Да, – улыбнулась я. – Делай.

– Нет.

Я изо всех сил ударила себя в живот. Боль отозвалась взрывом в груди, выбив дыхание, и я сложилась пополам – с улыбкой.

Отлично. Можно сильнее.

– Заткнись, – ласково сказала я. – А ты – делай.

– Нет.

Я зажала рот рукой, сдавив щёки пальцами. И улыбнулась.

– Убей себя, – прошептала я, убирая руку на мгновение, чтобы тут же вернуть обратно. Я заорала от отчаяния, но получился только придушенный визг. Как приятно говорить. Какой приятный вкус на моих губах. Господи, остановись.

– Давай.

Аяко молчала и не двигалась. Смотрела на меня в упор взглядом, выдающим огромную волю в слабом теле.

Пожалуйста, не делай этого. Делай. Сдохни. Не смей.

– Ты не можешь мне приказывать, – глухо, как мантру, повторила Аяко. Она казалась почти сломленной, но в глазах горел упрямый огонь.

– Так и будем здесь сидеть? – вдруг расхохоталась я. Кошмарный, безумный смех, от которого всё задрожало в груди. – А я никуда не спешу. Сломай себе руку.

Так крепко зажатый рот, такой ужасный звук, такая жуткая боль.

Я кричала изо всех сил, казалось, воздух сам хочет вырваться наружу. И при этом смеялась – истерически, неудержимо, от восторга, от отчаянной, долгожданной свободы.

– Вторую!

Хватит, хватит, хватит, умоляю, хватит, перестань, остановись, услышь, пожалуйста, хватит.

– Заткнись. А вот теперь – убей себя.

Пожалуйста, хватит, прекрати.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, слышишь?

Я видела, как Аяко сдалась. В её глазах, в позе, в поникших плечах. От бессилия сжала кулаки, впиваясь в уже кровоточащие раны – и почувствовала, что могу.

И увидела, что не успела.

Аяко умерла быстро. Без мучений, без дальнейшей борьбы. Как и часть меня, погибшая в тот самый момент, когда её тело безвольно повалилось на усыпанный солью пол.

Всё было проще, когда эта спала́. Но теперь лучше. Теперь им всем конец.

Я сползла с алтаря, чувствуя, как каменный пол приятно покалывает босые ноги. Хотелось всего: холодного пола, обжечься о пламя свечей, ещё боли, ещё вкуса крови и мерзкого, горького запаха трав.

И когда дверь в комнату издала странный звук, я подумала: значит, примерно сейчас мы должны были закончить.

Чудесно. Мы и закончим.

«Не смей! – кричала я. – Не смей, не смей, не смей, не смей!»

– А то что? Заплачешь?

Злость, от которой сжимаются зубы, режущая сердце ненависть, удушающий страх. Это не я. Пожалуйста. Прошу. Отпусти. Не трогай его. Не трогай. Умоляю.

Второго звука не было, дверь просто исчезла, впуская Александра и Лукаса.

Я успела бросить на них единственный быстрый взгляд – и через долю секунды, зацепившись за крохотный кусочек себя в этом океане ненависти и страха, сделала почти невидимый шаг.

В самый лучший подарок Селин – в свою собственную тень.

* * *

– Долго собираешься убегать?

– Сколько понадобится.

– Ты моя.

– Ты вонючий ночной кошмар.

– А ты кусок мяса.

Я сидела на пляже и давилась вкусом добытой из помойки сигареты. Как же это мерзко. Как потрясающе. И я не собираюсь останавливаться.

– Знаешь, как ещё могу?

Я встала на ноги. В ступни впились острые камни, но боль – это же просто замечательно. Море невыносимо манило, и я вдруг вспомнила, когда оно нравилось мне так же сильно. Той самой ночью, когда я выдрала человеку клок волос. Не вселялись в меня никакие духи, это всегда был он. Или она?

До моря всего пара шагов, и вот оно уже холодит лодыжки. Щиплет разбитые колени. А если зайти по пояс? Всё тело немеет, солёная вода разъедает руки. А глубже? По горло?

– Как тебе?

– Отлично. Утонешь со мной вместе.

– Мы не закончили.

– Зачем ты это делаешь?

– Мне нравится, – выдохнула я со сладострастной дрожью в голосе, разводя ледяную воду руками.

– Идиотский ответ.

– Ты злишь меня.

– Понятно.

Лицо накрыла вода. Нравится? Да нравится, отвяжись.

Лежала на песке, дрожала, смотрела в небо. Холод очень нравится. Почти как вкус крови. Как вкус солёной от морской воды окровавленной ладони.

Интересно, скоро ли меня найдут эти люди в скучной одежде?

– Ты слабая.

– Отвали.

Была ли в моей жизни ситуация нелепее? Замерзаю на пляже, неизвестно где, из-за бешеного паразита в голове. Разговариваю вслух сама с собой. Ищу сигареты в мусорных вёдрах. Потом курю их. Что ещё?

Удивительно: все чувства и эмоции просто отключились. Наверное, перегорели. Есть же какой-то предел. Черта, переступив через которую ты уже не боишься. Ещё можешь бороться, только, к сожалению, непонятно как.

Может, рассказывать твари несмешные анекдоты? Жаль, что она вряд ли уйдёт. А бить меня она стала очень больно. Или он. Как будто это сейчас важно.

Обидно, день начинался так хорошо.

– Верни меня назад, – прошипели мои губы.

– Куда? – вяло ответила я.

– Туда, откуда ты сбежала, трусливая дура.

– Мечтай.

Удар. Кажется, мой живот уже один большой синяк.

– Здесь больше нет тени, – прошептала я. – Можешь бить меня сколько хочешь.

Вместо нового удара я резко села и медленно встала. Воздух изменился. Как будто из него исчез кислород, и пахло не морем и не сигаретным дымом, а чем-то новым.

Может, людьми, что, как грибы, вдруг один за другим стали появляться вокруг. Мужчинами, молодыми и старыми, в привычно скучной одежде и в ярких нарядах. Некоторые мне были смутно знакомы – хотя, к сожалению, я проработала в пекарне недостаточно долго, чтоб запомнить постоянных гостей.

А теперь уже и не запомню.

«Сколько можно вас ждать?» – подумала я.

И вдруг с ужасом поняла, что ждала их не только я. О боже, как сильно ждала. И вообще не сомневалась в своих силах.

Знала абсолютно точно: я сильнее их. Они все умрут.

А потом краем глаза заметила у скал две знакомых фигуры. Внутри заклокотала надрывная радость, и одновременно ужас в узел скрутил живот. В глазах вскипели слёзы, размывая лица, очертания, не давая разглядеть ничего.

Перебивая сама себя, срывая горло, я изо всех сил заорала:

– Уйдите!

И голос, за возможность услышать который ещё хоть раз я без раздумий отдала бы жизнь, произнёс:

– Остановитесь.

Как я хочу остановиться, Александр. Как я хочу лечь на песок и просто лежать, уставившись в небо. Как я хочу, чтобы все отвернулись от меня и пошли домой.

Как я хочу тишины.

– А то что? – зашипела я вместо этого.

Людей становилось всё больше.

Я стояла посреди толпы и не отводила глаз от того, кому боялась навредить больше всего на свете – настолько, что готова была вырвать ради него собственное сердце. Только не могла.

Мне так холодно.

Так больно.

Так страшно.

Спасите меня.

Закутайте в пальто, обнимите, согрейте, спрячьте.

Пожалуйста.

Умоляю, не дайте мне вас убить.

– Камилла, это ваша сила, – тихо говорил он, осторожно подходя ближе. – Это ваше тело. Вы самая удивительная сильная девочка. Вы можете собой управлять. Это сложно, страшно, но вы можете. Я не сомневаюсь в вас. Я знаю, что вы можете.

За его спиной, сложив на груди руки, меня разглядывал Лукас – с удивительно спокойным лицом, словно вышел на прогулку по пляжу.

«Теперь в наших отношениях сплошная пикантность», – подумала я.

– Нет, – ответил мой голос, и я не поняла, какая часть меня сказала это. Ветер трепал волосы, хлестал ими по щекам так, словно пытался привести меня в чувство.

Прости, ветер. Без шансов, похоже.

– Дайте мне руку, – попросил Александр. Будто не знал, как я этого хочу. И как не могу – до боли в сердце. Как сводит пальцы от попытки пошевелить ими против воли кошмара. Как я стискиваю зубы, рискуя превратить их в крошку, когда пытаюсь не сказать, но всё равно говорю:

– Ты умрёшь.

Всего два слова – соломинка, сломавшая спину верблюда.

Люди, которые безмолвными зрителями собирались вокруг, в ту же секунду приняли решение. Точнее, вынесли приговор.

Вот только не ясно кому.

Я увидела, как дрожит воздух. Он словно ожил, танцуя и переливаясь, перекатываясь, лениво облизывая песок. Всё замедлилось: движения людей, моё дыхание. Волны лениво ползли к моим ногам, едва касаясь их своими прохладными лапами. Над головой неспешно летели чайки, как сквозь сладкий сироп. Воздух сгущался, клубясь, как туман, и эти клубы приближались ко мне – очень, очень неторопливо.

Я почувствовала, как улыбаюсь. И подумала: так обидно. Мне хотелось жить. Вот именно сейчас – в этом большом, великолепном, невероятном мире. Неведомые существа, кошмары и тайны – это нравилось мне до дрожи. Я хотела подружиться, хотела обнять весь мир и прижать его к сердцу, хотела, чтобы он стал моим новым домом.

