Эпизод 1

Гениальный сыщик

Серая пустота гипнотизировала неподвижностью тишины. Если стоять, не двигаясь, и смотреть прямо перед собой, то можно было почувствовать себя зависшим вне времени, между пасмурной дымкой низкого неба и унылой рябью свинцового моря, не замечая грязноватых потеков на оконном стекле, вперив взгляд в туман, скрывающий невидимую линию горизонта. Это, конечно, обман и очередная условность: никакой линии нет, как не существует места, где радуга касается земли, и море никогда не встречается с небом, – так, поэтическая красивость, символ предела, куда не может проникнуть наш взгляд и мысль.

Всё иллюзия в этой жизни, и сама жизнь иллюзорна тоже, реальна только смерть.

Я чуть скосил глаза; деревянная рама была старой, и белая краска на ней шелушилась. По краям желтели обрывки бумаги, прилипшие к сохлому клею. Если взглянуть влево, то сквозь полупрозрачную туманную пелену можно было различить далекие скалы на западной оконечности Острова, а на них решетчатые фермы вышки. Справа видна была только стена из серого кирпича, но если высунуться из окна, то стал бы виден и грузовой Порт, и старая Верфь. Я вздохнул и снова стал смотреть вдаль. Оборачиваться не хотелось, но я знал, что придется.

– Света, ты закончила? – спросил я.

Света высунулась из-за массивного широкого стола и дунула на темную прядку, выбившуюся из двух тонких косичек.

– Почти всё, хочу только пару соскобов пороха сделать, – ответила она, потерла пальчиком в резиновой перчатке кончик носа, оставив на нем смазанный красный след, и снова нырнула за стол.

Стена за столом была обильно забрызгана темной кровью и мозговым веществом, как будто кто-то спьяну заблевал плохо переваренным борщом желтоватые обои, грамоты с благодарственными письмами в рамках и начальственный портрет на стене. Внутри и вокруг пятна чернели точки впившейся в стену кабаньей картечи. Поверхность стола была покрыта изорванными документами на казенных бланках с печатями, осколками разбитых канцелярских приборов и раскуроченной настольной лампы и липкими, уже загустевшими пятнами крови. В отличие от тех, что забрызгали стену после того, как выстрел в упор снес череп главе Старгородского сельского поселения, пятна на столе, скорее всего, образовались, когда ему дробили пальцы, так что сейчас его руки напоминали болтающиеся перчатки, кое-как натянутые на толстые палки. Сам глава навзничь лежал за столом, рядом с откатившимся в сторону креслом: голубая рубашка задралась до груди, внушительный бледный живот безжизненно торчал вверх, а на месте головы – простите мне этот сомнительный каламбур, – из обрубка шеи торчала только вполне прилично сохранившаяся, чисто выбритая нижняя челюсть с кривоватыми желтыми зубами. Моя Света, приоткрыв от старания рот, аккуратно копалась там ватной палочкой. До того как попасть на Остров, она училась на криминалиста и теперь, наверное, рада была единственному за все время службы случаю применить на практике свои знания.

Я прошел по кабинету от окна к столу. Запахи крови и пороха, которые не спутаешь ни с чем, смешивались с пыльной затхлостью и запахом старых бумаг. Под ногами поскрипывало и шелестело. Не слишком богатая обстановка была уничтожена с той же яростью, с которой неизвестный убийца пытал и прикончил главу Старгородского поселения Алексея Валерьевича Каёкина, человека мирного и в целом безвредного: стекла в шкафах разбиты, папки и служебные бумаги выворочены из ящиков и сброшены с полок, дверцы платяного шкафа сорваны с петель, и даже зеркало на стене расколочено так основательно, словно тот, кто это сделал, ненавидел свое отражение.

В раскрытую дверь заглянула Ингрид. Голубые глаза под козырьком форменной кепки были усталыми и чуть покраснели, как у человека, толком не спавшего ночь.

– Там ребята из морга вернулись, – сказала она, поморгав. – Спрашивают, когда можно забрать труп.

Вместе со мной Света и Ингрид составляли весь штат отдела уголовного розыска Метасити, и ничто никогда не давало оснований предположить, что когда бы то ни было нам потребуется больше. Я посмотрел на часы: был полдень – мой самый скверный полдень на Острове за все три года, что я провел здесь.

– Скажи, пусть заходят минут через пятнадцать. Света, успеешь?

– Вполне.

Ингрид шагнула вперед, чуть нагнулась и понизила голос до драматического шепота.

– А еще к тебе Чурилов приехал. – Она оглянулась. – Вот, как раз поднимается.

Мог ли этот полдень стать еще хуже? Никогда не стоит сомневаться в такой возможности, вот что я вам скажу.

Ингрид скользнула в сторону, освобождая дорогу. В кабинет вошел невысокий крепкий мужчина в короткой кожаной куртке, хмурый, как алкоголик в завязке, с седым ежиком волос и лицом, которое будто вылепили ударами кулаков по куску сырой глины, а потом небрежно проковыряли две круглые дырочки глаз. Это был Дмитрий Иванович Чурилов, начальник Службы безопасности Метафоры, и это означало, что по статусу он превосходил не только меня, но и начальника полиции Метасити, да и самого мэра. На всем Острове имелось всего два человека, более влиятельных, чем он, и это накладывало некоторый отпечаток.

– Здорово, сыщик, – сказал он, не протягивая руки. – Рассказывай.

За его спиной воздвиглись двое громадных верзил в черных пальто и уставились на меня с характерным презрением лакеев, находящихся на службе у могущественного господина.

– Тело Каёкина обнаружено два с половиной часа назад, – сообщил я, – моей сотрудницей и теми патрульными, которые сначала приехали к нему в дом по вызову соседки. Вахтера убили внизу, на посту охраны, Каёкина – здесь, в кабинете. Так как сегодня суббота, больше из сотрудников администрации никто не пострадал. Предположительно, перед смертью убитого пытали.

– Предположительно, – буркнул Чурилов. – Соображения?..

– Рановато для соображений, – ответил я. – Явных мотивов нет, посмотрим, что даст опрос свидетелей, экспертиза, и...

– Сколько у тебя трупов со вчерашнего вечера? – перебил Чурилов.

– Десять, – нехотя сказал я.

– Десять, – повторил Чурилов и растопырил узловатые пальцы на двух руках. – И это еще Вова Якорь выжил, а было бы одиннадцать. Из-за такого другой начальник уголовного розыска уже город-миллионник на уши бы поставил, а тебе рановато для соображений. Еще и в такой момент! Ты же в курсе, что сейчас на Острове делегация?

Разумеется, я был в курсе. Время от времени в Метафору являлись с визитами разные гости, по делу или еще зачем, но вчера утром в Гавани на берег сошла целая дюжина: их отвезли в Отель, потом, как говорили, на обед к самому Шефу и еще два часа возили по городу на тонированном микроавтобусе в сопровождении пары черных внедорожников с мигалками на крышах и логотипом «Метафоры» на бортах. В новостях поначалу ничего не писали, а потому сразу появилось немало предположений и слухов; в основном все сходились на том, что это инвесторы, которые собираются то ли вкладываться, то ли вовсе покупать Метафору, а значит, вместе с ней и весь Остров. Так что момент, о котором говорил Чурилов, и вправду был максимально не подходящий для того, чтобы Метасити вдруг превратился в Чикаго.

– Мне бы не помешала помощь, – сказал я. – Как минимум доступ к записям с камер. Это может решить дело за несколько минут. Кроме того, наши возможности экспертизы ограничены.

– Ты сыщик или кто? – поинтересовался Чурилов. – Знаешь, как в песне поется? Я гениальный сыщик, мне помощь не нужна!

Он вдруг заухал жутковатым смехом. Двое громил тоже ощерились. Мне было не смешно.

– Ладно, будут тебе записи с камер, но позже, – сказал он, отсмеявшись. – А что касается экспертизы, то вот, знакомься...

За широкими спинами Чурилова и его двухметровых деревянных солдат я не заметил невысокую женщину с золотистыми волосами до плеч; такие иногда называют рыжими, но ни к какому убийству деда лопатой она явно была непричастна. На вид ей было лет тридцать пять; у нее было правильное, немного строгое лицо и зеленые глаза: я увидел это, встретившись с ней взглядом, и на какой-то миг мне вдруг показалось, что мы знакомы, как будто знали друг друга давно, в какой-то другой жизни. Впрочем, это странное ощущение быстро прошло, и я решил, что женщина просто похожа на героиню какого-то сериала. Она смотрела на меня со странным выражением настороженного любопытства, как смотрят на чудаковатого или сумасшедшего, когда не знают, опасен он или нет. Возможно, дело было в моем не слишком презентабельном виде: волосы всклокочены после короткого сна и тревожного пробуждения, кроссовки в грязи, на спортивных штанах растянуты колени, и мятая худи криво сидит под кожаной курткой. Сама женщина была одета с элегантной сдержанностью, как успешная бизнес-леди или, скорее, авторитетная сотрудница следственного комитета, курирующая экономическое направление, – мне случалось с такими сталкиваться: длинное бежевое пальто, классический костюм и безупречно чистые острые носки туфель под широкими брюками. На запястье левой руки блестел золотой браслет обычных часов, а на правой я заметил другие, круглые, на широком тканевом ремешке, похожие на спортивные.

– Алина Сергеевна Назарова, судебно-медицинский эксперт, в связи с серьезностью сложившейся ситуации будет оказывать помощь в расследовании. Предоставь ей всю информацию и окажи содействие. Это личное распоряжение Шефа. – Чурилов значительно поднял палец вверх.

– Очень рад, – сказал я и изобразил улыбку.

– А это наш начальник отдела уголовного розыска, Гедеон... как там тебя...

– Можно просто Гедеон.

– Ну вот и ладно. О ходе расследования будешь сообщать мне лично, понял? Не начальнику своему, а мне. Первый доклад жду к вечеру. И еще раз повторю, – Чурилов указал на Алину, – личное распоряжение Шефа!

Он повернулся, пошел к двери, ступая лаковыми штиблетами по осколкам и растрепанным, разбросанным бумажным папкам, поскользнулся на битом стекле, свирепо зыркнул на меня и ушел. Двое охранников, чуть пригнувшись, по очереди протиснулись за ним следом. Наступила неловкая тишина. Мы со Светой смотрели на Алину, а она на нас. Из дверей снова высунулась Ингрид и тоже глядела с любопытством.

– Ну, – развел руками я, – что скажете?

Алина быстро окинула взглядом кабинет, мельком посмотрела за стол и на стену.

– Выстрел с очень близкого расстояния из двуствольного ружья 12-го калибра: вон гильзы валяются, одна и другая. Стреляли связанной картечью. Судя по разбросу следов от нее на стене, я предполагаю оружие с длиной стволов не больше пятидесяти сантиметров, скорее всего, курковая «кучерская» двустволка. Состояние головы и направление разбрызгивания крови говорят о том, что потерпевшему вставили стволы в рот и разом спустили курки.

Света восхищенно раскрыла рот.

– Уже приходилось видеть подобное? – поинтересовался я.

– Да, но с некоторыми нюансами: мужчина решил свести счеты с жизнью таким способом, однако направил стволы под неверным углом и в намерении своем не преуспел, так что только полностью снес себе лицо, но остался жив.

– И как ему жилось с этим?

– Видимо, лучше прежнего, потому что ничего подобного он больше не предпринимал.

Света хихикнула. Я подумал, что с экспертом Алиной Назаровой мы, возможно, сработаемся.

– Вам нужно еще что-нибудь осмотреть? – спросил я.

Алина отрицательно покачала головой:

– Нет, но я хочу принять участие во вскрытии. Разумеется, вместе с коллегой. – Алина кивнула Свете, и та немедленно закраснелась от удовольствия. – Только когда будете увозить тело, как можно тщательнее соберите фрагменты со стены и не забудьте подобрать ухо, правое, кажется, вот там, за тумбой стола.

Из коридора послышался тяжелый топот шагов; санитары вошли в кабинет, тяжело дыша куревом и таща с собой носилки и пластиковый черный мешок. Одного, веснушчатого и курносого, я знал, его звали Слава, и он пару раз попадался за распитие в общественном месте, а другой, постарше, был мне незнаком. Они установили носилки и с натугой потащили за ноги из-под стола то, что осталось от Алексея Валерьевича Каёкина, главы Старгородского сельского поселения, ныне ставшего обезглавленным, изуродованным трупом.

Уверен, не так ожидал он встретить субботнее утро. И уж точно иначе собирались провести этот день его дочери и жена.

Мы спустились со второго этажа в прохладный, полутемный вестибюль. На досках объявлений желтели какие-то бумаги и фотографии, которые висели, наверное, уже не первый год. Пыльное стекло слева от узкого турникета было покрыто трещинами, в центре зияла острыми гранями большая дыра. Тело убитого вахтера уже увезли, рядом с опрокинутым стулом на цементном полу чернело обширное пятно. На столе лежал раскрытый журнал со сканвордом и карандаш.

На улице белел пасмурный день. 6 октября на Острове еще едва начинается осень, и у пологих ступеней крыльца рыжели редкие листья, первые предвестья грядущих холодов и дождей. Деревья в пропитанных влагой зеленых тяжелых плащах недвижно застыли в остатках ночного тумана. Пахло железом и морем. Бесшумно сверкали сине-белые проблесковые огни полицейского автомобиля и скорой. Рядом с крыльцом пузатый участковый Свиридов что-то внушал двум женщинам и сумрачному мужчине в рыбацкой штормовке и с длинной седой бородой. Женщины были одеты кое-как, как будто просто набросили пальто поверх домашних халатов да сунули босые ноги в калоши. Глаза у них были заплаканы. Тут же мялись двое молодых патрульных, тревожно посматривая на группу недружелюбного вида мужчин, собравшихся чуть поодаль, рядом со стоящим тут уже год понурым, заржавленным трактором. Я подумал, что к обеду про Каёкина будет знать весь Метасити, даже если наш канал новостей наберет в рот воды, а еще о том, как отреагируют люди и к чему это все может привести, с учетом вчерашних событий.

Впереди через улицу находились заборы и палисадники частного сектора; из-за осыпанных красным густых рябин и деревьев виднелись флюгеры и печные трубы на крышах. Всего в паре сотен метров отсюда находился и дом убитого главы. Если пойти направо, через запутанные улочки в кварталах пятиэтажек, то минут за двадцать можно добраться до производственной площадки Метафоры; влево улица уводила к грузовому Порту и Верфи и дальше, к деревне Демидовке, которая вместе с частным сектором и частью района, именуемого Верфянкой, составляла административную единицу Старгородского сельского поселения, глава которого так трагически распрощался сегодня с жизнью.

– Вас подвезти? – спросил я.

Алина кивнула.

Рыже-белый кот перебежал дорогу, озираясь и огибая грязные лужи в выбоинах асфальта. Мой повидавший жизнь темно-зеленый джип «Гранд Чероки» с проржавленным «кенгурятником» на переднем бампере стоял у противоположной обочины. Это был штатный транспорт нашего отдела уголовного розыска. Группа мужчин рядом со зданием администрации увеличилась, и, усаживаясь за руль, я поймал на себе пару неприязненных взглядов. Алина чуть замешкалась, стоя рядом с джипом, а потом тоже села рядом. Я спохватился, что не открыл ей дверь, мысленно выругался, а потом выругался на себя еще раз за то, что выругался. В конце концов, мы не на свидании.

– Какой раритетный автомобиль, – заметила Алина. – И запах в салоне такой... аутентичный.

– Согласно местной легенде, на нем лет тридцать назад ездил сам Шеф, – сказал я, пропуская мимо ушей слова про запах, – но это, конечно, выдумка, хотя и красивая.

– Для своих лет он сохранился прекрасно.

– Раньше все делали лучше и крепче: и людей, и машины.

У нас было время, пока тело доставят в морг, и я предложил Алине заехать позавтракать на фудкорт в «Летучий Голландец» – таким громким именем у нас назывался единственный в городе небольшой двухэтажный торговый центр с кинотеатром, располагавшийся рядом с Центральной площадью, сразу за старым Домом культуры. Накануне я уснул далеко за полночь, а с утра, вырванный из тревожного сна звонком Ингрид, не успел даже толком умыться, не говоря уже чтобы позавтракать, и крепкий кофе мне был совершенно необходим.

– Да, с удовольствием, – согласилась Алина. – И пообщаемся заодно.

Мы проехали по узким проулкам среди серых кварталов Верфянки, пересекли прямой, как палка, Второй проспект, тянущийся от площади к самому Порту, и через десять минут я уже парковался рядом со стеклянными раздвижными дверями «Летучего Голландца». Преимущество маленького городка – несколько поворотов руля, и вот ты уже добрался с окраины до самого центра.

Как всегда по субботам, людей в торговом центре было достаточно, но то ли моя тревожность с усталостью были тому причиной, то ли на самом деле в обычной атмосфере беззаботного праздношатания по аллее с декоративными фонарями среди торговых рядов сейчас ощущалось некоторое напряжение. Небольшой фудкорт находился на втором этаже, рядом с входом в кинотеатр и несколькими детскими заводными качелями в виде космических ракет и гоночных автомобильчиков. Я взял себе большой кофе и порцию блинов с кленовым сиропом, Алина ограничилась апельсиновым соком. Мы устроились за пластиковым столиком рядом с панорамным окном; на нас посматривали, но быстро отводили взгляды.

– Насколько я поняла, в морге меня ждет больше двух трупов, – сказала Алина.

Я вспомнил растопыренные пятерни Чурилова, вздохнул и стал рассказывать по порядку.

Вчера, в начале одиннадцатого часа вечера, в бане, что расположилась в уютном закоулке на углу Второго проспекта и Пятой улицы, расстреляли шесть человек. Навскидку реконструкция событий выглядела так: двое киллеров вошли в баню через главную дверь – это, кстати, первая странность, потому что она должна была быть заперта изнутри, – и открыли огонь из пистолетов. Первая пуля угодила ровно в темя лежавшему на массажном столе Бадри Седому; он так и остался лежать ничком, покрытый мыльной пеной, засыхающей на волосатой спине, похожий на тушу кита, выброшенного на берег, только руки свесились вниз. Вторая убила немолодую полную массажистку, тело которой обнаружили в небольшом бассейне плавающим на спине в покрасневшей воде, с пулевым отверстием между больших грудей. Дело заняло пару секунд – два выстрела, две пули, два трупа. Возможно, именно скоротечность событий привела к тому, что те, кто сидел на втором этаже, не успели ни среагировать, ни попытаться куда-то скрыться. Первые выстрелы настигли одну из девушек, сидевших за столом на широком диване: три пули в грудь оставили черные дыры и красные пятна на белой простыне, обернутой вокруг тела, и убитая Ира Волк упала лицом на стол, опрокинув бокалы с вином. Николай Вяземский, в определенных кругах известный как Коля Вязьма, успел вскочить, но получил одну пулю в горло, а другую – точнехонько в лоб и был мертв еще до того, как, тяжко перевалившись через спинку дивана, рухнул на пол. Валя Сухогубова оказалась самой проворной и потому прожила на несколько секунд дольше всех: перемахнула через диван, рванула в сторону отдельных кабинок, но растянулась у бильярдного стола с простреленным затылком и выбитым прошедшей навылет пулей левым глазом.

– Как в тире, – негромко заметила Алина.

Киллеры действительно стреляли отлично и сами это прекрасно осознавали, что парадоксальным образом помогло выжить Вове Якорю. Когда все началось, он сидел в парилке и видел через круглое окошко в двери, как дернулся и замер на массажном столе Бадри Седой, как закричала и упала в бассейн массажистка. Вова быстро сообразил, что происходит, немного выждал и выскочил из парилки, надеясь добежать до входной двери, но не успел: стрелки уже спускались по лестнице.

– Значит, он их видел? Смог описать?

– Можно и так сказать. – Я пожал плечами. – Двое немолодых мужиков, на вид старше пятидесяти, невысокие, оба коротко стриженные, в одинаковых коротких черных кожаных куртках, один с короткой седой бородой. Увидели Вову и засмеялись.

– Кто-то подходит под описание?

– Безусловно, – я огляделся, – вот прямо здесь человек пять.

Вова метнулся обратно в парилку и заперся там на засов, а один из стрелков, тот, что с бородой, подошел к двери и выстрелил через окошко. Тут и сработал, что называется, эксцесс исполнителя: пуля только скользнула по черепу Вовы над ухом и вырубила его ненадолго, а киллер увидел очередное точное попадание в голову, брызнувшую на стену кровь, рухнувшего без чувств Вову и ушел в уверенности, что тот убит наповал, хотя в итоге дело обошлось только легкой контузией и одним швом. Через несколько минут Вова очнулся, выбрался из парилки и позвонил в скорую. Если бы не эта случайность, то о стрельбе мы бы не узнали еще долго, потому что баня была арендована до утра.

– Нашли что-то на месте?

– Света собрала все девять гильз от патронов девять-девятнадцать «парабеллум». Вова утверждает, что нападавшие использовали классические «Беретты-92», и этому можно верить: ему сорок лет, и он по жизни поплавал, – но без баллистической экспертизы, возможностей для которой у нас нет, проверить это невозможно. Такие патроны используются во множестве пистолетов, от «Глока» до «Ярыгина».

Собрав гильзы, Света добросовестно сняла отпечатки с них, а еще с ручки входной двери. Ингрид вместе с участковым и двумя экипажами патрульных – весь дежурный состав полиции Метасити – до глубокой ночи пыталась отыскать хоть каких-то свидетелей, но в итоге получила только размытое описание некоего красного автомобиля, умчавшегося в направлении Старого тракта. В силу чрезвычайности происшествия я разбудил Леонидыча, начальника нашего ГУВД, который, не выбираясь из продавленной его двухсоткилограммовой тушей кровати, поставил в известность о случившемся Службу безопасности Метафоры. Там ответили, что подождут подробного рапорта до утра, но никому из нас, изрядно потрясенных внезапной кровавой бойней, не могло и привидеться того кошмара, что произошел утром.

Около девяти часов соседка главы Старгородского сельского поселения, отправившись выгулять своего веселого шпица, заметила, что кованая калитка, ведущая к Каёкиным на участок, открыта. Она решила, что их девочки, белокурые близняшки двенадцати лет, так торопились в школу, что не закрыли калитку. Соседка заглянула во двор и увидела, что входная дверь подперта снаружи тяжелым металлическим креслом, одним из тех, что стояли у столика на террасе. Это было странно, и соседка поступила так, как поступает обычно человек, не привыкший в странности видеть опасность: отправилась рассмотреть эту странность поближе. В доме была тишина. Она обошла дом по узкой тропинке между кирпичной стеной и кустами черноплодной рябины, прошла на задний двор с мангальной площадкой и качелями, посмотрела на заднюю дверь – та оказалась безжалостно выбита, замок вылетел прочь, косяки ощетинились щепками. Тут уже стало ясно, что случилось неладное, и соседка позвонила в полицию. Прибывший патрульный был молодой, впечатлительный, так что примчавшейся еще через десять минут Ингрид пришлось приводить его в чувство, и, даже когда приехал я, он все еще был зелено-бледным, как хорошо полежавший покойник. Впрочем, винить его не приходится: почти за двадцать пять лет службы я повидал всякое, но внутри дома даже мне стало не по себе.

Судя по всему, злодей сначала запер при помощи кресла переднюю дверь, чтобы отрезать жертвам возможный путь к спасению, потом высадил прикладом ружья заднюю и вошел в кухню. Первым погиб карликовый пудель, которого выстрелом разбросало в клочья по плиткам пола и мебели. На шум выбежала Серафима, жена Каёкина, женщина статная и высокая. Первый заряд картечи угодил ей в живот, отбросив из кухни в холл; она рефлекторно перевернулась, попыталась ползти, а убийца перезарядил ружье – две латунные гильзы упали на пол, – подошел и добил ее выстрелом в затылок. Тело одной девочки лежало на лестнице: судя по его расположению, она бежала наверх, когда картечь угодила ей в спину, и оставалась жива еще примерно минуту. Ее сестру злодей вытащил из шкафа в их общей спальне, швырнул на кровать и выстрелил в лицо. Все изголовье со спинкой и подушками были полностью красными от крови.

– Соседи не слышали выстрелов? – спросила Алина.

– Там толстые кирпичные стены, дома на участках стоят не вплотную, так что кое-кто слышал только что-то похожее на хлопки, и это никого не встревожило. Последнее, о чем у нас в городе будут думать, услышав странные хлопки поутру, так это о выстрелах.

Как только выяснилось, что самого Каёкина в доме нет, а телефон его не отвечает, я послал Ингрид с патрульным в администрацию, будучи при этом уверенным, что чудовищная бойня – его рук дело: в таких случаях муж и отец всегда является первым подозреваемым. Уверенность продержалась ровно столько, сколько потребовалось резвой Ингрид, чтобы добежать до его рабочего места и обнаружить там застреленного вахтера, а потом и Каёкина, со снесенной головой распростертого в собственном кабинете.

Сменившийся с суток, а потому уцелевший охранник здания администрации показал, что Каёкин появился минут за десять до того, как пришел сменщик, то есть примерно без десяти восемь. «Что это вы так рано, да еще и в субботу, Алексей Валерьевич?» – спросил охранник. «Забыл кое-что, надо доделать», – ответил тот. Кроме этого свидетельства, Ингрид удалось найти только неуверенное воспоминание еще одной соседки о некоем плотного сложения мужчине, который быстро шел по пустынной улице, держа в руках продолговатый предмет, да и все.

Я закончил рассказ и взялся за остывающие блины. У входа в кинотеатр жужжали аттракционы и звучал детский смех. За стойкой с бургерами какая-то женщина громко спорила с долговязым и апатичным молодым продавцом. Алина задумчиво смотрела в окно; едва пробивающееся сквозь пасмурную дымку осеннее солнце коснулось ее волос, и они тут же ярко зазолотились. У меня снова появилось странное чувство, что я уже ее где-то видел, и даже почти решился спросить ее об этом, но она меня опередила:

– Чем занимались потерпевшие, которых перестреляли в бане?

– Бадри был старостой рыболовецкой артели в Демидовке, – ответил я. – Коля Вязьма и Вова Якорь тоже крутились вокруг Верфи и рыбного промысла.

– А девушки?

Попастая, крупная Ира и маленькая блондинка Валя состояли в штате заведения под названием «Малинка», скрытого от глаз в переулках Верфянки, которое вело свою человеколюбивую деятельность под началом мадам Полины и куда я периодически наведывался – нет, не затем, чтобы воспользоваться предлагаемыми услугами, но исключительно в деловых целях: по случаю, если получал жалобу от очередной возмущенной падением нравственности жены и матери семейства, и два раза в месяц за розовым плотным конвертом. О последнем Алине знать было необязательно, так что про «Малинку» и род занятий убитых Иры и Вали я рассказал в двух словах.

– Насколько я знаю, Демидовка как раз входит в состав того сельского поселения, главой которого был Каёкин? Значит, убитые связаны между собой?

«Начинается», – подумал я, глотнул кофе и сообщил:

– Все население Острова, если сложить Новый город и Старый город с Демидовкой, сейчас составляет 12 370 человек. Тут почти все так или иначе друг с другом связаны.

– Да, но в данном случае связь непосредственная, – упрямо сказала Алина. – Думаю, что мотив и причины нужно искать в каких-то общих делах или, быть может, переделе бизнеса? Иди за деньгами, знаете такой принцип?

Честно говоря, Алина мне понравилась. Я видел в своей жизни разных людей, в том числе самоуверенных, нахрапистых, наглых от осознания, что за ними стоит начальство или статус служебного удостоверения, но Алина была другая. В ней была спокойная уверенность, происходящая от внутренней силы; это вызывало уважение, а еще очень шло к ее как будто холодной внешности, в которой чувствовались стиль и характер. Поэтому я не стал хамить, а спросил:

– Что вам известно про Остров?

– Давай на «ты», так проще, – вдруг предложила Алина.

– Хорошо, – согласился я. – Итак, что ты знаешь про Остров?

– Особая экономическая зона, в которой расположен инновационный научно-производственный кластер Метафора, а также город Метасити, практически выстроенный с нуля и являющийся на сегодня городом с самой высокотехнологичной инфраструктурой в стране, а также много лет уверенно возглавляющий рейтинги качества жизни, экологичности и безопасности. Основатель и генеральный директор Метафоры, Шафаревский Станислав Олегович, входит в первую двадцатку русского «Форбс»...

– Это текст с главной страницы сайта и из рекламных буклетов, – перебил я.

– А на самом деле не так?

– Все так, но есть, как всегда, нюансы. Во-первых, Остров не только экономическая, но и особая административная зона. У нас есть все стандартные государственные структуры: полиция, налоговая служба, городская администрация, даже мэр имеется, которого, впрочем, мы не видим и не слышим неделями, но реальная власть полностью принадлежит Метафоре и Шефу... в смысле Шафаревскому. В принципе это правильно и справедливо: на момент его появления на Острове в 90-х тут был обезлюдевший, развалившийся город посреди пустырей, вместо которых у нас теперь Парк от северного до южного берега, между Новым и Старым городом. Конечно, вот это – про «самую высокотехнологичную инфраструктуру» и «качество жизни» – в большей степени относится к Новому городу, рядом с Гаванью и Метафорой: там новые, аккуратные домики в три этажа, дорожки для электровелосипедов, ну, ты видела...

Алина кивнула.

– Там живут те, кто работает непосредственно на центральный офис, а еще руководство завода. У нас здесь, как ты могла заметить, все проще, но тут уж смотря с чем сравнивать. Полно городов, для которых наше «попроще» – это, так сказать, роскошный максимум. Вся экономика Острова держится только на Метафоре: понятия не имею, что они там разрабатывают и что производят, но другого крупного бизнеса здесь нет, и сам город ничего не зарабатывает. На Верфи стоят три заржавленных сухогруза и один списанный ледокол, которые то ли ремонтируют, то ли разбирают на части, да только все никак не отремонтируют и не разберут. Кто-то работает в Порту: не в Гавани, куда прибывают гости Шефа, а на севере, рядом с Верфью и деревней Демидовкой, где разгружаются грузовые суда снабжения. В остальном все заняты в инфраструктуре: школа, колледж – тоже, кстати, при Метафоре с возможностью проходить практику, – больница, общепит, транспорт. И Метафора платит или доплачивает всем, и не только бюджетникам, врачам и учителям, но и шоферам, и даже официантам и продавцам. Шеф, по сути, лично содержит весь Остров, а заодно и контролирует все связанное с безопасностью.

– В том числе камеры наружного наблюдения, насколько я поняла?

– Да, которые у нас висят на каждом углу, как и громкоговорители – заметили их? Вся информационная система Острова тоже создана и управляется Метафорой, а вернее, ее Службой безопасности, в распоряжении которой вооруженные бойцы, интеллектуальная система видеонаблюдения с распознаванием не только лиц, но и жестов с походкой и сотни дронов, с помощью которых можно контролировать Остров там, где нет камер, например, болота, озера и лес на востоке. В Метасити всего четыре экипажа патрульных, трое участковых и мой отдел, не считая Леонидыча, с трудом перебирающегося с домашнего дивана в кресло в своем кабинете, и даже этого много. Никогда не было повода думать, что мне придется вести расследование тяжких преступлений, не говоря уже про массовые расстрелы и убийство детей и женщин. У нас действительно безопасный город, практически с нулевой преступностью. Здесь нет угонов машин – их некому продавать. По той же причине не бывает квартирных краж – негде и некому сбывать краденое. Ни разу не случалось изнасилований или чего-то подобного: слишком гнусное преступление для замкнутого сообщества, и есть риски, что справедливость в лице родственников потерпевшей настигнет быстрее, чем правосудие. В основном вся преступность сводится к хулиганству, вандализму, пьяным дебошам и семейным скандалам. На Верфянке есть места, куда благоразумный человек не пойдет ночью, но и там все ограничивается драками – как правило, дерутся портовые с заводскими, – но это уже часть ландшафта, и свои противоречия они решают там сами. Один раз случился ночной гоп-стоп, и в итоге грабитель сам пришел к нам в отдел, когда проспался, и принес отжатый телефон и тысячу рублей. Когда я появился тут три года назад, то в местной бесхитростной криминальной жизни разобрался за две недели: бордель «Малинка», никому не причиняющий беспокойств, да нелегальная рыбалка с контрабандой левого алкоголя, которой занимаются маргиналы из рыболовецкой артели в Демидовке со своими двумя баркасами и пятью-шестью лодками.

– Ну а кроме алкоголя? – спросила Алина. – Ты сказал про контрабанду, как насчет того, что нельзя называть?

– Насколько мне известно, то, что нельзя называть, сюда все же привозят, но у нас очень небольшой рынок. Тут не столица, люди придерживаются традиционных ценностей и предпочитают бухать, так что только очень немногие изредка употребляют то, чего нельзя называть, или то, чего нельзя называть. Его продают в «Последнем причале», баре на окраине Верфянки, в совершенно ничтожных количествах.

– А то, чего нельзя называть?

– Нет, такого на Остров никогда не попадало, я бы знал. Так что экономической основы для бойни, которая случилась вчера и сегодня, у нас просто нет. Ну сколько могли зарабатывать Бадри с его ребятами на мутных схемах с поставками рыбы и мелкой контрабанде? Точно не столько, чтобы убивать за это, а если кто-то вдруг и решился бы перебить их из-за пары тонн салаки и кильки – во что я категорически отказываюсь верить, – то просто по-тихому прирезал где-то в лесу, а не устраивал стрельбу в центре города. То же с Каёкиным: глава Старгородского сельского поселения – это не вице-губернатор области по строительству, все, что у него есть, – бюджет на текущий ремонт пары улиц и нескольких десятков домов. Не говоря уже про очевидные различия в образе совершения убийств: ты верно заметила, что в бане киллеры стреляли, как в тире, функционально, точно, словно просто выбивали мишени, еще и смеялись при этом. А вот убийца Каёкина точно не смеялся, он был в ярости, когда убивал женщину и двух малолетних детей, разносил кабинет, дробил прикладом пальцы на руках, а под конец засунул жертве в рот оба ствола и нажал на спуск. В этом есть беспредельная личная ненависть, которая привела к страшным последствиям, потому что у бурных чувств неистовый конец...

– Читал Шекспира? – спросила Алина, прищурившись.

– Да, – ответил я и тут поймал себя на мысли о том, что понятия не имею, когда читал его, при каких обстоятельствах, читал ли вообще и откуда, черт побери, взялись в моей голове эти строчки. Наверное, застряло что-то со школы.

Блеснувший сквозь дымку луч солнца, преломившись в стекле, брызнул мне в глаза золотистым, как волосы у Алины, сверканием так, что я на секунду зажмурился.

– Что ж, – продолжала она как ни в чем не бывало, – я согласна, что картина преступлений отличается по образу действия, но тогда можно предложить еще одну версию: предположим, что глава поселения по какой-то причине, пусть личной, заказал убийство Бадри Седого с его ребятами, а их друзья узнали об этом и отомстили, что объясняет жестокость содеянного. В любом случае я уверена, что нам нужно начать с рыболовецкой артели.

Похоже, Алина была из тех на редкость упрямых людей, кому, если уж что войдет в голову, выбить это оттуда уже невозможно.

– У нас хоть и Остров, но точно не Сицилия, – сказал я, – случаев вендетты не отмечено. Как говорится, давай посмотрим, что вскрытие покажет. В морге наверняка уже все готово.

Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу. Несколько женщин, собравшись в кружок у входа, что-то обсуждали вполголоса, встревоженно кивая друг другу. Одна держала за руку мальчика лет пяти, который скучающе переминался с ноги на ногу; у другой в коляске сидел малыш в ярком комбинезончике и шапке с помпоном. Подходя к машине, я обернулся: меня провожали взглядами.

Морг находился в больнице, а больница – на юго-восточной окраине, у самой границы Старого города, там, где Третий проспект обрывался, уперевшись в неширокое, заросшее сорной травой поле, за которым темнела граница первобытного леса, протянувшегося на десятки километров. Рельеф Острова понижается с запада на восток, от стометровых скал на Рунном мысе до восточной оконечности, изрезанной узкими фьордами, похожими на длинные каменные пальцы, поросшие зеленой шерстью лесов; однако там, где стояла больница, имелась небольшая возвышенность, так что вытянутое вверх серо-зеленое здание с узкими, как бойницы, стрельчатыми окнами, высокой крышей и остроконечными башнями господствовало над местностью, будто готический замок. Было безлюдно и тихо. Я остановил джип рядом с высокими коваными витыми воротами; за ними к крыльцу больницы вела аллея из тисов и вязов.

– Невероятно! – выдохнула Алина вместе с легким облачком пара. – Как будто в кино.

Я пожал плечами. Лично я ничего особенного не видел, больница как больница. Или просто привык.

За массивными двустворчатыми дверями, куда вполне мог бы въехать небольшой грузовик, нас встретил обширный холл с высоким сводчатым потолком и шахматной плиткой пола. Шаги отдавались гулким эхом. В конце холла имелась массивная деревянная стойка, за которой сидела молоденькая дежурная медсестра в накрахмаленном белом халате и шапочке. Рядом мыкался неряшливого вида пожилой человек, в стоптанных башмаках, с сизым носом и густыми седыми усами, свешивающимися до щетинистого подбородка. Это был Кондратьич, наш хирург, который, как выяснилось буквально вчера вечером, был оформлен еще и на ставку патологоанатома. Увидев нас, он насупился.

– Привет, Алиса, – кивнул я медсестре. – Здорово, Кондратьич.

– И вам не хворать, – пробурчал Кондратьич, смерив взглядом Алину. – Стало быть, Гедеон Батькович решил, что никуда я не годен, сам не справляюсь...

– Распоряжение Шефа, – веско сказал я, совсем как Чурилов пару часов назад, и Кондратьич, ворча, будто старый обиженный пес, повел нас больничными коридорами, заполненными звонкой пустой тишиной, мимо приоткрытых застекленных дверей и железных носилок на колесиках. Откуда-то сверху донесся громкий, протяжный крик и оборвался так же внезапно, как прозвучал.

– Что это? – удивленно спросила Алина.

– Из психиатрического, – буркнул Кондратьич. – На третьем этаже.

– И что же, много там пациентов?

– Хватает.

Морг находился в подвале. Мы долго спускались вниз по узкой лестнице с вытертыми каменными ступенями; вокруг сгущалась тьма, холод и сладковатые запахи тронутой тлением плоти. Мне тут еще не приходилось бывать, и не могу сказать, что этот визит был приятен, зато Алина как будто бы оживилась, словно спуск в эту обитель смерти и предстоящее вскрытие наполняли ее радостным предвкушением. Удивительная все-таки женщина.

Кондратьич с натугой потянул толстую железную дверь, и мы ступили через порог. За дверью оказался просторный зал с кирпичными стенами, выкрашенными белой краской, залитый ярким неживым светом и ледяным холодом. Посередине располагался широкий прозекторский стол под хирургической лампой, а слева и справа аккуратными рядами по пять стояли десять высоких носилок, покрытых синими пластиковыми простынями, из-под которых торчали босые ноги с бирками на больших пальцах: две пары нежных женских стоп с темным и ярким лаком, суровые заскорузлые ступни, прошедшие непростой жизненный путь, здоровенные ножищи с желтыми кривыми ногтями и белые маленькие детские ножки. От вида последних невольно заныло в груди. Моя Света, в зеленом халате, маске и колпачке, стояла рядом со столом, как отличница в ожидании педагога.

– Прислуга понадобится? – саркастически осведомился Кондратьич. – Инструменты подать, поднести?

– Нет, – спокойно отозвалась Алина, – просто покажите, где тут можно переодеться.

Мы договорились, что я отправлюсь к себе в отдел, а Алина, когда закончит, приедет ко мне, если будет что рассказать.

Я оставил Алину в компании Кондратьича, Светы и трупов и уехал. Рядом с отделом, на Девятой улице, располагалась аптека, и я купил там плоскую бутылку дешевого виски и карамельный батончик.

В небольшом общем кабинете отдела уголовного розыска меня встретила Ингрид: она сидела у себя за столом расстегнув куртку, под которой белоснежную футболку туго натягивала упругая грудь, положив на стол длинные ноги в тяжелых ботинках и глядя в смартфон. Форменную кепку она сняла, и светлые волосы, сбившиеся кое-как, падали ей на плечи.

– Какие новости в мире? – спросил я.

– Ничего нового, одна скука, – отозвалась Ингрид. – Стабильность.

– Про нас что-нибудь пишут?

Ингрид покачала головой:

– Только с утра в двух словах про «трагически погиб вместе с семьей», и все, а о бане вообще ни слова.

– Наш у себя?

– Куда же он денется.

Леонидыч сидел в своем маленьком кабинете, окутанный синеватыми клубами табачного дыма, вросший в кресло, как тролль в скалу. Бутылку коньяку он по привычке успел убрать со стола на пол, когда услышал стук в дверь, но я точно знал, что она вернется на стол, едва я выйду. Рядом со стаканом ощетинилась окурками исполинская пепельница; в углу мерцал экран квадратного телевизора, ровесника моего «Гранд Чероки», где блондинка в ярко-синем костюме, ведущая нашего местного телеканала, рассказывала о том, какие новые перспективы откроет для Острова визит делегации потенциальных инвесторов.

– Ну, как там наши дела? – прогудел Леонидыч, впрочем, без особого интереса.

У него вышла выслуга восемь лет назад, и тут он работал уже на пенсии, пусть даже работой пребывание в кабинете с сигаретами и коньяком назвать можно было с определенными допущениями. Наверное, у него тоже были какие-то свои особые причины приехать на Остров и сидеть тут в ожидании скорого апоплексического удара. Имелись такие причины и у меня, вот только я после выслуги лет, которая наступит через два года, не собирался тут оставаться ни дня.

Я коротко рассказал Леонидычу, как наши дела. Тот рассеянно слушал, кряхтел, а потом сказал:

– Бадри жалко, хороший мужик был. Ты там присмотри, чтобы в Демидовке без него все как-то обошлось... Да и в городе, знаешь ли, неспокойно. Люди напуганы.

– Непременно присмотрю, – заверил я и вышел.

За окнами кабинета сгущались ранние осенние сумерки. Тяжелые, набрякшие темной влагой кроны деревьев поблескивали в свете уличных фонарей. Мне был виден козырек над входом, узкий тротуар и часть улицы. Какой-то человек в длинном пальто и с зонтом медленно прогуливался вдоль противоположного дома. Проехал автобус, похожий на ярко освещенный аквариум. Я с хрустом скрутил пробку с горлышка бутылки, сделал большой глоток и стал размыш-лять.

В том, что стрельба в бане и предельно жестокое убийство семьи главы сельского поселения не имеют никакого отношения к мелким преступным махинациям вокруг рыбной ловли или микроскопическим партиям того, что нельзя называть, у меня не было никаких сомнений. Я слишком хорошо знал, какие суммы там крутятся и что представляют собой фигуранты, например, ныне покойный Бадри Константинович Елисабедашвили, он же Бадри Седой, который два раза в месяц аккуратно передавал мне конверт, содержимое которого я делил пополам с Леонидычем. Не то чтобы мы в этом сильно нуждались – зарплаты на Острове, как я уже говорил, у всех были более чем приличные, и сотрудники не являлись исключением, – но существуют традиции, и не нам их нарушать. Общую сумму, которая за один раз набиралась в конвертах от Полины из «Малинки», от ребят из артели в Демидовке и от бармена Гоши, барыжащего немаркированным алкоголем и тем, что нельзя называть, в «Последнем причале», можно было при известной сноровке пропить за вечер, поэтому я ни при каких обстоятельствах представить не мог, что какие-то терки вокруг столь скромной теневой экономики способны привести к настолько чудовищным последствиям.

Однако в тезисе Алины о том, что нужно следовать за деньгами, резон был, да и у меня имелась уже своя версия, пусть даже пока я не стал озвучивать свои соображения ни Чурилову, ни моей загадочной и нежданной напарнице. Я скорее готов был поверить, что мы все живем в матрице или что при помощи сотовых вышек нас облучают иллюминаты, чтобы превратить в покорных их воле марионеток, чем в случайное совпадение во времени визита многочисленной делегации инвесторов, пожаловавших в Метафору, и двух эпизодов резни, чрезвычайной даже для неблагополучного мегаполиса. Все это выглядело как следствие какой-то игры, затеянной высоко наверху. Если ты презентуешь собственный город как самое благополучное и безопасное место в стране, то массовые убийства вряд ли положительно скажутся на инвестиционной привлекательности. Учитывая возможную цену вопроса, тут действительно могли быть на кону такие деньги, ради которых не пощадили бы ни детей, ни женщин и могли нанять профессионалов, способных устроить в городе смертельный хаос. Похоже, что против Шефа готовился заговор на самом высоком уровне, и эта неприятная догадка объясняла и открытую дверь в бане, и то, зачем вдруг Каёкин в выходной день спозаранку рванул на работу, а еще то, почему я до сих пор не получил от Чурилова записи с камер.

Но как с этим связана Алина? Наличие судебно-медицинского эксперта в составе делегации инвесторов высокотехнологичного проекта было таким же уместным, как появление буддийского монаха в «Малинке», и тоже явно не походило на случайность. Правда ли, что ее пригласил сам Шеф? И если да, то зачем?..

Бутылка опустела наполовину, когда мне позвонила Света и сказала, что они все закончили и едут в отдел. Голос у нее был звонкий и радостно-возбужденный.

– Я даже не представляла, что наша лаборатория на такое способна! И Алина Сергеевна просто огонь! Сейчас приедем, все покажем и расскажем тебе!

Подумав, я набрал Кондратьича. Кажется, он тоже успел накатить, а потому был благодушен и подтвердил, что Алина Сергеевна – баба мировая, а уж как грудину ловко взрезала, так это просто мое почтение!

Что же, по крайней мере, она действительно профессиональный судмедэксперт, хотя это ничего не объясняло, но запутывало еще сильнее.

Света появилась в кабинете с потоком прохладного воздуха, сияющая, словно после удачной сессии; Алина шла следом с папкой для бумаг в руках. Я быстро спрятал бутылку в ящик и повернулся к ним.

– Вот! – торжествующе сказала Света и положила мне на стол прозрачный пластиковый пакетик для улик с каким-то обмусоленным обрывком бумаги внутри. Я уставился, пытаясь понять, что это; Ингрид подошла и тоже стала рассматривать, склонившись у меня над плечом. Ее дыхание щекотало мне ухо, а волосы – шею.

– Я обнаружила это в желудке Каёкина, – сообщила Алина. – Фрагмент деформированной целлюлозно-бумажной массы, проще говоря, рваная и пережеванная бумага, всего примерно один лист, который он разорвал и проглотил за пару минут до смерти. Большая часть текста восстановлению не подлежит, клочки были пережеваны очень тщательно, но вот тут сохранилось несколько букв...

Я присмотрелся – действительно, на смятом неровном обрывке хорошо различалось «... мидовка...».

– Это фрагмент официального документа, явно имеющего отношение к Демидовке, – продолжила Алина, – который Каёкин пытался уничтожить перед своей гибелью.

– Видимо, поэтому он так торопился к себе в кабинет утром субботы, – заметила Ингрид.

– И сломанные пальцы теперь уже свидетельствуют не о проявлении ненависти, но, скорее, о пытках, возможно, как раз с целью получить этот документ, – добавила Света.

Все трое молча посмотрели на меня. Я сжал челюсти. Алина, словно какая-то магнитная стрелка, упрямо указывала в сторону Демидовки, а теперь еще и утянула за собой моих девчонок. Однако отрицать весомость улики в виде полупережеванной служебной бумаги было невозможно, и я спросил:

– Есть что-то еще?

– Да. – Алина достала из папки и положила передо мной листы с какими-то таблицами. – Это расшифровка анализа следов химического вещества с запястья убитого.

Я посмотрел на Свету. Она кивнула:

– Результаты однозначно указывают на масло на основе сульфоната кальция. Оно довольно специфическое, используется в корабельных двигателях и судовом ремонте.

– И что в связи с этим ты предлагаешь?

– Навестить в Демидовке Вову Якоря и его еще живых приятелей. Полагаю, оснований у нас достаточно. Или у тебя есть другая версия?

Версия у меня была, и никакие жеваные бумажки из желудка покойника и масляные следы не ставили ее для меня под сомнение, но делиться своими идеями я не собирался – во всяком случае, пока не пойму, какую роль во всем этом играет сама Алина. Выходило, что у нее есть аргументы, а у меня – нет, так что не оставалось ничего другого, как согласиться.

– Добро, – сказал я и встал. – Поехали.

В джипе стекла тут же предательски запотели. Алина покосилась, принюхалась, но ничего не сказала. Вот и вы тоже не говорите. Движение у нас не московское, ехать десять минут, а мою машину знают все патрули, и уж точно никому не придет в голову меня тормознуть. Я выехал на Северный тракт, узкий и длинный, обозначающий восточную границу Старого города; слева проплывали оранжевые, желтые, красноватые окна однообразных серых домов, справа во тьме тянулась черная резная кромка близкого леса.

– Сначала заедем в «Последний причал», – сказал я. – Сегодня суббота, Вова запросто может быть там, отмечать второй день рождения.

– Считаешь, я не права? – спросила Алина.

«Считаю, что ты что-то скрываешь», – подумал я и ответил:

– Просто не могу поверить, что дело действительно в каком-то разделе местного убогого бизнеса – ну, предположим, он неожиданно масштабировался, что маловероятно, – но все равно уровень насилия и степень жестокости неадекватные. Никто не совершает массовые убийства, например, ради двух лотков с цветами у метро.

– Люди способны убить и за меньшее, – заметила Алина.

– Да, кто-то может пырнуть ножом за кривое слово, но ты же утверждаешь, что дело в бизнесе. И даже если предположить, что ты права, я не знаю никого в Метасити, кто был бы на такое способен. Сотворить подобное могли только люди со стороны, специально для этого приехавшие на Остров. Но даже в этом случае им, во-первых, негде было бы спрятаться: весь Остров двадцать пять километров в длину, от мыса до фьордов, и семнадцать в поперечнике, в самом широком месте. Можно укрыться в лесах, спрятаться в развалинах церкви в конце Старого тракта, что неподалеку от восточной вышки, но и там долго не просидишь. А во-вторых, все равно придется как-то выбираться на материк, что после всего происшедшего станет проблематично.

– Тогда, наверное, стоит выяснить, кто в последнее время приехал сюда? И взять выезд с Острова под контроль? Ведь как-то ведется учет прибывающих? Как вообще сюда приезжают люди и как они уезжают?

Разумеется, я все это знал и уже собирался ответить, но тут произошло что-то странное. Не знаю, как объяснить, но вдруг, в один момент, я как будто забыл всё – и про учет прибывающих, и о том, как здесь появляются люди и как и на чем они отбывают, – больше того, попытавшись вспомнить о том, как сам явился сюда, не смог этого сделать. Это было похоже на мгновенно исчезнувший из памяти сон – вот ты помнишь его во всех подробностях, а вот, только собрался о нем рассказать, как уже ничего не осталось. Я напрягся, но испытал только растущее раздражение, какое бывает, когда не можешь вспомнить имя прекрасно известного тебе актера или актрисы – крутится что-то в голове, мозг напрягается почти ощутимо, но на язык слова не поймать. Странно, но Алина не стала меня переспрашивать, словно уловила мое состояние, только смотрела пристально, и зеленые глаза блестели во тьме, как монеты на дне пруда.

Наверное, всему виной стресс, виски и бессонная ночь.

Говорили, что здание, в котором расположился «Последний причал», было самым старым на Острове: длинное, вытянутое, приземистое, со стенами, сложенными из камней, и узкими прямоугольными отверстиями под самой крышей вместо окон. Его воздвигли куда раньше, чем советская власть начала строить тут первое производство, верфь и дома для рабочих, даже, быть может, раньше появления первых организованных рыболовецких артелей времен царской империи – в былинную эпоху поморов и легендарного колдуна Демида. Наверное, тогда тут был какой-то амбар или склад; сейчас строение покрывала ржавая железная крыша, над низкой деревянной дверью в толстой стене светилась голубая, словно выведенная корявым почерком, вывеска «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ», а ниже мигающим красным было подписано: «б а р».

Густой полумрак внутри пах потом, застоявшимся дымом и пивом. На полу из толстых некрашеных досок кое-как были постланы длинные полосы истоптанных, грязных ковровых дорожек. Из колонок под перезвон электрогитары тянулось что-то хрипло-тоскливое, то ли наш инди-рок, то ли их ковбойское кантри; доносились звуки ударов бильярдных шаров и громкие голоса. Прямо перед нами находилась длинная и широкая барная стойка, испещренная царапинами и сигаретными ожогами; за ней пара светящихся сине-зеленых пивных логотипов и елочная гирлянда освещали не слишком богатый выбор спиртного на грубо сколоченных полках, и я был уверен, что примерно каждая третья бутылка тут без маркировки. Когда мы вошли, бармен Гоша грязной тряпкой протирал стойку; у него были выбритые виски и длинные волосы, стянутые с темени в подобие жидкой косицы, коричневая сигарета в зубах и кожаная безрукавка, вся в значках и нашивках, открывавшая забитые татуировками бледные тонкие руки. Гоша увидел меня, зыркнул и ушел в дальний угол: он меня недолюбливал, на что имелись причины, а для конверта время было неурочное. Поэтому нас встретила Ксюша, второй бармен, с толстыми, свалявшимися в липкий войлок дредами; она носила их, сколько я себя помню, так что не были лишены оснований опасения, что оттуда скоро начнет сыпаться всякая мелкая живность.

– Привет, шериф! – подмигнула Ксюша. – Решил заскочить на огонек к старым друзьям?

Я покачал головой и уселся на высокий ободранный табурет. У дальнего конца стойки сидел седовласый старик с длинной спутанной бородой. Он повернулся и уставился на меня бледно-голубыми глазами.

– Ты же знаешь, что у меня нет тут друзей, Ксюша. Ну, разве что кроме тебя.

Она хихикнула, блеснув золотыми коронками:

– Познакомишь со своей подружкой?

Алина стояла уверенно и со спокойным любопытством оглядывалась по сторонам, словно для нее не было ничего естественнее, чем пребывание в сомнительном баре, полном маргинальной публики: на диванах вокруг массивных столов сидели здоровенные сумрачные бородачи, в толстых пальцах которых шоты казались кукольными наперстками; несколько крепких мужчин в форменной одежде рабочих Верфи и рыбацких штормовках; немолодые женщины, чью усталость от жизни не могли скрыть ни сумрак, ни боевой макияж; сновали группами и по парам совсем юные девчонки, красотки Верфянки, в коротких юбках и с разноцветными волосами, а вокруг пары бильярдных столов собралось общество игроков в кожаных жилетках и клетчатых толстых рубахах. Меня, разумеется, заметили и узнали, но старались в мою сторону не смотреть.

– Она от Шефа, – ответил я.

– О-о-о-о, – значительно протянула Ксюша. – Ты бы предупредил, я бы хоть голову вымыла.

– Не стоит, подожди, пока там возникнет разумная жизнь, – ответил я. – Мы ищем Вову Якоря с его ребятами, нужно задать пару вопросов.

– Расскажи мне свою историю, Гедеон, – вдруг произнес старик.

В водянистых глазах блестели безумные искры. Только этого не хватало. И откуда он меня знает?

– А Вовы нет, – отозвалась Ксюша. – Ты же знаешь, с ним такое случилось, такое случилось!

Она делано округлила глаза.

– И главное, полиция никого найти не может, представляешь! На Острове-то!

– Ксюша, не надо со мной шутить, иначе я тоже начну, а у меня скверное чувство юмора.

– А ты вот у деда спроси, он тут сутками за баром сидит, все видит и знает. Да, дед?

Старик величаво кивнул:

– Видал я на своем веку парочку перестрелок!

– Ладно, – сказал я и прищурился. – Дай-ка мне с полки вот эту бутылку виски, еще вот эту и вот ту, крайнюю, с водкой.

Ксюша поджала губы.

– Выпьем за даму в обуви белой! – предложил старик.

– Да чего ты докопался! – выкрикнул из угла Гоша, с ненавистью протирая пивной стакан. – Вова с пацанами если придут, то к ночи. Они у себя в артели сейчас. Есть, наверное, что обсудить.

– И что именно?

– Мне не докладывают, – огрызнулся Гоша.

Из динамика гнусавым речитативом понеслась какая-то уже совершенная дичь то ли про четыре, то ли про пять миллиардов. Пора было уходить. Мы подошли к дверям, как вдруг старик окликнул меня неожиданно звучно:

– Гедеон!

Я обернулся.

– Не все мы умрем, но все изменимся! Завтра мы все изменимся!

Старик поднял руку в странном, как будто благословляющем жесте, и глаза его засверкали, как у ветхозаветного пророка.

Я вообще мало чего боюсь по жизни, но вот сумасшедших все-таки опасаюсь.

Северный тракт заканчивался почти у самого моря, в сумраке осеннего вечера казавшегося черною пустотой, в которую обрывался каменистый пологий берег, из которой уже начинал наползать на Остров белесый ночной туман. Ветра не было, не слышалось даже вечного дыхания прибоя. Я повернул направо; улица была узкой, с разбитым колесами большегрузов асфальтом и походила на ущелье между отвесными, как скалы, серыми громадами Верфи и Порта слева и заброшенными корпусами Судостроительного завода справа. Немногие уцелевшие в огромных окнах треснувшие и разбитые стекла тускло поблескивали в свете фар и редких уличных фонарей. Известно, что развитие Большого Совиного острова, который теперь все зовут просто Остров, началось в конце пятидесятых годов прошлого века: тогда здесь выстроили завод, верфи и дома большей части Старого города. Потом все это пришло в упадок, и даже Шеф, ожививший Остров, не спешил восстанавливать старый завод. Возможно, не видел в том смысла.

Асфальт сменился грунтовкой – начиналась Демидовка, деревня из нескольких десятков домов, большая часть которых давно стояли пустыми, вросшими в землю, с заколоченными окнами, просевшими темными крышами и провалившимися ступеньками крылец, поросших сорной травой. Те, что оставались жилыми, богатством тоже не отличались, и только на одном я заметил совсем новенькую ярко-красную крышу. Тут обитали в основном старики, родившиеся на Острове и не пожелавшие или не захотевшие уезжать. Покойный Бадри и большинство его ребят жили на Верфянке, но тусовались здесь, в старом лодочном сарае. Это был высокий ангар, сколоченный из посеревших от времени досок, который использовался и как склад, и как ремонтный док, и как штаб-квартира рыболовецкой артели. За ним у трех искрошившихся пирсов швартовались баркасы, а большие моторные лодки, некоторые с кокпитом и даже подобием каюты, обычно хранили в сарае. Сейчас его двустворчатые ворота были приоткрыты, и оттуда на бетонный пандус лился яркий свет.

– Приехали, – сказал я. – Говорить буду я. У нас тут как бы свои паритеты, понимаешь? Главное, держись поближе ко мне.

Алина усмехнулась и молча вышла из машины. Предчувствие у меня было дурное.

Мы вошли в ворота. Я шел первым.

Слева вдоль стены тянулись высокие стеллажи с каким-то металлическим хламом, железными банками, крепежом и прочим в таком же духе; под стеллажами располагались грубо сколоченные верстаки с инструментами. Справа пространство занимали рыболовецкие лодки, стоявшие на высоких стапелях; сверху свисали цепи с монтажными крюками. Пахло деревом и корабельной смазкой – возможно, той самой, которую Алина нашла на запястье у обезглавленного Каёкина. Откуда-то взвыла «болгарка» и полетели фонтаны искр. Я подождал, пока визгливый вой стихнет, и крикнул:

– Эй! Есть кто дома?

За лодками загремело, и оттуда, бесшумно ступая, вышел Индеец: он и правда был похож на какого-то крайнего из могикан – длинные черные сосульки волос вокруг горбоносой, смуглой физиономии, бесстрастный взгляд, а сам молчаливый, как вождь.

– Привет, Индеец! – поздоровался я. – Мы к Вове, он здесь?

Индеец посмотрел на меня, на Алину, повернулся и молча ушел. Капала вода. Алина как будто бы невзначай прошла мимо меня чуть дальше, в сторону ведущих к причалам лодочных ворот. Прошло с полминуты, и Индеец вернулся, на этот раз не один: с ним был Верещагин, немолодой уже здоровенный мужик с короткими седеющими волосами, выше меня на полголовы и весом под полтора центнера. Верещагин был в тельняшке и вытирал замасленные ручищи ветошью. На одной из них не хватало пальца.

– Моя милиция меня бережет! – прогудел он. – Какими судьбами к нам?

– Надо с Вовой Якорем пообщаться, – ответил я.

– Вот как! – удивился Верещагин. – А Вовы нет, приболел. А это кто с тобой?

– Это от Шефа, – сказал я, с тревогой заметив, что Алина и не думала держаться ко мне поближе, а понемногу, шаг за шагом, двигалась вдоль стеллажей. Индеец тоже сдвинулся за ней на полшага. Верещагин прищурился:

– От Шефа, значит. Сван! Тут к нам делегация, Вову требуют.

Из-под носа ближайшей лодки прямо перед Алиной вынырнул долговязый и тощий Сван с нечесаной копной светлых волос.

– Оп-па! А куда это мы идем?

Сван хищно осклабился. Алина остановилась и посмотрела на него в упор так, что Сван на мгновение растерялся. Сзади мелькнула тень – я обернулся: со стороны открытых ворот вразвалочку подходил Сева Чахотка. Он остановился в трех шагах от меня и недобро смотрел исподлобья. В первый месяц моего пребывания на Острове у нас с Севой вышло недоразумение на почве различных трактовок его прав и моих полномочий, в связи с чем он лишился правого премоляра и про этот факт не забыл. В сарае становилось тесно.

– Парни, не нагнетайте. – Я приподнял ладони. – Просто пара вопросов по случившемуся инциденту в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Поговорим и уйдем.

– Я же рассказал уже про все, что видел. Чего еще надо?

Голова у Вовы была забинтована, а левый глаз заплыл свинцово-зеленым: даже по касательной удар пули – это не кот начхал. Руки он держал за спиной, а ноги расставил пошире. В принципе я понимал и его, и ребят: стрельба в бане была событием настолько экстраординарным, что ни одно предположение не казалось невероятным, в том числе и такое, что я пришел довершить начатое неизвестными киллерами накануне. Чувствовалось, что парни немного на взводе, не говоря уже про самого Вову, и я обдумывал следующую фразу, как вдруг заговорила Алина:

– Меня зовут Алина Назарова, я здесь по личному поручению Станислава Олеговича Шафаревского. Нам нужно пройти к баркасам.

Я удивленно вытаращился на Алину, и Сван удивленно вытаращился на Алину, и Верещагин удивленно вытаращился тоже, а Вова, вытаращившись на меня, спросил:

– Гедеон, что за херня?

Система паритетов, выстроенных на принципах взаимной выгоды и невмешательства, угрожающе заскрипела. Баркасы являлись территорией артели, и меня не должны были интересовать ни они, ни то, что там хранилось.

– Вова, спокойно, дай объяснить... – начал я, одновременно мысленно трехэтажно ругая Алину, которая, похоже, решила взять инициативу на себя и шагнула к воротам, ведущим на пирс.

– Не надо так спешить, дамочка. – Сван положил ей на плечо руку, и все мои дурные предчувствия разом превратились в ощущение неминуемой катастрофы, хотя, конечно, последующего я представить себе не мог.

Алина резко толкнула Свана обеими руками в грудь, а потом звучно и хлестко пробила классическую «двойку», слева и справа. Сван вытянулся, замер и повалился, как столб, удачно разминувшись лбом с железной опорой стапеля. Я даже рот приоткрыл, но долго удивляться мне не пришлось, потому что Сева Чахотка, бросившись сзади, сдернул мне куртку с плеч на руки и заорал:

– Пацаны, бейте!!!

Я врезал головой назад, с удовольствием почувствовав, как под затылком хрустнула переносица, добавил в колено ногой, а когда Сева, теперь вопящий от боли, отпустил руки, то развернулся, нагнул и ударом колена отправил его под верстак. Верещагин, взревев, бросился на меня, схватил в охапку и прижал к стеллажам, стиснув ребра до скрипа и оторвав от земли. Алина все еще стояла ко мне спиной, и я увидел, как Вова Якорь, сжимая в руке обрезок толстого армированного шланга, налетел на нее сзади, замахнулся – и вдруг застыл в неподвижности. Это было так внезапно, так нелепо и странно, что я на секунду даже перестал лупить локтями по голове Верещагина, который сжимал меня, как горилла. Вова, натурально, замер, словно замороженный, с поднятой вверх рукой со шлангом, будто какой-то солдатик, и тут Алина, развернувшись, подхватила с верстака длинный разводной ключ, размахнулась и врезала ему по скуле. Вова рухнул на колени, каким-то чудом не потеряв сознание, и в попытке защититься поднял руку, по которой тут же получил еще один страшный удар ключом. Громко хрустнула, ломаясь, кость. Вова взвыл, осев на пол. Я вдруг с ужасающей отчетливостью понял, что сейчас произойдет, поэтому выхватил пистолет и принялся бить им Верещагина по голове без всякой жалости и стеснения, раз, другой, третий, пока он наконец не разжал свою хватку и не повалился, ткнувшись физиономией в пол, а Алина уже замахивалась, перехватив разводной ключ двумя руками, и я в этот момент точно знал, что она собирается добить Вову, что ей уже случалось вот так добивать, это ни с чем не спутаешь, когда видишь человека в деле, – но нет, черт побери, не в мою смену.

– Стоп!!! – заорал я и наставил на нее пистолет.

Она опустила ключ, посмотрела на меня и усмехнулась. Похоже, что и оружие на нее тоже наставляли не впервые.

– Ух ты, – сказала она, – «Кольт-911», ничего себе.

Вова тихонько плакал, баюкая сломанную руку. Я подумал, что теперь он может дважды праздновать второй день рождения. Так, знаете ли, везет не каждому. В тишине зазвенело: Индеец уронил на пол обрезок арматуры, поднял руки и молча ушел за лодки.

– Где тут у вас можно выпить? – спросила Алина. – Только не в «Последнем причале».

– Есть «Светлячок и реторта», – ответил я, – но сегодня суббота и может не быть мест.

Алина положила ключ на верстак:

– Давай попробуем, вдруг повезет и для начальника уголовного розыска место найдется?

И нам действительно повезло.

«Светлячок и реторта» располагался на углу Пятого проспекта и Первой улицы, совсем рядом с Парком и набережной, во Втором микрорайоне, считавшемся пристойным и благополучным. Это был классический паб с угловым входом, стильным интерьером – темное дерево, зеленый декор, блестящая медь и латунь, – уютной обстановкой, маленькими лампами под абажурами на столах, хорошим алкогольным меню и персоналом с чистыми волосами. Соответственно, и публика собиралась тут поприличнее, которая, что бы ни произошло – война, массовое убийство или государственный переворот, – до последнего предпочитает этого не замечать.

За столами мест не было, и мы устроились на углу барной стойки. Я взял двойной виски – Алина была права, выпивка сейчас пришлась как нельзя более кстати, – а она сама заказала «блу блейзер». Я никогда о таком не слышал и был уверен, что в «Светлячке и реторте» о нем тоже не имели понятия, а потому удивился, когда молодой подтянутый усач-бармен, в белой рубашке и черном жилете, что-то смешал, поджег и принялся переливать огненные струи из одной железной кружки в другую. Я засмотрелся, да и многие тоже.

– Бурбон, вода, мед и лимон, – сказала Алина. – Все дело в приготовлении.

Мы со звоном соприкоснулись стаканами и сделали по глотку.

– Извини, что наставил на тебя пистолет, – сказал я.

– Ничего, это не в первый раз, – и она снова усмехнулась, как-то очень знакомо. – Ты тоже прости за этот спектакль, мне следовало быть сдержаннее. Кстати, тебя не удивляет, что ты вооружен в качестве табельного старым армейским «кольтом»?

Лично я ничего удивительного в этом не видел и так и сказал Алине. Тогда она начала спрашивать про мое имя: не кажется ли оно мне необычным – и нет, мне не казалось, и никому, кто мне знаком, тоже, зато ей, похоже, представлялось все удивительным: и мой пистолет, и наша больница, и то, как меня зовут. Я решил, что пора перехватывать инициативу в разговоре, и спросил, чем она занимается.

– Ну, как ты уже знаешь, я судебно-медицинский эксперт, этим и занимаюсь почти всю жизнь. Раньше работала в Петербургском бюро, а полтора года назад открыла свой бизнес, провожу частные исследования.

Я был готов поручиться, что вскрытием трупов исследования ее не ограничиваются.

– Наверняка есть еще какое-то хобби, – предположил я, – судя по тому, что ты продемонстрировала в ангаре.

– Ах, ерунда, – Алина легко махнула рукой, – так, занимаюсь немного боксом для себя.

Отправленного в глухой нокаут Свана это еще могло объяснить, но готовность раскроить человеку череп разводным ключом не относится к навыкам, вырабатываемым на боксерском ринге. Становилось все интереснее. Мы выпили еще, и я спросил:

– Ты приехала с делегацией? Просто это необычно: судебно-медицинский эксперт в составе группы инвесторов.

– Вместе, но не с ними. Я сама по себе. Просто так совпало, а Станислав Олегович, когда узнал о моем роде занятий, попросил помочь, вот и все.

– А с какой целью ты вообще прибыла на Остров?

– С туристической.

Она смотрела на меня поверх бокала, и в ее зеленых глазах плясали огненные змейки.

– Ну, а что насчет тебя? Ты не похож на человека без амбиций, который просто хочет спокойно досидеть до ранней пенсии. Как ты оказался здесь? В чем твоя история?

И опять мне показалось – нет, на мгновение возникла уверенность, что мы были знакомы, и сидели вот так же, и разговаривали. Я не из тех, кто выворачивается наизнанку при каждом удобном случае перед незнакомцами; собственно, и Алине я ничего рассказывать так и не стал. Но то ли это промелькнувшее чувство того, что не такие уж мы незнакомцы, то ли Армстронг из колонок, всколыхнувший что-то далекое и забытое, или сумасшедший день, или виски, но я стал вспоминать, почему и как приехал на Остров.