А станет могилой.

Причём прямо сейчас.

Но пусть лучше он будет могилой для меня, чем для тех, кто стоит со мной рядом.

Я услышала тихий голос Александра:

– A dins^[81].

Он говорил то ли мне, то ли людям, стоящим вокруг.

И я совсем перестала понимать, что происходит.

Ни моря, ни людей, ни ветра – пахнет сыростью и пылью, я стою босиком на грубом дощатом полу, покрытом слоем пыли, ржавыми гвоздями и горелыми щепками. То ли дом, то ли склеп, облупившаяся бордовая краска на стенах, посеревший низкий потолок в отвратительных комках паутины, деревянная лестница без части ступеней, ведущая в дыру в потолке. Грязные окна почти не пропускают свет, только еле живой огонёк в фонаре разгоняет мрак. Холоднее, чем на пляже, хотя я не думала, что ещё могу чувствовать холод.

Исчез пляж, исчезли люди, остался лишь Александр – с протянутой рукой.

– Выпусти! – сгорая от ярости, зарычала я.

Я хотела обратно. Хотела, чтобы они узнали. И чтобы увидели. Хотела боли, крови, криков, а не гнилого одиночества в вонючем подвале.

– Камилла, вы слышите меня?

– Не слышит, – мгновенно отозвалась я и истерически расхохоталась.

Хватит, что за дешёвый цирк, это не я.

– Нет! – выпалила я и дёрнулась к Александру, но тут же замерла и быстро сделала два шага назад.

Боится его.

– Выпусти! – зарычала я снова, скаля зубы. Шагнула к окну – и тени из угла потянулись ко мне, превратились в длинные руки, извивались, как змеи, скребли по грязному полу. Я шарахнулась и споткнулась, едва устояв на ногах. Холодный и липкий страх сжимал сердце, но плечом к плечу с ним разгоралась горячая ненависть.

Страх был мой. Ненависть – нет.

И я ударила себя по лицу так, что потемнело в глазах.

– Хватит думать, что ты лучше, мерзавка! Сдохнешь, как твой папаша! Выпусти меня!

– Если окажетесь снаружи – они постараются вас убить. Подойдите ко мне. Дайте руку. Вы сможете. Слушайте меня.

– Слушай меня, – улыбнулась я. – Ты...

– Нет, – перебила я.

– Ты...

– Нет.

– Atura! – завизжал мой голос, и сердце застыло, а потом взорвалось.

Александр, большой, сильный, надёжный, замер, как оловянный солдатик, с прямой спиной и прижатыми к телу руками. Всего на секунду, и эта секунда сломала что-то внутри меня и оживила что-то другое.

– Aixeca la mà! – крикнула я, скатываясь на отвратительный визг, – и закрыла глаза, чтобы не видеть.

Но, конечно, они открылись и смотрели на Александра, а он – прямо на меня, с поднятой рукой, медленно, как под толщей воды, моргая. Я так хотела разглядеть на его лице злость, ярость, гнев. Хотела, чтобы он вырвался, освободился, убил меня и остановил этот фарс.

Но там было другое. Там была вера. Он верил, что я смогу.

А я не могла.

– De genolls^[82], – почти промурлыкал мой голос, а я ведь даже не знала, что это значит. Горло сдавила гигантская клешня. «Остановись, просто выйди через чёртову дверь, не трогай его!» – орала я, но вместо ответа тонула в новых волнах чужой ненависти.

Александр молча встал на колени. Медленно. Не отводя глаз. Не убирая руку.

Эту руку, к которой я всем сердцем мечтала прикоснуться.

Слёзы хлынули, когда я подошла ближе и присела на корточки перед ним. Хотела схватить за волосы, хотела бить его ногами по этому идеальному лицу, пока не услышу хруст костей, хотела сломать этот идеальный нос, хотела увидеть его кровь на своих руках, хотела узнать её вкус.

Сидела, стиснув зубы, сжавшись в комок, как камень, трясясь, как от удара током, и не позволяя себе пошевелить и мизинцем.

Я слышала, как где-то далеко моим голосом моё тело воет от боли. Но из всех мыслей осталась одна.

Я тебе его не отдам.

– Congela’t, – без особой надежды сказал Александр, глядя мне в глаза. Ни гнева, ни злости, ни ярости, ни попытки убрать протянутую мне руку. И мои губы судорожно ему улыбнулись. А следом, не успев понять, что происходит, я оттолкнулась от пола и с размаху врезалась в грязную стену головой.

– Fes-te mal^[83], – с удовольствием произнесли мои губы, а я, абсолютно потерявшись в пространстве, нашла силы, чтобы рявкнуть:

– Нет!

И снова с размаху ударила себя по лицу. Ненавижу. Ненавижу.

– Простите меня, – прошептал Александр.

И я простила в ту же секунду – за всё, что может случиться дальше.

И, когда тени в углах превратились в море пауков, спешащих ко мне, подумала, сжимаясь от ужаса: я хотя бы успела его поцеловать.

Я не знала, что пауки бывают такими быстрыми. Не думала, что за секунду они могут заполонить собой всё. И никогда не представляла себе, каково это – когда миллион этих тварей ползёт по твоим ногам, на ходу окутывая липкой паутиной, приматывая руки к туловищу, пока ты пытаешься ими закрыться. Как пауки, мерзкие, чёрные, жирные заползают в рот и нос, не давая сказать ни слова, и всё, что остаётся – унизительно верещать, считая секунды до того, когда тебя вывернет наизнанку от отвращения, а сердце разорвётся от ужаса.

И уж чего я точно представить не могла никогда – как я улыбнусь в пустоту и мягко произнесу, игнорируя полный рот пауков – ведь и нет никаких пауков, я вообще не боюсь их:

– Этим ты хочешь напугать – меня?

И так, что задрожат стены, пыль взмоет вверх со ступеней, куски битых стёкол зазвенят и полетят на пол, чужим, гудящим, как колокол, голосом, заору:

– DEIXA’M ANAR!^[84]

И дом исчез.

Мокрый песок под ногами, волны лижут ступни, ветер путает волосы.

Никто из гостей не успел и глазом моргнуть, а мой голос уже взмыл над пляжем, срываясь от радости:

– А давайте теперь поиграем! Море волнуется раз!

И я дико, безумно, остервенело захохотала во всю силу и раскинула руки, совсем как Лукас, и через эти руки ударил во все стороны то ли ток, то ли огонь, то ли ветер, прямо из земли, сквозь моё тело. Песок покидал пляж и вставал огромной стеной вокруг меня. Те, кто сумел удержаться на ногах, заслонили лица, но он безжалостно летел прямо в них, твёрдо намеренный смести с пути все преграды.

Прекрати, что ты делаешь? Я могу! Я хочу!

Верчусь на месте, как волчок, переполненная ужасом и восторгом, танцуя среди летящего в глаза песка.

У меня столько зрителей! Они все умрут!

– Море волнуется два!

Ещё взмах – и волны не разбиваются о берег, а поднимаются до небес, смешиваясь с песком и с силой, что хлещет из моих рук. Я смеюсь, дирижируя морем, и задыхаюсь от сдавившего тело отчаяния.

И следом:

– Море волнуется три!

Я понимаю: она убьёт их. Я убью их. И с такой силой напрягаю руки, не давая сделать взмах, что их сводит судорогой. Песок и море обрушиваются на меня, но сбивают с ног и тех, кто оказался слишком близко. Вода заливает уши и нос, я захлёбываюсь, пытаясь сделать вдох, кашляю и царапаю засыпанные песком глаза.

– Камилла, пожалуйста.

Я ничего не вижу, я не хочу видеть, я хочу, чтобы он ушёл, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

– Нет, – говорю я, разжимая сжатые изо всех сил губы, и улыбаюсь. – Морская. Фигура.

– Остановитесь.

– На месте.

– Камилла!

– Замри.

Я стояла среди песка, волн, ветра, беснующихся в небесах чаек, вертела головой, моргая, не в состоянии сфокусировать взгляд. Вокруг застыли силуэты людей, которые я не могла как следует разглядеть, в кошмарных позах, перекошенных, изломанных, страшных.

Почему я смеюсь так громко, хотя мне совсем не смешно? Почему по щекам льются слёзы? Что я сделала?

С трудом передвигая ноги, прошла среди фигур, не приглядываясь.

– Пахнешь как мой папа, – прошептала, присев у одного. Он пах восхитительно. Сигаретами и одеколоном. – Папочка много курил. А потом умер. И ты умрёшь.

И рассмеялась снова, от восхищения запрокидывая голову. Теперь хватит одного моего слова. Всего словечка. И они умрут.

Остановись. Умоляю, остановись. Я же с кем-то говорю, ты же меня слышишь, ты же что-то понимаешь? Остановись!

Умрут все. И те, кого ты любишь, тоже. И спешить я не буду. Здорово?

– Нет.

Удар.

– Убей меня! – закричала я. А она не мешала кричать – ей было всё равно, она знала, что победила. – Я сильная! Убивать меня приятнее всех!

– Ты совсем дура? Как я тогда убью остальных?

Нет.

Тело было чужим, я будто пыталась сдвинуть с места небоскрёб, когда ноги наконец послушались и я швырнула себя на колени, и зарычала, как зверь, от злости, и вцепилась пальцами в песок, не давая себе встать, и всё-таки встала, сгорая от боли, и руки снова свело от попыток одновременно поднять их и опустить, и голос мой, пытаясь кричать за двоих, превратился в хрипящий вой.

А потом я услышала тихое пение. Настолько тихое, что пришлось не дышать, чтобы разобрать слова. С каждым словом громкость росла, пока звук не заполнил всю голову. Женский голос пел, а я слушала, утопая в его неожиданной нежности и оставляя весь мир за пределами этого звука.

Звёздный свет упадёт с небес,

Словно камень, в пучину вод,

Время тихо течёт через край мира снов

Для того, кто в него попадёт.

В глубине, в темноте, в мягком иле, на дне,

В тишине, где слова не нужны,

Твои мысли легки, как кошачьи шаги,

И в ресницах запутались сны.

Посмотри – время спит, как речная вода,

Спят, обнявшись, стрелки часов,

Тёплый ветер обнимет скалу и обрыв,

А тебя пусть обнимет твой сон.

Стало вдруг так тихо, как в открытом космосе. Всё казалось медленным, мне было так тепло, легко и светло, и ни боли, ни страха – ничего. Словно то, что орало моим голосом минуту назад, заснуло, а теперь и моя очередь. Я закрыла глаза, вдохнула глубоко, выдохнула, отпустила бессмысленное тело, вдруг больше не противящееся моей воле, и мягко, как в пушистые перья, упала в холодный песок.

Глава 18

Я сижу под столом и черчу на коленке ногтями белые полосы. За скатертью, за стенами замка бродит кое-что страшное. И если я посмотрю – оно навсегда останется жить в моей голове.

Сижу и трясусь. Ногти сгрызла до крови. Спиной упираюсь в холодную стенку, но лучше так, чем совсем без стены. Я закрываю глаза и придумываю другое утро: тёплое одеяло, пахнет блинчиками, а бабушка на кухне перекладывает варенье в вазочку и стучит ложкой. Мы скоро пойдём гулять и покормим всех уток в пруду, а потом я нарву одуванчиков и сплету для бабушки самый красивый венок на свете.

– Он заберёт мою маму!

Тонкий дрожащий голос. Я вижу девочку в углу замка. На ней синее бархатное платье, а слёзы бегут по щекам так быстро, что она не успевает их вытирать. Только размазывает ладошкой, и лицо блестит, как лужа.

– Кто заберёт твою маму? – шепчу я, придвигаясь ближе, чтобы бояться вместе.

– Чудовище, – выдыхает девочка еле слышно. – Посмотри.

Ветер дёргает скатерть, треплет, а она больно лупит меня по щекам. Но я всё равно не смотрю. Лучше накроюсь ей с головой. Если не видеть, то, может, и страшное исчезнет.

Моя мама – дракон. Но зачем это знать чужой девочке.

– А чем тебе было больнее всего?

Её голос уже не дрожит. Он странный, слишком серьёзный. Она вдруг смотрит на меня слишком по-взрослому, и мне становится грустно – будто мы никогда не подружимся.

– Не знаю, – отвечаю я, натягивая юбку пониже на разбитые коленки. – Прыгалками, наверное. Ещё вешалкой. Но я же сама виновата: уронила платье. А оно было любимое.

– Хм, – отвечает девочка.

– Однажды я некрасиво нарисовала лошадь, – добавляю я, чтобы было не так скучно, ложусь на траву и гляжу в синее небо. – В школе задали, а я не очень старалась. У неё была ужасно кривая шея! Мама сказала, что так рисуют только психи. Я потом сидеть не могла неделю. С тех пор я не рисую.

– Я бы ей перерезала горло!

Она выкрикивает это и ждёт ответа. Зачем она так? И что ей ответить?

– А я – нет.

– Когда тебе было десять, ты всем две недели твердила, что это качели ударили по лицу.

Я не знаю, что было, когда мне было десять. Ведь десять мне, вообще-то, ещё не скоро.

– Ты заикалась до пятого класса, – зачем-то продолжает девочка. – Сгрызала ногти до мяса. Тебя бросил первый мальчик, когда ты расплакалась от его объятий. Ты привыкла прятать руки в карманах, чтобы скрыть синяки и не слушать вопросов. Ты всё ещё дёргаешься от любых резких движений.

Её голос не меняется, но каждое слово царапает кожу. По замку гуляет ветер, и мне хочется, чтобы он унёс девочкины слова – ему ведь не страшен дракон.

– Ты всегда говоришь тихо, даже когда больно, чтобы не давать повода. Ты извиняешься, даже если не виновата. Ты ловишь настроение всех, кто заходит в комнату, потому что раньше от этого зависело, успеешь ли спрятаться. Ты всегда молчишь о том, чего хочешь. Потому что это неважно.

Она делает паузу и, наверное, ждёт ответа. Мне нечего ей сказать. Я догрызаю ноготь и прячу губами капельку крови на кончике пальца.

– Ты дышишь почти бесшумно. Ты помнишь запах обоев в углу. И запах её рук, когда она хватала тебя за волосы. У тебя есть шрам на спине, который ты прятала десять лет. Но ведь и не только он, правда? У тебя много шрамов. Хочешь, я напомню все?

Мне не нравится эта игра. Я не понимаю, чего она хочет. Лучше бы мы смотрели мультики. Но чтобы их включить, нужно вылезти из-под стола. А я не могу. Вдруг дракон сидит у розетки и ждёт? А дракон, как все знают, – это и частица, и к тому же волна.

– Мне страшно, – напоминает девочка. Снова маленькая, напуганная, волосы растрепались и намокли от слёз. Придвигаюсь к ней ближе и обнимаю. Говорят, если страх разделить на двоих, то не так уж и страшно. Но это только если страх на двоих – один.

Свет в замке дрожит. Злобные тени тянутся к нам по стенам, ползут, словно нас ищут. Мы жмёмся друг к другу, стараясь стать меньше, совсем невидимыми. Два сердца стучат так громко, будто их больше, будто не два вовсе, а целых двенадцать.

Скрип шагов в коридоре ближе. Нужно быть смелой. Я очень стараюсь.

– Всё будет хорошо, – шепчу я, обнимая девочку крепче.

– Не будет, – шепчет она в ответ. – Смотри.

И чья-то рука резко срывает скатерть.

Теперь я вижу.

В центре кухни чернеет тень. Она держит женщину за волосы, будто куклу. Женщина рвётся, машет руками, тянет их к нам.

– Мама!

Визг девочки пробивает меня насквозь, сжимает желудок. Я обхватываю её, закрываю собой, даже если это не поможет.

Тень, переливаясь смолой, смотрит прямо на нас.

– Ты же хочешь, чтобы я это сделал?

Я прижимаюсь к девочке, я не хочу это слышать. Голос тени морозит ладони и жжёт лицо, как огнём:

– Хочешь? Скажи. Ты хочешь? Ты хочешь?

«Ты хочешь?» Этот вопрос везде: в ушах, в голове, в животе. «Ты хочешь?»

Девочка всхлипывает – и вдруг смеётся. Громко, дерзко, будто всё это – просто игра, просто глупая шутка. Она мотает головой, волосы растрёпаны, лезут в глаза, но ей плевать. Она смеётся тени прямо в лицо.

– Конечно хочу, – громким, смелым, счастливым голосом объявляет нам с тенью девочка. – Выпусти ей кишки!

– Ты чего?! – кричу я, и внутри всё становится огромным огненным камнем. – Ты чего, так нельзя, прекрати!

Тень так близко, что я слышу, как она дышит. Свистит, точно рассерженный бабушкин чайник. Я тянусь вперёд, чтобы её не пустить. Отталкиваю тень руками. Руками. Руками. Своими руками.

– И ты тоже сдохнешь, – шипит мне девочка, скалясь. – Сначала ты, потом остальные. Этот мир – гнилой. Он грязный, мерзкий, он давно умер. Здесь нет ни света, ни тепла, ни любви. Только боль. Только зло. Только тьма. Всё уже сломано. Всё кончено. Никто не заметит, если тебя не станет. Никому это не важно.

Я смотрю на неё, на это лицо. Не хочу с ней играть. И дружить не хочу. И в замке моём ей не место.

– Мир разный, – шепчу я в ответ. – Мой мир добрый.

Только как напомнить себе, что это действительно так? Что там было про руки? Кто держал меня за руку каждый раз, когда было страшнее всего?

Где мои руки?

– Дай мне руку, – шепчу я, протягивая ладонь. Мою руку. Мои пальцы, шрамы от моих царапин. Мои сбитые костяшки, мои поломанные ногти, мои изуродованные нежные ладони домашней примерной девочки.

Я сплю. Это кошмар.

Это кошмар.

– А в моём мире, – медленно улыбается девочка, и её лицо, искажённое, перекошенное, словно художник сошёл с ума, пока рисовал портрет, захватывает пространство перед моими глазами, – в моём мире ты прямо сейчас умрёшь.

И я понимаю, что умру. Это не крохотный кошмар маленькой Веры, случайно оказавшейся рядом со смертью. Это наш общий кошмар с незнакомой девочкой в синем платье, который мы несли в себе всю нашу жизнь. Это мой кошмар, выращенный моим страхом, моей болью, моим одиночеством, подпитанный моими слезами – и той дикой, неведомой силой, зачем-то спавшей во мне с рождения.

– Может, умру, – говорю я.