Я где-то читал, что внутренний мир человека похож на средневековую крепость: вокруг нее деревушки посада, которые сразу сдают противнику при набеге, – то, что можно рассказать любому случайному знакомому, пусть даже для него рассказ ваш будет казаться очень откровенным. Затем внешние стены, за ними внутренние, куда пускают только очень близких людей, а в центре находится цитадель, в которую и близким чаще всего вход запрещен. Если продолжить метафору, то в самом потаенном схроне моей цитадели есть тайник, где хранится кристалл памяти, на котором записана эта история. Некоторые люди берегут, как реликвию, разные вещи, какие могут показаться мелочью, хламом: выцветший бумажный цветочек, в шутку преподнесенный первой школьной любовью, елочная мишура, которой касалась дорогая рука. У меня ничего подобного не было, так что оставалось только изредка, время от времени, доставать свой волшебный кристалл и рассматривать его грани.

И вот моя история.

Моя история

Все началось четыре года назад, когда мой сокурсник Миша Эфрос пригласил меня поехать на отдых с ним и его семьей. Мы учились в одной группе пять лет, проходили практику вместе, приятельствовали, а после выпуска я пошел работать в уголовный розыск, а он по экономической части. Мы продолжали поддерживать довольно близкие отношения; Миша быстро обзавелся нужными контактами, удачно ушел со службы до того, как по нему успели назначить внутреннее расследование, и продолжал успешно решать вопросы уже в статусе гражданского лица. В последнее время по ряду известных причин решальный бизнес начал резко сдуваться, Миша немного подсдал, стал налегать больше обычного на алкоголь и от безделья, как мне показалось, чуть тронулся умом или просто приобрел страсть к постоянным рассуждениям о глобальных проблемах и философствованию, хотя по-прежнему жил с семьей в доме с бассейном, мог выглядеть прилично и не сдавался, пытаясь встроиться в какую-нибудь цепочку. Мы иногда перезванивались, изредка встречались, и в том, что он предложил составить компанию в поездке на курорт в Черногорию, ничего странного не было. Вроде бы сначала собиралась поехать какая-то подруга его жены, но потом не смогла, ну и вот – не пропадать же путевке. Я незадолго до этого второй раз развелся, детей у меня не было, так что почему бы и нет.

Был август. Мы поехали вчетвером: я, Миша, его жена Фаина и дочь Эстер, в том году окончившая десятый класс: ей предстоял последний год обучения в школе, и поездка была в том числе подарком для нее за аттестат, в котором имелась всего одна «четверка» по домоводству. Миша все время пил: оказалось, что он принадлежит к тем людям, у которых отдых заключается в постоянном употреблении и которые, отправляясь, к примеру, в морской круиз, даже не сходят на берег, предпочитая выпивку красотам Неаполя и Барселоны. На завтрак он не вышел ни разу, более или менее просыхал к обеду, потом мы с ним сидели в баре, после чего он шел в номер, и ужинали мы снова втроем. Я Мишу не осуждал, но вышло так, что мне чаще приходилось общаться с Фаиной и Эстер, чем с ним. Может, он так и задумывал, чтобы спокойно уйти в запой.

Общение выходило странным: Фаина бросала на меня взгляды с томной поволокой, приоткрывала сочные влажные губы и крутила на пальце попеременно то волосы, то цепочку с кулоном. Эстер показалась мне веселой, живой и смышленой девочкой; в семнадцать лет у нее были женственные, широкие бедра, гибкая талия, небольшая девичья грудь, а еще длинные темно-каштановые волосы и большие голубые глаза, которые оставались грустными, даже когда Эстер смеялась. На то были причины. Фаина вела себя с дочерью повелительно, громко и с удовольствием обсуждала мнимые недостатки ее фигуры: «Всегда все девочки были стройные, и только Эсти с этой своей попой, я так за нее стыдилась!» – и в первый же вечер поведала мне, что все знакомые удивляются, как у такой красивой мамы могла родиться такая страшненькая девочка. Эстер краснела и принужденно смеялась; я понимал, что всю жизнь она останется под влиянием матери, которой будет доказывать, что она хороша, но никогда не заслужит доброго слова и не станет для нее достаточно хорошей.

Впрочем, это было не мое дело.

Я не знал, симпатизировала мне Эстер тогда или нет: я был старше ее более чем в два раза, она была дочерью моего приятеля, так что я даже не думал в ту сторону. Когда мы ненадолго оставались одни, она заводила со мной разговор о работе: как я ловлю преступников? а что я делаю с ними, чтобы признались? а если нет, то тогда что? стрелял ли я в людей? – один раз посетовала, что лето почти прошло, а мы так и не покатались на велосипедах, и еще однажды спросила, считаю ли я ее красивой. Я сказал, да.

Вокруг нас крутился местный то ли инструктор, то ли аниматор по имени Марко, типичный такой южный пляжный плейбой лет тридцати, загорелый, с подкачанным торсом и удлиненными черными волосами. Он очаровал Фаину, которая немедленно стала приоткрывать свои роскошные губы, и даже пару раз посидел вместе со всеми за столом во время обеда. Мне он почему-то постоянно подмигивал, косясь то на мать, то на дочь, и на неплохом русском поддерживал разговор с Мишей о геополитике и мировой закулисе. То, что он психопат, я определил сразу, насмотрелся на них, но, к сожалению, не оценил насколько.

Как-то ранним утром, пока все спали, Эстер одна отправилась к морю: в это время действовали скидки, и покататься на аквабайке можно было всего за два евро. Я это утро хорошо помню: прозрачное небо, солнышко пока не жаркое, приятный ветерок с моря. Она оплатила байк, села, и в этот момент на сиденье сзади прыгнул Марко. Тогда Эстер еще не поняла, что это нападение: ведь это был не какой-то незнакомый левый мужик, а инструктор отеля, которого знали папа и мама. Она решила, что даже здорово будет покататься с умелым пилотом; и вот Марко обнял ее сзади, взялся за руль и направил байк в море. Неладное она почувствовала, когда он вдруг остановился и спросил, хочет ли она его поцеловать. Эстер сказала, что нет, и тогда Марко снова завел аквабайк и отвез ее на небольшой скалистый островок – его, кстати, было видно из окон отеля. Он выдернул ключи, спрыгнул на берег и еще раз спросил, не хочет ли она поцеловать его теперь, а когда Эстер опять ответила «нет», схватил ее за волосы, сунул голову под воду и держал до тех пор, пока она почти не потеряла сознание. В материалах уголовного дела такое обычно называется «подавить волю к сопротивлению». Потом он изнасиловал ее, бросив спиной на камни, и все время, пока он делал это, она плакала. Но этим дело не кончилось. Как я уже сказал, Марко был психопат, и после акта насилия, когда Эстер, полуживая от шока, лежала на камнях, у него случилась истерика: он обвинял ее в случившемся, кричал, что она его спровоцировала, после чего взял камень и принялся бить им в промежность. Удары были такими, что отбили часть клитора. Я уверен, что он в итоге убил бы Эстер там же, а потом выбросил подальше в море, но тут вдруг материализовался ее ангел-хранитель, если вы верите в такие вещи. Ангелом оказался еще один инструктор на аквабайке: он выехал поутру покататься, увидел байк рядом с островом и подплыл узнать, в чем дело. Опытный уголовник убил бы и его, но Марко был просто больным подонком, а не преступником. Он сказал, что у них кончился бензин; Эстер была настолько потрясена, что не могла произнести ни слова. Наверное, этот другой инструктор подумал, что все здесь произошло по взаимному согласию, или предпочел вообще ничего не думать и не замечать, поделился бензином, и они вместе вернулись назад, причем Эстер весь путь обратно была вынуждена сидеть позади Марко и обнимать его. Он высадил ее и тут же исчез из отеля. Может показаться, что самое страшное для нее на этом закончилось, но, как по мне, нет.

Эстер кое-как добралась до номера, переоделась и остановила кровь. Ей повезло: у молодого организма свертываемость крови оказалась очень высокой, а гематомы способствовали тромбированию сосудов. Теперь нужно было решить, что делать дальше. Идти с этим к матери представлялось немыслимым, и Эстер пошла к отцу. Миша пребывал в полусонном блаженном похмелье; Эстер не смогла выговорить, что ее изнасиловали, и произнесла «чуть»: «Папа, на меня напали и чуть не изнасиловали». На это отец ответил дочери в том смысле, что не нужно связываться, это чужая страна, обращение в полицию может принести только проблемы, и вообще, все ведь обошлось?

И тогда она пришла ко мне. Не знаю почему, наверное, просто было некуда больше. Я открыл на стук в дверь, и Эстер, с рыданиями, вся в горячих слезах, бросилась мне на шею, а потом полчаса в голос рыдала в душе, пока стекающая вода с мыльной пеной перестала быть красной. Обращаться к врачам и в полицию она отказывалась категорически, и я ее понимал. Это вообще характерно, увы, для многих, если не для большинства жертв насилия, даже если тебя искалечили. Особенно если искалечили. Я напоил ее чаем, оставил ключ от своего номера и попросил предупредить родителей, что ненадолго уеду.

Оказалось, что Марко свалил поблизости, буквально в соседний курортный город. Это было несложно узнать, он сам сказал об этом кое-кому из своих коллег. Я прошелся по пляжам и барам и довольно скоро нашел его; он сначала напрягся, но я был так дружелюбен, так рад его видеть, что он расслабился, особенно когда я сообщил, что мне надоело сидеть в отеле вместе с этой скучной семейкой и желаю по-настоящему отдохнуть. Я спросил, не знает ли он, как нанять какой-нибудь недорогой домик поближе к морю, что-то совсем простое, без претензий. Разумеется, Марко знал и с удовольствием взял денег в два раза больше, чем могло стоить похожее на сарай бунгало с удобствами в виде сортира на улице и душа с холодной водой, но меня все вполне устроило, ибо место было уединенное, а два таких же соседних сарая пустовали. Я предложил вечером отметить удачную сделку, а сам сделал кое-какие приготовления. К полуночи, изрядно накидавшись текилой, Марко уже был уверен, что я его лучший друг, а потому без вопросов принял приглашение продолжить веселье в том самом бунгало с девчонками и дозой-другой того, чего нельзя называть. Тут его ожидало разочарование, ибо сознание он потерял, едва переступив порог, а очнулся совершенно голым, лежа на широком крепком столе, застеленном толстой клеенкой, с руками и ногами, прикрученными прочной металлической проволокой к ножкам того же стола. Я передал ему привет от Эстер и показал внушительный камень, заранее выбранный днем на пляже. Марко прошел все типичные в таких случаях стадии: отрицания того, что он сделал, обвинения во всем Эстер, которая, по его словам, флиртовала с ним всю неделю, попытки умолять, подкупать и просить, – но все закончилось, когда я засунул ему в рот его же трусы, замотал покрепче рот скотчем и первый раз врезал камнем по яйцам. Я опасался, что он может умереть от шока до того, как я с ним закончу, но Марко, себе на беду, оказался исключительно крепок здоровьем, так что оставался в сознании даже тогда, когда раздувшаяся, как волейбольный мяч, почерневшая мошонка лопнула, а из ран в разорванной коже полезло и потекло что-то иссиня-багровое. Темный скрюченный член едва держался на измочаленном лоскуте кожи, бедра и низ живота посинели, глаза стали красными, как помидоры, и слезы текли из них пополам с кровью. Все это время я оставался совершенно спокоен и собран, моя ярость была ледяной и голову не кружила. Через четверть часа я с некоторым сожалением отложил камень и показал Марко фотографию Эстер у меня на смартфоне: она как-то попросила снять ее на фоне моря, и тот самый островок тоже попал в кадр. Надеюсь, что он в состоянии был ее разглядеть. После этого я взял заранее подготовленную веревку, задушил его, перекусил пассатижами проволоку и осторожно спустил тело Марко со стола на расстеленное одеяло. Эмоций у меня было не больше, чем при манипуляции с манекеном на следственном эксперименте. Потом протер камень, позаботился об отпечатках на всех поверхностях, каких мог касаться, убедился, что стол не запачкан кровью, завернул труп в одеяло и перевязал веревками. Предстояла самая рискованная, но неизбежная часть предприятия. Я выволок сверток из бунгало и потащил к морю. Уже светало, дикий пляж был пустынен, и, окажись кто-то сейчас поблизости, одинокий силуэт, с натугой тянущий к воде нечто продолговатое, не остался бы без внимания. Но бог бережет дураков и пьяниц, так что ко мне он благосклонен вдвойне: я благополучно пересек берег со своей ношей, к тому же поднялся прибой, и волны, пару раз деликатно отказавшись от предложенного им дара, в итоге все же приняли его и унесли в глубину.

Через сутки после того, как Эстер появилась у меня в номере, я вернулся в отель. За обедом мы снова сидели вместе, Миша нес что-то про иллюминатов, а я ненавидел его так, как, наверное, никого в жизни. Фаина закатывала глаза и выпячивала губы, а мы с Эстер почти не сводили взгляда друг с друга.

Я не сказал ей, что сделал, и мы никогда об этом не говорили, но я точно знал, что она поняла. Вечером она даже засмеялась какой-то моей шутке, и если вам кажется это странным, то вот что: я не склонен к мистике и всему такому, но точно знаю по опыту, что, когда умирает насильник, его жертве становится легче. Точно знаю.

Моя акция обошлась без последствий, хотя всю неделю, которую мы после этого провели в Черногории, я был готов ко всему. Мой расчет был на то, чтобы успеть уехать до того, как иностранные коллеги начнут отрабатывать версию какого-то русского, с которым Марко видели в баре последний раз, и он, судя по всему, оправдался. Сначала море должно было выбросить тело: это минимум дня два или три, и то если сразу найдут. Потом бы время ушло на опознание и установление личности, а что-то подсказывало мне, что пропавшего бывшего аниматора вряд ли немедленно принялась бы разыскивать встревоженная жена. Точно так же я был уверен, что у Марко раньше уже имелись проблемы с законом: то, что он сделал с Эстер, наверняка не было единственным эпизодом, да и вообще у всей этой публики, болтающейся вокруг курортных отелей, обычно полно сомнительных связей – только на то, чтобы их отработать, ушли бы месяцы. Как бы то ни было, мы благополучно вернулись домой, а через две с половиной недели Эстер пришла ко мне снова.

У произошедшего оказались последствия, и помощи она могла попросить только у меня. Здесь и дальше нам придется прибегать к эзопову стилю, чтобы память мою не начали вымарывать черными плашками, так что обойдемся намеками и иносказаниями. Но главное тут не в подробностях произошедшего, а в том, что из всех близких людей у Эстер были только полусумасшедший отец на дешевых понтах и самовлюбленная токсичная мать.

Я помог тем, чем был должен, проводил, а потом встретил из клиники, и этот день до вечера мы провели вместе, у меня дома.

Так начались шесть месяцев безумия, самые счастливые шесть месяцев моей жизни. Я где-то читал, что любишь по-настоящему всего один раз в жизни, просто необязательно первый, и совершенное, чистое доверие и такую же любовь Эстер преподнесла мне искренне, как подарок. Наша память несовершенна, и если мы хотим сохранить в ней самое дорогое, то нужно сжать это в эпизоды и образы, чтобы, извлекая один за другим, вспомнилось все остальное. И вот я поворачиваю свой кристалл и рассматриваю его грани.

Обычно она приходила ко мне по утрам, прогуливая первые уроки, а если получалось, то и весь день: целовала меня в прихожей, стаскивала на ходу джинсы, сбрасывала одежду куда попало, что-то рассказывала, бросалась поперек на кровать, не переставая болтать, а носочки с нее я снимал сам, и они всегда были разного цвета. Иногда я ждал ее, чтобы вместе отправиться на пробежку. Она была спортивной и сильной, и на финишном ускорении мне приходилось даже стараться, чтобы не отставать, но при этом забавно неловкой в быту: все время натыкалась на что-то, наступала в лужи и врезалась в углы. У меня дома она перебила половину посуды, дважды опрокинула лампу на тумбочке у кровати и свернула со стены домофон и, смеясь, называла себя «вредитель с косичкой».

Вот еще грань: тут Эстер танцует мне японские танцы – она любила мангу и аниме, и, как ни смешно сейчас это звучит, я тоже стал их читать и смотреть, и вместо «доброе утро» писал «охаё» и выучил, что «ай шито рю» значит «я люблю тебя». Она называла меня Элиасом, а себя – Чисе, это такие персонажи из одного аниме, и считала, что мы очень на них похожи: я суровый и страшный для всех, кроме нее, а она моя девочка. Я посмотрел вместе с ней совершенно бестолкового «Берсерка», еще и хвалил, чтобы сделать приятно, и подарил очень редкую коллекционную куколку ее любимого персонажа Макима-сан из мультфильма «Человек-бензопила».

Мы редко выходили куда-то: наша связь была тайной, оба осознавали это, да и время приходилось выкраивать – мне от работы, которой не становилось меньше, а Эстер от школы. Она продолжала отлично учиться, могла даже рассчитывать на медаль, но иногда поражала незнанием элементарного: однажды мы говорили о космических перелетах, о том, зачем вообще летать к звездам, и она не вполне уверенно, но как будто бы на всякий случай спросила: «Ведь если космический корабль сядет на звезду, он сгорит?»

Это казалось мне совершенно очаровательным, как и ее непосредственность, и неловкость, и разные носочки, и родинки – три, как будто созвездие, под правым ухом, и одна крупная, высоко на правом бедре.

Мир стал какого-то жемчужного цвета, вот так это ощущалось. И продолжаться долго, конечно же, не могло.

Однажды Эстер заболела и осталась дома. С утра мы созвонились, как всегда делали, когда не встречались, и я слышал, как она капризничает и спорит: «Почему я должна мыться! Мам, где мыло?!» Днем она прислала мне кружочек: сидела в ярких заколочках, с аппетитом ела котлетку, смотрела мультики и шепотом сообщила, что ей уже лучше.

А вечером написала, что рассказала про нас маме.

Фаина своим обостренным чутьем матери, вечно ревнующей к дочери все окружающее пространство, давно понимала, что у Эстер в жизни что-то происходит, и это что-то, скорее всего, роман. Просто так оставить это было нельзя, ибо восхищение и любовь могла получать лишь она, а дочери выдавать оные только дозированно, под контролем и с разрешения, однако до поры не имела достаточно фактуры для разговора: мы были осторожны, и Фаина замечала только невинное вранье да мелкие несостыковки. Но когда Эстер, оставшись на весь день дома, то запиралась в комнате и долго говорила по телефону, то расцветала, отправляя или получив сообщение, терпение лопнуло, и Фаина приступила с расспросами. Надавить на дочь она умела не хуже, чем опытный опер на наркодилера. Шансов у Эстер не было; может быть, выдавая нашу тайну, она в глубине души надеялась на понимание, но ее сообщение о том, что секрета нет больше и мама все знает, стало последним в нашей истории. О том, что творилось после этого у них дома, чего это стоило Эстер и что ей пришлось пережить, я мог только догадываться, но уже на следующий день увидел, что заблокирован во всех мессенджерах и социальных сетях.

Через пару дней меня выдернули к начальству прямо с места происшествия: разгневанный Миша нашел какие-то старые контакты, и его заявлению о моей связи со школьницей дали ускоренный ход. Формально ничего криминального в этом не было: возраст согласия у нас наступает в шестнадцать, Эстер исполнилось семнадцать, а некоторые ОЧЕНЬ УВАЖАЕМЫЕ ЛЮДИ в этом возрасте уже женятся, однако я был не в том звании и положении. Со стороны все это выглядело сомнительным, а сейчас чувствительность на такие истории повышенно болезненная. Ирония в духе времени: мне сошло с рук убийство, но не роман с семнадцатилетней дочерью бывшего друга.

Дело шло к увольнению без выслуги, но неожиданно появилась альтернатива: должность начальника отдела уголовного розыска в знаменитом Метасити. Мою кандидатуру утверждал лично Шеф: единственный раз я видел его во время нашего собеседования и спросил, знает ли он про мою ситуацию и не опасается ли репутационных издержек, принимая меня на работу. Он улыбнулся и ответил, что здесь это не имеет никакого значения. Я честно предупредил, что уволюсь, как только подойдет выслуга лет, и Шеф заверил, что это тоже не проблема. «Сколько вам осталось? Три года? Ну, их еще нужно прожить», – сказал он.

Так я оказался на Острове. Мой кристалл памяти бережно хранится в тайнике, тайник в цитадели, а цитадель укрыта за тройным кольцом стен, обнесенных рвом с крокодилами. Я редко обращаюсь к нему, и единственное, что меня связывает с ним, – это привычка проверять каждый вечер и утро, не исчез ли блок в мессенджерах.

Конец моей истории

– Ничего особенного, – ответил я. – Просто стечение личных и служебных обстоятельств.

– Я бы предположила какую-то драматическую историю любви, – сказала Алина, – и почти наверняка с девушкой, значительно тебя младше. Возможно, она манипулировала тобой, а потом бросила и разбила сердце, или ты пытался, но не смог ее спасти.

И снова этот странный взгляд, любопытный, чуть насмешливый и немного печальный.

– Неплохо для предположения, – ответил я.

– Просто фантазии, не обращай внимания. – Она небрежно махнула рукой. – Что же, какие у нас планы на завтра? Лично я собираюсь вернуться в Демидовку и закончить начатый разговор.

Я уже понял, что спорить тут бесполезно и Алина не успокоится, пока не доберется в Демидовке до того, до чего явно так хочет добраться. Однако без меня ей вряд ли бы это удалось, сколько ни размахивай она разводным ключом, поэтому я предложил компромисс:

– Согласен, но у меня есть встречное предложение: можешь устроить мне личную встречу с Шефом?

– Зачем тебе?

– Поделиться соображениями.

– Почему не хочешь сделать это через Чурилова?

– Это исключено в силу характера соображений.

Алина задумалась.

– Хорошо, – сказала она. – Днем поедем в Демидовку, а вечером, если ты все еще будешь уверен, что это необходимо, вместе отправимся к Шефу.

– Добро.

Мы еще раз чокнулись бокалами, допили и стали собираться. Я предложил Алине ее подвезти, но она отказалась, а потом прикоснулась пару раз к своим большим электронным часам на правой руке.

Я все же дождался, когда за ней приехал внедорожник с логотипом «Метафоры», уселся в свой «Чероки» и поехал домой.

Наступила ночь, и море окутало город туманом. Стало сыро и холодно, и в подъезде моей серой пятиэтажки недалеко от участка тоже было сыро, холодно и пахло котами, а в квартире к промозглому холоду одиночества примешивался запах лежалых вещей и пролитого алкоголя. Я упал на диван в своей служебной однушке, включил телевизор – по местному каналу показывали какое-то старое черно-белое кино, – налил еще виски, но не допил и одетым провалился в непроницаемый сон, похожий на глубокий нокаут, в который Алина отправила Свана.

Через два с половиной часа меня вырвал из цепенящего забытья телефонный звонок. Года четыре назад я легко переносил по несколько бессонных ночей подряд, мог не спать три дня, выехать на задержание, а потом еще писать рапорты и заполнять формуляры, но пустое безделье на Острове сказалось на моей форме, и когда я нашаривал на низком столике перед собой надрывающийся и вибрирующий телефон, то надеялся, что это мне просто снится.

Но нет.

– Гедеон, я между Тринадцатой и Новаторов, пожалуйста, приезжай как можно скорее. – Даже если бы Ингрид обошлась без такой просьбы, я примчался бы скоро, как мог, так отчаянно звучал ее голос.

Адрес уточнять не пришлось: сквозь плотный туманный полог синеву ночи рассвечивали проблесковые огни скорых и полицейских патрульных. Это был самый центр Верфянки, чрево ее трущоб. Я вышел; в тумане отовсюду скрипели по мокрому гравию торопливые шаги множества ног; там, где сверкали огни, темной массой сгущались бесформенные силуэты. Я быстро пошел по дорожке между домами; несмотря на позднее время, почти во всех окнах горел свет. Кто-то, тяжело выдыхая пар, обогнал меня, толкнув плечом, и скрылся в тумане. Я невольно проверил пистолет в поясной кобуре. Слышались голоса: надрывный плач, недовольные крики, чьи-то призывы успокоиться и разойтись. Я прошел еще и уперся в стиснутые плотно спины, так что пришлось проталкиваться, пока не вступил в ярко освещенный автомобильными фарами круг, в котором растерянно стояла Ингрид, а несколько патрульных пытались сдержать угрюмо наседающую толпу.

– Гедеон! – закричала Ингрид, едва не бросившись мне на шею. – Ну наконец-то...

В центре освещенного круга, словно декорация к главному театральному акту, стояла обыкновенная скамейка. Кругом, контрастно выхваченные ярким светом, который и урну превращает в арт-объект, валялись пустые пивные бутылки, а широкие неровные пятна, потеки и брызги алого и темно-красного выглядели работой Джексона Поллока, и даже мертвец, сидевший свесив на грудь голову, смотрелся как элемент инсталляции.

– Кто такой Поллок? – спросила Ингрид.

Она была бледной и тряслась, как в ознобе. Патрульные застыли, расставив руки, сдерживая угрожающе надвигающуюся из тьмы толпу и стараясь не оборачиваться.

– Что случилось?

Толпа голосила, как античный хор.

– Сыночек мой, сыночек!..

– Сколько еще это будет!..

– Вот, смотрите, там еще двое лежат!

– Голова, голова на пике!

– Освободите место происшествия, не мешайте работать!

Еще один мертвец распластался в двух шагах от скамейки: он лежал на животе и как будто пытался уползти от настигающей смерти. Кисть вытянутой руки была отсечена и валялась отдельно, касаясь пальцами окровавленного ошметка скальпа, срезанного с головы. Из кустов безжизненно торчали обутые в огромные кроссовки ноги. Четвертый покойник привалился спиной к тусклому уличному фонарю; кровь из глубокого разреза на горле превратила куртку в заскорузлый багровый фартук.

– Где Света?

Ингрид молча указала мне в сторону детской площадки, что была в нескольких метрах от скамейки. Оттуда неслись плач и причитания: пожилая толстая женщина стояла на коленях над лежащим в песочнице телом, рядом мялся в растерянности участковый, а ее рыданиям антифоном вторили суровые мужские голоса:

– И вчера в бане!..

– И Валерьича с семьей!..

– Вот он, смотри!

– Гедеон! Гедеон! Что происходит?!

Мне показалось, что в толпе мелькнул и исчез Верещагин; вот бармен Гоша – что-то говорит, и машет руками, и злобно косится, стискивая в зубах сигарету. Свету я увидел под железной горкой – она собирала что-то с земли, – а на самой горке лежал обезглавленный труп, свесив вниз руки будто в попытке дотянуться до головы с черно-багровыми провалами вместо глаз, насаженной на пику декоративной решетки.

Санитары в сине-зеленом подошли забрать из песочницы тело, но рыдающая женщина упала на грудь мертвецу. Толпа придвинулась угрожающе. Надо было что-то делать, но за всю свою предыдущую деятельность в городах, где редкая неделя обходилась без насилия и убийств, мне не приходилось успокаивать негодующую толпу, собравшуюся вокруг шести искромсанных трупов своих знакомых и родственников и разогретую до предела событиями прошедших суток. Вдруг в тумане внушительно закрякали спецсигналы, замелькали синие всполохи, и я еще никогда не был так рад появлению Чурилова и его двух бойцов.

– Расходимся! – зычно проорал он. – Ну, расходимся!

И толпа, ворча, как недовольный голодный медведь, расступилась, растворяясь в завесе тумана.

– Ну что, сыщик? Опять в окружении трупов? Есть что доложить?

Мне доложить было нечего, но помогли Света и Ингрид. Все произошло не больше получаса назад, и начиналось, как обычная субботняя ночь на Верфянке: шестеро друзей-работяг присели с пивом на лавочке, чтобы потом стартануть на поиски приключений, но те, похоже, нашли их сами.

– Напали минимум трое, – сказала Света; ее руки в перчатках были перепачканы грязью и кровью, и щека была перепачкана грязью и кровью, и кончики косичек тоже были в крови и грязи. – Я делаю этот вывод, исходя из предварительной оценки орудий, которыми нанесены повреждения: двухлезвийное, длинное, им проткнули насквозь потерпевшего, сидящего на лавке, и нанесли не менее шестнадцати проникающих ранений тому, что лежит в кустах; однолезвийное, тоже удлиненное, что-то вроде мачете, которым зарубили двоих, на дорожке и на детской площадке, причем голову отсекли тоже этим орудием. И одно или два коротких, однолезвийных, которыми были нанесены множественные ранения – всего более двух десятков, подробнее скажу после вскрытия, – другим двум убитым. А еще есть следы...

– Ну хоть что-то! – прорычал Чурилов.

– Да, но... – Света быстро бросила на меня взгляд. Я кивнул.

– Это следы двух пар кроссовок и, предположительно, туфель, они довольно четко отпечатались в гравии и мокрой земле. Нюанс в том, что все они примерно 37-го и 38-го размера.

Проблесковые маяки бесшумно сверкали в туманной тиши.

– Что ж, – сказал Чурилов, – наверное, с убитыми были их девушки, которым удалось убежать.

– Наверняка, – согласился я. – Совершенно согласен.

Над альтернативой не хотелось и думать. То, что вчера начиналось как криминальная разборка, на глазах превращалось в какой-то сверхъестественный гран-гиньоль, и мы играли в нем роль недалеких статистов, туповатых полицейских из фильмов о Фантомасе.

– Что такое гран-гиньоль? – спросила Ингрид.

Я помотал головой, прогоняя наваждение.

– Мы прибыли двадцать минут назад, и я сразу направила два экипажа в направлении Верфи и Второго микрорайона для осуществления перехвата преступников, – продолжала Ингрид. – Эти меры результата не дали, но у нас есть свидетель...

Она указала рукой. Под фонарем в клубах кружащегося тумана стояла бледная девочка лет пятнадцати, с черными, как угольная пыль, волосами, обведенными черным глазами, в черной одежде и с огромным количеством булавок, колец и сережек, серебрившихся на черном фоне, словно искры на антраците.

– Я их видела, – бесстрастным голосом произнесла девочка. – Трех девушек в концертных костюмах. Одна была в шароварах и зеленом топе, другая в желтой куртке и джинсовых шортах, третья в короткой юбке и длинных чулках, она несла на плечах китайскую алебарду, все трое смеялись...

– Гоните ее к черту! – прорычал Чурилов. – Да что тут творится!

– Мы могли бы об этом узнать уже сейчас, если бы вы дали доступ к камерам, – сказал я.

– С камерами каждый может! А без камер ты что сделал?!

Оставалось только сжать зубы.

Я велел Свете организовать транспортировку тел в морг, а самой идти спать: не было никакого смысла в том, чтобы торопиться узнать, алебардой, мечом или китайской саблей перебили выбравшихся выпить пивка хулиганов Верфянки, – это ничего не прояснило бы, не помогло расследованию, не говоря уже о том, что на Острове не было следователя, некому было возбудить дело, и по закону нам следовало бы дождаться соответствующего сотрудника с материка. Ингрид я тоже отправил домой, а потом сам убрался отсюда, по пути к автомобилю прислушиваясь к шепоту и теням в тумане. О том, чтобы завтра утром ехать с Алиной в Демидовку, речи быть не могло: единственное, что имело смысл после резни, которой завершился этот безумный день, – это визит к Шефу. Если, конечно, еще не было поздно. «Мир развалился, и страшней всего, что должен я восстановить его», – подумал я, но опять не смог вспомнить, когда читал «Гамлета» и читал ли его вообще.

Я проснулся с бешено бьющимся сердцем и чувством, что случилось непоправимое. Но нет: на телефоне не оказалось пропущенных звонков и новых сообщений, бледные сумерки туманного утра в окне светились спокойно и ровно, а часы показывали десять утра – мирные десять утра обычного осеннего дня на Острове. Казалось даже, что все может кончиться хорошо.

Когда мой телефон зазвучал песней итальянских партизан, я подумал, что звонит Алина, чтобы договориться о времени встречи, но это был Леонидыч.

– Собирайся мигом! – пропыхтел он.

Остатки сна смахнуло, как паутину.

– Куда? Что случилось?!

– Ты телевизор не смотришь, что ли?

Я схватил пульт. На экране яркая блондинка в синем костюме стояла на Центральной площади и в динамичной манере вещала:

– Большая группа жителей Метасити собралась сегодня с утра у здания Мэрии: горожане встревожены трагическими событиями последних дней, в которых при не выясненных до сих пор обстоятельствах погибли шестнадцать человек! Инициативная группа граждан требует встречи с городским руководством и лично мэром, чтобы получить ответы на вопросы о том, что происходит и почему бездействуют силы правопорядка.

За спиной у ведущей шевелилась толпа. Она чуть отступила, давая оператору сделать общий план, а потом обратилась с вопросом к невысокой полной пожилой женщине в сиреневой куртке:

– Что привело вас сегодня на площадь?

– У моей соседки убили сына, – наклонясь к микрофону, монотонно заговорила женщина. – Мы с ней живем в одном подъезде, я ее сына знаю с детства, а теперь его убили. Я живу здесь уже двадцать лет, мы переехали с мужем, и никогда такого у нас тут не было. Мы пришли спросить, когда это кончится.

Рядом появился высокий мрачный мужчина с длинным костистым лицом и еще одна женщина с кудрявыми лиловыми волосами, которая громко выкрикнула в микрофон:

– Нас никто не защищает! Каждую ночь и каждый день кого-нибудь убивают у нас! И детей, и женщин! Страшно выйти на улицу!

Журналистка изящно вернула себе микрофон, и оператор взял крупный план.

– Что ответит администрация на вопросы граждан? Выйдет ли мэр к людям? Состоится ли диалог? Узнаем сегодня! С вами была Антонина Гроза, новости Метасити!

Я выключил телевизор и бросился одеваться.

Не считая амбара, где обосновался «Последний причал», на Центральной площади стояли самые старые городские постройки, а сама она была единственным архитектурным ансамблем Старого города: трехэтажное здание Мэрии в стиле сталинского ампира, с симпатичной полукруглой колоннадой, к которой вели широкие пологие ступени, и большими двустворчатыми дверями под треугольным фронтоном; слева от Мэрии располагалась двухэтажная Библиотека, выстроенная в том же стиле, с фасадом, украшенным барельефами с изображением книг, колосьев и флагов, а справа находился Дом культуры, где работали кружки по интересам и проводились дискотеки для тех, кому за 50. Площадь была небольшой и в обычные дни, как правило, пустовала, разве что стояли, как и сейчас, две-три машины на парковке рядом с ДК. На ней и несколько десятков человек смотрелись бы внушительной группой, а сейчас здесь собралось по меньшей мере две сотни, и люди продолжали прибывать.

У ступеней Мэрии выстроился неровной шеренгой весь личный состав патрульной службы, а их начальник, представительный, высокий Степанов, что-то внушительно втолковывал окружившим его людям. Патрульные выглядели нервно, и я их понимал: пока ситуация еще сохраняла какое-то равновесие, но, если вдруг полыхнет по-настоящему, они не сдержат людей и даже пытаться не будут – тут все знали друг друга, дети у всех ходили в одну школу, по выходным гуляли в одном Парке и отоваривались в «Летучем Голландце», так что представить, чтобы кто-то из полицейских принялся бить дубинкой людей, вздумай они ломиться в закрытые двери Мэрии, было немыслимо.

Бледно-серое небо над площадью стало темнеть.