И обнимаю её изо всех сил, будто могу сжать свою душу и удержать её от распада. Это только моя голова. Это только моя жизнь. И в ней – всё, что было, всё, что врезалось шрамами в память. И каждый из них вечно будет моим, и страшные сны, и каждый удар ремня, и вешалка, и скакалка, и боль, которая вошла в привычку, и душное, липкое одиночество. Там, в пыльных углах, среди забытых платьев, и под столом с клетчатой скатертью вечно будет сидеть кудрявая девочка, для которой у мамы не нашлось ни капли любви.

Но у мира нашлась. И у меня нашлась. Внутри меня не только обломки, там море любви.

– Захлебнись, – шипит девочка, вцепляясь в меня руками, ногами, зубами. – Утони.

Мой мир – в руках, несущих горячий кофе, просто чтобы согреть. В тех руках, что обнимут, если ты рассыпаешься на осколки. В руке, которая крепко держит на самом краю, как бы отчаянно ты ни стремилась в бездну.

Мой мир – в упрямо протянутой руке того, кто верит в меня от начала и до конца.

– Конец, – смеется она, вцепляясь когтями в спину. – Конец!

Но я не разжимаю объятий.

Прошлое не исчезает, если его прощаешь. Не спрашивает, хочешь ли ты его помнить. Оно всегда здесь, всегда радо ударить снова.

Но и я здесь.

И не собираюсь спорить с кошмаром.

Только я не справлюсь. Без театра и без надрыва, отчётливо понимаю: против кошмара, убившего десяток богов, я – никто. То, что я сжимаю в объятиях, сжимает меня сильнее, вытягивает жизнь, как отвратительная пиявка. Мир огромный, а я маленькая.

Нет.

Мир маленький, а я огромная.

Моя жизнь не про то, чтобы выжить в сражении с прошлым. Она про то, чтобы любить – пусть когда-то тебя научили только бояться.

Я не выпущу тебя отсюда. Ты никого больше не тронешь.

Даже когда скользкие щупальца обвивают меня до хруста костей, я не разжимаю объятий.

Мир маленький, а я большая.

И когда кошмар верещит мне в ухо, вцепляясь в волосы, я не разжимаю объятий.

Мир маленький, а я большая.

И когда шипы вонзаются в мой живот – рыдая от боли, я не разжимаю объятий.

Мир маленький, а я большая.

Мир маленький, а я большая, но я не могу дышать.

И в этот миг голосом Сони мир говорит:

– Поймала.

* * *

– Привет, помнишь меня?

Кругом густой лес, огромные кроны деревьев уходят в небеса, скрывая нас свежей листвой на спутанных ветках. Под ногами одеяло из мха, пружинящего как батут.

– Соня. – Не спутать ни с чем эти рыжие волосы, короткие шорты, футболку, глаза и улыбку. Я помню. – Господи, как же приятно говорить своим голосом, Соня. Как я устала.

– Я знаю, детка, – нежно говорит она. – Теперь всё закончится. Ты такая умница.

– Я?..

– Ты всё сделала правильно. И теперь я смогу забрать кошмар с собой.

– А...

– Всё хорошо. Он ничего не успел с ними сделать и уже не успеет.

– Я что, сплю? Как?

– Я всё-таки богиня сна, если что.

– Но ты умерла. Я тебя убила.

Соня улыбается этой своей солнечной улыбкой, будто мы не про её смерть говорим, а про тёплых пушистых котят. И сама она тёплая, как эти котята.

– Точно. И нам с тобой пора попрощаться.

– Я умираю?

– Нет, детка, – как же трогательно звучит у неё это «детка». – У тебя всё будет хорошо.

– Стоп, погоди, ты что задумала?

Страх снова сжимает меня. Почему все передышки такие короткие? Глажу ладонью кору ближайшего дерева, чтобы чувство реальности не ускользало.

– В отличие от вас, – фыркает Соня, – я знаю, что делать с кошмарами. Даже с такими, какой тут у нас получился. Но для этого мне нужно перестать быть твоим сном.

– Что это значит? Соня, у меня есть идея.

Соня снова улыбается и перебивает меня:

– Всё будет хорошо. И...

– Нет. Стой! – Я хватаю её за руку, чтобы не сбежала, как будто это сможет её остановить. – Ты ведь можешь просто снова...

– Нет. Я оттянула этот момент на девять лет, и было классно. – Она весело пожимает плечами. – Но, только уйдя по-настоящему, я смогу увести кошмар за собой. Как пафосно звучит, да? Я слишком долго надеялась, что получится снова заставить его заснуть.

– Он спал? Кошмар? Спал?

– Все спят. А я его разбудила.

Я трясу головой в надежде, что это уложит в ней Сонины слова. Мои волосы взмывают вокруг головы, будто мы на морском дне и их колышет течением.

– То есть девять лет назад кошмар заснул, а ты его разбудила? Зачем?

– Пока мы тут болтаем...

– Соня, зачем ты разбудила кошмар? – не сдаюсь я. Соня выглядит как человек, который скорее обсудил бы погоду, словно ей стыдно, но как ей может быть стыдно?

– Такое свойство света – он мешает спать, – вздыхает она. – Я устала, понимаешь? Почти как ты сейчас. Каждый раз вы с Али находили друг друга, а потом расходились в разные стороны. Ты можешь представить, как это бесит?

– Могу.

– Али рассказывал, что таких, как ты, выдаёт свет? А мне всё так надоело, понимаешь...

– Мне всё труднее понимать, – жалобно признаюсь я.

– Я поделилась с тобой частью оставшейся у меня силы. Магии. Волшебства. Как вы это называете? Я решила, что, если твой свет будет достаточно ярким, Али больше не сможет пройти мимо. Идея отличная, и, видишь, всё получилось. – Она торжествующе взмахивает руками, и мелкие серые птицы разлетаются прочь, как брызги. – Теперь ты можешь работать прожектором. Или маяком. Но есть и нюансы. Кошмар тоже не смог пройти мимо. Проснулся.

– Нюансы... – рассеянно повторяю я. – Что же ты снова не уложила его спать? Если твоя магия с тобой?

– Магия есть, жизни нет, – криво усмехается Соня, и моё сердце в тысячный раз летит в пустоту. – И я отдала тебе больше, чем стоило.

– А... Али знает?

– Вот ещё. Отчитал бы меня и поставил в угол, он зануда. И мой лучший друг. Опять высокопарные речи, но...

– Не нужно речей, ты не должна никуда уходить, погоди...

– Мне пора.

– Да нет, Соня, стой...

– Детка, времени нет. – Она вертит головой с грустной, но такой красивой улыбкой. – Мне нужно идти. Я больше не сон, иначе не смогла бы позвать тебя сюда. Беспомощность эта ужасно мне надоела! Но не вешай нос, ещё несколько минут я кое-что смогу.

Вообще-то, думаю я, это моя голова. И мои сны. И я давно уже вспомнила, откуда взялся анемон – тот, который Селин нашла в моей постели. Вспомнила, как сжимала его в ладони во сне, умирая от страха. Если бы я была Карамелькой из «Трёх котов», сказала бы сейчас: «Я знаю, что надо делать».

И если где-то есть ещё какой-то бог, который, может быть, приглядывает за мной, стоило бы попросить его сейчас: пожалуйста, пусть у меня получится.

Я отчаянно улыбаюсь Соне, шагаю к ней и обхватываю руками за плечи. Она пахнет весной, первоцветами, глядящими из-под талого снега, свежим ветром и солнечным светом.

– Спасибо, – говорю я, наконец замечая рядом с ней силуэт маленькой девочки, почти сливающийся с темнотой.

И, не размыкая объятий, закрываю и снова открываю глаза.

* * *

Я распахнула глаза – и мир тут же с размаху ударил меня по лицу.

В груди пустота, в голове белый шум, только руки крепко сжимали испуганную рыжую девушку. Я отшатнулась, оттолкнула её и только тогда заметила, что она бережно держит за руку девочку лет шести – с разбитой коленкой, в синем бархатном платье и в расцарапанных, на вид совсем новых кроссовках. Девочка смотрела странным, слишком взрослым взглядом, и от этого взгляда от затылка до пяток пробежали мурашки.

Я резко вдохнула, но ледяной воздух обжёг горло, и от боли на секунду потемнело в глазах.

Пляж. Море. Тучи.

Холодно, всё жжёт, всё режет, ноет и колет, вокруг чайки, скалы, ветер гоняет по пляжу колючий песок.

Невидимый обруч стиснул грудную клетку, не давая вдохнуть. Я завертелась, пытаясь понять, где нахожусь и почему здесь так много растрёпанных мокрых людей. Они стояли молча, бледные, мрачные. Кто-то шумно дышал, кто-то скрещивал руки на груди, пытаясь согреться. Все смотрели на меня, но не двигались.

А на них смотрели двое мужчин.

Они стояли спиной, чуть впереди, отделяя меня от остальных. Просто стояли – но я кожей почувствовала: кольцо не смыкается только из-за них.

Я попыталась сделать шаг. Тело напоминало воздушный шарик, лёгкое и неуправляемое, ноги запутались в слишком длинном, колючем, жёстком платье, и колени подогнулись, роняя меня в песок.

Почему мне так больно? Почему так холодно? Что у меня с руками? Почему я мокрая, почему в крови?

– Buenas tardes, Sonia^[85].

Один из мужчин обернулся – его голос звучал лениво, словно владелец уже ничему не удивляется в этом мире. На нём была мокрая насквозь синяя рубашка с леопардовым принтом, будто он сбежал совсем из другой сказки – из той, где есть цвета и эмоции.

– Добро пожаловать в наш гостеприимный коровник, – добавил он.

Девушка ответила ему лёгким книксеном и улыбкой.

Соня?

Не отпуская руки ребёнка, Соня присела передо мной на корточки. Я беспомощно заглянула в её глаза – и не придумала, что сказать.

– Детка, – тихо и почему-то нежно проговорила она, – что ты такое творишь?

Я не ответила.

Потому что не знала, что я творю.

И кто я – тоже не знала.

– Али. Она просто взяла и вытащила меня из сна. Представляешь?

Я смотрела на неё, не моргая, а в голове зияла пустота.

Соня?

Детка?

Али?

А я? Как зовут меня?

На ум не пришло ни одного варианта, и я прикусила губу до крови.

– Эй, – вклинилась девочка. Очень странным, очень взрослым голосом.

Я моргнула – и её не стало. На её месте, будто переключили кадр, возникла смуглая женщина лет тридцати, с массивными золотыми серёжками в ушах.

Я зажмурилась, потом открыла глаза.

– Подожди, – строго ответила Соня, крепко держа её за руку. – Сейчас пойдём.

– Это оно? – брезгливо поинтересовался мужчина в леопардовой рубашке.

– Это она, – ровно ответила Соня.

Я снова закрыла и снова открыла глаза, пытаясь ухватиться за что-то знакомое.

Но в мире не осталось ничего, за что можно было бы ухватиться.

Что происходит?

Кто я?

Почему всё так медленно?

В неподвижном кольце людей вокруг нас будто не было жизни. Среди скучных масок на месте их лиц живыми казались только глаза. Эти взгляды, пристальные, вымеряющие, холодные, оценивали меня, как присяжные в зале суда.

Кто они?

А кто я?

Мужчина в леопардовой рубашке медленно проскользил взглядом по неподвижным фигурам, тяжело вздохнул, будто всерьёз страдал от этого зрелища, и наконец с отвращением выдохнул:

– Наверняка я об этом пожалею, но, – он медленно обвёл рукой стоящих вокруг, – коллеги, теперь от вас точно не будет пользы. Как не было ни в этом веке, ни в прошлом, ни в позапрошлом. Прошу меня извинить.

Возможно, они хотели бы возразить. В толпе мне почудилось нерешительное движение – но он уже взмахнул руками, как фокусник, показывающий финальный трюк. И над головами людей один за другим проступили дверные проёмы – как детский конструктор посреди пляжа. Я вглядывалась, не веря глазам, лишь секунду: двери с грохотом закрылись, сверкнула вспышка – и всё прекратилось. Круг людей, эти лица, тени вокруг нас – исчезли.

Исчезли.

Просто пропали.

Я снова закрыла глаза. И открыла снова. Судорожно втянула воздух. Над пляжем выл ветер, яростно раздувая песок, мои волосы, мокрое платье.

Всё это было чересчур. Но я понятия не имела, что с этим фактом делать.

– Merci^[86]! – весело сказала Соня. Она удивлённой не выглядела. Как будто это нормально. Как будто ничего такого. – Никогда не понимала, зачем они устраивают этот перформанс. Собираются, молчат, сверкают глазами... Невыносимо драматично.

Леопардовый мужчина отвесил ей показательно глубокий поклон.

– Думаю, они не захотят возвращаться, – заметил он, театрально отряхивая руки. – Отличная возможность отвалить, сохранив лицо. Но даже если захотят, время у нас есть.

– А у меня почти нет.

И снова я вздрогнула.

Вместо женщины с серьгами Соня почему-то держала за руку неестественно худого, но по-королевски солидного господина с болезненно серым лицом, он весь выглядел тускло и нездорово, но пристально смотрел на неё сверху вниз, мрачно прищурив глаза.

– Али, ты представь, она просто взяла и вытащила меня, – повторила Соня, игнорируя метаморфозы. – Прямо из сна, как морковку. Вот этими вот руками. И к тому же осталась жива.

– А ты?.. – спросил тот, кого она назвала Али.

Он стоял неподвижно, спрятав руки в карманы, только ветер яростно аплодировал полами мокрого серого пальто. Тяжёлый взгляд Али был прикован к Сониному лицу – мне показалось, что он пытается выжечь в памяти каждую чёрточку, каждую тень, каждую линию, чтобы не забыть никогда.

Соня помолчала, разглядывая его в ответ. А потом сделала маленький шаг назад, увеличивая дистанцию, словно опасалась, что её кто-то схватит. И улыбнулась – так, что на пасмурном пляже стало светлее.

– А я всё равно должна уйти.

– Соня...

– И увести с собой малышку.

– Это не малышка, Соня.

Хотя это снова была малышка.

Тоненькая, в синем бархатном платье, с этим нестерпимо взрослым, насквозь пронзающим взглядом.

– И всё же.

Он стоял и смотрел, и она смотрела.

– Это не может быть единственным решением.

– Считаешь, я согласилась бы вот так взять и отказаться от круассанов, будь у меня выбор? – с подчёркнутым любопытством поинтересовалась Соня. – Я больше не сон, мне в любом случае придётся уйти, с кошмаром или без него.

Ветер ударил в лицо.

Порывистый, солёный, резкий до боли в глазах.

– Лучше бы с ним, да?..

– Ты...

– Мы вообще не должны были больше увидеться, но Камилла подкорректировала мои планы. Так здорово придумала... Жаль, что поздно. Она очень сильная девочка. Ей будет тяжело, Али.

– Я знаю. Единственное решение?

– Ну, – протянула она, – я могу разжать руку – и умрём вместе. Скорее всего, кошмар просто разорвёт нас в клочья, а может, и этот пляж, а может, и всех людей в очереди за круассанами.

Я только сейчас уловила шум бушующих волн. Кроме него и ветра, не осталось вокруг ни звука.

Али и Соня ещё несколько секунд стояли друг напротив друга; я думала, он заговорит, но он молчал. Его взгляд упрямо блуждал по Сониному лицу, будто искал, за что зацепиться, чтобы не отпустить.

Он должен был заговорить. Но он молчал.

Соня сделала ещё один шаг назад – лёгкий, как дыхание. Дотронулась до его руки.

– Adéu^[87], – шепнула она.

И улыбнулась.

А потом, отвернувшись, шагнула в сторону моря. Ветер играл рыжими волосами, превращая их в танцующее пламя, а она шла, не оглядываясь и увлекая за собой девочку. Прямо в воду, как будто там есть дорога. Как будто море – это выход.

Я смотрела ей вслед. Я ждала. Она должна была остановиться. Она должна была оглянуться.

Но она шла вперёд.

Вода коснулась их щиколоток, но Соня не остановилась.

Волны захлёстывали их колени, но Соня не остановилась.

Я хотела закричать.

И в тот самый миг, когда следующая волна готова была сбить их с ног, Соня и девочка в синем платье осыпались в море.

Как будто всегда были водой.

Как будто их не было никогда.

Я закрыла глаза и открыла вновь.

Этого не может быть. Когда я проснусь? Как меня зовут? Я где-то слышала, что нужно посмотреть на руки, чтобы осознать себя во сне. Вот мои руки. Это руки. Они мои. Ну и что?

Как проснуться?

– Камилла? – Тихий голос прорвался сквозь вязкий туман, сковавший мысли. Али опустился рядом со мной на мокрый песок. У него было очень серьёзное лицо и такой мягкий, глубокий голос – слово «Камилла» звучало совершенно завораживающе.

Он осторожно коснулся моего плеча и снова позвал:

– Камилла.

Я наконец заглянула в его глаза. Тёмный взгляд, как море в самой середине ночи.

– Я Камилла? – Голос дрожал, пересохшие губы едва шевелились, болезненно трескаясь от каждого движения. Всё тело от озноба ломило так, что хотелось кричать, каждая точка отзывалась мучительной болью, не болела почему-то только голова – пустая, бесполезная, предавшая меня голова.

– Вы Камилла. Помните, кто я?

– Нет, – призналась я.

– А это кто?

Он указал на скучающего мужчину в леопардовой рубашке. Тот слышал вопрос, но не обернулся, продолжая равнодушно пинать ногой мелкие камни, словно всё это его не касалось.

– Не знаю.

– Вы помните, где мы?

Я зажмурилась, вцепилась ногтями в колени и изо всех сил задумалась, пытаясь вытащить хоть что-то из памяти. Обрывок, цвет, запах, лицо, звук. Но в голове была ледяная белая пустота.

– Нет, – прошептала я, сжимаясь в комок и пряча лицо. И наконец позволила себе признать: – Я вообще ничего не помню.

Тишина.

Я слышала, как волны разбиваются о берег. Как ветер гоняет песок. Как рядом со мной дышит человек.

А внутри было мертвенно тихо.

– Я понял. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Просто чуть-чуть помогите мне.

Шум волн. Скалы, море и ветер.

Как я могла здесь оказаться?

И кто я?

И как я помогу?

– Слушайте меня внимательно, Камилла. Слышите?

– Да.

Чем больше я осознавала происходящее, тем сильнее скручивало в узел тело. Неожиданно тёплая рука незнакомого мужчины лежала на моей спине, пока я сидела на песке, съёжившись и до боли прижав лоб к коленям. Чувствовала, как почему-то нервирует это прикосновение, как волнами от него расходится по телу раздражение, быстро тонущее в душном отчаянии. Хотелось оттолкнуть его, закричать, заплакать, но я застыла, не в силах сделать ничего.