Людей становилось все больше: самую активную группу, толпящуюся у ступеней, составляли, вероятно, родные убитых, их близкие, друзья и знакомые. Оттуда неслись возбужденные выкрики и громкие голоса. Вокруг них собирались группами крепкие мужчины в черном и сером, курили, негромко переговаривались, посматривая на патрульных. Большинство собравшихся на площади, очевидно, были с Верфянки и из Демидовки: теперь я совершенно точно разглядел и Верещагина, и Свана, и даже перебинтованная голова Вовы Якоря мелькнула в толпе пару раз – но пришло немало и из Второго микрорайона. Я видел женщин с детьми, прилично одетых мужчин, встревоженно разговаривавших по телефонам, и даже группу старшеклассников, в основном девчонок, которые то горланили что-то, то хохотали, а потом подняли вверх самодельный транспарант с надписью: «К ответу!» Неподалеку от Библиотеки Антонина Гроза продолжала вещать в микрофон, стоя перед оператором и энергично жестикулируя. В толпе ходили двое участковых, очевидно уговаривая разойтись; тут же я заметил Свету и Ингрид.

– Вот что, – сказал я, – Света, займись женщинами с детьми, объясни, что в толпе может быть небезопасно, надо убедить их уйти. Ингрид, попробуй увести школьников, нечего им тут делать.

Они покивали и разошлись. Я подумал о том, что сейчас очень кстати был бы Чурилов с его ребятами – и как странно, что их тут нет. Люди все подходили, на площади собралось уже человек триста. Разговор у ступеней Мэрии превратился в перебранку на повышенных тонах. Толпа начала напирать понемногу, так что Степанов вынужден был отступить на два шага. Я видел, как Света спорит о чем-то с женщиной с коляской, где сидел малыш в ярком комбинезончике, а Ингрид пытается увещевать галдящих наперебой школьников, и в этот момент у меня снова зазвонил телефон.

– Привет, – сказала Алина, – сегодня все в силе?

Крики в передних рядах усилились. Свете все-таки удалось убедить женщину, и теперь они вдвоем медленно уходили с площади.

– Привет, – ответил я, – прости, сегодня ничего не получится, я сейчас на площади...

– Где?!

– На Центральной площади...

– Гедеон! – вдруг закричала Алина. – Уходи оттуда! Немедленно уходи!

Это было уже слишком. За кого она меня принимает?

Я нажал отбой, убрал телефон в карман, и тут огромные двустворчатые двери Мэрии отворились. Голоса в толпе смолкли, стоявшие у лестницы отступили на несколько шагов. Оператор новостей навел камеру на открытые двери. Под колоннаду выступили двое мужчин в черных костюмах. Я решил было, что все-таки подтянулись сотрудники безопасности из Метафоры, но нет: этих я не видел ни разу, они по-другому двигались, иначе стояли, обводя площадь внимательными, цепкими взглядами; под пиджаками у обоих отчетливо выступали контуры плечевой кобуры.

Внутри заныло тягостное предчувствие. На лицо упала холодная капля: кажется, начинался дождь.

– Мэр! – крикнул кто-то в толпе.

– Где мэр? Пусть выходит!

Из темного, как зев пещеры, пространства за раскрытыми воротами Мэрии вдруг выкатилась широкая деревянная платформа, похожая на железнодорожную дрезину. На платформе имелось круглое небольшое сиденье, на котором помещалась корпулентная немолодая женщина со светлыми волосами, уложенными в громоздкую прическу, в сливочного цвета пиджаке с яркой брошью и такого же цвета юбке. У ее ног на платформе стоял большой металлический ящик, из которого тянулась вверх лента с патронами, заправленная в аутентичный пулемет «Максим», установленный перед женщиной на трехногой станине. Это явление было настолько неожиданным, шокирующим и выходящим за пределы всякого ожидания и представления о порядке вещей, что на несколько мгновений все застыло в неподвижности и тишине: площадь, люди, сердцебиение, дождь – все только смотрели, вытаращившись, и Антонина Гроза забыла про микрофон, открыв от удивления рот, и Света, провожающая женщину с коляской, обернулась и замерла, и сама женщина тоже, и потом я заорал, что было сил: «Бегом!!!» – но было поздно.

Пулемет ожил, задергался и ударил по толпе.

Женщина, ухватившись за рукояти гашетки и щурясь в прицел, лупила длинной очередью, медленно поворачивая пулемет, первые пули выкосили шеренгу патрульных, всех восьмерых, не успевших понять, что случилось, полетела вверх окровавленная фуражка с головы у Степанова, толпа стала разбегаться с криками, пули били в затылки и спины, пробивая насквозь, разворачивая на бегу, люди падали друг на друга, женщина в лиловых кудрях остановилась, чтобы помочь подняться упавшей подруге в сиреневой куртке, но кудри окрасились красным, и она повалилась на нее сверху, высокий мужчина встал посередине бегущей толпы, повернулся лицом к пулемету, поднял руки и стал махать ими в стороны и крест-накрест, а потом упал навзничь со снесенной половиной лица, телевизионная камера разлетелась осколками, рядом скорчился оператор, Антонина Гроза, крутанувшись в странном кульбите, в неестественной позе сложилась рядом, ярко-синий костюм был изорван кровавым, Света бежала, закрывая собой женщину с ребенком в коляске, и пуля попала ей в затылок – только косички взметнулись, беспрерывный грохот стрельбы перекрывал какофонию отчаянных криков, люди метались по площади, кто-то попытался укрыться в Библиотеке, но двери оказались закрыты, и тела убитых падали рядом с порогом одно на другое, а пули выбивали щепки из деревянной двери и щербили штукатурные стены.

Внезапно пулемет замолчал. Я был почти оглушен, крики, стоны и плач доносились словно бы из другого мира, почти опустевшая площадь была усеяна скорчившимися, вытянувшимися неподвижно, ползущими в луже крови людьми, кто-то смог убежать, но прошло всего несколько секунд, хотя казалось, что вечность, и кто-то еще бежал, двигаясь, как в замедленной съемке, кто-то стучался в двери ДК, а Ингрид стояла, оцепенев, рядом со школьниками, которые тоже застыли, как олень в свете фар.

– За машины! – крикнул ей я. – Уводи за машины!

Ингрид вздрогнула, схватила за руку тоненькую девочку, с длинными белыми волосами, в короткой клетчатой юбке и черных гетрах, и бросилась в сторону припаркованных автомобилей, увлекая за собой остальных. Пулеметчица что-то пронзительно закричала и повернула оружие на турели. Из высокой прически у нее вывалился и упал на глаза клок волос. Я выхватил пистолет, прицелился в ее пергидрольную «бабетту» и трижды выстрелил. С такого расстояния я не промахивался, но все три пули не просто прошли мимо, а невероятным образом улетели на метр в сторону, изрешетив стену рядом с открытыми дверями. Один из людей в черном костюме мгновенно открыл ответный огонь; я чертыхнулся, упал, чудом увернувшись от пуль, и отполз к колесу белого «Понтиака». Снова ударили пулеметные очереди, Ингрид и девочка с белыми волосами успели нырнуть за старинный бежевый «Мерседес», долговязый тощий мальчишка с копной густых кудрявых волос неловко взмахнул руками и вытянулся на асфальте, девочка в очках, визжа, корчилась рядом с ним, зажимая руками рану на животе, загремели пули, пробивая автомобильный металл, со звоном рассыпались стекла, пулеметчица перевела прицел чуть пониже, добивая раненых и тех, кто старался укрыться за трупами, и тут я увидел, что еще одна девочка так и стоит рядом с машинами. Она была высокой, с длинными, чуть вьющимися каштановыми волосами и большими голубыми глазами, и мне показалось, что это Эстер, да, совершенно точно она; я выскочил из-за машины и бросился к ней, заметив боковым зрением, как в нашу сторону поворачивается грохочущий и изрыгающий пламя ствол пулемета, голубые глаза, широко распахнувшись, смотрели в упор, я схватил ее в охапку, закрыл собой и повалил наземь, успев до того, как...

Эпизод 2

Эффективный менеджер

Я открыл правый глаз.

Не могу сказать, что мне далось это с легкостью, ну да ладно, пустое.

Мир вокруг был размытым и светлым; я пошарил рукой по столику у кровати, едва не опрокинув бокал с остатками белого вина, нашел смартфон и поднес экран к носу: на часах 11:37, прекрасное начало субботнего дня. Я зажмурился, с удовольствием вытянул ноги под прохладным одеялом и замер в блаженной неподвижности. Планов не было, меня никто не ждал, да и я не ждал от этого дня ничего, ни плохого, ни доброго, так что можно было еще лежать так сколько угодно, в невесомости полудремы. Я провалялся еще с полчаса, пока не был вынужден все же подняться по причинам физиологического свойства и, так и не открыв до конца глаза, прошлепал босыми ногами из спальни в сортир.

В квартире было тихо, просторно и чисто; в кухню-гостиную из трех больших окон лился золотистый рассеянный свет осеннего дня. Тяжелые темно-зеленые кроны деревьев лишь местами тронули благородная медь и багрянец: 13 октября осень на Острове еще только начинается, и до самого декабря теперь станут тянуться недвижные бледные дни и туманные ночи. Заросли рябин были усеяны россыпями ярко-красного. Под деревьями, в небольшом уютном дворе, вокруг маленького фонтана, в черной чаше воды которого плавали редкие желтые листья, уютно устроились лавочки; на другой стороне двора стоял трехэтажный опрятный дом, такой же, как мой, только не ярко-сиреневого, а пастельно-розового цвета. Собственно, все жилые кварталы Нового города состоят из таких вот ухоженных трехэтажных домов веселой раскраски, очень простых, но чуть стилизованных под европейскую классику, с оммажами старому Амстердаму или Брюсселю. Рассказывали, что для проектирования Нового города Шеф пригласил какого-то архитектора с мировым именем – я, впрочем, это имя забыл, но в сам факт верилось. Помню, как был очарован этими домиками, когда приехал сюда год назад. Теперь они раздражали, как, впрочем, и все остальное.

Вчерашний вечер оставался смутным; я не помнил, как отправился спать, – ничего особенного в том не было и тоже уже стало рутиной. Я открыл холодильник: оказалось, что вечером я не только выпил свои обычные две бутылки вина, но и успел открыть третью, что объясняло чуть большее, чем всегда, утреннее недомогание. У меня не бывает классического похмелья с головной болью, тошнотой и обещаниями больше не пить – это для дилетантов; джентльмен ощущает лишь легкую апатию и туман в голове, то есть пребывает в состоянии, обыкновенном для всякого приличного человека. К тому же от подобного имелось средство: бокал восхитительно холодного совиньон блан, который я с наслаждением выпил залпом – глаза моментально открылись, и в голове прояснилось. Я немного подумал и решил отложить второй бокал до завтрака. В этот момент булькнуло уведомление на смартфоне, которое я благополучно проигнорировал, и после некоторых колебаний отправился в душ. Второй раз короткий сигнал раздался, когда я, стоя голым на кухне, налил себе второй бокал и складывал на тарелку сыр и оливки – странно, ибо спама на Острове не водилось, банковских извещений я не ожидал, а по работе в субботний полдень меня не беспокоили никогда. Но все бывает впервые: едва я устроился с вином и закусками, как телефон разразился рингтоном – звонила Ингрид, моя ассистентка. Мне сразу стало тревожно – я всегда тревожусь, когда нарушается привычный ход вещей, ибо ничего хорошего такие нарушения не предвещают.

– Матвей Александрович, доброе утро! – Умница Ингрид прекрасно знала, что после полудня день мой едва начинается. – Простите, что беспокою в выходной, но не могли бы вы подъехать в офис?

– Привет, – я встревожился еще больше, – а что случилось?

– Мне позвонила Майя из центрального офиса, сказала, что к нам приедет какой-то консультант и что вы должны обязательно лично с ним встретиться. Говорит, что это распоряжение Шефа... в смысле Станислава Олеговича.

– Разумеется, я смогу, – ответил я. – Когда?

– Вот прямо сейчас, – у Ингрид фоном шумела в душе вода, – я тоже собираюсь, буду в офисе минут через пятнадцать.

Я положил трубку, с сожалением посмотрел на бутылку, убрал ее обратно в холодильник и стал собираться, одновременно раздумывая, что может означать внезапный вызов в офис в субботу для встречи с загадочным консультантом, да еще и прибывшим от Шефа.

Всегда предполагай худшее, и никогда не будешь разочарован – принцип, которому я всю жизнь следую неукоснительно, а потому сразу же предположил, что меня наконец увольняют. Способ известный: появляется некто, кого тебе представляют как консультанта или коллегу, который будет работать на аналогичной должности в каком-нибудь мифическом филиале, и просят ввести в курс всех дел, а потом, когда ты, по сути, сам подготовил себе преемника, – раз! – компенсация и предложение уйти одним днем. Мысль об этом вызывала у меня некоторую досаду потому только, что можно было бы расстаться со мной как-то иначе, но в целом облегчения было больше, а еще понимания: я уже и сам давно утратил представление о том, зачем сижу тут на должности генерального директора производственной площадки Метафоры, да еще и за такие деньги, поэтому неудивительно, что в конце концов об этом задумался и работодатель. Но под какие задачи в таком случае берут нового человека?..

Второе предположение было тревожным чуть менее: возможно, неожиданный визит связан с той делегацией, которая накануне явилась на Остров. Вчера я так же в начале первого часа дня выходил на работу – манеру являться к началу рабочего дня я давно оставил за бессмысленностью, – стоял, ждал водителя, вдыхая прохладный осенний воздух с нотками соли и йода, посмотрел на противоположную сторону улицы – и подумал, что все же допился. По пустынному тротуару, со стороны Гавани, медленно вели ослепительно белую лошадь с длинной гривой, а следом двух вороных коней с лоснящейся черной шерстью. В неподвижном рассеянном свете скрытого дымкой холодного солнца размеренно стучали подковы. Потом лошади свернули и так же медленно пошли по улице, ведущей к центральному офису Метафоры, похожему на фантастический замок, возвышающийся над городом: угловатые корпуса, встроенные в скальное основание, над которыми нависал огромный диск с зеркальными панорамными окнами – говорили, что за ними располагается кабинет и апартаменты самого Шефа, – зрелище впечатляющее, словно космический корабль пришельцев оказался вмурован в каменные отвесные стены. Позади и над ним вверх тянулись зеленовато-серые выветренные скалы, на вершине одной из которых днем и ночью сквозь туман мерцал красный огонек решетчатой башни западной вышки. Лошади скрылись за поворотом, а потом в ту же сторону проехал микроавтобус с глухой тонировкой и два черных корпоративных джипа.

В офисе я узнал, что в Метафору прибыла какая-то загадочная делегация, и все строили разной степени достоверности предположения, кто это и зачем. В основном сходились на том, что это инвесторы, а может быть, и покупатели. Я в этих дискуссиях не участвовал, чтобы лишний раз не раздражаться, но для себя решил, что версия инвесторов выглядит довольно сомнительно: во-первых, гостей катали по всему Старому городу, заезжали даже в Демидовку, но никто не заглянул к нам на производство – очень странно обсуждать инвестиции или покупку, разъезжая между хрущевок и полумертвых Верфей, но не посетить при этом один из главных активов компании. А во-вторых, вы когда-нибудь видели, чтобы кто-то приезжал на переговоры, прихватив с собой лошадей? Вот и я нет. Впрочем, у богатых могут быть и причуды.

Я подумал, не надеть ли ради приезжего консультанта костюм, но решил, для субботнего дня вполне подойдет business casual, поэтому надел классические темные джинсы, рубашку, пиджак, набросил пальто и вышел на улицу. В субботу у корпоративного водителя был выходной, и я вызвал такси. Можно было бы пойти пешком через Парк, от моего дома до офиса чуть больше пяти километров, но я тут же отогнал эту мысль. Помню, как в первые свои недели на Острове я хотел так ходить на работу и обратно, но потом пришли ледяные дожди и зимние ветры, и от этой затеи я отказался. Впрочем, свои ежедневные шесть тысяч шагов я там выхаживаю и стараюсь не пропускать ни дня: я привык быть в хорошей форме, не прилагая к этому особых усилий, просто повезло с конституцией, а недавно заметил, что начал полнеть – то ли от пьянства, то ли от переизбытка кортизола, то ли возраст стал сказываться, или от всего вместе, но допустить такого я не мог. Не хватало еще растолстеть. Да и для психического здоровья полезно.

На улицах было пустынно; только прошла по другой стороне женщина в красном берете с тремя белыми шпицами на поводках, да пробежал мимо, едва заметно кивнув, мужчина в спортивном костюме и больших наушниках поверх шерстяной шапочки. Минут через пять рядом со мной остановилась древняя угловатая черная «Волга» с аутентичными «шашечками» на крыше. Вообще, когда я ехал сюда, то, зная имидж Метасити, ожидал беспилотных такси, ну, или с каким-нибудь андроидом за рулем. По Новому городу действительно разъезжали несколько ярко-желтых электромобилей с опрятными молчаливыми водителями и пара салатового цвета маленьких электробусов, стилизованных под старые «Фольксвагены», на которых в 60-е по пляжам Флориды и Калифорнии катались хиппи. Но производственная площадка располагалась в Старом городе, и на вызов приезжали такие вот раритеты, а вместо андроида в этой машине за рулем сидел таксист Валера. За год я успел выучить почти всех шоферов такси, а заодно прочувствовать особенности провинциального этикета, согласно которому они обижались, если ты садился назад, а не рядом, и трепались без умолку, даже если демонстративно смотреть в телефон. Спасали только малые расстояния. Валеру я знал и был готов всю дорогу до офиса слушать его мизогинистские тейки, типа «баб надо... (мне не произнести это слово, но вы поняли)» или «баба должна помнить, кто ее (опять это слово!) и кормит», а также сакраментальное «бей бабу молотом, будет баба золото» (тут все в порядке, тут все можно, да).

Однако сегодня Валера был настроен на конспирологию.

– Вот дела делаются, да? – Он задумчиво почесал сальные волосы длинным ногтем мизинца, на котором блестела золотая печатка. – Говорят, в Демидовке снова этого старца видели, который пророчествует, так вот он сказал, что на днях нас при помощи вышек станут облучать так, чтобы в зомби превратить, потому и делегация эта приехала, наблюдать за экспериментом. И никто даже не поймет ничего, что случилось. А ее убили, потому что она все узнала и хотела людей предупредить. Вот в такое время живем!

Я понятия не имел, про какое убийство вещает Валера, и полагал, что это тоже какие-то мракобесные бредни, но оказалось, что нет. Моя Ингрид встретила меня в просторном холле, сразу за входными прозрачными дверями и турникетами, и с ходу спросила:

– Вы уже знаете? Ужас какой, правда?

Я не знал, и, пока мы шли к лифтам, а потом поднимались на пятый этаж, Ингрид рассказала мне главную новость дня, отодвинувшую на второй план даже загадочных визитеров Метафоры: сегодня утром убитыми были найдены глава Старгородского сельского поселения, Голландцева Тамара Васильевна, и ее муж.

– Его в доме нашли, а ее у себя в кабинете, обоих из ружья застрелили, – говорила Ингрид, отстукивая ритм каблуками по плиткам. – Хорошо еще, что у них дети взрослые и никого больше дома не было. И что, спрашивается, она забыла на работе утром в субботу?

«Возможно, то же, что и мы», – подумал я. Событие, конечно, было кошмарным и выходящим за все вероятные рамки для Метасити, где самыми серьезными происшествиями были не такие уж частые драки по пятницам где-нибудь на Верфянке. Внутри кольнуло каким-то неприятным предчувствием. Слишком много для пары дней: делегация, консультант, а теперь еще и убийство.

– Она ждет вас в переговорной, – сказала Ингрид, когда мы вышли из лифта.

– Она?..

– Да, это женщина. Я вам понадоблюсь?

– Нет, я поговорю с ней один.

– Хорошо, тогда я буду у себя. Если что, зовите. Удачи!

Ингрид улыбнулась, повернулась, тряхнув светлыми волосами, и, печатая шаг каблуками, пошла по коридору. Она была высокой, стройной, длинноногой, и серая юбка идеально сидела на круглой заднице. Я посмотрел, вздохнул и отвернулся. При других обстоятельствах я не оставил бы Ингрид ни одного шанса. У меня есть особенность, черта характера: если я работаю с женщинами, мне очень важно ощутить между нами не только деловую, но и чувственную связь, поэтому не раз и не два некоторые из моих коллег и сотрудниц поддавались силе моего обаяния – скажу, не хвалясь, я умею произвести впечатление. Однако нет ничего пошлее, чем роман с секретаршей, хуже только клеиться к официанткам и стюардессам, а я всегда считал пошлость своим главным врагом, поэтому с Ингрид мы остановились на легком флирте, получая удовольствие от окрашенной эротизмом ролевой игры в начальника и подчиненную.

Ну и славно.

В переговорной меня ждали.

Консультантом оказалась женщина лет тридцати пяти, невысокая, с золотистыми волосами до плеч, зелеными глазами и правильными, чуть холодными чертами лица. На столе перед ней стояла чашка кофе и стакан воды. Когда я вошел, она подняла взгляд, улыбнулась и встала:

– Добрый день! Я Алина Назарова, рада встрече!

Она смотрела на меня со странным любопытством, как на явление, о котором много слышала, а теперь узрела воочию.

– Здравствуйте, я Матвей, взаимно!

Я чуть пожал ее протянутую маленькую, но сильную руку, и в этот момент у меня возникло ощущение – нет, уверенность, что мы совершенно точно уже где-то встречались. Вот эти глаза, и взгляд, и рукопожатие – но где и когда? В голове начали мелькать варианты: были коллегами? она работала в одном из маркетинговых агентств, с которыми я сотрудничал? Впрочем, это странное чувство узнавания прошло так же внезапно, как появилось, и я решил, что моя новая знакомая просто напоминает актрису из какого-то сериала. Одета она была со сдержанной элегантностью, в серый брючный костюм, светлую блузку и туфли на низком каблуке, но меня эта мнимая простота в заблуждение не ввела: на стуле рядом с ней я заметил сумочку Hermès Constance аристократично кирпичного цвета, а на запястье левой руки блестели Cartier Tank Française в желтом золоте, так что консультантом Алина Назарова была каким надо, и со статусом у нее все было в порядке. Собственно, учитывая, что она явилась лично от Шефа, иначе и быть не могло.

Мы уселись, старательно улыбаясь друг другу, и некоторое время молчали.

– Что же, Матвей, давайте начнем с главного, то есть с вас, – заговорила Алина. – Расскажите, пожалуйста, о себе: где работали раньше, как оказались на Острове, чем теперь занимаетесь здесь, какие планы?

На преемника это похоже не было – мы тогда сразу пошли бы ко мне в кабинет разбираться в процессах, – больше смахивало на интервью по время управленческого аудита или на оценку персонала. Похоже, Алина Назарова была консультантом по организационной культуре – ну и хорошо, мы всякое повидали.

– До Метафоры я пять лет работал директором по развитию северо-западного дивизиона одного из крупнейших телекоммуникационных холдингов страны, – бодро начал я, – занимался разработкой и продвижением на рынок новых высокотехнологичных продуктов, исследованием перспективных направлений развития сегмента В2В, в основном в сфере интеграции новых программных разработок и ретрансляционных решений. В состав моей дирекции входили департаменты маркетинга и R&D; за пять лет под моим руководством было создано и запущено более пятнадцати комплексных инновационных продуктов, десять из которых реализованы за пределами региона в федеральном масштабе.

Собственно, все это я мог оттарабанить, не приходя в сознание, хоть сонным, хоть вусмерть пьяным. За десятилетия продажи себя на рынке труда такие речевки отскакивают от зубов быстрее, чем мозг успевает их зафиксировать. Нечто подобное я исполнил и на первом онлайн-собеседовании с HRD Метафоры, немолодой дамой в очках, бусах, с короткой стрижкой по моде 90-х и волосами, уложенными лаком, которой более подходило определение «кадровичка», чем какой-то современный «эйчар». Но тогда мне куда проще было ответить на вопрос о том, чего я хочу от работы в Метафоре, почему стремлюсь уехать из мегаполиса на Остров, а главное, не нужно было рассказывать о своих результатах и впечатлениях по итогу прошедшего года. Я всю жизнь проработал в бизнесе, и врать было не привыкать, но у консультанта Алины Назаровой был очень внимательный взгляд зеленых глаз, она производила впечатление человека, кое-что в этой жизни повидавшего, и поэтому я приостановился, наверное, на полторы секунды, чтобы немного отфильтровать дальнейшую речь.

Дело в том, что рассказывать, собственно, было почти нечего, а прочее явно не подошло бы для самопрезентации консультанту, отправленному владельцем компании меня оценить.

Чуть больше года назад я принял решение уйти с текущего места работы и искал себе что-то максимально удаленное от города, где прожил всю жизнь, и вообще от самой прошлой жизни, от всего, что с ней было связано, – хоть учителем на Крайнем Севере, была и такая мысль. Этому существовали причины. Думаю, что они есть у всех, кто приезжает на Остров. Впрочем, на радикальные меры идти не пришлось: на «хаха» я увидел вакансию генерального директора ООО «Производственное предприятие „Метафора“», «дочки» той самой Метафоры, на том самом Острове и под началом того самого Шефа, о котором слышал каждый, кто имеет хоть какое-то отношение к бизнесу, да и не только. Предполагалось управление подразделением самой передовой технологической компании страны, переезд за тысячу километров на уединенный Остров в северном море, корпоративная квартира, служебный автомобиль и оклад выше рынка, плюс бонусы. Все вместе выглядело идеально. Я чуть отредактировал резюме и откликнулся, особо не рассчитывая на успех, но уже через два дня со мной связалась молоденькая девушка – кажется, ее звали Светланой, но неважно, – которая представилась сотрудницей HR-департамента Метафоры и пригласила пройти первый этап собеседования онлайн. Я вцепился в возможность, без труда прошел HRD с лакированными волосами, как опытный хоккеист-нападающий проходит зазевавшегося защитника, и получил приглашение лично встретиться с Шефом.

Тогда я видел его в первый и последний раз.

Странно, но воспоминания о том первом визите на Остров у меня остались размытыми: помню соленые брызги, порывистый ветер в лицо, как подбрасывало баркас на волнах, Гавань – длинная каменная полоса белого волнореза, вдающаяся далеко в море, с решетчатой южной вышкой на самом конце, и огромные красные буквы на крыше Отеля «МЕТАСИТИ – ЗДЕСЬ СБЫВАЮТСЯ МЕЧТЫ!»

Меня встретила у причала очаровательная барышня восточной внешности, проводила к внушительному, как броневик, черному внедорожнику с корпоративным лого на бортах, и вот – я отправился на встречу с Шефом. Центральный офис Метафоры производил колоссальное впечатление: было туманное утро, и из дымки сначала появилась стена высотой с трехэтажный дом. Она чуть изгибалась внутрь и тянулась на два километра от одного обрывистого скалистого берега до другого: Остров похож очертаниями на раздутую, лежащую набоку запятую или задравшего хвост округлого кашалота, какими их рисуют в детских книжках, и Метафора находится в самой западной части Острова, как раз на этом «хвосте», который, сужаясь, заканчивается шипами скал Рунного мыса. Медленно раздвинулись створки ворот, как будто бы расступилась сама стена, машина въехала внутрь, справа и слева потянулись приземистые белые корпуса, и тут из тумана над нами выступил тот самый исполинский диск, высотой не менее чем в пять этажей, сверкающий блестящими от туманной росы коричнево-зеркальными панорамными окнами. Наверное, что-то такое отразилось у меня на лице, как ни старался я держать индифферентный вид, и моя сопровождающая понимающе улыбнулась. Прямо в скале обнаружились прозрачные широкие двери, за ними холл и лифты. Коридоры, которыми мы шли, были совершенно пустынны, и, кроме моей сопровождающей, я не видел ни одного человека. Шеф ждал в переговорной, окно которой выходило на город. Он произвел впечатление: лет на десять старше меня, но в отличной форме, худой, с удлиненными густыми волосами, в которых серебрилась эффектная седина, очки в тонкой серебристой оправе, и весь в черном – замшевые лоферы, костюм свободного кроя и футболка под пиджаком. Разговор был недолгим: он спросил, чем меня заинтересовало их предложение; это был не тот случай, чтобы надувать щеки и врать, а потому я честно ответил, что личные причины побудили меня искать удаленного места, а еще – и это тоже совершенно искренне, – что мне будет интересно посотрудничать с компанией, работающей на переднем крае высоких информационных технологий.

– У нас на Острове вообще очень много интересного, – усмехнулся Шеф, и я так и не понимаю до сих пор почему.

Ибо ничего, решительно ничего интересного меня тут не ждало.

Когда я приехал на Остров, мне представлялся некий кампус, какие есть в «Гугле» или в какой-нибудь экстремистской террористической компании, где живут и работают над меняющими реальность, прорывными проектами увлеченные, интересные люди. Я думал про митапы, дейли стендапы, итеративный подход, скрам, спринты и фреймворки, представлял, как улучшаю велосити и вместе с командой провожу спринт-ревью для Шефа. Вместо этого меня ожидало нечто другое.

Во-первых, все разработки велись в центральном офисе, так что сразу выяснилось, что никаких бэклогов продукта с командой мне составлять не придется. Во-вторых, коммерческой деятельности в привычном мне смысле слова ООО «Производственное предприятие „Метафора“» не вело: это было типичное формальное юридическое лицо, созданное из административно-финансовых соображений. Все функции заключались в следующем: организовать доставку комплектующих из Порта на склад, распределить их по технологическим линиям и цехам и организовать производство. После этого готовая продукция продавалась головной компании по полной себестоимости через копейку, по документам перемещалась со склада на склад, после чего отправлялась обратно в Порт для доставки заказчикам. Конкурентной борьбы и агрессивного продвижения не было и быть не могло: единственным клиентом и заказчиком была сама Метафора – соответственно, маркетинг, HR, а также PR находились в структуре главного офиса. Мне оставалось командовать директором по производству и директором по логистике, которые, впрочем, в командах моих не нуждались и совершенно спокойно занимались своей рутиной. Их звали Илья и Антон, и я сразу прозвал их про себя Бобчинским и Добчинским: оба примерно моих лет, плотные, невысокие, с коротко стриженными редеющими волосами, пухлыми физиономиями и с золотыми обручальными кольцами, влипшими в полные пальцы. Оба приехали сюда с семьями, и оставалось только гадать, что их на это подвигло. Кроме них, была финансовый директор Ирина Леонидовна, нуждавшаяся в моем руководстве еще менее, походившая внешне на какую-то беззлобную ведьму из мультфильмов Миядзаки и время от времени оживлявшая скуку наших унылых совещаний неожиданными одесскими эскападами, типа: «Что ж вы молчите, как во льду!», или «Нам в лаптях за вашим мотоциклом не угнаться!» Иногда она затевала на ровном месте какие-нибудь безобидные свары, и тогда мы с ней переглядывались понимающе – ей тоже было смертельно скучно. В итоге вся моя деятельность свелась к визированию документов в ЭДО и проведению два раза в неделю однообразных, ничего не значащих совещаний: в понедельник – для обсуждения планов на неделю, а в пятницу – чтобы принять отчет об их точном исполнении. Я не считаю себя каким-то особенно совестливым человеком, но это настолько не соответствовало огромному кабинету с видом на море, корпоративному водителю, прекрасной евродвушке в Новом городе и зарплате, за которую мои коллеги на материке рвут себе и другим все, что рвется, что мне было неловко. «Метасити – здесь сбываются мечты!» Возможно, для кого-то сидеть без дела и зарабатывать сумасшедшие деньги – мечта, но не для меня.

Безделье тяготило. Я пытался уговорить себя, что это и есть та пауза, то время для рефлексии в уединении, к которому я так стремился, но только тосковал еще больше. Уединенность и малость Острова, которые сначала показались такими очаровательными, начали раздражать: лица примелькались и опостылели, места, куда можно было пойти, исчислялись пальцами на одной руке; вдобавок, сдуру и от нечего делать, я позволил себе пару любовных историй, которые оказалось очень сложно закончить, а скрыться от своих бывших и нынешних пассий на Острове можно разве что только в лесах, где-нибудь у руин той старой церкви, о которой тут рассказывают разные небылицы.

Наверное, если бы я был писателем или художником, то смог бы занять себя творчеством, но я не был ни тем, ни другим, а потому начал пить. Я довольно быстро вышел на две бутылки за вечер и проводил время, перелистывая сохраненные переписки, пересматривая фото и видео, чтобы еще больше себя растравить, разбередить старые раны, словно пытаясь напомнить, зачем и почему я тут оказался. Все заканчивалось долгим и вдумчивым просмотром порно, после чего, опустошив вторую бутылку, я рушился спать, а утром все начиналось сначала.

Порой я казался себе призраком в своей пустой, молчаливой квартире, которая никому не принадлежит и медленно дрейфует во времени, как ветшающий, брошенный командой корабль, и всерьез опасался, что, войдя в спальню, увижу на кровати свое неподвижное, тронутое тлением тело.

– За год нам удалось провести реинжиниринг основных бизнес-процессов и повысить эффективность взаимодействия подразделений, одновременно оптимизировав непроизводственные издержки, – сказал я Алине. – Конечно, еще над многим тут предстоит поработать, но в планах на будущий год у меня постепенный переход к управлению по аджайл, а возможно, и внедрение «бирюзовых» элементов корпоративной культуры.

Некоторое время я разглагольствовал в этом духе, так что даже становилось немного стыдно, и посматривал на Алину. Она ничего не записывала, только слушала, как мне показалось, все более рассеянно, иногда чуть кивая, а потом вдруг сказала:

– Давайте сходим куда-нибудь пообедать? Я не успела позавтракать сегодня и от ланча бы не отказалась.

Я удивился, но нет проблем, ланч так ланч.

От предложения вызвать такси Алина отказалась и пожелала прогуляться пешком. Я гадал, что это значит, но, разумеется, согласился.

Снаружи был тихий осенний день, окутанный легкой задумчивой дымкой, прохладой и запахами моря. Мы немного прошли по проспекту, ведущему к моему офису, а потом свернули в Парк. Я думал, что мы отправимся в «Соль и перец», самый дорогой и приличный ресторан, расположенный в Отеле: одного из самых известных шеф-поваров мира туда выписал сами понимаете кто, – но Алина сказала:

– Нет, я хочу что-нибудь в Старом городе. Где у вас тут обедают?

Вариантов было немного: демократичный фудкорт в «Летучем Голландце», куда вести женщину с Hermès Constance было немыслимо – я и сам там не ел ни разу; в «Светлячок и реторта» идти рановато, так что оставался «Прибой», довольно неплохой ресторан на городской набережной, именуемой Променад: там по воскресеньям прогуливались семьи с детьми, а потом шли в «Прибой» на бранч.

– Отлично, – сказала Алина, – «Прибой» подойдет.

– Но идти придется довольно долго, – предупредил я.

– Ничего, – улыбнулась Алина, – я люблю пешие прогулки, и у меня удобная обувь.

Парк роскошным зеленым ковром покрывал Остров от северного до южного берега, отделяя Новый и Старый город, и двухполосная прямая дорога, идущая с запада на восток от Отеля до Мэрии, разделяла его на две части, северную и южную. Парком можно было гордиться ничуть не менее, чем технологическими инновациями и заново отстроенным городом: тридцать лет назад на его месте были только замусоренные каменистые пустыри, а сейчас в густой тени роскошных тополей, кленов, осин и рябины в разные стороны протянулись гравийные дорожки для приятных прогулок. Я исходил его вдоль и поперек; человеку новому он представлялся очаровательным, но мне опостылел, как и всё здесь. Алина же гуляла с видимым удовольствием; я вздыхал и рассказывал:

– Вот стадион, тут тренируется мальчишеская школьная футбольная команда, а девочки играют в крикет.

Алина с любопытством посмотрела на опрятные светлые стены:

– Крикет? Как необычно.

Я пожал плечами:

– Спорт как спорт. У нас и группа чирлидеров имеется, их тренирует наш школьный физрук. Еще тут можно заниматься легкой атлетикой, а каждое второе воскресенье месяца играют в футбол команды Верфей и нашего производства. На игру сходить можно, но после нее по парку лучше не прогуливаться.

Несмотря на субботу, людей в Парке почему-то было немного, и сейчас он казался мне одиноким, готовым к разлуке и смерти. Мы миновали живописный искусственный пруд с деревянными мостками и яркими кувшинками, дошли до шоссе, пересекли его по пешеходному мосту и оказались в южной части Парка. Тропинка, уютно петляющая между кустов с капельками влаги на листьях, вывела нас к аттракционам: карусель с лошадками, призовой тир и павильон с зеркальным лабиринтом стояли вокруг небольшой площадки, в центре которой возвышалось огромное колесо обозрения. В тире, под стендом с мягкими игрушками, дремал, сложив руки, усатый служитель; на вращающейся под восьмибитную музыку карусели сидели несколько малышей, держась за гривы карусельных лошадок; рядом молча стояли родители и смотрели в смартфоны. Колесо медленно поворачивалось на фоне туманного, серого неба; все гондолы были пусты, и только в одной сидел кто-то, усталый и сгорбленный, держа меж колен продолговатый предмет, похожий на чехол с удочками.

От парка к набережной вели деревянные мостки; ветер нанес на них скрипучий песок и редкие сухие листья. Сама набережная тоже была деревянной: каменный берег тут полого уходил вниз, и деревянный настил возвышался над ним, укрепленный на толстых столбах. У перил самозабвенно целовалась пара; я вздохнул. Морской бриз налетел чуть сильнее и взметнул золотистые волосы Алины; она отвернулась, прижав их рукой, и я вдруг подумал, что она очень красива.

В «Прибое» тоже было немноголюдно; из музыкального аппарата доносилось какое-то струнное ретро. Мы сели на клеенчатых красных диванчиках рядом с широкими окнами, за которыми до самого скрытого туманом далекого горизонта тянулось покрытое легкой рябью серое, бесконечное, равнодушное море. К нам подошла официантка Алла, симпатичная разбитная блондинка с пухлыми губами и голубым томным взглядом; когда-то она пыталась со мной флиртовать, но вы же помните мои правила насчет официанток и стюардесс? – поэтому мне казалось, что с тех пор она меня недолюбливает. Алла налила нам кофе из пузатого прозрачного кофейника и принесла меню. Алина взяла себе местный фирменный бургер; выбор был превосходный, хотя я почему-то думал, что она возьмет что-то более женственное, типа форели или дорадо. Я тоже заказал бургер; уже очень хотелось выпить, но Алина взяла колу, и мне тоже пришлось ограничиться ею.

Некоторое время мы сидели в молчании, жевали великолепные бургеры с двойными котлетами, карамельным луком и соленым огурчиком и смотрели на море. Алина как будто и не собиралась заводить разговор, и я, чтобы занять тишину, стал рассказывать ей про Остров.

– Тенерифе называют Островом Вечной Весны из-за особенностей местного климата; а у нас – Остров Вечной Осени. Тут всегда как будто начало октября: промозглая прохлада, безветрие и туман. У нас не бывает ни жаркого лета, ни слишком морозной зимы, снега мало, и он редок, листья с деревьев падают лишь к декабрю, так что иногда невозможно понять, весна сейчас, зима или осень. И сильных штормов не случается тоже; говорят, это сочетание разных факторов, ветров, течений и геологии.

– Остров Вечной Осени, – задумчиво повторила Алина.

– Да, – подтвердил я.

И рассказал, что много веков назад Большой Совиный остров имел дурную славу: тут жил былинный колдун Демид, и считалось, что он наложил на остров заклятие – те, кто приходил сюда, обратно не возвращались.

– Как на острове у Цирцеи или Калипсо, – заметила Алина.

– Скорее, как в стране лотофагов: они вкушали запретное и забывали себя. Говорят, что название нашей Демидовки происходит как раз от имени того самого колдуна, а сам он до сих пор прячется где-то в пещерах под Островом.

Алина усмехнулась, стянула перчатки для бургера и сказала:

– У меня несколько вопросов.

Я сразу собрался; странно, но вопросы касались в основном логистики: как построено внешнее морское сообщение, каким транспортом оно осуществляется, по какому графику приходят и уходят грузовые корабли и прочее. Я предложил даже вызвать Добчинского, в смысле Антона, который гораздо более меня был в теме морских перевозок, злорадно обрадовавшись возможности выдернуть его в выходной, но Алина ответила, что это лишнее. Тогда я сам рассказал ей, как мог, что суда снабжения приходят в Порт на северной стороне Острова, что курсируют они только по будним дням, а с вечера пятницы и до утра понедельника никогда ни одно судно, исключая очень редких гостей Шефа, на Остров не приходило. Алина внимательно выслушала; мы опять посидели молча, а потом она посмотрела на часы – не на золотые Cartier, а на другие, на правой руке, которые я не сразу заметил, довольно крупные, круглые, похожие на Tag Heuer. На циферблате мигал зеленый огонек. Золотистая прядь упала ей на лицо; я снова отметил, что она как-то потусторонне красива, будто гостья из иного мира, и уже начал думать, не пригласить ли ее куда-то вечером, как вдруг Алина сказала:

– Хотите, я покажу, какой могу быть обворожительной?

– Хочу, – ответил я ошеломленно.

– Тогда пригласите меня выпить.

– Зельда Фитцджеральд? – сообразил я.

– Да, – улыбнулась Алина. – «Спаси меня, вальс».

– Я удивлен, что вы с ней знакомы, – признался я.

– А вот я нисколько не удивлена, что с ней знакомы вы. – Алина снова улыбнулась, как мне показалось, немного печально. – Но про приглашение я говорю совершенно серьезно.

Губительная сила моего обаяния мне известна, но я совершенно не ожидал, что она так подействует в данном случае. Впрочем, не в моих правилах было в таких ситуациях отступать.

– Как насчет «Светлячка и реторты»?

– Договорились, – ответила Алина и снова посмотрела на большие часы. – В девять вечера вас устроит?

Я заверил, что мне это время идеально подходит.

– Вот и хорошо. А сейчас я поеду, у меня еще есть дела.

Я проводил Алину к выходу из Парка, дождался, пока за ней приедет черный корпоративный джип, а сам отправился домой пешком, чтобы привести мысли в порядок, но добился только того, что ввалился в квартиру на гудящих ногах и с разболевшейся поясницей из-за непривычно долгой прогулки. От встречи осталось очень странное чувство. Я налил себе бокал вина, чтобы собраться с мыслями, выпил залпом, налил еще, подумал, не побрить ли мне яйца, и решил на всякий случай побрить. Остаток дня я рассеянно смотрел классическое старое порно, где фигуристые длинноногие итальянки с сочными формами и восхитительно заросшими промежностями с энтузиазмом насаживались задницами на толстые члены молодых бандитов и старых повес, сохраняя индифферентно-презрительное выражение лица.

В «Светлячок и реторту» я явился за десять минут до девяти вечера, сменив пиджак, надев белую рубашку и свой лучший селективный парфюм, и был готов к естественному, как казалось, развитию событий. Алина тоже переоделась, только совсем не так, как можно было бы ожидать: когда я помог ей выйти из подъехавшего к бару автомобиля, на ней оказались кроссовки, широкие удобные джинсы, болотного цвета водолазка и кожаная короткая куртка – аутфит, так сказать, не для романтического свидания. Я с некоторой досадой подумал, что зря брил яйца и наряжался, а еще неверно считал сигналы, что со мной случается редко. Что же, возможно, Алина просто искала компанию, чтобы выпить вечером: желание, которое я понимал и уважал безусловно. В конце концов, как писала та же Зельда Фитцджеральд, «место женщины там, где вино». Мне стало даже как-то легче и веселее: можно будет спокойно напиться, без всяких эротических игр. Я вообще всегда оживляюсь, когда подходит время выпить, даже настроение улучшается.

Бар «Светлячок и реторта» был неплох и по меркам большого города: стильное и уютное заведение в духе старого Нью-Йорка из фильмов Вуди Аллена, тут даже рояль имелся, и на нем время от времени кто-то играл. Мне здесь нравилось, и, если бы не мелькание знакомых и опостылевших лиц, я ходил бы сюда почаще. Обыкновенно в субботний вечер бар был битком, и потому столик я заказал заранее, но сегодня тут оказалось неожиданно малолюдно: у окна в углу сидел импозантный директор колледжа в благородных сединах и ярком клетчатом пиджаке, в сопровождении двух восхитительно юных девиц; у стойки с кружками пива устроились двое упитанных молодых мужчин, кажется, из производственного отдела; за столиком неподалеку от нас сидела молодая симпатичная пара – девушка работала в администрации мэра, а молодого человека я раньше не видел, наверное, он недавно приехал на Остров, – красные розы на столе в вазе намекали на первое свидание; и шумная компания из четырех человек, двух полных женщин в золоте и мужчин в нарядных рубашках, по виду хозяев каких-нибудь магазинов в торговом центре, веселилась за столом у диванов. Я поделился с Алиной своим удивлением от полупустого бара.

– И тому есть причины, – ответила она.

Я почувствовал, что устал от загадок, и ничего не сказал.

Официантка Рая, маленькая, рыжая и улыбчивая, встретила нас и собралась проводить к столику, но Алина захотела сесть у стойки, на дальнем ее конце. Я взял бутылку аргентинского мальбека, он тут неплох, и полагал, что Алина присоединится, но она заказала «блу блейзер». Пока молодой бармен жонглировал огненными струями, переливая их из кружки в кружку, я успел элегантно влить в себя полный бокал вина, и к тому моменту, когда Алине принесли стакан с напитком по рецепту легендарного Джерри Томаса, уже был в приподнятом настроении и желал разговоров.

– Вы спрашивали, как я оказался на Острове.

Алина пригубила напиток.

– Я почти уверена в том, что услышу, – сказала она, – но извольте.

Мальбек приятно шумел в голове. Наступало время историй; я не рассказывал свою уже довольно давно, а потому многозначительно помолчал, махнул залпом еще один бокал и с удовольствием исполнил так любимую мной

Песнь о моей Эстер

Подобно Эдгару По и его леди Лигейе, мы познакомились при неизвестных мне обстоятельствах, три года назад, в древнем городе на берегу сонной реки. Она была полумедийной полузвездой, но называла себя актрисой, что, с учетом трех эпизодических ролей в малоизвестных фильмах, звучало как минимум смело. Помню, как впервые увидел ее: она была в ярко-оранжевом костюме, туфлях со стразами, томная, эффектная, яркая, с явными следами косметологического вмешательства на лице – знаете, эти сакраментальные по 0,5 гиалуронки, – и на меня особого впечатления не произвела: как будто в 2004 году вызвал себе проститутку за пятьсот долларов. Красивыми женщинами меня удивить сложно, и одной только броской внешности никак не достаточно. Держалась она исключительно высокомерно и громко сообщила про недавно посещенную лекцию о материальном космосе античного человека.

Не знаю, откуда вскоре взялось ощущение, как будто мы уже знакомы: позже она утверждала, что наши души давно знают друг друга и что только так можно объяснить и это, и все последующее.

Красиво, если в подобное верить.

Нужно сказать, что к тому времени я лично для себя принял решение, что со всякой любовью и прочим в том роде уже завязал. За свои годы я прочувствовал и пережил достаточно для того, чтобы понять: если и существует любовь, то она точно не для меня, и десятки чрезвычайно эмоциональных историй влюбленности служили в том подтверждением. Последняя кончилась тем, что так называемая любовь рассталась со мной по СМС после того, как я купил ей в Ливане салон красоты, и повторять такой опыт у меня не имелось желания.

Эстер первая, полужестом, полусловом и взглядом, пригласила меня вечером выпить.

– А может?..

И я кивнул.

Думаю, она сама тогда не представляла последствий.

Эстер пришла в летнем платье с отложным белым воротником. Мы сидели в хорошо знакомом мне баре на Бульваре, и я абсолютно не помню, о чем мы тогда говорили, – запомнились только белое вино и шоколадные пирожные, – и полагал, что наша встреча окончится тем, что я просто провожу ее на такси, пока мы не вышли пройтись.

Был август; запах асфальта после дождя, прохладные синие сумерки. Не знаю, как и когда это случилось: помню, как она рассказывала про школу, как почему-то кричала в ответ на дразнилки и буллинг: «Я не девственница!» – а потом, помогая обходить лужи, я взял ее за руку, и мы некоторое время – минуту, не больше – не разжимали пальцы. Тогда я впервые почувствовал, как происходит что-то, и в ее голосе, и в разговоре стало чувствоваться напряжение, и вот я остановился и под темными кронами старых каштанов, в таинственном сумраке ночного Бульвара, спросил: «Чего вы хотите, Эстер?» – но она смотрела на меня молча, и я никогда не забуду этот взгляд, полный какого-то отчаяния, как у человека, который хочет позвать на помощь, но почему-то не может.

Эстер садилась в такси; я все еще был уверен, что дело ограничится просто одним вечером, проведенным за парой бокалов вина; я открыл ей дверь машины, мы обнялись на прощание, я хотел поцеловать ее в щеку, и тут – случайность, неловкое движение, точный расчет? – но она повернулась, и наши губы на миг встретились. Это был тот мгновенный, нечаянный поцелуй, от которого кровь оглушительно колотится в висках. Ошеломленный, я отправился бродить по Бульвару, чтобы собраться с мыслями, и тут прозвучал сигнал – она написала, – и вот та переписка в ночи, которую не выдумаешь и не напишешь специально.

22:38 – Эстер: Вы читаете мысли, но вы тоже слишком воспитанны, чтобы произнести это вслух, спасибо за этот вечер.

22:45 – Я: Эстер, сегодня мы оба сделали выбор быть слишком воспитанными, и теперь я чувствую себя так, как будто не дочитал восхитительное стихотворение. Но мы обязательно дочитаем его вместе, оно первое в сборнике) спасибо за волшебный вечер!

22:48 – Эстер: В этом «контексте» двух воспитанных людей есть то волнительное очарование, которое, к слову, мне очень дорого, потому что от людей я его не испытываю уже очень давно.

22:50 – Я: Да, это очаровательная игра полутонов) и титанические усилия, чтобы ее поддерживать и не наплевать на воспитанность))

23:10 – Эстер: касания пальцами – это увеличение пульса на 100 процентов.

23:12 – Я: А губами – мгновенная остановка сердца)

23:25 – Эстер: Мгновенное) и дышать стало тесно) Надеюсь, эти разговоры не выглядят как эстетизирующая пошлость)

23:29 – Я: Достаточно на сегодня воспитания)) восхитительно выглядят эти разговоры.

23:46 – Эстер: Тогда буду писать, пока стыдно не станет)

00:02 – Я: Между нами 25 минут на такси.

00:14 – Эстер: Точно сегодня не осмелюсь... если не осмелилась в темноте в переулке))) даже сказать, что чувствую.

00:17 – Я: Главное препятствие для слишком воспитанного человека – думать, что про меня подумают)

00:34 – Эстер: А вы далеко?

00:34 – Я: На Бульваре)

00:44 – Эстер: 11 минут.

00:44 – Я: Я встречу.

01:05 – Эстер: Тут.

Я увидел прекрасную и беззащитную в своем одиночестве фигуру в платье с белым воротником на темной аллее. Теперь уже все стало иначе – и объятия, и поцелуи. Бульвар был странно пустынным; над нами сияло великолепие полной луны, и мы шли, как влюбленные дети, как люди в первые дни творения, и я говорил: «Это жизнь, Эстер! Чувствуете? Это жизнь!» Потому что тогда я сам впервые за долгое, очень долгое время почувствовал: это жизнь.

Неделю мы переписывались, а еще часами вели ночные разговоры по телефону. Эстер была замужем – но кому и когда такое мешало? «Это не делает меня автоматически плохим человеком», – говорила она, и я соглашался: ну конечно же, нет. Муж Ося был молодым неудачливым музыкантом и описывался ею как социальный, финансовый, творческий и половой импотент. «Я два года содержу семью сама, – говорила Эстер, – и пыталась вытащить его из депрессии, и все это время у меня не было секса, а я очень темпераментная», – тогда я сочувствовал, а сегодня, помимо прочего, абсолютно уверен, что не первый и не последний, кто украсил лысеющую голову Оси увесистыми рогами.

Сейчас Ося пересадил себе волосы с задницы, закамуфлировав за счет жены свою лысину, но рога, наставленные ему комиками, певцами и сомнительного толка поэтами, не скрыть ни бейсболками, ни капюшонами худи.

Надо сказать, что я пытался сопротивляться; опыт прожитых лет позволял сохранять на первых порах хоть какое-то критическое отношение к ситуации, но перед Эстер у меня было шансов не больше, чем у средневековой крепости против современной штурмовой авиации. На меня обрушилось все: душераздирающая история про изнасилование, совершенное на курорте практически в присутствии всей семьи, рассказы про токсичную холодную мать, про отца – вышедшего в тираж решалу, постоянно выпрашивающего деньги и пытающегося подложить ее в счет долгов под каких-то сомнительных знакомых; на второй день полетели роскошные нюдсы, срежиссированные в стиле Тинто Брасса, на третий – слова про влюбленность, на четвертый – уже о любви, усиленные такими голосовыми, фото и видео, что зацвел бы и высохший саксаул. Она уговаривала не сдерживать чувств; я из последних сил сохранял самообладание, как бы трудно мне это ни было.

Через неделю я снова приехал в древний город на сонной реке, и Эстер впервые пришла ко мне в отель: я еще думал, куда повести ее ужинать и как все успеть, ибо на дворе вечер пятницы и она собиралась в свою синагогу – но куда там! Я едва успел ответить на сообщения, где она спрашивала этаж и номер, и вот уже прогрохотали каблуками шаги в коридоре, и Эстер ворвалась, как во взятую на кураже цитадель: пошла в ванную, стянула трусы, задрала платье, помыла душем себя между ног и улеглась на живот поперек кровати. Первый секс был бурным и скорым; тогда она подавилась, стоя на коленях, я инстинктивно отпрянул, а она сказала: «Не бойся меня!»

Не бойся меня.

То был рефрен наших первых безумных дней: я говорил, и совершенно искренне, и был прав, как показали события, что в моем возрасте раны не заживают. Считается, что с годами люди начинают менее остро чувствовать душевную боль – неправда: просто мы учимся лучше это скрывать. В молодости рыдают от каждой царапины; в зрелости, даже вырви нам сердце, мы не дрогнем ни одним мускулом, хотя внутри все замрет от душераздирающего, но безмолвного крика.

Я до последнего не раскрывался, сколько бы Эстер ни говорила мне о любви, но дело было не только в словах: ее взгляд, само присутствие обволакивало, как горячий мед, и я поверил во все эти «люблю», «не могу», «никогда», «навсегда» – и винить в этом некого, кроме меня самого.

Первая любовь – вот на что это было похоже. На первую любовь с горько-сладким острым вкусом, режущим, как осока, и все прочие женщины до нее казались ее черновиками. Вы можете сейчас подумать, что я преувеличиваю или что вы тоже испытывали что-то подобное, но спросите себя: было такое, чтобы вы захлебывались ощущением счастья? Чувствовали когда-нибудь себя заключенным, всю жизнь просидевшим в темной и тесной тюремной камере, без солнца и света, и вдруг выпущенным на волю, под ослепительно бескрайнее небо? Если нет, то оставьте иронию и просто верьте мне на слово. Если да, то поймете без слов.

Эстер тоже совершенно раскрылась, это уж точно, и уговаривала меня сбросить броню, словно танцуя нагой вокруг человека в готических латах. На внешнем контуре все оставалось по-прежнему: на своих съемках она отыгрывала эксцентричную полузвезду, смотрела поверх голов, запиралась в гримерке и громко орала под тяжелый рок – Эстер настраивается перед съемками, шептались в коридоре, как будто ей предстояло играть леди Макбет, а не говорящую колонку.

Но со мной все было иначе.

Она была девочкой, которая не в состоянии подобрать себе пару одинаковых носочков и смотрит мультики, раскрыв рот. Странной молодой женщиной с поломанной психикой, надевающей, едва проснувшись, темные очки, да так и расхаживающей весь день по дому. В них же она брила ноги в темной ванной и поэтому часто резала себя – вся правая щиколотка в мелких порезах и шрамиках, – а потом бросала, как есть. Все, что до того могло раздражать и смешить, теперь казалось очаровательным; то, как тридцатилетняя женщина путается в словах, не понимая их истинного значения: «Я аргумент!» – отвечала она подписчикам на вопрос, как можно описать ее одним словом, или же «Я аллюзия!», нимало не осознавая смысла ни одного, ни другого; «Ох уж эта моя экстраполяция!» – восклицала она, говоря о своей чувствительности, и, когда я рассказывал что-то про космос, уточнила на всякий случай: «Ведь если космический корабль сядет на звезду, он сгорит?»

Высшее образование скользнуло по ней, как вода по вощеной бумаге. Однажды она сказала, что собирается получить второе высшее и поступать на философский факультет, чтобы изучать идеализм. Это было бы очень смешно, если было бы правдой, но идея исчезла так же, как появилась.

Она называла себя панком, рокером, с восторгом фотографировалась в футболке, на которой слово «андеграунд» было написано с ошибкой, при этом регулярно проходила процедуры сразу у трех косметологов и переживала, что о ней скажет мама, что подумает бабушка или что напишут подписчики в комментариях.

«Мне кажется, я – это я в страдании!» – говорила Эстер о себе и страдала со вкусом. Это было существенной частью контента, предлагаемой сотням тысяч подписчиков в террористической социальной сети или в уютном чате канала одного из мессенджеров – я тоже как-то на него подписался, но почти сразу вышел, настолько явно там пахло влажными салфетками и мужской раздевалкой.

Ее болезни были исключительно экзотическими: ковидом, по ее словам, она переболела целых три раза – разумеется, один или даже два – это слишком обыденно, а сосуды в ногах вибрировали от излучения, которое использовали для борьбы с беспилотниками. Эстер лечила у индийских целителей искривление пятки, которое, по их заверениям, приводит к деформации всего скелета, а передовые адепты европейской науки спасали ее от неправильного положения челюсти, грозившего неминуемой смертью во сне от остановки дыхания. Любой вирус, поразивший ее, немедленно оказывался экзотическим и мутировавшим исключительно для того, чтобы поразить особенно сильно. Она снимала, как ей делают уколы, кричала хорошо поставленным голосом и выкладывала это на всеобщее обозрение, а каждое интервью на светских мероприятиях или с красной дорожки начиналось непременно с того, какие муки ей пришлось претерпеть, чтобы тут оказаться.

Моя эксклюзивная версия леди Лигейи, которую я заслужил.

Эстер пела мне песни, танцевала японские танцы, рассуждала о кармической связи, называла меня своим хозяином, а себя лисицей, которую я приручил, моим персональным суккубом и при этом томно рассказывала в интервью и в постах социальных сетей о своей счастливой семейной жизни и любви к мужу. Как всякий человек, который постоянно и много врет, она очень обижалась, если ей не верили, особенно когда случалось сказать правду.

Про темперамент Эстер не соврала: его прорвавшаяся сила поразила ее саму, и она ошеломленно рассматривала насквозь мокрые простыни и завитки своих длинных темных волос на потемневшей от влаги ткани, а потом гуглила сквирт.

«Этюды ночные в разбросанных волосах...»

Эти волосы я собрал потом и сохранил в конверте вместе с мелкими камушками – они попали в ее кроссовки и прилипли к босым ногам, я нашел их в постели – и крошечной конфеткой, похожей на отполированное морем синеватое стеклышко, которую ты держала во рту, когда... но неважно. Я хотел выбросить это все или сжечь, но вспомнил Свифта, а потому надписал на конверте: «Просто волосы женщины», запечатал и убрал в стол, чтобы кто-то нашел его после моей смерти.

«Во мне зла, как в персонаже Гофмана!» – восклицала она и тут же говорила, что хочет написать сказку, в которой смешные зверушки едут на поезде, и среди них будут жук-друг, гусики-баптисты и бегемот с влюбленной в него птичкой.

Тут и Бретон со своей Надей снял бы шляпу.

Эстер приходила ко мне по утрам, выкроив час-другой перед съемками или другими делами: писала, когда садилась в такси: «11 минут», и я ждал ее и мерял шагами гостиничный номер, совсем как главный герой величайшего из романов метался в тревоге по своему подвалу, ожидая знакомого звука шагов, и бежал к двери, когда слышал стук – натурально, бежал, – и вот она не входила, а как будто падала в двери, с прохладным воздухом, поцелуем, улыбкой, и потом проходила, на ходу сбрасывая одежду, стаскивая джинсы, забираясь в постель, а носочки я снимал с нее сам, и они всегда были разными. Иногда ей удавалось сконструировать свой график так, чтобы, не вызывая подозрений у бесполезного Оси, приехать еще и вечером. Когда он звонил, на экране ее смартфона появлялось слово «Любовь» и сердечко; иногда она выскакивала разговаривать голая на лоджию и высовывалась в окно, чтобы казалось, что говорит с улицы; была уже осень, и холодно, и я клал ей под босые ноги покрывало с кровати и слышал, как они обсуждают ремонт в новой квартире, а потом она возвращалась ко мне.

Из-за Оси мы чуть не поссорились дважды; впервые в тот день, когда ты приехала, написав до того: «Я сейчас умру от желания» – и так и было, но звонок ее мужа, этого антропоморфного аналога диванной собачки, буквально выдернул Эстер из-под меня: оказалось, что тогда сложная конструкция мистификации и обмана дала сбой и нужно было бежать, чтобы оказаться там, где следовало быть по легенде. Я был холоден и зол и практически выставил ее из номера. Тем вечером у тебя были съемки, а у меня выступление в университете, а потом пьяная ночь, когда я, почти не помня себя, разговаривал с ней часа полтора, а наутро она приехала и спросила: «Ну и какой ты настоящий?» – и мы выяснили, какие мы настоящие, когда через час Эстер в изнеможении лежала на восхитительно промокших простынях.

И второй раз, когда после шести часов, проведенных у меня в номере, мы вышли в ресторан неподалеку и ты посмотрела в свой телефон и, смущаясь, сказала: «За мной через час заедет Ося».

Я поинтересовался, как она представляет с ним наше знакомство? «Привет, я Ося, рад познакомиться! Как дела?» – «Привет, Ося! Дела мои отлично: час назад твоя жена стояла передо мной на коленях, впившись ногтями в задницу, а я трахал ее в горло». Так?

Эстер плакала. А потом в эту ночь написала мне, что никогда не разлюбит меня и никогда не уйдет.

Слова уносит ветер. Это известно каждому, кому приходилось слышать: «Я тебя люблю».

Апофеозом этого странного дуализма стал ее визит на три дня в мой город под прикрытием необходимости посетить каких-то врачей – ну, разумеется! Бедняга Ося, возможно, о чем-то подозревал: он дважды звонил Эстер в номер по видеосвязи, а я в это время сидел на полу в ванной и слышал, как она интересуется у него, все ли в порядке и почему он такой грустный – и правда, почему, Ося? Я думал, что это как-то скажется на ее настроении, но мы яростно трахались уже через десять минут после того, как она закончила с ним разговор и закрыла свой ноутбук. Эффектнее, наверное, были только сакраментальные черно-белые нюдсы, которые она присылала мне из душевой отеля, где отдыхала вместе с друзьями и Осей, пока он сам грелся на пляже.

Я не знал в своей жизни более незамужней замужней женщины.

Мне так и не удалось достаточно отрефлексировать и понять те причины, по которым она стала от меня отстраняться. Существует известная максима о том, что страсть живет не больше трех месяцев, таков ее клинический срок, и всегда есть простое житейское «надоело» – но все это оказывается несостоятельным перед алогичностью того, что происходило потом между нами. Я и сам не раз выходил из опостылевших отношений, и мне знакомо то чувство облегчения, которое испытываешь, когда полный тоски и страданий партнер предлагает расстаться – но тут все было иначе.

Эстер отстранялась; между сообщениями и звонками вместо минут проходили часы, ставшие сутками, – я отвечал ледяным острым холодом, когда она все же писала или звонила, что только увеличивало расстояние. Я держал злые паузы, но потом неожиданно она снова приближалась, звонила, писала, и казалось, что все стало или еще может стать так, как и прежде. К Новому году мы не разговаривали уже две недели, нарушив молчание только в середине января. В феврале я собирался в ее город на пять дней. Она сказала этим своим нежным, девичьим голоском, которым говорила только со мной: «Я приеду», и меня опять качнуло, как раньше.

За все пять дней она не позвонила и не написала ни разу. Вечерами я наблюдал, как она публикует в экстремистской сети видео, на которых балуется со смешной накладной челкой и рассказывает армянские анекдоты на японском языке. Утром последнего дня я проснулся с одеревеневшим членом, с сердцем, сожженным яростью до состояния угля, и мыслями, носящимися по кругу, словно хлопья серого пепла. Чувствуя себя лисой, отгрызающей попавшую в капкан лапу, я стал последовательно блокировать ее во всех средствах связи. Невероятно, но она как-то это почувствовала, успев написать в одном из мессенджеров «Не блокируй!», но было поздно. Мой сотовый оператор показывает количество звонков от заблокированного контакта: Эстер звонила тогда больше пятидесяти раз. Я уехал домой, чувствуя себя так, словно трепещущее мое сердце она сначала использовала, как вибратор, потом высосала из него всю жизнь и всю кровь, а после, подтеревшись им между ног, порвала и выбросила, забыв обо мне раньше, чем разорванный лоскут коснулся холодной земли.

Поздним вечером следующего дня смартфон дважды булькнул. Я больше ничего и ни от кого не ждал, но все же взглянул: два банковских уведомления с кое-как набранными сообщениями: «... – это твой адрес?» и «Я сейчас на улице у дома ...»

Эстер понадобились сутки на то, чтобы каким-то образом попытаться узнать, где я живу, – получилось, кстати, на редкость криво, потому что в итоге она оказалась на другой стороне проспекта, вдалеке от моего дома, – изобрести повод поехать в мой город, отменить все дела, взять билеты, подхватить под мышку бестолкового Осю, оставить его в ресторане с какими-то их знакомыми, а самой, снова придумав к тому основания, сорваться в ночь, ко мне.

У меня до сих пор нет объяснения этому.

На улице было темно и лупил во все стороны ветер с дождем и снегом. Я выскочил к ней; она бродила, как потерявшаяся, среди ядовито-ярких огней, отражений и серых домов, а увидев меня, подбежала, врезала в грудь кулаком, а потом бросилась на шею. Я ничего не понимал: как, почему, как надолго, пока не оказалось, что ее нужно вернуть обратно, и как можно скорее. Пока мы ехали до того самого ресторана, она рассказывала, что специально сняла наличные, чтобы подкупить консьержа в моем доме и попасть внутрь – она знала, что у меня есть консьерж; что на случай, если это не выйдет, написала записочки – писала и плакала! – которые намеревалась засунуть в двери подъездов, чтобы я понял – она была здесь; как испугалась, когда поняла, что заблудилась среди недружелюбных кварталов, и поджимала губы от страха, чтобы не привлекать внимания сумрачных автохтонов.

«Я почувствовала себя собакой брошенной», – сказала она.

Были восторги любви, слезы и клятвы.

Весной мы увиделись снова, как обычно, утром в отеле: Эстер была весела, игрива, с удовольствием приняла от меня в подарок на новоселье цветочек в горшке и умчалась всего через час, хотя сначала собиралась пробыть до конца дня. На следующий день она сказалась очень слабой, больной и не приехала, но уже вечером в ее социальной сети появилось видео, где на тренировке она бросает набивные мячи с такой силой, что могла бы пробить ворота Трои.

Качели опять раскачивались в другую сторону. Эстер пропадала неделями; я не реагировал на ее сообщения, когда она объявилась, игнорировал телефонные звонки, а потом ответил, чтобы она больше не трудилась мне звонить и писать. На следующий день мне прилетела фотография ее ног, от самого верха бедер и ниже покрытых синяками так, словно ее лупили резиновыми дубинками несколько хорошо мотивированных спецназовцев. Разумеется, я не мог не спросить, что случилось, – и да, это сделала она сама, а еще раздумывала, стоя на тротуаре, не шагнуть ли ей под машину.

В последней итерации мы молчали друг на друга полгода – формально, в сообщениях и звонках, но не в той метакоммуникации, так хорошо известной многим, переживающим запутанные отношения. Раньше мы пили друг друга жадными, большими глотками, а сейчас тянули души через соломинки, но не могли оторваться, порвать нашу «демоническую связь», как она ее называла, даже если эта связь стала тонкой, как паутинка, ибо паутинка эта была крепче якорной цепи. Эстер публиковала страдальческие сторис, сторис с намеками, сторис со своими стихами – она писала чудовищные верлибры, искренне полагая, что это поэзия, – все шло в ход. Эта игра могла бы тянуться, наверное, и до сего дня, но однажды я увидел не предназначенное для моих глаз видео, где в довольно убогом клипе, снятом на ее деньги для карманного Оси, она изображает любовь и смотрит на него, как на мечту. Я понял, что с меня хватит, и опять заблокировал всюду – в последний раз.

Финальный акт этой трагикомедии состоялся, когда Эстер снова объявилась в банковском чате, и в этот раз я был беспощаден. Она пыталась цифрами переводов играть в наш личный код – я спросил, что за странные суммы или это сдача с того, что я раньше переводил ей на фитнес, на капельницы, на парики и на сковородки? В ответ мне по-достоевски прилетели сто тысяч, которые я тут же отправил обратно, дописав, чтобы она оставила их на новый клип о любви. Полагаю, что если бы той ночью банковские переводы совершались не алгоритмами, а какими-то дежурными клерками – они видятся мне в нарукавниках и пластиковых козырьках, – то мы немало бы развлекли их, перебрасывая через сумрак ночи сто тысяч, и наверняка даже послужили бы причиной пари о том, сколько раз эти деньги совершат путь туда и обратно.

Я заболел тогда – кроме шуток, ангиной, на две недели, как не болел с третьего класса школы, а когда выздоровел, понял, что хочу уехать. Мне стал невыносим мой офис; тягостны поездки из города в город, и даже моя квартира полнилась мучительными воспоминаниями – и переезд на Остров казался идеальным решением. Так и было бы, если бы у меня, как я рассчитывал, получилось уйти в увлекательную работу, но увы – я лишь проводил никому не нужные совещания и раз в неделю посылал в головной офис отчет, который, за его бесполезностью, наверняка никто не читал. Все, что должно было пойти мне на пользу: новая работа, отдаленность от городов, замкнутое уединение Острова, – обернулось тоской и мучительным одиночеством.