– Первый раз я увидел вас в Вильнюсе. Девочку с тёмными кудрявыми волосами, которая так смеялась над чем-то, что оступилась и чуть не упала со ступенек у башни Гедиминаса. Это было семь лет назад. Вы помните?

Я помню?

– Нет.

Только его голос держал меня над этой страшной мутной водой – тихо, медленно, он будто каждое слово отправлял точно по назначению, собирая по крошкам мои рассыпанные мысли.

– Когда я встретил вас снова, подумал, что мне показалось, ведь мало ли кудрявых темноволосых девочек в мире. Шесть лет назад, в Юрмале. Был холодный июнь, пронизывающий до костей ветер, и вы – и ваш смех, когда вы трогали босыми ногами ледяную воду Балтийского моря. Помните?

– Нет.

Так страшно, господи, так страшно, так страшно.

Его рука тихонько, почти невесомо погладила меня по спине, но это не помогало, страх сжимал тиски – на горле, на сердце, внутри пустой головы.

– Третий раз – и я понял наконец, что такая девочка всё-таки одна. Это был спектакль «Фауст», вы точно помните тот раз, потому что с тех пор при каждой встрече смотрели на меня с подозрением. Вы были в вечернем платье и кедах, лёгкая, как облако. Помните?

Я с ненавистью воткнула ногти в лодыжки, пытаясь выцарапать ответ. Впору биться пустой головой об стены, но вокруг, как назло, ни одной стены.

– Нет.

Чувствовала, знала, что должна помнить, но образ ускользал, как мокрая рыба, и от беспомощности хотелось кричать.

– Не страшно. Вы вспомните. И каждый раз, когда я встречал вас, – вы вспомните. Как в Хельсинки были по-детски счастливы ванильному рожку, улыбались ему, как лучшему другу. Как врезались в меня посреди книжной ярмарки – у вас были такие духи, вы пахли как целый букет ландышей. Помните?

– Нет.

– А помните, как катались на коньках в Новой Голландии? В тот день на лету замерзали чайки, но только не ваш нос, спрятанный в пушистый шарф. Помните?

– Нет.

– А как под проливным дождём, совсем сонная, в одной футболке, вы кидали мне с балкона ключи от квартиры. Помните? Как на Капуташе вы пили кофе, щурясь на солнце и согревая стаканчиком замёрзшие пальцы. Помните?

Все мысли и чувства собрались в одной точке – у единственного источника тепла, ладони на моей спине. И немеющими от холода губами я повторила снова:

– Нет.

– А как первый раз попробовали закурить на подвесном мосту в саду Альтимира? У вас были такие огромные испуганные глаза, будто это не сигарета, а змея. Помните, как в первый же вечер Селин приволокла в вашу спальню чайку? Никогда раньше не ела их в доме, я до сих пор не могу понять, что она хотела этим сказать. Вы повернулись к ней спиной, когда я попросил, и отважно ждали, а я через всю комнату слышал, как у вас колотится сердце. Помните?

– Не помню.

– Помните, как вы пришли с улицы утром, перепуганная и взъерошенная, сидели на кухне, в разорванной на коленках пижаме, и...

– И вы обняли меня.

Это было как солнце после долгой, беспросветной зимы.

Я чувствовала, как оно растапливает айсберг внутри, как скользит по коже, зовёт за собой, – и потянулась навстречу.

И наткнулась на его руку.

Тёплые пальцы скользнули по запястью, нашли замёрзшую ладонь. Я застыла, как натянутая струна, готовая оборваться от любого движения.

А потом он взял меня за руку – и мир, тяжёлый и ослепительный, обрушился на меня всем своим весом, каждой краской, каждым движением, каждым ударом сердца.

Я вспомнила всё. Как замок из кубиков, который построил сам себя, девять лет забытых снов сами выстроились в голове в сверкающий дворец.

И посреди него стояла Соня.

Девять лет каждый раз она говорила мне: привет, я Соня, посмотри на руки. Девять лет защищала в кошмарах от моего однообразного зла. Девять лет спрашивала: «Помнишь меня?» Девять лет слышала: «Нет».

А потом взяла и отдала за меня жизнь.

За всех нас, но в первую очередь – за меня.

Я бережно касалась лиц, образов, имён в своей голове, собирая их, как осколки. Вспомнила каждое слово. Каждый взгляд. Каждый раз, когда её голос был единственным, что вырывало меня из темноты.

И тогда пустоту внутри целиком заполнило горе – стало мной, воздухом, песком, целым миром.

Я развернулась к Александру, отобрала свою руку и закричала ему прямо в лицо хриплыми остатками голоса:

– Почему?! Почему вы отпустили её?! Почему не остановили?! Я так старалась! У меня же получилось! Почему?!

Я пыталась выкричать эту едкую тьму, но она крепко держалась за рёбра. Мне так хотелось снова рыдать, раз уж я всё это время только и делаю, что рыдаю, но не получалось, внутри больше не было слёз. Тогда я изо всех сил толкнула Александра в грудь – с отчаянием, с ненавистью к себе и к миру, а он и не попытался остановить меня – лишь качнулся назад, на мгновение плотно сомкнув губы. Будто так и должно быть.

И это было даже хуже, хотя хуже, казалось, уже некуда.

– Вас можно трогать? – вдруг спросил он.

Но он сделал хуже, потому что коснись он меня сейчас хоть пальцем – я умерла бы, наверное, на месте. И убила бы его, а может, и всех нас, но он лишил меня этой возможности, и никакого избавления от страданий не вышло.

– Нельзя! – зарычала я.

Не находя себе места, с трудом встала, прошла, шатаясь, два шага и снова осела без сил в чёртов надоевший песок, ткнулась в него лицом, вдохнула сырой холод и только потом выдохнула:

– Можно.

Думала, он не услышит. Но Александр пересел ближе и осторожно погладил меня, как раненого зверя, живого ровно настолько, чтобы чувствовать боль. Внутри всё было выжжено от края до края. Хотелось исчезнуть, но тепло ладони, скользящей по спине, заставляло остаться.

Где-то рядом море упрямо дробило тишину ударами волн, сливаясь с шорохом царапающих лицо песчинок. Как будто сам берег пел мне колыбельную.

Тогда я наконец высунулась из своего комка горя, еле-еле приподнялась с песка, словно со дна болота, и нашла его руку – тёплую, добрую. Руку того, кто до последнего старался меня уберечь.

Я уткнулась в его ладонь лбом, задержалась так на мгновение, не решаясь пошевелиться. А потом осторожно потянулась ближе – и обняла его целиком. Вложила в объятия всё тепло, которое во мне осталось, и он без раздумий обхватил меня так крепко, будто боялся, что я выскользну и рассыплюсь. Я ждала, что окунусь ещё глубже в тёмный мешок мучительной боли – но вместо этого мир вдруг затих.

Обнять его – словно приложить к душе подорожник. Я чувствовала, как мягко и ровно он дышит мне в шею. Как прячет от ветра дрожащие плечи. Насколько он замёрз – как липнет к телу ледяная футболка, и под мокрым пальто нет ни капли тепла. Как он напряжён, хотя ему самому, наверное, хотелось бы просто лечь в этот проклятый песок и закрыть глаза.

Я чувствовала его руками, кожей, сердцем – и обняла ещё крепче.

Он не был железным или несгибаемым. Просто не позволял себе согнуться, а мне – сдаться. Я слушала, как гулко бьётся его сердце – так же отчаянно, как моё. Ведь из его сердца тоже вырвали огромный, живой, незаменимый кусок, ничуть не меньше, чем из моего. А может, и больше.

И всё, что мне оставалось, – прижаться крепче, как будто я могла спрятать его сердце в ладонях, удержать тепло, которое он отдавал мне.

Как будто могла спасти его – так же, как он раз за разом спасал меня.

– Пойдёмте домой, – тихо сказал он наконец. – Пока Лукас от скуки не начал есть песок. В пекарне тоже есть горячая вода, сможете провести под душем остаток дня.

– Дней, – прошептала я.

– А на остаток ваших дней, если захотите, придумаем планы поинтереснее.

Эпилог

Первое, что я сделала после возвращения из ада, – закашлялась над круассаном. Второе – сожгла взглядом всех, кто это видел. Третье – попыталась выглядеть так, будто кашлять на выпечку – моя новая суперсила.

Хотя моей основной суперсилой всегда считалась неловкость, и за одно утро я успела израсходовать почти весь её запас. Но после двух недель метаний между этим светом, тем и лекарствами от Селин я была готова чувствовать себя как угодно – неловко, нелепо, глупо.

Главное, что я умудрялась стоять – пусть и откровенно шатаясь.

– De debò et penses que ja està bé?^[88] – шепнула Селин.

– No, – ровно ответил Александр. – Però es manté dreta, i això ja és molt^[89].

Я ничего не поняла, но на всякий случай адресовала им самую лучезарную из коллекции вымученных улыбок и отправила погибший круассан в ведро. Неопределённо покачав головой, Александр удалился на кухню.

Пекарня делала вид, что ничего не произошло, дыша мне в лицо запахом свежего хлеба и жжёного сахара. На витрине загорали круассаны, прижавшись друг к другу боками, как тёплые самодовольные коты, а их хрупкую корочку гладило утреннее солнце – хотелось провести по ней пальцем, чтобы услышать хруст. Свет цеплялся за разноцветные чашки на полках, скользил по печенью, булочкам и багетам, по белой муке на чёрном фартуке Селин, по моим дрожащим рукам – и всё это выглядело не как место работы, а как декорация к сказке, в которой за магию отвечают углеводы.