Как-то под Новый год я решился на визит в «Малинку», уютный местный бордель, трогательный в своей неуместности. Над Островом из темного неба оседал мокрый и крупный снег, и его хлопья, фантастически кружащиеся в свете уличных фонарей, превращали мою вылазку в приключение. «Малинка» располагалась в укромном месте Верфянки, которую я пересек не без некоторого содрогания. Окна в квартире из четырех крошечных, как купе, комнат, на первом этаже обычной панельной пятиэтажки, гостеприимно светили малиновым светом сквозь снег. Меня встретила хозяйка, мадам Полина, женщина в зрелых летах и необычайно полная, словно бы вся состоящая из жировых складок, но сохранившая остатки былой красоты, особенно во взгляде роскошных кошачьих глаз. Мне были представлены три довольно милые барышни, чью юную прелесть портили чудовищные одеяния с корсетами, чулками, резинками и прозрачными кружевами, которые могли показаться эротичными разве что истосковавшимся дальнобойщикам, а мадам Полина многозначительно намекнула, что за небольшую доплату можно покуситься и на нее самоё. В итоге я покусился, но иным образом: накидавшись фирменной малиновой настойкой, я вдохновенно исполнил Песнь о Моей Эстер и нашел в мадам Полине благодарного слушателя.

– Лавбомбинг, качели, утиль, – печально и ласково проговорила она, – типичный цикл нарцисса. Ты спрыгнул с качелей и отправил в утиль ее саму, вот почему она так долго гонялась за тобой следом.

Ничего этого я знать не хотел, хотя и подозревал, что Полина права.

С коммерческим сексом не вышло, и я попробовал забыть Эстер иначе. В «Светлячке и реторте» как-то на Хеллоуин я познакомился с очаровательной тридцатилетней женщиной, врачом из ветеринарной клиники. У нее были длинные темные волосы, полные губы, и фигурой она очень напоминала мне Эстер – сходство было удивительным, в чем я убедился чуть позже, когда избавил ее от одежды прямо на пороге своей квартиры.

Примерно раз в месяц я читал лекции о фронтире науки в колледже Метасити ради того, чтобы развеять тоску и не потерять окончательно форму. Оказалось довольно быстро, что форма моя как надо, юные барышни обращали внимание, и особенно настойчивой оказалась одна, с факультета прикладной кибернетики: разумеется, тоже брюнетка, высокая, по-девичьи стройная; она была похожа на Эстер непосредственностью и живостью чувств, которые проявлялись в той в лучшее наше время, и опередила соперниц, позвав меня покурить.

Их даже звали одинаково, и, чтобы не запутаться в двух Анечках, я, подобно доктору Свифту, назвал для себя старшую Стеллой, а младшую – Ванессой. Я нашел в Парке аллеи, похожие на тот самый Бульвар, и водил их по ним, вымеряя шаги, держа за руку, останавливался, задавая вопрос: «Чего вы хотите?»; мы шли ко мне или к ним, и все было совершенно прекрасно, и каждая отдавала мне столько, сколько могла – но это было все равно что жевать кору дуба после воздушного пирожного со взбитыми сливками и пытаться в коре отыскать чарующие сливочные ноты. Я был ранен любовью и опасен, как голодный и раненый зверь, рыскал в поисках живой добычи, а найдя, терзал и снова бросал. Я вскрывал их, как открывают устрицы, без труда справлялся с хрупкой защитой, чтобы добраться до нежной души и плоти, попробовать их и разочарованно отбросить в сторону – снова не то, и я знал, что никогда не найду ту, которая может ее заменить.

Это было похоже на попытку собрать портрет реального человека из вырезок фотографий в журналах.

Я осуждал себя за эти связи и через некоторое время сделал все для того, чтобы Ванесса и Стелла, измучившись моим тяжелым характером, прекратили отношения сами, и счел за благо оставаться наедине с вином, старыми переписками, фото, видео и самим собой.

В моей жизни было всего две женщины: Эстер и остальные.

Все это: кризис в работе, новые отношения, в которых сердце оставалось мертво, алкоголь, тоска, бег по кругу – есть лишь горе потерянной любви, которую я сам вытолкал из своей жизни и запер дверь.

Я где-то читал, что любовь – это соревнование в том, кто чаще окажется виноватым и кто кого бросит первым, и что искусный игрок умеет так выйти из наскучивших отношений, что противоположная сторона всю оставшуюся жизнь будет терзать себя за то, что не сберегла, не удержала и в целом профукала ту самую, единственную в мире любовь.

Было похоже, что в этом соревновании я проиграл.

Конец песни о моей Эстер

Я был доволен: конечно, очень многое не вошло в эту сокращенную версию, но для исполнения в «Светлячке и реторте» получилось недурно. Алина сидела облокотившись о стойку и закрыв руками лицо. Я подумал не без удовольствия, что мой рассказ произвел даже большее впечатление, чем я рассчитывал: Песнь о Моей Эстер я не исполнял уже довольно давно, но, видимо, квалификации не потерял – и уже готовился к словам сочувствия, но Алина отняла от лица руки, устало покачала головой и сказала:

– Как же ты надоел мне со своими бабами!

Признаться, я был обескуражен и даже растерялся немного, так, что не мог найти, что ответить, и вместо этого сделал добрый глоток мальбека. Почему такой тон? Когда это я успел ей надоесть? Или все дело в коварном «блу блейзере», подействовавшем сильнее, чем можно было предположить? Меж тем Алина залпом прикончила свой напиток, решительным жестом со стуком поставила стакан на стойку и повернулась ко мне.

– Слушай меня внимательно, – сказала она.

Я невольно нагнулся поближе. В ее глазах огненными змейками блестели золотисто-зеленые искры.

– С этого момента ты будешь делать в точности все, что я скажу... – Алина посмотрела на большие часы на правом запястье; я тоже скосился и увидел, что на циферблате тревожно мигает красный огонек.

– Если я скажу тебе бежать, то ты побежишь, скажу упасть и ползти – будешь ползти...

Это было уже слишком.

– Вообще-то, подчиняться приказам женщины не в моих правилах, – как можно суше сообщил я, – не вижу причин, чтобы их нарушать.

– Я сейчас приведу неоспоримые аргументы, – пообещала Алина и уставилась на часы. – Три... два... один...

Звякнул колокольчик над дверью. Вход в «Светлячок и реторту» находится на углу, помещение имеет треугольную форму, и барная стойка ее повторяет; мы сидели на дальнем конце справа от входа, Алина спиной к дверям, а я к ним лицом, и поэтому первым увидел вошедшего: это был среднего роста немолодой мужчина с короткой седой бородой, в белом классическом тренче и черной шляпе – я еще успел подумать, как органично он смотрится в интерьере. Молодой бармен вышел к торцу стойки навстречу новому посетителю. Джаз в колонках вдруг оборвался, раздалось шипение, а потом на весь бар грянуло: «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла!..»

– Заведение закрывается, дамы и господа! – рявкнул мужчина в тренче, и я увидел в его руках помповое ружье с деревянным прикладом. Он вскинул его и выстрелил – раздался грохот, от которого заложило уши, жилет бармена взлохматился кровавой дырой, он неловко взмахнул руками, отброшенный спиной в стеклянные полки с бутылками, и упал; брызнули кровь и вино, посыпались осколки разбитых картечью подвешенных над стойкой бокалов. На мгновение все застыло, потом блатные аккорды прорезал девичий визг с левой стороны стойки, где со своими юными спутницами сидел директор колледжа; человек в шляпе повернулся туда и снова поднял ружье. Грянул еще один выстрел, и в тот же момент стекла в больших окнах по левой стороне бара со звоном и грохотом рухнули, почти заглушив звук длинной автоматной очереди; в бар хлынул промозглый холод, и я успел увидеть в клубах сгущающегося тумана еще одного мужчину, тоже в белом тренче и черной шляпе. Мужчина оскалился, автомат с черным диском в его руках задергался, изрыгая грохот и пламя, одна из девушек, успевшая вскочить из-за стола, закрутилась на месте и упала, изрешеченная пулями; светлые волосы и тесный корсет окрасились алым. Из динамиков разухабисто неслось: «Теперь раскаиваться поздно...» Еще раз громыхнул ружейный выстрел; автоматчик повел стволом влево, выкашивая заходящуюся заполошными криками компанию лавочников; картечь разметала в кровавые брызги лицо еще одной девушки, она неестественно откинулась назад, перегнувшись через спинку дивана; директор колледжа в клетчатом пиджаке с неожиданной прытью забрался под стол, но стрелок с ружьем приближался, и в этот момент Алина с силой ударила ногой в мой табурет. Я опрокинулся навзничь, уверенный, что сейчас расшибу себе затылок о каменный пол, но неожиданно для себя сгруппировался и мягко ушел на кувырок – наверное, в стрессовой ситуации сработал какой-то рефлекс времен уроков по физкультуре в средней школе. Алина ловко скользнула по стойке и спрыгнула с другой стороны; я пополз к ней, краем глаза заметив, как двое мужчин и сидевшая за столиком пара бросились к выходу. «Не туда!» – промелькнуло у меня в голове, и ответом на мысль откликнулся громовой очередью автомат. «Гоп-стоп, ты отказала в ласке мне...» – ревело так, что звенели осколки стекла. Я укрылся за стойкой, прижавшись спиной; сердце колотилось с такой силой, что трудно было дышать. Алина сидела здесь же: у нее был вид человека, не испуганного нимало, напротив, наконец оказавшегося в родной стихии, – я так выгляжу, когда вечером залпом выпиваю первый бокал.

– Прямо за нами дверь черного хода, видишь? Как только скажу, бежим туда, только пригнувшись!

– У стрелка внутри «Бенелли Коломбо», три патрона в магазине и один в стволе, он выстрелил трижды, – ответил я. – У того, что снаружи, «Томпсон» с диском на сто патронов, и, судя по темпу стрельбы, после еще одной очереди ему нужно будет перезаряжаться.

Я понятия не имел, откуда это знаю, но выговорил все четко, как будто страницу в «Википедии» прочитал.

– Наконец-то, – отозвалась Алина, – первые здравые слова на сегодня. Ждем перезарядки и сразу бежим.

– Можно я с вами?

К нам подползла официантка Рая. Ладони у нее были в порезах от осколков стекла, а глаза совершенно безумные.

– Нет, – отрезала Алина.

– Ни черта, – сказал я. – Мы не бросим ее.

Алина усмехнулась и кивнула. Снова громыхнуло ружье, и я подумал, что в колледже явно открылась вакансия; загрохотал и смолк «Томпсон».

– Сейчас!

Рая рванула первой и скрылась в проеме черного хода со скоростью, которой позавидовал бы титулованный спринтер; я вскочил следом, на бегу обернувшись, – у входа ничком распростерлась девушка из больницы, поломанные розы разметались в луже густой, темной крови. Алина бежала последней; мы оказались в полутемном тесном тамбуре, среди закрытых дверей, ящиков и пивных кегов; в баре снова ударили автоматные очереди.

– Сюда! – крикнула Рая.

Мы выскочили из задней двери в тесный двор, окруженный домами. Все окна светились. Пирамиды из ящиков и деревянных поддонов отбрасывали угловатые тени. Позади ухали басы, раздался приглушенный, протяжный крик, прогремел выстрел – и крик оборвался. Между домов синел узкий проход на соседнюю улицу. Ночной туман обволакивал город; сегодня он был необычно густым и стелился плотными пологами над землей, оставляя прозрачным небо, полное безжалостно холодных, сверкающих звезд. Алина быстро выглянула на улицу из-за угла и снова посмотрела на свой мерцающим красным огнем циферблат.

– Нам нужно перебежать на другую сторону улицы, – сказала она. – Рая, ты первая.

Та кивнула, собралась и стремительно выскочила из-за угла. В ту же секунду откуда-то сверху отрывисто ударил выстрел – судя по звуку, пятидесятый калибр; Раю швырнуло о стену, на которой осталось неряшливое пятно.

– Ты убила ее! – вскрикнул я. – Ты знала!..

– Она все равно была не жилец, просто поверь мне, – сказала Алина. – Зато теперь мы знаем, где снайпер.

– На балконе четвертого этажа, на десять часов, – нехотя подтвердил я. – И у него, скорее всего, «баррет» с инфракрасным прицелом, он бы не заметил ее иначе в тумане.

Чьи-то шаги прошелестели совсем близко, и снова ударила снайперская винтовка, раз и другой.

– Нам тут не пройти, – сказала Алина. – Нужно вернуться в бар.

Идея была не лучшей, но я надеялся, что она знает, что делает. В «Светлячке и реторте» нас встретила картина торжествующей смерти; стало тихо, и туман, вползающий в разбитые окна, покрывал распростертые безжизненные тела погребальным саваном. Под ногами скрипели осколки и растекались скользкие алые и темно-красные лужи. Мы выскочили наружу. Отовсюду сквозь тьму и туман доносились далекие и близкие крики. Провыла сирена пожарной машины. Алина, сверяясь со своими часами, как с компасом, быстрым шагом вела меня за собой, петляя по улицам.

– Что, черт побери, происходит? И куда мы идем?

– Нам нужно прорваться в Демидовку, – сказала Алина. – А что происходит, тебе пока лучше не знать.

Мы пробежали мимо задворков торгового центра – там горели помойные баки, в багрово-дымных отсветах изломанные черные тени причудливо танцевали на серой стене. Яркий прожектор у школы выхватывал из сумрака спортивную площадку со шведскими стенками и полосой препятствий; посередине нее я увидел огромного роста клоуна в оранжевом парике, с красным носом, ярко-желтом мешковатом костюме в больших красных яблоках и блестящих зеленых ботинках, размером со снегоступы, забрызганных красным и белым. В руках клоун держал здоровенный деревянный молот на длинной ручке и ритмично вбивал им в гравий площадки то, что оставалось от головы лежащего у его ног человека. У меня перехватило дыхание; я сбился с шага и остановился. Клоун увидел нас, поднял окровавленный молот и приветственно помахал.

– Не стой! – Алина с силой толкнула меня в спину. – Быстрее!

Ничего другого не оставалось.

Мы выскочили на Третий проспект, широкий и прямой, как клинок меча, протянувшийся от Мэрии к Северному тракту, и свернули направо. За освещенными окнами метались тени. Сзади послышался мгновенно оборвавшийся вопль и странный, ритмичный перестук, словно кто-то взялся отбивать ритм железными молотками по мостовой. Перестук приближался; из тумана вырвался человек в спортивном костюме с искаженным от ужаса лицом; на нем была сбившаяся, окровавленная шерстяная шапка и наушники, болтающиеся на шее. Следом выскочил еще один мужчина, он сильно хромал на правую ногу и что-то кричал; за ним бежали две женщины, одна из которых поддерживала другую. Алина бросила взгляд на часы:

– Вот теперь бегом, бегом, бегом!

Я побежал было, но оглянулся и замер невольно. Туманный полог взметнулся вращающимися клубами, и из волглой мглы выступили очертания белой лошади с длинной вьющейся гривой. Лошадь шла быстрой рысью, ее копыта звонко цокали по асфальту, но не она поразила меня настолько, что я на несколько мгновений потерял способность двигаться. На лошади восседала прекрасная, совершенно обнаженная женщина, очень высокая, стройная и тонкая, как эльфийская королева; сверкающая корона венчала ее развевающиеся длинные светлые волосы, кожа блестела, как серебро, а за спиной колыхались два огромных, белых крыла в обрамлении сияющих в небе звезд. Глаза чернели провалами в пустоту. В руке женщина сжимала длинный изогнутый меч – вот она им взмахнула – одна из женщин, тщетно пытавшихся убежать, молча рухнула на асфальт, залившись дымящейся кровью, а другая упала на колени, воздев руки в мольбе. Туман заклубился снова; позади женщины из него появились два всадника на вороных конях, закутанные в черные плащи с капюшонами, скрывавшими лица. Они были вооружены длинными, словно мачты, черными пиками, и один из них насквозь пронзил стоящую на коленях женщину, а другой настиг хромающего мужчину и пригвоздил его к стене, будто жука. Тот закричал высоким голосом, срываясь в фальцет, и стал извиваться, вцепившись в черное древко. Женщина направила к нему свою белую лошадь, чуть нагнулась и взмахнула мечом – тяжко плеснула струя темной крови, и голова, покатившись, замерла у лошадиных копыт. Всадник насадил голову на копье и поднял вверх, а женщина, стряхнув с серебряного клинка капли крови, посмотрела на меня.

Я не слишком хороший спортсмен, но так, как сейчас, не бегал никогда в жизни. Сзади громыхали и настигали копыта коней, пущенных в галоп. Впереди нас метался мужчина в спортивном костюме: крича, он в отчаянии ломился в закрытые двери подъездов, стучал в окна на первых этажах – и они тут же гасли; мы обогнали его, и это, наверное, спасло нам жизнь, ибо ритмичный перестук копыт сбился на несколько мгновений, послышался предсмертный, отчаянный крик и звук падения тела.

– Сворачиваем за угол! В переулок! – закричала Алина.

Всадники настигали; я подумал, что все бессмысленно, что они догонят нас и в переулке, кажется, я даже успел услышать гул воздуха, рассекаемого поднятым мечом, но Алина толкнула меня в сторону, я отлетел за угол дома, споткнулся, упал на колени, а она налетела на меня и повалилась сверху. Белая всадница с копьеносцами пронеслись дальше по проспекту в нескольких метрах от нас. Некоторое время еще слышен был стук копыт, но вскоре стих. Мы лежали, тяжело дыша. Потом Алина поднялась, отряхивая ладони. На больших часах мерцал зеленый сигнал.

– Пойдем, тут где-то должна быть машина.

Под порванными джинсами саднили колени, болела голова, и путались мысли.

Машина обнаружилась метрах в пятидесяти, угловатый «Шевроле Каприз» восьмидесятых годов. Дверцы оказались открыты; мы сели. Алина нагнула козырек над рулем – оттуда выпала связка ключей.

– Бинго, – подмигнула она мне. – Держись, осталось недолго.

Мы помчались по пустынному Северному тракту; не было ни попутных, ни встречных; мне показалось, что над городом поднимается зарево далекого пожара. Места вокруг были мне незнакомы: серые пятиэтажки, черный резной силуэт кромки леса – я никогда не проезжал тут и уж тем более не гулял пешком. Слева мелькнул какой-то каменный сарай с яркой неоновой вывеской – наверное, тот самый «Последний причал», о котором я столько слышал и от посещения которого Бобчинский с Добчинским предостерегли меня едва ли не в первый же день.

Алина, почти не снижая скорости, прошла поворот, так что я едва успел ухватиться за рукоятку над дверью. Слева и справа потянулись жуткие громады Верфи и заброшенного завода; машину пару раз с силой подбросило на выбоинах в асфальте, и Алина сбросила скорость. Скоро под колесами мягко зашуршала грунтовка, по сторонам притаились за глухими заборами темные избы.

– Все, приехали, – сказала Алина.

Машина остановилась рядом с огромным, как дом, серым сараем, сколоченным из неструганых досок. Над распахнутыми двустворчатыми воротами ярко светил желтый прожектор. Мы вошли внутрь: похоже, это был какой-то рыболовецкий ангар – на железных стапелях возвышались большие деревянные моторные лодки с надстройками рулевых рубок, свисали цепи с крюками, стояли вдоль стен верстаки с инструментами и высокие стеллажи с ветошью, коробками и грязными банками. Резко пахло морской водой, маслом и сырым деревом. Было светло, тихо и, как мне показалось, пусто, но тут Алина сунула пальцы в рот и резко свистнула. Из-за лодок вышел похожий на индейца человек с длинными черными волосами и смуглым горбоносым лицом, а следом за ним еще один, здоровенный, в тельняшке, с седеющими короткими волосами, в которых зияли проплешины, залепленные пластырем.

– Здравствуйте, Алина Сергеевна! – почтительно поздоровался мужик в тельняшке. – Поджидаем вас, все готово!

– Отлично, Верещагин, – отозвалась Алина. – Не будем медлить.

Из-за лодок появились еще трое: долговязый парень, с ним еще один, в бушлате, вертлявый и тощий, с багровым распухшим носом и темными синяками вокруг глаз; у третьего, невысокого мужика лет сорока, была перебинтована голова, а правая рука загипсована и подвешена бинтом к шее.

– Вова, это Матвей, – сказала Алина, обращаясь к нему. – Я тебе говорила.

Он неловко протянул мне левую руку, подмигнул и представился:

– Вова Якорь.

– Очень приятно, – машинально ответил я и, не удержавшись, спросил: – Слушайте, а что тут с вами такое случилось? Вы все побитые какие-то.

– Изрешечены бандитскими пулями, – весело оскалился Вова Якорь.

– Производственные травмы, – прогудел Верещагин.

– Господа, если с любезностями покончено, давайте перейдем к делу, – сказала Алина.

Высокий парень и его приятель со сломанным носом налегли на раздвижные ворота. За ними чернело море, переливаясь маслянистыми бликами в свете стенных фонарей и прожекторов двух железных баркасов, пришвартованных к выдающимся в море каменным пирсам.

– Нам нужно покинуть Остров, – сказала Алина. – Пожалуйста, ни о чем не спрашивай и не спорь, доверься мне. Минут через тридцать, когда отойдем подальше от берега, ты сам все поймешь.

Я вспомнил двух стрелков, устроивших бойню в «Светлячке и реторте», клоуна с молотом, крылатую леди Годиву в компании назгулов и счел за благо не спрашивать и не спорить.

– Идем двумя баркасами, – сказал Вова Якорь. – Впереди Верещагин: сейчас ночь, а он лучше всех знает фарватер, будет лоцманом.

– Как свои пять пальцев! – Верещагин растопырил ладонь, на которой не хватало мизинца, и расхохотался.

– С ним мотористом Сева Чахотка, – продолжал Вова. – На втором баркасе я и Индеец, ну и вы со мной. Сван остается на базе, прикрыть, если что.

В черном пространстве над морем зловеще клубился сырой, тяжелый туман. Верещагин забрался в рубку баркаса, на корме которого виднелась полувыцветшая надпись «Тверь», Сева Чахотка ловко нырнул в люк машинного отделения. Мы тоже стали подниматься по деревянным сходням, сброшенным с борта на пирс; перила отсутствовали, я шел последним, немного замешкался, и Алина протянула мне руку.

Сван сбросил с кнехтов петли швартовочных канатов. Затарахтели моторы, желтые лучи прожекторов пронизали тьму, легли на черную рябь, словно полосы лунных дорожек. Далеко слева в вышине тускло мерцали маячки западной и северной вышек, а справа едва виднелись леса, покрывающие берега каменных фьордов и шхер на востоке. Впереди мелькали огни на юте «Твери», позади удалялся, становился как будто игрушечным рыболовецкий ангар, и я подумал, что впервые за год на Острове оказался так далеко от берега. В рубке заскрипела рация, и голос Верещагина произнес:

– Вышел на ось фарватера, прием!

– Понял, – отозвался Вова, – идем у тебя в кильватере.

– О нет, – вдруг сказала Алина. – Нет, нет, нет!

На экране часов полыхало огненно-красным.

– Стоп-машина! – закричала она. – Вова, стоп!

Вова Якорь дернул на себя рукояти машинного телеграфа. Алина ворвалась в рубку, схватила рацию и закричала:

– Верещагин! Уходи с баркаса!

Внизу заклокотал и смолк двигатель, наш борт стало разворачивать лагом по курсу; я смотрел на удаляющиеся кормовые огни; из рации сквозь шорох помех донеслось:

– Что? Не понимаю, – и через секунду, – сейчас подойдем поближе, Алина Сергеевна...

В этот момент во мраке коротко полыхнуло темным пламенем, на месте, где только что была «Тверь», взметнулся фонтан белой пены, и через мгновение грохочущим эхом прокатился над черной водой звук мощного взрыва.

Эпизод 3

Бригадиры небесной гряды

– Верещагин, уходи с баркаса!.. – кричал, лежа за пулеметом, красноармеец на экране черно-белого телевизора, стоящего на четырех высоких полированных ножках. Тихая старушка сидела перед ним в кресле; из-за высокой спинки были видны седые кудряшки и худенькое плечо в пестром теплом халате. Над застеленной вытертым покрывалом тахтой растянулся ковер с медведями в сосновом лесу; бледный свет мартовского неяркого дня проникал сквозь тюлевые занавески, заросли колючих алоэ и кудрявой герани, чуть касался фарфора в серванте и выцветшей фотографии на желтых обоях, с которой смотрел молодой офицер в фуражке и гимнастерке без погон.

– Верещагин, уходи, взорвешься!..

Шеф этот фильм очень любил с детства и засмотрелся, зацепившись за экран взглядом, пока над каспийскими волнами не взметнулись пена и брызги.

– Это мамина комната, – сказал Игорь Всеволодович.

Полина тоже заглянула Шефу через плечо.

– Ой, тут получится отличная детская! – Она улыбнулась и положила ладонь на свой заметно округлившийся живот. – А куда выходят окна, на юг?

– На юго-восток, – ответил Игорь Всеволодович, – поэтому с утра всегда солнышко, а днем и вечером тень.

– Идеально! – воскликнула Полина. – Правда, милый?

Шеф кивнул.

– Что ж, – сказал он, – нам все очень нравится. Наверное, пора обсудить условия?

Они прошли в гостиную, которая напомнила Шефу такую же точно комнату в квартире его родителей, да и разом все советские гостиные в стандартных квартирах панельных домов: полированная мебельная стенка, собрания сочинений на книжных полках и сервизы за стеклянными дверцами, небогатая мягкая мебель – диван и два кресла у журнального столика – и здоровенный цветной телевизор на тумбе. Громко тикали настенные часы в деревянном футляре. Скрипел под ногами потемневший паркет. Полина осторожно опустилась в кресло у столика, на котором стояли нарядные чашки чайного сервиза: Шеф был уверен, что его достали впервые лет за пятнадцать. Появилась Ирина Петровна; у нее были добрые, немного грустные глаза и большие, опрятные руки, которыми она держала эмалированный чайник и осторожно разлила кипяток по чашкам.

Шеф подошел к окну. Первая оттепель барабанила тяжелыми каплями по железному подоконнику. С обратной стороны стекла медленно сползала талая льдинка.

– Как все-таки удачно вышло, – сказал он. – Вот эта школа во дворе, я тут с первого класса учился, а в доме напротив живут мои родители. Мы даже не рассчитывали, что так быстро получится найти квартиру рядом с ними.

– А чем они занимаются? – поинтересовался Игорь Всеволодович.

– Они инженеры, – ответил Шеф, – как и вы. Папа в области радиоэлектроники, а мама гидротехник, но она сейчас не работает, да и у отца, если честно, с работой не очень. Мы поэтому и хотим жить рядом: мама будет помогать Полине с малышом, а я смогу почаще заглядывать к ним и тоже помогать, чем смогу.

– Вашим родителям повезло с сыном, – улыбнулся Игорь Всеволодович. – Сколько вам сейчас, Станислав?

– В августе будет двадцать один, я 1972 года рождения.

– А уже такие успехи! Да, сейчас молодежь быстро взрослеет. У меня дочь – ваша ровесница, но пока, конечно, без особенных достижений. Учится в педагогическом. Мы так рады, что она согласилась поехать с нами.

Шеф тоже уселся в кресло, взял чашку и сделал глоток. Чай был несладким и жидким.

– Итак, вы продаете квартиру только через перевод за рубеж?

Игорь Всеволодович развел руками:

– Увы! Видите ли, я тоже инженер, только в сфере аэрокосмического приборостроения, и никогда не думал, что окажусь невостребованным в своей стране, но... Получилось, как получилось. Наш НИИ расформировали, мой бывший научный руководитель, доктор наук, между прочим, сейчас торгует овощами у метро. Ирина Петровна преподает, но это копейки, конечно. А тут вдруг старый сослуживец, который еще два года назад уехал, позвонил: говорит, есть вакансия как раз по моей специальности, и условия очень привлекательные, вот мы и решили... Но на первое время деньги будут жизненно необходимы. Кредит там мне никто не выдаст, а аренда жилья, обустройство...

– Думаю, у меня получится это организовать. – Шеф задумчиво поправил очки в тонкой металлической оправе. – Я работаю в компании, которая занимается импортом компьютерной техники, но мы работаем не со всеми странами, только с США, Израилем, Германией и Канадой...

– Мы как раз переезжаем в США! – воскликнул Игорь Всеволодович.

– Давайте поступим так: сейчас у нас суббота, а в понедельник я поговорю с нашим финансовым директором и уже точно выясню, сможем ли мы сделать для вас перевод. А пока вот. – Шеф выложил на стол три зеленоватые бумажки. – Примите, пожалуйста, триста долларов, как залог. Нам с Полиной действительно очень, очень важно, что получилось найти трехкомнатную квартиру именно в этом районе, да еще и так близко от родителей! Я буду признателен, если до понедельника вы не станете ее никому показывать.

– Разумеется! – просиял Игорь Всеволодович, глядя на три стодолларовые купюры. – Можете быть совершенно уверены!..

...Как известно, на интервью со звездой нужно идти подготовленной, особенно если предстоит разговор не с эстрадным полупокером, а с человеком из первой двадцатки русского «Форбс» – это, кстати, только по официальным данным. Ангелина подготовилась: серый костюм актуального молодежного кроя, простая белая блузка, уместный макияж, подчеркивающий голубые глаза, русые волосы собраны в прическу, из которой как бы невзначай выбилась прядь – и пусть фигурой и ростом она была похожа на девочку-подростка, но умела использовать обаяние образа дерзкой студентки не менее эффективно, чем другие пользовались щедрыми дарами благосклонной природы, наполняющими узкие юбки и декольте.

Разумеется, над вопросами Ангелина тоже работала: советовалась с нейросетью, редактировала полученные варианты, изучив то немногое, что было известно о биографии Шафаревского, добавляла что-то от себя и снова загружала результат в нейросеть для анализа. Дело было ответственное: один раз в год Станислав Олегович Шафаревский, создатель и бессменный генеральный директор знаменитой Метафоры, давал одному из бизнес-изданий большое интервью, которое мгновенно становилось событием не меньшим, чем ожидаемый выход новой книги какого-нибудь популярного писателя. Но в этот раз дело было еще серьезнее: предполагалось, что Шеф готов рассказать, как обычно, не только о передовой науке, высоких технологиях и прогнозах на будущее, но и о своей жизни до Метафоры, что являлось безусловным эксклюзивом. Тут не только макияж с прической продумаешь, в такой ситуации все имеет значение.

Милая девушка с азиатскими чертами лица – видимо, ассистентка Шефа – проводила Ангелину в обширное помещение, которое она сначала сочла конференц-залом. Однако тут было только два черных стула футуристического дизайна, смотревшиеся как арт-объекты среди пространства с белыми потолком, полом и стенами, одна из которых представляла собой сплошное панорамное окно с затененными толстыми стеклами. За ними, словно бы в мистической дымке, с высоты пятидесяти метров открывался вид на Метасити: разноцветные аккуратные домики Нового города, темно-зеленые покровы Парка, рассеченного полосой прямого шоссе, колесо обозрения, словно собранное из едва заметных штрихов металлической паутины, серые кварталы далекого Старого города и почти скрытые туманом леса.

Шеф появился вовремя, ровно в полдень: среднего роста, худощавый, в отличной форме для своего возраста, да и для любого вообще, особенно в наше время одутловатых тридцатилетних офисных оладухов, и Ангелина подумала, что не зря так тщательно продумывала образ для сегодняшнего интервью. Некоторые в поисках состоятельных партнеров идут работать в недвижимость, надеясь очаровать покупателя апартаментов где-нибудь в Эмиратах, или устраиваются бортпроводницами в бизнес-авиацию, рассчитывая попасть на частные джеты. Однако журналистика в этом смысле давала возможности ничуть не меньшие, к тому же статус состоявшегося профессионала, а не продавщицы или стюардессы позволял повышать ставки. Примеры тому имелись – лавочка в Нью-Йорке не даст соврать.

– Если позволите, я выставлю камеру: одновременно с полной версией нашей беседы для журнала мы снимем видео для анонсов и коротких форматов в социальных сетях.

– Как вы считаете нужным, – великодушно взмахнул рукой Шеф. – Я доверяю вашему профессионализму.

Ангелина, чувствуя, как где-то в горле колотится сердце, поставила высокий штатив и навела видоискатель камеры на Шефа: в рассеянном ровном свете из окон, весь в черном, сидя в черном кресле в центре пустого белого зала, он походил на задумчивого темного демиурга – собственно, и был им. Ангелина вздохнула, профессионально унимая чуть большее, чем обычно, волнение, села напротив Шефа, положив ногу на ногу в инстинктивном копировании позы собеседника, и начала:

– Станислав Олегович, вы начали предпринимательскую деятельность в 90-е годы – время, которое многие называют хаотичным и непредсказуемым. Что послужило толчком к созданию собственного дела в тот период?..

...Родители Шефа действительно были инженерами, и не просто какими-то младшими научными сотрудниками, перерисовывающими чертежи за кульманом, а защищенными кандидатами наук, имеющими не один десяток патентов на изобретения. Для Шефа отец тоже видел такой карьерный трек: пойти по научно-технической части, защититься, чтобы неплохо устроиться в каком-нибудь НИИ, и копить на мебельную стенку, цветной телевизор и «Жигули». Проблема заключалась в том, что он сам подложил бомбу под фундамент стройного здания своего видения будущего сына: когда Шефу было всего четыре года, папа, сидя на больничном и маясь бездельем, взялся учить сына читать – и тот научился за один день. Всего за год любознательный мальчик, кроме сборников сказок, близко познакомился с рассказами Чехова, «Вечерами на хуторе близ Диканьки» и «Вием», прочел «Хоббита» и «Хранителей», принялся за «Библиотеку приключений» – и закономерным следствием такого увлечения чтением стало то, что уже к семи годам он твердо решил стать писателем, о чем и сообщил папе с мамой. Идея поддержки не вызвала: родители не считали писательство не то что профессией, но даже более или менее полезным занятием. Однако в характере Шефа вдруг проявилась настойчивость, которая со временем стала едва ли не главной его чертой, и отказываться от своей мечты он не собирался, несмотря на то, что ничто вовне ее реализации не способствовало.

Они жили в трехкомнатной квартире обычного панельного девятиэтажного дома, в далеко не самом благополучном районе города, и школа, куда в семь лет отправился Шеф, тоже не принадлежала к числу фешенебельных. Честно говоря, это было нечто среднее между филиалом исправительной колонии и ПТУ, и выбрана была потому лишь, что располагалась ближе всех к дому. Собственно, там Шеф и получил свое прозвище, оставшееся с ним на всю жизнь: нет, он вовсе не был лидером, да и не стремился никогда к этому, просто так удачно сократилась фамилия Шафаревский. Однако свое место в непростом обществе двора и школы он занял: почти со всеми приятельствовал, ни с кем не дружил и заслужил уважение полукриминального подросткового бомонда умением рассказывать увлекательные истории. В этом помогало чтение: Буссенар, Хаггард, Вальтер Скотт и Майн Рид в его исполнении звучали так, что публика то сидела, разинув рты и забыв лузгать семечки, то хохотала до слез. В четырнадцать лет Шеф добрался до Данте. «Ад» был прочитан за три дня: идея создания собственной преисподней, куда автор по своему усмотрению определил не только умерших, но и живых на то время врагов и знакомых, произвела очень сильное впечатление – а вот «Чистилище» и тем более «Рай» оказались смертельно скучны, как обезжиренный творог, и были брошены в самом начале. В то время Шеф понял, что людям куда интереснее наблюдать картины ужаса и страданий, чем гармонии и благополучия, и подумал, что за экскурсии в ад можно было бы брать хорошие деньги. Благодарная аудитория это предположение подтвердила: гопники с удовольствием слушали первую часть творения Данте в исполнении Шефа, в особенности интересуясь мучениями «насильников над естеством»^[1], поливаемых огненным дождем в седьмом кругу ада.