Неизвестно, что именно во мне считалось рабочим: паника в глазах, трясущиеся руки или серое лицо, но я решила, что если не встану и не пойду за стойку именно сегодня, то совсем скоро вставать и идти будет уже некому.

Идея, безусловно, оказалась так себе.

– ¡Ya está aquí nuestra Camila!^[90] – воскликнула пожилая гостья и прямо через стойку расцеловала меня в обе щёки. Даже её длинношерстные таксы глядели будто с восторгом, мелко виляя хвостами.

Я понятия не имела, кто она.

И кто я – тоже понимала не до конца.

Но точно знала, что хочу плакать, дышать и кричать одновременно.

Видимо, это и называется «выздоровела».

– Слышала про Карлоту? – Женщина молниеносно переключилась на Селин, а я постаралась откашляться в сторону и беззвучно, а также не побежать умываться. – Вот это горе!

– Карлота? – отозвалась Селин, к горю, как обычно, безучастная.

– Мария рассказала, что Луис с утра звонил, а он знаешь как рано встаёт...

Кажется, я отключилась на несколько секунд, заворачивая уголки пакета с булочкой и глядя за окно, где обычная барселонская осень рассыпала по улицам листья платанов. Голос синьоры убаюкивал, пока она неспешно перечисляла все известные ей факты о неведомом мне Луисе.

– ...умерла! – торжественно закончила она, и я включилась обратно.

– Карлоте было девяносто семь, – философски заметила Селин. – Это нормальное поведение для человека в её возрасте.

– Но она ходила на зумбу четыре раза в неделю! И умерла-то – как всегда боялась! Рассказывала, что видела в кошмарах, как падает с лестницы...

Водрузив заказ на стойку, я спрятала лицо в сгиб локтя и, кашляя для большей ясности на пятом уровне громкости, нырнула в дверь кухни.

Спасибо, но сегодня хотелось бы без кошмаров.

Александр возник на моём пути мгновенно – как будто всё это время ждал посреди кухни с чашкой чая. А может, не «как будто».

Этим утром, когда я впервые за две недели выбралась из постели, долго искала на его лице злость, ненависть, ждала чего угодно, готовилась ко всему и даже не надеялась подобрать оправдания.

А он сказал, что рад меня видеть.

Меня.

– Зачем вы пошли в зал? – спросил он, а я забрала протянутую чашку и уткнулась в неё лицом. – Ни один врач не пустил бы работать человека, которого так шатает.

Волна тошноты от затылка подкатила к горлу: конечно, Камилла, убей его друга, а потом выпей чаю.

Как он вообще может стоять рядом со мной?

– Мне нужно работать. Я проболела две недели... Не могу ведь я жить у вас бесплатно.

– Вы можете жить у меня бесплатно.

Да-да, поставлю на колени, окачу водой и песком, попытаюсь убить – и всё совершенно бесплатно.

– Не могу.

– Камилла, вы на ногах едва стоите. И они дрожат. В вашей чашке круги как от Лохнесского Чудовища.

– Я здорова, чувствую себя отлично, – пробубнила я, не зная, куда деть взгляд, руки, себя всю целиком. – Мне нужно расплатиться с вами. Просто дайте мне... несколько дней.

– Я приму оплату выздоровлением. Вы здесь не потому, что у нас острая нехватка рабочей силы.

Разумеется. Я здесь потому, что после попытки убить хозяина дома всем полагаются чай и добрые слова.

– Хорошо. – Я кивнула, не поднимая головы.

Вообще не хорошо ни капельки.

И закашлялась снова – так, что из глаз хлынули слёзы.

Как по команде, рядом возникла Селин с большой кружкой – и бесцеремонно встала между мной и Александром.

– Пей, – скомандовала она.

Когда человек с такой лучезарной улыбкой, добродушными морщинками и милыми белоснежными кудряшками предлагает тебе что-то выпить – ты не ищешь подвоха. Но я всё же знала Селин не первый день, поэтому ещё пару раз откашлялась – и принюхалась.

Пахло так, словно в чашке прокисли три мертвеца и одна тряпка. Очень, очень, очень плохо. Противно находиться с таким в одной комнате, а пить – немыслимо.

– У меня чай, – пискнула я.

– Вылей.

– А это что? Жабьи кишки, слюна таракана и слоновий помёт? – вкрадчиво поинтересовалась я, чтобы потянуть время. Вдруг Селин сжалится и передумает, а может, убедит меня, что это ягодный смузи.

– Ты не хочешь услышать ответ, хлебушек, – вежливо и беспощадно улыбнулась она. – Зажмурься и пей.

– Я не представляю, как вы терпели эти её зелья две недели подряд, – признался Александр. – На кухню невозможно было зайти, я почти привык не дышать за работой.

– А я не обещала удовольствия, – парировала Селин, совершенно довольная собой. – Вообще-то, это очень удобно, Камилла могла выпить всё что угодно. На ней нужно было проводить эксперименты – жаль, я не подумала об этом раньше. Пей, если не хочешь кашлять ещё год. И если хочешь – всё равно пей, твой кашель бесит меня и всех окрестных собак.

– Я не могу, – жалобно прохныкала я и закашлялась снова, будто бесить Селин так уж приятно. – Меня стошнит, это невыносимо.

– Не стошнит. Заснёшь и проснёшься как новенькая... Али, мне больше нравятся пациенты без сознания. Можно я вырублю её?

– Селин...

– Обычно она разрешения не спрашивает. Я бы на вашем месте выпил.

– Да вы понюхайте, кто это может выпить...

– Нет, правда, раз – и всё, Али.

– В комнате! Я выпью в комнате! – взвыла я, выхватила у Селин кружку и умчалась наверх по лестнице.

* * *

– Выпила?

Селин так резко возникла у моей постели, что я от неожиданности подскочила, натянула одеяло до подбородка и врезалась затылком в стену. В больнице врачи тоже не церемонятся с посещением пациентов, но они хотя бы входят через дверь.

– Не выпила, – констатировала она.

Всего два слова, а сколько в них поместилось угрозы.

– И не смогу выпить, если у меня случится инфаркт, – устало заметила я. – Селин, в моей комнате раньше не было дивана.

Он стоял у окна. Компактный, тёмно-зелёный, бархатистый, похожий на крупную зефирку. Я тревожно обходила его по дуге, не решаясь не то что сесть – даже прикоснуться. Диван выглядел то ли пришельцем из космоса, то ли трещиной в мироздании и пугал меня сильнее, чем стальной тон и прищуренный взгляд Селин.

– В твоей комнате раньше не было дивана, – согласилась она.

И, видимо, решила, что вопрос на этом закрыт, – поэтому мне пришлось использовать самое умоляющее из доступных мне лиц.

– А теперь есть, – сжалилась она. – Когда в дом заявились грузчики, я тоже подумала, что Али сошёл с ума и мне придётся подыскивать нового друга. Но, видишь ли, ты плакала.

Я?..

– Я?..

– Ты плакала во сне и повторяла: «Ни одного дивана во всём доме». Несколько дней подряд. Хотелось бы, чтобы это было шуткой. Но, веришь или нет, теперь в твоей комнате есть диван. Пожалуйста, в следующий раз плачь, что у нас нет бассейна.

Я закрыла глаза. Жар залил лицо, уши, попытался прожечь в кровати дыру, чтобы через неё я провалилась прочь. Селин могла бы сказать, будто диван вместе с осенними листьями занесло в окошко ветром. Будто он вырос здесь сам, как огромный бархатный гриб. Я знала бы, что с этим делать: ничего.

Но мне диван купили, потому что я плакала в горячке!

– Рано спать! – рявкнула Селин, и глаза пришлось открыть. – Ты всё ещё не выпила.

Лекарство больше не казалось таким уж страшным. Может, оно просто меня убьёт.

– Селин, – аккуратно позвала я.

– Что?

– Спасибо.

– Пожалуйста. Пей. А потом начинай есть еду. Выглядишь как горгулья.

– Может, я и есть горгулья?

– Ты хлебушек. Пей.

Я вздохнула. Вздохнула ещё раз. Метнула отчаянный взгляд к окну, к двери, к потолку. Матрас колыхнулся: без сантиментов и ненужных вопросов собака Собака попыталась улечься в ногах, но заняла почти всю кровать и смущённо лизнула мою ладонь. Я запустила пальцы в мягкую шерсть на её загривке и вздохнула снова.

Селин молча наблюдала за этим с лицом статуи богини возмездия.

Нет мест на свете, где я скрылась бы от её глаз.

От всех её глаз. И от дивана.

Я вздохнула ещё раз, задержала дыхание, зажала пальцами нос, зажмурилась – и выпила.

Горгульи существуют. И я существую.

Это, конечно, не самые обнадёживающие новости. Но деваться, похоже, некуда.

Придётся, например, жить.

Место для лучиков любви

Когда-то я написала для одного человека вот такие слова:

– Лисёнок, – сказал лисёнок лисёнку, – ты помни, пожалуйста, что, если тебе тяжело, плохо, грустно, страшно, если ты устал, – ты просто протяни лапу. И я протяну тебе свою, где бы ты ни был, даже если там – другие звёзды или все ходят на головах. Потому что печаль одного лисёнка, разделённая на двух лисят, – это ведь совсем не страшно. А когда тебя держит за лапу другая лапа – какая разница, что там ещё есть в мире?