Про собственное творчество Шеф тоже не забывал и писал постоянно, как правило, то, чем в разном возрасте увлекался. В пять лет была написана сказка про летающих людей; в десять – роман, уместившийся в четырех школьных тетрадках, о космических приключениях; в четырнадцать – исторический эпос про амазонок. В пятнадцать дух времени продиктовал увлечение критическим реализмом: Шеф написал повесть с эпиграфом Гиппиус «Страшное, грубое, липкое, грязное...» и поделился с папой планами отправить ее в журнал. Отец, не читавший ни слова, ни строчки из того, что писал сын, высказался в том смысле, что съест свою шляпу, если повесть опубликуют. Это был последний раз, когда Шеф говорил с ним о творчестве. Писать он не перестал, но повесть в журнал так и не отослал.

После школы Шеф поступил на филологический факультет, и родители, до последнего надеявшиеся, что он образумится, окончательно махнули на него рукой. На шесть групп первого курса имелось от силы два десятка молодых людей; казалось, такое гендерное неравенство гарантировало богатство выбора и шикарное разнообразие личной жизни, но ничуть не бывало – за девушек, источавших феромоны, а не запахи пота и книжной пыли, шла свирепая конкуренция. У Полины Чернявской были широкие бедра, узкая талия, длинные золотистые волосы, чувственный рот, магнетически зеленые кошачьи глаза, и феромоны она источала так, что голова кружилась. Шеф с переменным успехом конкурировал за ее внимание в угаре студенческих вечеринок, а в мае, под конец первого курса, пошел в решающий натиск.

– Меня очень интересует архитектура Русского Севера, – однажды томно обмолвилась Полина, – особенно Великого Новгорода, я бы так хотела там побывать!

Всю стипендию Шеф отдавал родителям, деньги на студенческие обеды выдавала ему мама, собственный доход формировался разве что случайной перепродажей книг на рынке у ДК имени Крупской и редким репетиторством – но теперь появился мотив. Это сейчас поездка из Петербурга в Новгород – дело плевое, сел на «Ласточку» да и поехал, есть и доступные билеты, и отелей недорогих полно. Не то было летом 1991 года: гостиницу «Волхов» Шеф бронировал по телефону, предварительно отыскав номер в справочнике, маршрут – бюджетный, на электричках с пересадками – просчитывал по расписанию, билеты покупал в кассах вокзала. Для этого пришлось набрать еще несколько учеников – повезло, приближались выпускные и вступительные экзамены, и удачно проспекулировать несколькими художественными изданиями, приобретенными на рынке и сданными на реализацию в «Дом книги». Денег удалось собрать даже больше, чем требовалось: они с Полиной обедали и ужинали в ресторане гостиницы, гуляли по Новгородскому кремлю и Ярославову дворищу, смотрели на размытые древние фрески в прохладной тишине гулких храмов. Все было не зря, и Шеф понял это, когда вечером первого дня Полина, потягиваясь на кровати и жмурясь, как кошка, расстегнула на нем подтяжки.

Лето выдалось во всех смыслах жарким, и в конце июля они решили жить вместе. Шеф с гордостью сообщил об этом родителям; они восприняли новость, по-видимому, индифферентно, а мама поинтересовалась адресом. Шеф, несколько смущаясь, оставил только домашний телефон. Имеющихся у них с Полиной средств хватило лишь на съемную комнату в коммуналке: воображение при этих словах рисует нечто в духе петербургской романтики, с высокими потолками, бесконечными коридорами, замурованными каминами в комнатах, антресолями и кухней с десятком плит, но увы – то был пролетарский хардкор, самый босяцкий вариант панельной пятиэтажки в Обухово, тесная трехкомнатная квартира, набитая жильцами плотнее, чем диван в их комнате оказался полон клопами, с которыми Шефу пришлось познакомиться там впервые. Впрочем, они были воодушевлены любовью, полны оптимизма, презирали буржуазию и мир капитала с его жаждой наживы, увлеченно говорили про Сартра, студенческие революции и чистое искусство. Собственно, этим искусством и предполагалось жить: Шеф тогда увлекся мистикой, русским авангардом и сюрреализмом и собирался писать нечто в духе «Огненного ангела» или «Голема», приправленное эстетикой ленинградского андеграунда.

Одним августовским утром он проснулся от того, что Полина распахнула дверь в их комнату с криком:

– Горбачева скинули!

Все смешалось; соседи по коммуналке – две встрепанные девицы в халатах, усатый рабочий с рыжей женой и веснушчатым сыном-подростком – собрались у единственного в квартире черно-белого телевизора на кухне. Там то возникали пожилые насупленные бюрократы в галстуках, выглядевшие одновременно угрожающе и неуверенно, то танцевали сакраментальные лебеди. Никто ничего не понимал, и Шеф с Полиной, ведомые социальным инстинктом, поехали на Невский проспект.

По тротуарам, по проезжей части людской поток тек в сторону площади перед Ленсоветом; люди шли поодиночке, группами, толпами. Все передавали друг другу слухи и новости: президент арестован, заблокирован в Форосе, военная хунта захватила власть, в Москве – баррикады! Исаакиевская площадь была полна людей: инженеры, панки, рабочие, анархисты с черными флагами, пенсионеры, хиппи, студенты – Шеф с Полиной встретили пару своих однокурсников; из бокового входа в Мариинский дворец периодически выходили усталые люди и объявляли в мегафоны что-то вроде:

– Товарищи, те, кто помогал держать оборону ночью, нужна ваша помощь!..

...Вдруг в толпе говорили, что к городу идут танки и нужны баррикады – чем мы хуже Москвы! Мы выволокли из дворов в переулке рядом с дворцом все мусорные баки, весь хлам, какие-то доски, ржавые спинки от кроватей, и перегородили ими переулок – никто не понимал точно, зачем и как это поможет противостоять танкам. На клумбах с тюльпанами сидели молодые люди, ели батоны и пили молоко из пакетов, которые бросали тут же; кто-то в берете с лисьим хвостом играл на гитаре, все остальные ему подпевали. Новый клич:

– Товарищи, нужны мужчины для защиты телецентра!

Подъехал грузовик; добровольцы забирались в кузов; Шеф хотел тоже, но его не пустила Полина, вспомнившая, чем кончился штурм телецентра в Вильнюсе. Люди уехали, их больше никто не видел. Через некоторое время в толпе появились несколько предприимчивых юношей с пакетами, собиравших деньги на еду для защитников телецентра; они потом тоже исчезли. Кажется, тогда я видел Полину и Шефа, совсем молодого, худого, с удлиненными волосами и очках в металлической оправе; и я очень хорошо помню, как над Ленсоветом спустили красное знамя, а толпа стала скандировать: «Флаг! Флаг! Флаг!» – и над крышей Мариинского поднялся триколор.

Тогда еще никто не понимал масштаба происходящего и его последствий...

...– В то время рухнула предопределенность, – сказал Шеф, – та самая, которая была основным преимуществом прежнего строя и одновременно его главной слабостью. Тогда все, независимо от реального возраста, как будто бы стали одинаково молоды, все требовали свободы, как свойственно молодым, но свобода всегда вступает в противоречие с безопасностью. Раньше каждому было гарантировано образование, медицинская помощь, работа, крыша над головой и пенсия, на которую можно достойно жить; общий для всех, посредственно благополучный жизненный путь был предопределен с детства, и это душило, как безысходность. Мы хотели свободы, желали избавиться от государства, как от надоедливого, занудного, опекающего родителя, – и вот настал этот праздник непослушания, где мы, словно дети, остались наконец одни дома, на радостях слопали, выкурили и выпили все, что нашли, но продукты в холодильнике быстро закончились, и мы поняли, что очутились на острове из «Повелителя мух». Оказалось, что быть взрослым – это самому брать ответственность за свою жизнь. Нам всем пришлось очень быстро взрослеть, а те, у кого это не вышло, просто погибли. Государство исчезло вместе с социальными гарантиями, защитой, рабочими местами и пенсиями, и теперь каждый был сам за себя в тех джунглях, в которые превратилась страна. Выживание – вот что было тем побудительным мотивом, о котором вы спрашиваете, и для меня, и для миллионов других людей...

...Наступил новый учебный год. Полина вернулась в университет; Шеф тотально прогуливал лекции, пытаясь совмещать учебу с работой. Сначала была служба в охране керамического завода в пригороде, куда приходилось ехать почти час на автобусе. Шеф устроился туда патрульным, на самую высокую ставку, и условия на первых порах устраивали: сутки через трое, сносная зарплата, и даже разношерстный коллектив не смущал. Шеф, вооруженный резиновой дубинкой, периодически ловил каких-то морщинистых бедолаг, пытавшихся убежать с двумя пачками керамической плитки под мышками. В ноябре пришли холода; патрулировать приходилось в ледяном мраке, под снегом с дождем; это можно было выдержать, но еще через месяц на завод зашли бандиты и упразднили прежних собственников, а вместе с ними и старую службу охраны. На новый, 1992 год Шеф с Полиной жарили хлеб с луком, изо всех сил представляя себя парижской богемой 20-х и вдохновляясь примером героев ленинградского андеграунда, но получалось не очень, ибо последние уже давно перестали проповедовать гордую бедность, заработали себе на квартиры и давали интервью репортерам центральных телеканалов, сидя за рулем собственных автомобилей.

Платежеспособный спрос на услуги репетитора упал почти до нуля. В самых популярных тогда газетах бесплатных объявлений «Реклама Шанс» и «Сорока» разделы поиска работы полнились сотнями объявлений типа:

«Ищу любую работу, можно с риском»,

«Ищу работу, готов на всё»,

или креативное

«Красиво расставлю посуду в вашем серванте», и в этом звучало отчаяния больше, чем в готовности на всё.

Из рубрики «Куплю» запомнилось

«Куплю подержанную иномарку, гараж и недорогую женщину».

В разделе «Разное» Светланы, Марины, Татьяны и Анжелики сообщали:

«Ищу спонсора»,

а те, кто верил в удачу, публиковали что-нибудь вроде

«Приму в дар квартиру».

На работу приглашали в основном проституток, страховых агентов, крупье и охранников. Шеф звонил несколько раз: ему предлагали сопровождать тех самых проституток на выезде, обещая выдать палку на случай экстренных ситуаций, или приглашали на собеседование в спортзал, на что он, хоть и кое-как занимался, как и все тогда, то самбо, то карате, согласиться не мог, здраво оценивая собственные возможности. Рядом с казино, куда он явился подавать анкету для работы крупье, очередь соискателей стояла на улице.

Одно из объявлений обещало трудоустройство на норвежские нефтяные платформы с фантастической зарплатой в три тысячи долларов в месяц. Шеф позвонил и договорился о встрече; дверь квартиры на пятом этаже старого дома открыл человек, одетый в жилетку и галстук, дал заполнить какой-то бланк, взял тридцать долларов и сказал, что перезвонит. В другом объявлении обещали прислать информацию о том, как заработать тысячу рублей в день; для этого требовалось положить в конверт сторублевку, надписать обратный адрес и отправить на безымянный абонентский ящик. Шеф не обольщался, но ситуация к тому времени была столь отчаянной, что он уже несколько раз ходил разгружать вагоны на овощебазу. К его удивлению, в ответ он действительно получил письмо, где было честно написано, что для получения тысячи рублей в день нужно просто подать аналогичное объявление.

В конце мая 1992 года, ровно через год после поездки в Новгород, Полина сказала, что она устала, что ей надоело и жизнь в последнее время представляется ей напрасной. К тому времени в городе уже отменили продуктовые карточки, в телевизоре сочными красками пестрела реклама, на улицах появлялось все больше иностранных автомобилей, а на сокурсницах – новых вещей. Презирать буржуазный образ жизни становилось с каждым днем все труднее, особенно если идешь в университет в старых стоптанных туфлях.

– Ксюшу Кучерявенко помнишь? – спросила Полина. – Из третьей группы? Она замуж за финна вышла.

И вздохнула печально.

Стало понятно, что требуются крайние меры.

Шеф пообещал, что все решит.

С Димкой Чуриловым Шеф не то чтобы близко приятельствовал, но общался время от времени. Димка учился в параллельном классе, и они с Шефом и его одноклассником Юркой Яцкевичем, которого все звали Яцек, познакомились, когда сколачивали ящики на летней практике в ремонтно-строительном цеху завода «Красный Выборжец». Димка занимался боксом, в выпускном классе получил звание КМС, и это определило его жизненный путь: после школы вместе со своим другом по спортивной секции Пашей Теплых он поступил на оклад гардеробщика в клуб «Космос», хорошо известный тогда в определенных кругах и до сих пор памятный тем, кто еще жив. Сообразительный Паша довольно быстро дорос от вышибалы до «бригадира гряды на Политехе» – то есть человека, которому уважаемые старшие люди поручили контролировать территорию вокруг станции метро «Политехническая» и собирать деньги с тех, кто там торгует. Пашу Шеф знал, что называется, шапочно – так, здоровались в школьных коридорах, – а вот Димке мог позвонить.

Он открыл телефонную книжку, набрал номер и спросил, нет ли у них какой-то работы. Любой, можно с риском.

Димка был ему рад, звучал бодро, пообещал перезвонить – и не обманул.

– Насчет постоянной работы сейчас нечего предложить, – сказал он, – но могу взять тебя на одно дело.

Шеф и тогда не переставал заниматься творчеством: конечно, немного и непостоянно, так, кое-что для себя, и под впечатлениями от того самого дела написал небольшой рассказ.

Вот он, в авторской версии, без редактирования и купюр.

Летняя ночь 1992 года

Начало июня. Дремучая тьма окутала просторы старой Гражданки. Только что кончился дождь – грозовой, летний, тяжелый, и густой душистый воздух сквозь приоткрытые окна наполняет салон. Древняя «двойка» медленно выруливает из темных переулков к станции метро. Нас трое в салоне, нет, четверо, и именно присутствие этого четвертого делает молчание таким напряженным. Четвертый – автомат АК74У в ногах у заднего сиденья.

Подъезжаем к метро. Дикая деревня ларьков, как паутиной опутанная самодельными электросетями, спит – лишь в двух или трех, ночных, горит свет. Кругом ни души – три часа ночи: слишком поздно для пьянки и слишком рано для похмелья. Мы останавливаемся.

– Держи, – и тяжелый коротконосый автомат с раструбом пламегасителя на конце увесисто ложится мне на колени. И замирает, словно ждет, что я буду с ним делать. Я кручу ручку – стекло правой задней дверцы, шипя, ползет вниз до упора. Я всматриваюсь в темноту.

– Видно? – спрашивает Димка.

На двух темных ларьках, сзади, у дверей, красуются желтые кресты. Их нанес Димка сегодня вечером. Видно плохо, но различимо.

Я передергиваю затвор и кладу ствол на край окна, пока не целясь. Автомат жадно вдыхает пьяный воздух широким носом.

– Готов? – спрашиваю я у рулевого.

– Давай, не тяни, – отвечает он, не поворачиваясь. Нервы...

Меня охватывает чувство нереальности происходящего, усиливающееся именно подчеркнутой реалистичностью – я не сплю, автомат тяжелый, металл холодный, движок работает на холостых...

Я вздыхаю и целюсь. Сказали, что людей в ларьке нет. На всякий случай я беру повыше – лавки, на которых спят иногда сторожа, низкие – и нажимаю на курок. Автомат вздрагивает и начинает бить в темноту одиночными. Мне кажется, я отчетливо слышу, как входят пули в тонкий металл стенки, оставляя пробоины. Горячие гильзы, бешено вертясь, летят в салон.

– Гильзы!..

– Высунись, мать твою!..

– Очередью, быстрей!

Я вылезаю в открытое окно по пояс, чувствуя, как Димка хватает меня за ноги – держит, – и перевожу на автоматический огонь. Автомат, размявшись одиночными, яростно подскакивает и обрушивает тяжелые струи пуль на стенки, двери, керамику электроразъемов – летят искры ночным фейерверком...

Я втягиваюсь в салон и кричу рулевому:

– Пошел!!!

Машина рвет с места так, словно рванулся вперед каждый из нас. Так мы бегали, помню, в детстве, когда, постучав в дверь кабинета во время урока, проводимого Самой Страшной Училкой в Школе, мчались по коридорам, задыхаясь от острого запретного счастья...

Через сто метров машина так же резко останавливается.

– Давай! – И я выскакиваю наружу с автоматом в руке.

Расчет прост – пацаны мчатся дальше, уводя за собой возможную погоню, а я с оружием ухожу через парк и озера к условленному месту встречи. Если их берут – в салоне ничего нет. Кроме, гильз, правда... Нет, уже и гильз нет – Димка вытряхивает их мне вслед, хлопает дверца, и машина исчезает в ночи.

Тихо.

Я сворачиваю и иду в сторону деревьев.

...Такие места есть на старой Гражданке, на Выборгской стороне – кусочек старого парка среди жилых кварталов. Входишь в него – и словно пропадаешь в эльфийском лесу. Мокрый песок скрипит под кроссовками. Невероятные запахи – земля, и трава, и листья, и ночной воздух, и запах тихих величавых деревьев, замерших во мраке, – кружат и без того пьяную от стрельбы голову. Гроза смыла с неба тучи, и видны звезды. Автомат успокоился и, кажется, уснул – повис в руке вялой тяжестью. Неожиданно из темноты вырисовывается фигура – мужик с маленькой собачкой. Он идет мне навстречу и косится на автомат в моей руке. Я смотрю мимо него. Мне хочется смеяться.

Я дохожу до небольшого пруда. Деревья расступаются, вокруг простор, я вижу далекие дома с редкими огоньками и дорогу. Сажусь на берегу и смотрю в небо. От звезд, крупных, летних, исходит чистое сияние и такой же чистый воздух – словно звездный ветер из ледяных пространств стал здесь, на берегу маленького земного водоема, тихим и свежим дуновением. Кто-то не только зажигает звезды – Он еще и открывает звездные окна, проветривая Землю по ночам... Автомат лежит рядом. Не обижайся, но если что – столкну тебя в воду...

Ребята подъехали минут через сорок, покружив по ночным улицам. Веселые и пьяные – убежали от Самой Страшной Училки. Я хотел показать им звезды, но передумал. В небе на востоке не спеша появлялось утро.

Конец

За акцию по расстрелу ларьков должников они получили пятьсот долларов на троих: рулевой с Димкой взяли себе по сто пятьдесят, Шеф, как стрелок, получил двести. На эти деньги можно было шикарно прожить пару месяцев и еще осталось бы на новые туфли Полине; или купить ей, кроме туфель, джинсы, какие она давно хотела, а еще цветной телевизор в комнату, и все равно хватило бы на жизнь как минимум до июля. Еще был вариант к туфлям, джинсам и телевизору добавить стиральную машину – Полина жаловалась, что от стирки вручную у нее портятся ногти, но, когда Шеф рано утром явился домой, оказалось, что ничего покупать уже не нужно. На столе лежала записка в несколько аккуратных строчек на половинке листочка в клетку: я ухожу, прости. В шкафу остались только его вещи, из ящиков трюмо исчезла косметика, только на кровати по-прежнему сидел огромный белый медведь, которого Шеф подарил Полине на день рождения, и от этого почему-то было особенно грустно.

Можно было снова ходить на лекции: Полина, в отличие от него, их посещала исправно, и, пока Шеф бродил под дождем и снегом с дубинкой, мотался к жуликам, обещавшим отправить его на нефтяные платформы, ходил на собеседования в казино, таскал на себе мешки с луком, пробивался сквозь непроходимую тупость редких учеников, она оказывала благосклонность некоему Сморчкову из шестой группы, пока не решилась уйти к нему окончательно. Безусловно, устоять было сложно: Сморчков успешно торговал ваучерами, приобрел себе куртку из черной глянцевой кожи, цветной телевизор-«кубик» и даже видеомагнитофон, из чего с очевидностью следовало, что будущее с ним обеспечено – во всяком случае, довольствоваться в качестве новогодней трапезы жареным хлебом с луком и таскать старые мамины туфли более не придется...

...В зале словно бы потемнело – наверное, туча закрыла солнце, но небо за панорамным окном оставалось ровным и бледным. Повисло мгновение тишины; Шеф сидел молча, погруженный то ли в мысли, то ли в воспоминания, и Ангелине вдруг показалось, что тишина эта продолжается уже долго, очень долго, а сама она будто очнулась от глубокого сна или транса. Ангелина поморгала, мотнула головой, стряхивая странный морок, и продолжила:

– Вы упомянули однажды, что первым вашим бизнесом была торговля недвижимостью. Можете рассказать подробнее, как удалось добиться успеха в этой очень непростой сфере?..

Да, мысль о том, чтобы вернуться к родителям, мелькнула, что уж скрывать: как будто не было больше смысла оставаться в этой комнате с ободранными обоями и старым скрипучим диваном – в конце концов, из дома его никто не гнал. Можно было снова спокойно жить там и заниматься учебой – для юноши в неполные двадцать это вполне нормально. Правда, пришлось бы наблюдать в аудиториях и коридорах Полину, сидящую и расхаживающую со Сморчковым, но она перевелась к нему в группу, так что видеть их пришлось бы не так часто. Да, мысль появилась – но сразу исчезла.

Во-первых, у Шефа была гордость. Явиться с позором после того, как пафосно вышел за порог во взрослую жизнь, признать, что проиграл в ней, и под взглядами папы и мамы поплестись в свою детскую комнату было немыслимо. Да и нахлебником быть не хотелось: мама к тому времени уже потеряла работу, отец еще неплохо держался, но взваливать на него груз содержания своей персоны Шеф не хотел.

Имелось и во-вторых; Шеф ни тогда, ни позже не смог бы себе объяснить – если честно, и не пытался особо, – что это было: шок от предательства и потери любви, желание доказать что-то себе и другим, но в момент, когда он прочел злосчастную записку Полины и встретился взглядом с коричневыми пуговичками глаз грустного игрушечного медведя, внутри стало все холодно, и в этом ясном холоде, будто клинок изо льда, сковалась уверенность в том, что он может все и со всем справится.

Впрочем, эту уверенность еще предстояло подтвердить практикой.

Гангстером Шеф быть не хотел: из адреналиновой пальбы по ларькам хоть и получился симпатичный рассказ, но повторять этот опыт он не собирался. Пасть в боях местного значения за контроль над торговыми лавками и коммерсами желания тоже не было; до него постоянно доходили слухи то об одном, то о другом однокласснике, убитом на разборках, не говоря про то, что в городских новостях сводки о расстрелянных и взорванных криминальных авторитетах и бандитах помельче появлялись почти ежедневно.

С работой не становилось легче, но теперь он отвечал только за себя самого, никто не давил тягостным молчанием, сидя рядом у телевизора, не вздыхал во время рекламы: «Кстати, у Оли Бухтеевой такие кроссовки» – он был свободен, одинок, ему это нравилось, и можно было попробовать варианты без стабильных окладов. От деятельности в качестве страхового агента он отказался: все объявления о таких вакансиях подавали сами страховые агенты, в качестве обязательного условия работы заявлявшие необходимость застраховать себя и десять своих родственников и знакомых – типичные пирамиды, предтечи будущих Herbalife и Amway. Зато для того, чтобы стать агентом по недвижимости, ничего покупать и приводить с собой сто друзей не требовалось. Шеф позвонил по номеру в одном из объявлений и в назначенный день явился на собеседование.

В большом помещении с серыми стенами и несколькими рядами столов, похожем на учебную аудиторию, собралось человек пятьдесят: все молодые, немного за двадцать, что усиливало ассоциации с учебным классом или сборами в военкомате. Работодатели – трое молодых мужчин и симпатичная светловолосая женщина – раздали для проформы анкеты, но еще до того, как собрать их, объявили, что работу получат все, но, разумеется, без оклада. Сами они тоже еще недавно работали агентами в одной американской компании и быстро объяснили расклад: пятидесяти молодым и голодным новобранцам рынка недвижимости предстояло искать покупателей, продавцов и сводить их вместе – что-то похожее на работу так называемых телефонных брокеров, которые в одном разделе «Рекламы Шанс» находили объявление «Куплю макароны оптом», а потом в другом пытались найти продавца, чтобы получить свой посреднический процент. Офисом служило это же помещение со столами; сюда можно было приходить и работать, хотя и непонятно зачем. Никаких компьютеров не было, базами данных, одними на всех, служили те же самые «Реклама Шанс» и «Сорока». Фирма предоставляла юридическое и организационное сопровождение сделки, за что предполагалось отдать половину причитающихся комиссионных, но даже при этом дело выглядело перспективным: с продажи простой однушки по цене 10 000 долларов комиссия выходила около тысячи – половина конторе, остаток пополам между теми, кто привел покупателя и продавца, и все равно получались вполне солидные 250 долларов, причем безо всякой пальбы очередями из окошка машины. А если, к примеру, самому найти и покупателя, и продавца на квартиру стоимостью 50 000, что представлялось реальным, то сумма и вовсе выглядела космической.

Всех распределили на четыре группы по числу учредителей фирмы; Шеф попал к рослому, широкоплечему Жоре, который всем дал номер своего телефона и обещал помогать с любыми вопросами. Шеф взялся за дело: как на работу, ходил в редакции рекламных газет, чтобы заполнять бланки бесплатных объявлений –

КУПЛЮ 1-2-комнатную квартиру и

ПРОДАМ 1-2-комнатную квартиру –

таких же, как и сотни других в разделе.

Дома по вечерам, после университета, куда он все же вернулся, Шеф писал от руки объявления, такого же содержания – пятьдесят про «куплю» и столько же с «продам», и утром расклеивал их у дверей парадных и на столбах, срывая другие.

Звонков было мало, и в основном тоже от горемык-агентов из других фирм. Проходили недели и месяцы; ни одной сделки не состоялось. В агентство постоянно приходили новые люди и уходили максимум через месяц, разочаровавшись; Шеф держался, подбадриваемый Жорой, уверявшим, что упорство и труд все перетрут. К ноябрю они перетерли только остатки небогатого гардероба: ботинки стоптались и дали течь, у пальто на полосы порвалась подкладка. Встречая в факультетских коридорах Сморчкова в богатой зимней «пропитке» и Полину в куртке с меховым воротником и новых импортных сапогах, он смотрел поверх них надменным взглядом художника, презирающего материальное и несущего свою бедность как избранность. Кстати, хотя выживать на стипендию и доходы от немногих уроков становилось с каждым месяцем все труднее, творчество Шеф не забросил. Теперь ему виделся детективно-мистический эпос в стиле нуар: сумрачный Петербург, преступный мир, раздираемый противостоянием криминальных кланов, и вмешивающиеся в бандитские разборки ангелы с демонами, причем в итоге должно оказаться, что на самом деле они представители высокоразвитой цивилизации, создавшей все человечество. Он даже название придумал: «Бригадиры Небесной Гряды» – одновременно намек на те самые потусторонние сущности и на пацанов, получивших пулю или удар монтировкой в бою за четыре ларька и ушедших на небо. Очень красиво.

К февралю Шеф решил, что, если до весны так и не проведет ни одной сделки, то завяжет с недвижимостью. Было жаль времени, да и полученных знаний: он очень быстро учился, и в рынке теперь разбирался на «отлично с отличием», вот только ни знания, ни труд, ни терпение в твердую валюту не конвертировались. И тут раздался звонок: невероятно, но это был не агент, а реальный владелец квартиры, желавший продать ее переводом за рубеж. Шеф сказал, что перезвонит, и пошел за консультацией к Жоре.

– Не связывайся, – посоветовал Жора, складывая в дипломат пачки денег и газовый револьвер, – с банками намучаешься, и комиссию сложно получить. Как правило, у тех, кто уезжает, нет денег, чтобы заплатить агентские, а с перевода что взять?

Шеф расстроился, но решил уточнить, просто так, для общего сведения:

– Как вообще проводятся эти сделки?

– Ну, покупатель переводит деньги в банк той страны, куда собирается уезжать продавец, получает здесь банковский ордер, а оттуда приходит по почте подтверждение от получателя. Сейчас еще могут на компьютер через телефонную связь посылать, какая-то новая технология. Потом покупатель передает продавцу ордер и подтверждение, они идут к нотариусу и оформляют куплю-продажу.

– А тебе такое оформлять приходилось?

– Ни разу, я и документов таких никогда не видел.

Никогда не видел.

Жора проработал в недвижимости не один год, но даже он никогда не видел и не имеет понятия, как выглядят ордер о переводе средств за границу и подтверждение от зарубежного банка.

Вечером Шеф впервые за несколько месяцев зашел к родителям. Мама, кажется, была рада; отец не без скепсиса интересовался успехами. Шеф поужинал наскоро, сказал, что нашел новую работу, и попросил у папы воспользоваться компьютером: у него был здоровенный Dell серого цвета, который выдали ему на работе как главному инженеру. На то, чтобы разобраться с текстовыми и графическими редакторами, ушло два вечера. Шеф записал получившееся на две дискеты и отправился в компьютерный клуб на Васильевском, неподалеку от факультета. Через несколько минут душераздирающего воя и треска матричный принтер распечатал два листа А4.

На одном был ордер, украшенный логотипом, перерисованным Шефом из телефонного справочника. Другой представлял собой подтверждение о получении перевода со стороны зарубежного банка, название и фирменный стиль которого Шеф выдумал сам. Все это не имело никакого отношения к реальности, но выглядело исключительно солидно и убедительно...

...– Формула успеха в любом деле – это талант, труд и удача, – сказал Шеф. – Сочетание двух из этих факторов принесет стабильный посредственный результат, наличие одного не даст ничего вовсе. Нельзя повлиять на талант – либо он есть, либо его нет; но можно и нужно упорно трудиться, чтобы, когда придет удача – а она всегда приходит к каждому, рано или позднее, – мы были готовы и приняли ее с плодами труда и таланта, иначе ей просто негде будет остаться и она уйдет и уже не вернется.

– Как красиво и точно сказано, – улыбнулась Ангелина, – я непременно запомню.

– Что же до моего первого бизнес-опыта, – продолжал Шеф, – то удача помогла мне найти интересную нишу, а главное, методику операций на рынке, которая привела к быстрому достижению высоких финансовых показателей...

Игорь Всеволодович проводил их, едва не раскланиваясь. Когда за ними закрылась обитая коричневым дерматином дверь, Шеф вытащил из бумажника пятьдесят долларов и протянул Полине:

– Вот, как договорились.

– Спасибо. – Полина убрала деньги в сумочку. – Кстати, хотела сказать, что ты отлично выглядишь.

Шеф это знал. Внешний вид был важной частью плана: невозможно изображать из себя преуспевающего бизнесмена, покупающего квартиру за 32 000 долларов, будучи одетым, как художник из ленинградской котельной. С одеждой снова выручил Димка: дал поносить свои почти новые кроссовки, джинсы и шикарно выглядевшую короткую куртку, сшитую из кусочков кожи. Модная стрижка в салоне на Желябова обошлась в десять баксов, но стоила своих денег до последнего цента. Однако это было еще не все: залогом успеха в предстоящем деле было доверие, а потому Шефу требовалась спутница, в идеале – в положении, ибо какой зверь усомнится в добрых намерениях состоятельного, интеллигентного молодого человека, нежно опекающего свою беременную супругу? Это вам не какой-нибудь одинокий бритоголовый громила с переломанными ушами.

О том, что Полина беременна, Шеф был в курсе, но дело заключалось не только в этом. Ему очень хотелось ей заплатить, показать, что у него теперь есть свои серьезные темы, тем более что у Сморчкова, по слухам, дела в последнее время пошли не очень. Полина сразу же согласилась – может быть, потому, что ей было любопытно посмотреть на то, какие у Шефа дела, или потому просто, что пятьдесят баксов есть пятьдесят баксов – и с ролью своей справилась превосходно.

– Ты звони, если что, – сверкнула Полина кошачьими глазами на прощание.

Шеф вспомнил, как на тесной кухне, окна которой были покрыты наледью и морозным узором, они зимней ночью пили черный крепкий чай без сахара и спорили об экзистенциалистах.

В понедельник Шеф набрал Игоря Всеволодовича и, к огромной его радости, сообщил, что финансовый директор их фирмы согласен помочь с переводом, но на это потребуется время, примерно неделя. В таких делах не стоит спешить, спешка и суета выдают обман и вызывают недоверие, но и слишком тянуть тоже не следует. В пятницу вечером он снова сидел в гостиной у Игоря Всеволодовича, но на столике вместо сервиза лежали изумительно исполненный банковский ордер и подтверждение перевода. Ирина Петровна прижала свои большие руки ко рту и заплакала. Игорь Всеволодович вспотел, покраснел, снял очки и долго жал Шефу руку.

– Станислав, огромное вам спасибо! Вы знаете, какое сейчас время, мы так боялись с Ириной Петровной нарваться на каких-то мазуриков – и так повезло встретить вас!

Он еще долго благодарил, и Ирина Петровна благодарила и плакала, и только старушка в кресле хранила молчание, а по экрану ее телевизора мчались верхом на конях Неуловимые Мстители.

Когда документы были оформлены и настало время прощаться, Шефа что-то кольнуло.

– Вот, – он достал из кармана сто долларов. – На всякий случай, в дорогу.

Он пожалел об этом жесте в ту же секунду и обещал себе больше никогда не допускать такой слабости.

– Счастья вам! Счастья! Вам и вашей супруге! И малышу!

Через две недели, когда самолет нес над Атлантикой семейство Игоря Всеволодовича навстречу самому страшному разочарованию в жизни, Шеф выставил его трехкомнатную квартиру на продажу, сбросив стоимость до 28 000 долларов, и через десять дней вышел из нотариальной конторы с тремя восхитительно пахнущими пачками шершавых денег в кармане. Путь от утверждения идеалов творческой бедности и любви к андеграунду до изящного отъема квартиры состоялся быстро, незаметно и без рефлексии. В конце концов, он же не перестал любить андерграунд. Да и от замысла написать когда-нибудь свою книгу тоже не отказался, просто отложил на время, такая уж была ситуация, которую еще предстояло осмыслить...

– Что было самым сложным после того, как пришел первый успех?

– Не потратить все сразу, – улыбнулся Шеф, – и не стать заложником однажды найденной удачной схемы.

– Довольно сложные задачи для юноши в двадцать лет! Как справились?

– Есть такой термин «отложенное удовольствие» – это умение отказываться от немедленного вознаграждения ради будущей выгоды и перспектив. Одно из отличий человека от примата как раз и заключается в том, чтобы не сожрать условный банан сразу, а попробовать с его помощью получить еще пять. Чем выше уровень развития интеллекта и воли, тем выше способность к отложенному удовольствию, а еще к поиску креативных решений для нестандартных задач...

...Искушение потратить, конечно, было. 28 000 долларов – огромная сумма: можно было купить хорошую однокомнатную квартиру, сделать там ремонт с подвесными потолками, новыми окнами и джакузи, и еще осталось бы на приличную иномарку, чтобы кататься на пары. Да и родителям приятно было бы продемонстрировать несомненные атрибуты успеха.

Но Шеф решил не спешить, хотя некоторые траты были все же необходимы. Во-первых, он сразу же съехал из кошмарной комнаты в коммуналке, не испытав при этом никаких ностальгических чувств и уступив сентиментальной эмоции только в том, что взял с собой печального большого медведя, который занял место на диване в новой квартире, чистенькой и опрятной однушке, которую Шеф снял в кирпичной хрущевке напротив Сосновки.