Прошло много лет, а я, кажется, всё ещё пытаюсь сказать то же самое – только теперь целой книгой. И так совпало, что эта книга снова для того же человека: для того, кто все эти годы держал меня за руку, под какими бы звёздами мы ни оказывались и как бы ни ходил на головах весь остальной мир.

Кажется, в этом и был смысл: написать книжку, чтобы сказать спасибо моему мужу Диме.

Спасибо.

По-каталански «Я люблю тебя» будет T’estimo. Если вы понимаете, что я имею в виду.

Шлю лучики любви моим маме и папе – вы самые странные и классные родители на свете. Без вас вообще ничего бы не было: ни меня, очевидно, ни всей этой Барселоны, ни кошмаров, ни круассанов. Читайте уже – вот, удобно, бумажная.

Лучики любви – фее-крёстной этой книги, Екатерине Звонцовой. За чуткость и мудрость, за лекции и домашки, за поддержку и сосиски. За то, что взмахнула волшебной палочкой – и отменила невозможность.

Лучики любви – Евгении Сафоновой. Я до сих пор не до конца верю, что кто-то увидел эту историю так, как я мечтала, чтобы её увидели. И полюбил так, как я и не решалась мечтать. Если издание книги – это лотерея, то я точно выиграла El Gordo de Navidad.

Лучики любви – Виктории Войцек, литературному редактору с золотыми руками и сердечком. Я вообще-то не собиралась плакать над двадцатиминутными голосовыми про книжку. Но в глубине души загадывала именно такое желание на каждой падающей звезде.

Лучики любви – Полине Граф и Вере Голосовой. Я мечтала, чтобы вы приложили руки к моей книжке. Вы приложили! То есть, пока я это пишу, только начали прикладывать, но любовь я уже шлю.

И ещё лучики любви Оксане Ф. – за первую веру в эту историю. На топливе этой веры я очень много раз не опустила руки, а снова нажимала ими на кнопки.

И отдельные лучики любви – всем, чьи невидимые руки держали эту книгу на её пути к читателям: тем, кто верстал, рисовал, вычитывал, согласовывал, собирал, проверял, упаковывал, продавал. Очень много этих рук, и каждой из них – спасибо.

Лучики любви моим дорогим Юле и Ване. Круассаны со взбитым сливочным маслом из их пекарни «Сандра Булок» захватили мой разум настолько, что пришлось написать про них целую книгу. Ни о чём не жалею.

Лучики любви моей Соне. Подтверждаю: на самом деле Соня купила лотерейный билет, выиграла десять миллионов и свалила ото всех жить свою лучшую жизнь. Всё именно так и было.

И огромный вагон любви Барселоне – за то, что обняла меня каждой улицей, каждым деревом, булочками, кофе, башнями, светом и попугаями.

Спасибо всем, кто держал меня за руку.

Спасибо всем, кто однажды протянул лапу.

Эта книга родилась из любви – пусть теперь она немного подержит за лапу и вас.

П. С. Алиса, а тебя я люблю больше всех.

У пекарни Александра нет названия. И точного адреса я вам тоже не дам.

Но если однажды в барселонском районе Сант-Жерваси вы встретите круассаны, после которых жизнь делится на «до» и «после», – приглядитесь. Может быть, за стойкой стоит хрупкая черноглазая женщина с улыбкой Бабы-яги. А может, кудрявая девушка, которая всё ещё прикидывается, что не говорит по-испански.

И раз уж вы дочитали до этой страницы, открою секрет: круассаны, вдохновившие те самые круассаны, живут вовсе не в Барселоне. Их можно найти в Москве. А также пан-о-шоколя, булочки с корицей, улитки с изюмом – и даже кофе.

Все они ждут вас в пекарне «Сандра Булок» на Садовнической набережной.

Загляните туда однажды. Просто попробуйте.

Возможно, и вам после этого придётся написать книгу.

Сноски

Любовь моя (тур.).

Водный дух, уходи (кат.).

Спасибо. Сколько с меня? (тур.)

Удачи, девочка! (тур.)

Большое спасибо, Мустафа (тур.).

Хорошо, сестрёнка (тур.).

Милая (тур.).

Давай выйдем на свежий воздух, дружище (тур.).

Али вернулся! (тур.)

Мустафа, на тебя тут люди жалуются (тур.).

Какая ерунда! (тур.)

А я говорил, что нужно ей всё рассказать (тур.).

Вот только ты не начинай, Мустафа (тур.).

Ты пахлава (тур.).

Всё хорошо, дорогая (тур.).

Смотри (тур.).

И кто тебя учил манерам?.. (тур.)

Уходи отсюда, пожалуйста (тур.).

Это какое-то хамство (тур.).

Что думаешь? (тур.)

Ничего я не думаю, я расстроен (тур.).

Не понимаю (тур.).

Конечно, я не трогал тебя за ногу! (тур.)

За кого ты принимаешь меня? (тур.)

Бусина от сглаза (тур.).

Привет (тур.).

Итак... Вот и оно! (тур.)

Сам сделаешь? (тур.)

Это та самая женщина! (тур.)

Стой! (тур.)

Конечно (кат.).

Закрыто (кат.).

О ней можно узнать в мультфильме «Унесённые призраками» Хаяо Миядзаки.

До скорого! (исп.)

Цветок Барселоны (исп.) – это узор в виде цветка, который можно увидеть на тротуарной плитке Барселоны, а также на всех видах сувениров. Его придумал архитектор Жозеп Пуч-и-Кадафалк в начале XX века, и теперь этот орнамент стал одним из неофициальных символов города.

Кофе с молоком навынос (исп.).

Окей; хорошо; давайте; сойдёт; мне всё равно; плохо, но ладно (исп.).

Ай боже мой! (кат.)

Мы хотели сделать сноску с описанием, но не стали. Извините.

Удачи, маленькая сестрёнка (тур.).

Добрый день (исп.).

Кофеёчка? (исп.)

Кофе с молоком навынос, пожалуйста (исп.).

Вместе мы можем остановить мир (исп.).

Да, это для меня (исп.).

Привет, таракан (кат.) – аналог русского «приветики-пистолетики», приветствие для друга, который не обидится на таракана, потому что он ваш друг.

Крестьянский хлеб (кат.) – самый традиционный каталонский хлеб.

Галисийский хлеб (кат.) – круглый, как крестьянский.

Стеклянный хлеб (кат.) – тонкий и хрустящий хлеб для тапас.

Чуско (кат.) – ещё называется pa de munició, «боеприпасный хлеб», который раньше выдавали солдатам.

Буквально «четверть батона» (кат.) – продолговатая буханка с хрустящей корочкой и пышным мякишем.

Не понимаю (исп.).

Она как коза (кат.) – «у неё не все дома».

Самый волосатый родственник из «Семейки Аддамс».

Существо из каталонского фольклора – мулоподобное чудовище с женской головой. По легенде, её прокляли за непочтительность или нечестивость, и после этого она стала бродить по горам, пугая животных.

Стой и молчи (кат.).

Повернись (кат.).

Положи на место (кат.).

Спасибо. Выйди (кат.).

Поднимите руку (кат.).

Кто рано встаёт – тот делает муку (кат.), каталонский эквивалент поговорки «Кто рано встаёт – тому бог подаёт».

Ты кусочек хлеба (кат.) – «ты ж моя булочка».

Если ты умрёшь, Али, я сожгу твой дом! (кат.)

Я не собираюсь умирать, Селин (кат.).

Что за идиотская идея. А ты не собираешься напугать девочку до смерти, так что заткнись и уйди (кат.).

Ayuntamiento (исп.) – мэрия.

У магии всегда есть цена (англ.).

Замри (кат.).

Стоп (кат.).

Что ты делаешь? (кат.)

Не собираюсь тобой рисковать (кат.).

Али, не делай этого, ты не самоубийца (кат.).

Что-то случилось? Нужна помощь? (исп.)

Засыпай, малышка, засыпай скорей, а не то придёт Эль Коко и тебя сожрёт (исп.).

Мужчина с мешком (кат.).

Доброе утро! (кат.)

Селин, почему дверь открыта?! (кат.)

Господи! Что ты творишь?! (исп.)

Лукас, выйди (кат.).

Окей (кат.).

Внутрь (кат.).

На колени (кат.).

Причини себе боль (кат.).

ОТПУСТИ МЕНЯ! (кат.)

Добрый вечер, Соня (исп.).

Каталанское разговорное «спасибо».

Пока (кат.).

Ты всерьёз думаешь, что с ней уже всё в порядке? (кат.)

Нет. Но она держится вертикально, это уже успех (кат.).

Вернулась наша Камилла! (исп.)

Наташа ЭстраниУ страха запах корицы

Глава 1

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 2

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 3

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 4

* * *

* * *

Глава 5

* * *

* * *

* * *

Глава 6

* * *

* * *

Глава 7

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 8

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 9

* * *

* * *

* * *

Глава 10

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 11

* * *

* * *

Глава 12

* * *

* * *

* * *

Глава 13

* * *

* * *

Глава 14

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 15

* * *

* * *

* * *

Глава 16

* * *

* * *

Глава 17

* * *

Глава 18

* * *

* * *

Наташа Эстрани
У страха запах корицы