Во-вторых, категорического обновления требовал гардероб: Шеф приобрел длинное темно-зеленое пальто с кушаком, костюм и лакированные ботинки с перфорацией, известные ныне как «броги», а в те времена почему-то именовавшиеся «инспекторы». Вышло дороже, чем ожидалось, но эти покупки Шеф считал инвестициями в будущий бизнес, где презентабельность являлась важным фактором успеха. Также необходимым приобретением был АОН: телефон с определителем номера последней модели, который мог не только показывать, откуда звонят, но также скрывать свой собственный номер и даже вставлять подменный, чтобы обманывать АОНы менее продвинутых версий – вещь бесценная для ведения дел.

В агентстве Шеф, разумеется, больше не появлялся. Настало время двигаться в жизни самостоятельно. Повторять схему с поддельными ордерами и авизо он не хотел: это прямо подпадало под статью о мошенничестве. Шеф не то чтобы особенно чтил Уголовный кодекс, но принял решение по возможности оставаться в довольно широких рамках условной законности. Да, в то время казалось иногда, что государство исчезло как институт и милиция не может ничего сделать с чудовищным карнавалом преступности и беспредела, но органы правопорядка все же работали, причем те сотрудники, кто остался в строю, несмотря на копеечные оклады и реальную опасность для жизни, и не работал с криминалом, дело свое исполняли на совесть: арестованный вместе с близкими в 1992 году очень уважаемый в определенных кругах человек был тому подтверждением, а уж незадачливых молодых рэкетиров паковали десятками. Поэтому Шеф счел за благо обойтись по возможности без явного криминала, тем более что денег было достаточно для хорошего старта.

Новая идея заключалась в обменах с доплатой. Некогда полученная от государства или оставшаяся от родителей квартира являлась единственным ликвидным активом у отчаявшихся, голодных, спивающихся людей, и в предложении обменять ее с доплатой на худшую или вовсе на любую комнату в коммуналке не было недостатка. Заработать можно было немало и быстро, но требовался партнер. Шеф поговорил с Димкой; тот согласился войти в совместное предприятие со своим активом в виде вишневой «восьмерки» и «крыши» и отправился посоветоваться со старшими.

Тусклым мартовским днем Шеф подъехал к гостинице на севере города. С неба то летел редкий мокрый снег, то блестело холодное солнце, настороженно выглядывающее меж мятущихся облаков. Димка ждал его у боковой двери, над которой угрожающе раскорячилась вывеска ночного клуба. Внутри был густой сумрак, черные стены и запахи дезинфекции, табачного дыма и сладкого алкоголя. За большим столом в нише сидел человек, показавшийся Шефу похожим на какого-то панка: волосы клочками торчали в разные стороны, небритый, в золотых цепях и щетиной на синей физиономии. Рядом маячил некто носатый и длинный, с колючим взглядом и борсеткой в руке. Шеф и Димка почтительно приблизились, и человек жестом велел им сесть. Шеф стал рассказывать о планах создать фирму по торговле недвижимостью; его визави смотрел перед собой стеклянным взглядом, а потом прервал на полуслове взмахом руки.

– Ты, – он ткнул пальцем в Шефа, – платишь пятерку в месяц. А ты, – палец указал на Димку, – отвечаешь.

Первое же дело показало правильность решения пригласить партнера и заручиться поддержкой.

Какой-то знакомый таксист дал Димке наводку на одинокого алкаша у них на районе: по слухам, тот хотел обменять свою однокомнатную квартиру с доплатой на комнату. На адресе обнаружилась открытая входная дверь без замков, вместо звонка из стены торчали два провода: все было скручено, снято и пропито. Они вошли; владелец недвижимости спал на раскладушке, кроме которой в комнате было только несколько десятков пустых пузырьков «красной шапочки», теснящихся у балконной двери, – ядовитого снадобья, убившего не меньше людей, чем экономические реформы. Димка пинками кое-как растолкал спящего, приволок за шиворот на кухню и усадил за стол. У него были всклокоченные седые волосы и морщинистая помятая физиономия, характерная для человека, много лет сильно и регулярно пьющего. Он сидел и моргал водянистыми, голубыми глазами. Шеф сел напротив и хлопнул на стол дипломат.

– Я слышал, что вы меняете свою квартиру на комнату с доплатой, – сказал он. – Я готов дать вам миллион.

Щелкнули замки дипломата, откинулась крышка, и несчастный пропойца уставился на открывшееся ему содержимое, как Али-Баба на сокровища в пещере разбойников.

– Чтобы вы не думали, что я обману вас, я готов дать полмиллиона прямо сейчас. – И на стол полетели пачки в банковской упаковке.

Все это звучало очень эффектно, но смотря для кого: миллион рублей в то время стоил около тысячи долларов – Шеф столько потратил на пальто и костюм с ботинками; в то же время квалифицированный бюджетник, врач или школьный учитель, зарабатывал от силы 30 000 рублей в месяц. Для человека, пропившего замки с двери своей квартиры, миллион равнялся годовому запою в компании верных друзей.

Однако все оказалось не так просто. Выяснилось, что он уже условился об обмене с доплатой и даже взял деньги.

– Сколько?

– Сто тысяч.

– С кем?

Договориться успели хозяева продовольственного магазина через дорогу. Шеф посмотрел на Димку и сказал:

– Едем.

Шеф никогда раньше не оказывался в таких ситуациях; он рос книжным ребенком, не знавшим битв, сумевшим как-то устроиться среди школьного быдла и гопоты; был нонконформистом и бунтарем, у которого не хватило сил сохранять верность убеждениям до конца; наконец, просто неглупым парнем, способным видеть возможности и перспективы, но ничто в жизни не готовило его к тому, чтобы ворваться с утра в продуктовый, как на вражескую территорию, и драться за свой кусок жизни. В то утро он действовал словно бы по наитию, подчиняясь голосу генетической памяти, уходящей корнями на сотни тысячелетий назад, ведомый инстинктом, который в критической ситуации велит одним бежать, другим – замереть, а кому-то – сражаться.

В развевающемся пальто Шеф шел вдоль рядов с сосисками и мясным фаршем; Димка в толстой кожаной куртке, широких штанах и кроссовках почти бежал следом; покупатели шарахались в сторону, продавщицы поднимали головы и смотрели им вслед.

– Кто старший? Где хозяин?!

Из-за прилавка кто-то метнулся тенью. Их провели через служебную дверь в какую-то кладовку с дощатыми стенами, двумя табуретками и столом. Шеф сел на одну из них, Димка встал у двери. В кладовку вошел и уселся за стол человек в меховой шапке, надвинутой по самые брови, толстом свитере, заправленном в широкие брюки, которые были заправлены в короткие сапоги.

– Вы договорились на обмен квартиры в доме напротив с доплатой сто тысяч, – сказал Шеф. – Я дал миллион. Ваши сто тысяч я возвращаю, вот они.

Он положил деньги на стол. Повисла пауза. Человек в шапке несколько секунд смотрел на Шефа, на насупившегося у дверей Димку, снова на Шефа, а потом громко заговорил с явным горным акцентом:

– Э, хорошо, брат! Все в порядке, брат! Без обид, брат!

Шеф и Димка вышли за дверь и увидели, что там, в тесном закутке, столпилось еще человек пять в одинаковых шапках, свитерах и сапогах. Было очень похоже, что они ждали сигнала, которого не последовало.

– Ну, ты лютый, конечно, – сказал Димка уже на улице. Он дергался, как на шарнирах, и зачем-то дышал на пальцы, как будто пытаясь согреть.

– Если бы не договорились, они бы на фарш нас пустили. Там бы и продали у себя.

– Но мы договорились, – ответил Шеф.

С первой сделки, за вычетом покупки комнаты, доплаты и прочих расходов, они заработали семь с половиной тысяч. Шеф еще решил отремонтировать квартиру перед продажей, и это потом стало его ноу-хау: на штукатурку, поклейку обоев, циклевку полов и покраску дверей уходило не так уж и много, зато росла оборачиваемость – чистая квартира с косметическим ремонтом уходила быстрее. Дело пошло: комнаты они покупали по рыночным ценам – та, в которой Шеф жил с Полиной, стоила примерно три тысячи и считалась не самым плохим вариантом, совсем убитые, где-нибудь в одиннадцатикомнатных коммуналках центральных трущоб, с окнами во двор-колодец, с крысами, соседями и тараканами, легко покупались за полторы и еще меньше – и доплачивали тысячу или две долларов, получая недвижимость за стоимость в разы ниже ее реальной цены. Не надеясь на случайные наводки от знакомых, поиск продавцов Шеф организовал системно: Димка подтянул участковых, знавших всех ханыг у себя в районе, а он сам работал с врачами из поликлиник и сотрудниками служб социального обеспечения, которые, в отличие от милиционеров, требовавших пятьсот баксов за каждый адрес, всего за пятьдесят отдавали базы из сотен нуждающихся и малоимущих, в основном одиноких и больных стариков. Работали и газетные объявления: свободный рынок погружал одних в кошмар отчаяния и нищеты, обеспечивая предложение, и одновременно с этим стремительно увеличивался платежеспособный спрос. Работа шла валом: постоянные поездки на адреса, оформление, организация ремонтов и переездов, покупка, продажа, – так что университет пришлось снова бросить. В целом все проходило без особых эксцессов, только пару раз под видом клиентов приезжали для пробивки какие-то голодные «пионеры», но тут вступал Димка, называл нужные имена, и бойкая молодежь немедленно ретировалась.

Через два месяца они поменяли «восьмерку» на «Гранд Чероки» актуального зеленого цвета и приобрели два мобильных телефона размером с военную рацию, заплатив по полторы тысячи за каждый аппарат и еще по тысяче за подключение к сотовой сети. Шеф заметил, что одно- и двухкомнатные квартиры часто покупают для расселения коммуналок, и решил тоже попробовать. С гигантскими многокомнатными монстрами в центре он принципиально не связывался – полно мороки, деньги заморожены на полгода и больше, сложно продать, – а вот небольшие коммунальные квартиры в «сталинских» домах на Московском, Черной речке или Удельной, населенные бедняками и маргиналами, расселялись легко и продавались отлично. Для себя Шеф расселил двушку на Заневском проспекте и переехал еще раз, хотя до ремонта за всеми делами руки не доходили: он только выбросил старую мебель, устроил себе в одной комнате спальню и кабинет, а другую приспособил для чего-то вроде офиса, да так и жил с выцветшими, засаленными обоями, желтой шершавой ванной и многочисленными замками, врезанными в двери комнат.

Летом неожиданно нарисовался Яцек – помните, тот самый одноклассник Шефа, вместе с которым они с Димкой школьниками подрабатывали на заводе. Позвонил, пришел и вот – скромно перетаптывается на пороге, едва втиснувшись плечами в дверь. Он еще в школе был здоровенным, ибо имел склонность к полноте, а потому перекачивал вес в мышцы и бицуху себе вырастил всем на зависть. После армии он еще и заматерел, так что походил на боевого гнома, на полголовы ниже Шефа и в два раза его шире. К Шефу Яцек явился, чтобы попросить в долг. Тот выдал просимые сто долларов, не слишком уверенный в том, что еще когда-то увидит своего школьного приятеля, но Яцек через две недели вернулся: в модном «мятом» спортивном костюме, ослепительно белых кроссовках, с ментоловой «Мальборо» в зубах – отдал деньги и пригласил Шефа как-нибудь выпить с ним «Амаретто». Последнее было решено не откладывать, тем более что «Амаретто» имелся у Шефа дома, и они уселись на ободранной кухне, где еще недавно сумрачные жильцы распивали совсем другие напитки.

Яцек рос старшим братом в многодетной семье без отца, потому навыки выживания, вместе с чувством ответственности, приобрел с раннего детства и, вернувшись из армии, позволить себе провести несколько месяцев в нищете и раздумьях не мог. Выяснилось, что он быстро прибился к команде, грабившей ночные ларьки у метро: один изображал пьяного, скандалил и лез в окошко, а когда продавец выскакивал с палкой в руке, другие укладывали его, врывались внутрь и забирали выручку и все, что могли унести, включая спортивные костюмы, «Амаретто» и «Мальборо». Дело было опасным: ребята ни под кем не ходили, в отличие от владельцев ларьков, «крыша» которых рано или поздно налетчиков непременно накрыла бы. Шеф подумал немного и предложил Яцеку присоединиться к ним с Димкой: он и так задумывался о поисках третьего человека, потому что объемы работы росли и вдвоем они ее уже не вывозили.

Последствий этого кадрового решения Шеф и представить себе не мог.

Яцек был привычным к тяжелой работе, а еще прижимистым и по-крестьянски практичным. Он отказался от грузчиков, скудный скарб переселенцев перетаскивал лично и был способен в одиночку спустить на себе холодильник по лестнице с девятого этажа. Правда, переносимое Яцек не щадил, так что громил и ломал последнее, что еще оставалось целым: с треском отламывались ножки мебели, отлетали хлипкие кожухи стареньких телевизоров, из которых на лестничные ступени сыпались электронные внутренности, перемешиваясь с разлетевшимися фотографиями из семейных альбомов и разноцветным стеклом разбитых елочных игрушек. Штукатуров и маляров он щемил совершенно безжалостно и был страшно доволен, когда удавалось сэкономить даже пять долларов.

– Копейка рубль бережет!

Впрочем, эти проявления его деятельной натуры были полезны для дела, но имелись еще и другие. Яцек с ходу стал фонтанировать идеями, первая из которых заключалась в том, чтобы переселять ханыг не в комнаты, а в мир иной.

– Минимум полторы за комнату, еще штука доплаты, итого две пятьсот без переезда! Четыре сделки, вот тебе и десятка! – растопыривал он толстые пальцы.

Шеф отвечал, что криминалом они не занимаются.

– Ну давай тогда просто на улицу! Они же нам генеральную доверенность оформляют, никакого криминала!

– Нет.

– Да все так работают!

– Нет, не все.

Шеф действительно знал несколько команд на рынке, чьи клиенты после завершения оформления документов исчезали бесследно. Опустившихся пьяниц или одиноких пенсионеров никто не искал. Те, кому везло больше, оставшись без жилья и без денег, окончательно попадали на изнанку жизни, откуда нет возвращения, и селились на чердаках, в подвалах, коллекторах и абандонах, пополняя собой растущую с каждым днем, лишенную всяких надежд армию зловонных бродяг. Тут могло бы быть рассуждение, как получилось, что ребята, воспитанные в советской школе, которые знали наизусть биографии пионеров-героев и которым повязывали красные галстуки на палубе крейсера «Аврора» или в Музее Ленина, всего через несколько лет стали без всякой рефлексии вышвыривать на улицу или убивать ради квадратных метров ветеранов войны и блокадников – но ни Шеф, ни кто бы то ни было в то время такими рассуждениями не озадачивался. У Шефа просто были сформированные для себя принципы того, как вести бизнес, и менять он их не собирался.

Яцек только рычал от отчаяния и хватался руками за коротко стриженную, шишкастую голову. На какое-то время он успокоился, но скоро явился с еще одним предложением.

В то время они уже иногда покупали квартиры по рыночным ценам, если требовалось расселить какую-нибудь престижную трешку. Яцек немедленно предложил отбирать деньги у продавца.

– Просто какой-то левый чувак, никто, вдруг получает на руки десятку баксов, а то и больше, – рассуждал он. – Ни «крыши», ничего у него нет. Меня он не знает, потому что все дела с клиентами ведешь только ты. Я могу прихватить его, например, на выходе из нотариальной конторы или у дома – и все! У нас и квартира, и деньги.

– Помнишь, что я говорил про криминал? – ответил Шеф. – Милиция – «крыша» для всех.

Яцек насупился и промолчал, а через десять дней, вечером того дня, когда Шеф оформил покупку однокомнатной квартиры, явился и бросил на стол сверток в белой бумаге.

– Вот, – сказал он, – все одиннадцать тысяч. Нахлобучил твоего продавца. Не переживай, чисто прошло: я ему просто ствол показал, он все и отдал.

Яцек сидел, набычившись, и смотрел на Шефа в упор. Димка, валявшийся на диване с журналом в компании того самого большого медведя, поднялся, шмыгнул носом и встал рядом с дверью у Яцека за спиной. Некоторое время они молчали.

– Эти деньги я завтра верну, – сказал Шеф. – Скажу, что у нас отлично работает служба безопасности, которая заботится о каждом клиенте. Это был первый и последний раз, когда ты что-то сделал поперек моих слов. Если тебя это не устраивает, можешь снова грабить ларьки.

Яцек обернулся, посмотрел на Димку, провел большой ладонью по голове, кивнул и вышел.

Впрочем, два безо всякого преувеличения судьбоносных события состоялись именно благодаря Яцеку.

Однажды они с Димкой ввалились к Шефу, хохоча так, что тот заподозрил неладное: в последнее время Димка частенько курил то, чего нельзя называть, и Шеф подумал, что теперь он накурил и Яцека. Оба голосили и выли от хохота, лупили друг друга по спинам, по красным физиономиям текли слезы. Наконец Димка кое-как выдавил:

– Яцек у нас теперь акционер!

Шеф еще больше встревожился и потребовал объяснений.

Яцек с Димкой мотались на пару объектов, где шел ремонт, а по дороге обратно заехали поесть в какую-то забегаловку на Обводном канале. Рядом с низкой аркой, ведущей от набережной во дворы, висела неброская консоль с надписью: «АОЗТ „АЛФАВИТ“», и они отправились посмотреть.

– Зачем? – подозрительно спросил Шеф.

Димка виновато промолчал, а Яцек развел ручищами и ответил:

– Да просто так, по приколу.

Шеф, конечно, догадывался, зачем их туда понесло: Яцек постоянно думал о том, как бы диверсифицировать бизнес, в свободное время искал по объявлениям какую-нибудь незанятую контору, чтобы ее крышевать, и подбил к этому занятию Димку. Этим тогда занимались почти все иногородние «пионеры», сидевшие на окладе в сто долларов на съемных хатах в готовности выдвинуться по звонку старших и мающиеся от безделья. Вывеска целого АОЗТ – акционерного общества закрытого типа – выглядела многообещающе.

Во дворе обнаружился магазин, типичная для того времени лавка с дешевыми шмотками, жвачкой, шоколадными батончиками, пылесосами, газировкой, сигаретами, а еще спиртом «Роял» и водкой, с этикетки которой подмигивал Распутин. Рядом с прилавком находилась дверь, которую Димка сначала принял за вход в сортир, а на ней висел прилепленный скотчем листок бумаги с надписью, дублирующей вывеску: «АОЗТ „Алфавит“». За дверью оказалась совсем маленькая комнатушка...

– ...у моей матери кухня в квартире больше...

...с тремя столами, на которых стояли огромные компьютерные мониторы, а за ними сидели трое – два молодых человека и одна девушка.

– Как говорится, без слез не взглянешь: волосатые, очкастые, в каких-то растянутых мамкиных свитерах, а девица толстая, ростом с табуретку и тоже в очках и свитере...

Некоторое время обитатели разных миров молчали, вытаращившись друг на друга, а потом один из молодых людей встал, убрал с очков волосы и произнес:

– Позвольте представиться: Аркадий Вайсберг, президент акционерного общества «Алфавит»! Чем могу помочь, господа?..

– Реально, я думал, что у меня от смеха сосуд в башке разорвется!

– Яцек, короче, его спрашивает, Аркаша, типа, чем занимаетесь, что делаете, а он про какие-то маски!

– И шлюзы!..

– Шлюзы для соединения различных сетевых протоколов, адаптивная маршрутизация, адресные маски, – объяснял Аркаша. – Кроме того, Леонид занимается проблематикой локализации систем управления, а Клара работает над созданием реляционных моделей метаданных.

– И как бизнес идет? – поинтересовался Яцек.

– Мы находимся на стадии первичной разработки продукта, – ответил Аркаша и покраснел.

Яцек, в котором, как во всяком очень скупом человеке, скаредность сочеталась с приступами иррациональной внезапной щедрости, вытащил из бумажника двадцатку и шлепнул ее Аркаше на монитор.

– Говорю, держи, типа, спонсорская помощь, пожрете хоть нормально.

Но тут случилось внезапное: Аркаша просто так брать деньги не стал, но достал из ящика толстую тетрадку, что-то вписал в разлинованную таблицу, а потом извлек из другого ящика пачку каких-то пестрых бумажек.

– Выдал мне сорок акций своего «Алфавита», прикинь?

– Привилегированных, – добавил Димка.

– Ну да, этих самых... Типа, у них всего тысяча таких акций номиналом по пятьдесят центов, так что мне за мою двадцатку причитается сорок. Всё, короче, теперь я у них совладелец! Заживем!

Шеф задумчиво смотрел на отпечатанную на тонкой бумаге акцию с логотипом акционерного общества, помещавшегося в подсобке магазина, затерянного во дворах.

– Слушай, Яцек, – сказал он, – я у тебя их куплю. Они же не именные?

– Сто баксов, – немедленно откликнулся Яцек.

– Идет, – согласился Шеф.

У него было странное чувство, что-то сродни тому инстинкту, который почти полгода назад повел его в атаку на продуктовый магазин, простое и безусловное ощущение того, что и как нужно делать. Он убрал акции и забыл про них до поры.

Колюню к ним тоже привел Яцек. Впрочем, сначала тот был для них Николаем Гавриловичем.

Было начало августа 1993-го. К тому времени в их общей кассе скопилось почти сто тысяч долларов, в активе имелись отремонтированная двушка и две однокомнатных, автопарк пополнился серым «Форд Скорпио». Предусмотрительный Димка собрал на всякий случай небольшой арсенал из АКСУ, ТТ и пары «лимонок», а Яцек не пожалел денег на компактный импортный короткоствольный револьвер «Смит энд Вессон», который постоянно таскал в кармане. Шеф как раз задумывался о масштабировании и переходе на другой уровень, когда Яцек заявил, что нашел им жирного клиента.

– Долларовый миллионер, – сказал он, – ищет себе элитную хату, говорит, деньги вообще не вопрос. У него их как у дурака фантиков.

Шеф потребовал подробностей. По словам Яцека выходило, что некий то ли биржевой брокер, то ли банкир хочет купить квартиру в центре. Ясно было, что ее придется расселять и вложиться в это всерьез, потому что вряд ли удастся найти устраивающий вариант, населенный одними пьяницами и маргиналами, готовыми за сто долларов съехать в любую бросовую конуру. Это противоречило концепции Шефа, который избегал подобных схем, чтобы не замораживать деньги и не встрять потом при продаже дорогого объекта; интуиция ему и сейчас подсказывала, что с темой связываться не стоит, но он позволил уговорить себя: кто знает, может быть, действительно пришло время заняться по-настоящему большими проектами.

Встречу назначили в ресторане «1913» на Вознесенском, оформленном в популярном тогда стиле «возрождения дворянских традиций». Клиент появился с опозданием на двадцать минут, эффектно подъехав на новом «Паджеро» цвета «красный металлик»: бордовый двубортный пиджак, пестрый галстук с узким узлом, зачесанные гелем волосы, брюшко и сверкающая золотыми перстнями мягкая, потная ладошка, которую он небрежным жестом протянул для пожатия:

– Николай Гаврилович.

Он держался вальяжно, глядел поверх голов и вертел пальцами. Яцек ерзал на стуле; Димка смотрел равнодушно. Шеф, достаточно повидавший за последние полгода, выслушав спич их нового знакомого о том, что тот хочет купить четырехкомнатную квартиру в историческом центре города – лепнина, потолки не меньше трех метров, камин, – поинтересовался бюджетом.

– Деньги не вопрос, – веско ответил Николай Гаврилович и махнул пухлыми пальцами.

– С учетом ваших требований, такая квартира будет стоить не меньше двухсот тысяч долларов, – зарядил Шеф.

– Я располагаю такими суммами, – Николай Гаврилович, безусловно, производил впечатление.

– Как насчет предоплаты?

Эту идею Николай Гаврилович категорически отверг, даже возмутившись немного, что кто-то может не доверять его слову и платежеспособности, и добавил не без резона, что видит их в первый раз и тоже не слишком-то может доверять для того, чтобы отдавать просто так большие деньги.

Они договорились созвониться на днях, и Николай Гаврилович удалился, оставив после себя густое и приторно-сладкое парфюмерное послевкусие.

– Видал? – сказал Яцек. – Настоящий миллионер!

– Если миллионер, почему с предоплатой жмется? – спросил Шеф.

– Так он же миллионер, а не лох, – резонно возразил Яцек. – Думаешь, заработал бы он столько, если бы всем предоплаты раздавал направо и налево?

Интуиция по-прежнему твердила, что дело мутное, но подсказки ее были неявными, и одновременно с этим какой-то внутренний голос убеждал все-таки в тему вписаться. Шеф решил мыслить рационально:

– Давайте так: подберем ему вариант, посчитаем, во что это нам обойдется, и накинем сотню сверху. Если согласится, то возьмемся.

Недели три ушло на поиск объекта. Николай Гаврилович величественно расхаживал по коридорам и кухням коммунальных квартир, морщил нос, вваливался в комнаты, демонстративно не обращая внимания на хозяев и непременно стараясь наступить на лежащие на полу вещи или игрушки, и отклонял вариант за вариантом, всякий раз приговаривая что-нибудь вроде: «Я ожидал от вас большего профессионализма». Наконец, придирчиво осмотрев четырехкомнатную квартиру на Мойке – отличное состояние, интеллигентные жильцы, два камина, высоченные потолки, вид на воду, – он изрек:

– Подходит.

– Двести пятьдесят, – сказал Шеф. – Без ремонта.

– Заметано, – лениво подал влажную руку Николай Гаврилович и удалился.

Расселение в целом прошло без серьезных проблем, хотя, конечно, не вполне так, как планировалось. Пожилой музыкант, игравший на валторне в оркестре Капеллы и занимавший лучшую комнату с камином и окнами на Мойку, наотрез отказывался от предложенных ему готовых однушек в Купчино и Веселом Поселке, требуя отдельной жилплощади исключительно в центре, причем в ближайших окрестностях, чтобы ходить пешком на работу. Пришлось унимать Яцека, рвавшегося по-своему убедить упрямого музыканта, предложить ему двухкомнатную квартиру на Охте и добавить еще две тысячи долларов, на что он, после долгих уговоров, все-таки согласился. Две молодые пары, которым комнаты достались от родственников, согласились на переезд с удовольствием, а вот с четвертой комнатой вышел казус.

Она была светлой, с двумя стрельчатыми высокими окнами, за которыми виднелись изломы коричнево-красных крыш – как будто бурая рябь железного моря вдруг застыла под серым туманным небом, – большой и казалась еще просторнее оттого, что была почти совершенно пустой. Очень маленький стол, две табуретки и раскладушка терялись в пространстве; на гвозде, вбитом в притолоку двери, висели халат и истертое пальто с облезлым меховым воротом. На столе стояли аккуратно вымытые тарелка и чашечка, какие-то вещи были аккуратно сложены на одном из табуретов. Здесь чувствовался дух горькой бедности, однако то не была сумрачная нищета опустившихся пьяниц, которую Шеф привык видеть, но бедность, которую человек несет, сохраняя достоинство, а потому комната оставалась опрятной и чистой, как и жившая там старушка.

Ее звали Анна Филипповна; она родилась еще до Революции, в этой комнате жила почти всю свою жизнь, здесь пережила Блокаду и, возможно, поэтому смогла выжить сейчас. Слово за слово, выяснилось, что по какой-то причине ей в ноябре прошлого года не проиндексировали пенсию, и она получала примерно три тысячи рублей в месяц, что было в семь раз меньше даже официального прожиточного минимума.

– Как же вы живете, Анна Филипповна? – спросил Шеф.

– А я в начале месяца покупаю хлеб и молоко, – спокойно ответила та, – делаю из молока простоквашу, намазываю на хлеб и вот, ем.

– Три миллиона в качестве доплаты за переезд вас устроят? Разумеется, мы подберем для вас комнату не хуже этой.

Тут даже Яцек не спорил. Все-таки есть какие-то вещи.

Начали оформление, и вдруг выяснилось, что восьмидесятилетняя Анна Филипповна вот уже почти год как замужем за неким молодым человеком двадцати лет от роду, который к тому же прописан на ее жилплощади. Разумеется, сама она ничего об этом не знала.

– Анна Филипповна, вы кому-то отдавали надолго свой паспорт?

Она задумалась:

– Да, в прошлом году приходила одна милая девушка из собеса, сказала, что ей нужны мои документы, чтобы оформить пособие. Потом пришла еще раз, все вернула и снова сказала, чтобы я ждала выплат, но что-то, наверное, у нее не получилось.

У милой девушки действительно не получилось: она поняла это, когда в тесное помещение районного отдела социального обеспечения, толкаясь затянутыми в кожаные куртки мощными плечами, ввалились двое устрашающего вида громил.

– Перерыв на обед! – рявкнул один, пониже и поздоровее.

Очередь граждан испарилась в мгновение ока.

– И у вас тоже! – гаркнул другой, с переломанным боксерским носом.

Так же мгновенно исчезли коллеги, а потом появился третий, в длинном зеленом пальто, интеллигентного вида, но пугающий едва ли не больше, чем два его спутника. Она как-то сразу догадалась, чему обязана этим визитом, и начала говорить еще до того, как ее о чем-то спросили.

В прошлом году, пользуясь служебными возможностями и связями, милая девушка оформила брак одинокой старушки со своим кавалером, курсантом одного из военно-морских училищ, и прописала его в ее комнате, одновременно исключив из списков на индексацию пенсии. Предприимчивой паре оставалось дождаться, когда время и голод сделают неизбежное, но Анна Филипповна оказалась крепче, чем предполагалось.

Из собеса они вышли с названием учебного заведения, домашним телефоном, адресом и даже фотографией молодого супруга Анны Филипповны.

– Без криминала, да? – саркастически поинтересовался Яцек.

– Ну разве что чуть-чуть, – согласился Шеф.

Чуть-чуть в исполнении Димки и Яцека хватило, чтобы злосчастный курсант за три с половиной минуты отчетливо осознал, что еще слишком молод для брака и впереди у него целая жизнь, которую неплохо было бы прожить здоровым, а не с отбитыми почками. Развод состоялся едва ли не стремительнее, чем был заключен брак, а пенсия Анны Филипповны чудесным образом увеличилась втрое. Шеф оставил ей свой телефон и попросил звонить сразу же, если у нее на пороге появится кто-то с предложениями покупки, обмена или оформления выплат.

Во второй половине сентября с расселением и оформлением документов было покончено. Настало время сделки с Николаем Гавриловичем.

На звонок Николай Гаврилович не ответил.

После трех дней безуспешных попыток дозвониться до долларового миллионера Шеф изругал себя за то, что не послушался интуиции, и сказал Яцеку:

– Ты привел его, ты и ищи.

Яцек пообещал лично закопать своего протеже и нассать на могилу и понесся шерстить общих знакомых. Дело заняло пару дней, за которые Николай Гаврилович так и не объявился. Добытый Яцеком адрес привел их к закрытым дверям квартиры в старом доме на Лесном; на звонки предсказуемо никто не ответил, и Яцек в ярости пинал двери до тех, пока откуда-то сверху надтреснутый старческий голос не пообещал вызвать милицию. Шеф пробил имя собственника: выяснилось, что двухкомнатную квартиру долларовый миллионер снимал, а неделю назад исчез в неизвестном направлении.

Шеф только зубами скрипел. Яцек сник и мыкался, как нашкодивший пес, бормоча под нос ругательства и проклятия.

...В Москве шли уличные бои, танки, выстроившись на мосту, лупили прямой наводкой по горящему Белому дому, но нас это не волновало. Случись такое года два назад, мы бы уже рванули туда, защищать демократию и, возможно, сложили бы головы, как и сотни других – но теперь у нас были свои дела, и происходящее задевало не более, чем любая картинка из телевизора...

Димка подключил связи старших товарищей, те напрягли ментов и выяснили, что Краснянский Н. Г. прописан в квартире матери, в спальном районе неподалеку от Муринского ручья.

За рулем на этот раз сидел Шеф.

– Подальше встань, – сказал Димка. – Он тревожный сейчас, может заметить.

Они припарковались во дворе серой девятиэтажной «панельки» так, чтобы видеть нужный подъезд. Все молчали; Яцек выкурил пачку ментоловых «Мальборо» и открыл вторую.

Колюня появился часа в три дня, и Николая Гавриловича в нем узнать сейчас было трудно: всклокоченный, бледный, осунувшийся, в растянутых трениках, каких-то стоптанных башмаках и огромной куртке с капюшоном. Колюня огляделся по сторонам, нагнул голову и быстро пошел по тротуару. Шеф втопил педаль газа, стремительно подлетел к поребрику, и перед ошеломленным Колюней предстал Димка.

– Привет, – ощерился он.

Колюня вытаращился в ужасе; Димка ударом в живот выбил из него дух, Яцек подхватил сзади под руки. Пара случайных прохожих старательно отвернулась и ускорила шаг, и только маленькая девочка, одной рукой державшая за руку маму, а в другой – голубой воздушный шарик, сказала громко:

– Мам, смотри, дядю в багажник положили!

Мама дернула ее за руку; Яцек состроил девочке страшную рожу, и она засмеялась.

Ехать было недолго, в одно укромное место у Лесотеха, известное Димке, так сказать, по прежнему месту работы: длинный пустующий кирпичный барак, приспособленный для специфических целей. Что-то бессвязно лепечущего Колюню проволокли коленями по бетонному полу, примотали к бочке с бензином цепью и замкнули ее наручниками. От Колюни воняло адреналином и водкой. Он хотел что-то сказать, но тут Яцек с силой пробил ему ногой в печень, раз и два. Колюня поперхнулся криком и захрипел, разинув рот и выпучив красные глаза.

– Ты нам должен, Колюня, – сказал Шеф. – Двести пятьдесят за квартиру, которую мы под твое честное слово взяли, и еще за упущенную выгоду, потому что деньги из-за тебя, дурака, заморозили. По одному проценту в день, мы же не звери. Итого выходит уже двести шестьдесят пять штук баксов. Как решать станем?

Колюня завыл и расплакался в голос. На штанах и по бетонному полу расплылось темное пятно, резко запахло мочой, и если вы думаете, что это характеризует Колюню как человека слабохарактерного, то уверяю, что большинство из вас тоже описались бы в такой ситуации. Да и в себе я тоже не уверен.

– Давай я ему ногу сломаю? – предложил Димка, похлопывая по ладони монтировкой.

– Лучше сразу обе, – сказал Шеф, – для убедительности.

Несчастный Колюня замотал головой, проглотил всхлипы и заговорил.

Ни к какой бирже и банкам отношения он не имел, а был просто телефонным брокером, которому последнее время фартило. Плоды везения Колюня потратил на «Паджеро», казино и понты, а еще на приобретения, которые считал инвестиционными активами: два участка по шесть соток в Синявино и парковку на окраине города. Квартиру у нас Колюня действительно собирался купить: он несколько месяцев готовил очень крупную сделку, которая могла превратить его в того самого миллионера, каким он всем представлялся. Но тут фарт закончился: продавец в последний момент пропал, а от покупателей Колюня убежать не успел. Неизвестно, был ли это несчастный случай или классическая «разводка», когда мнимые покупатель и продавец договаривались, чтобы нахлобучить барыгу-посредника – а такое вполне могло быть, ибо Колюня метался в пространстве, именуясь миллионером, – в общем, это уже неважно. В те времена арбитражные суды популярностью не пользовались, а ответственность за срыв сделки наступала мгновенно, сурово и неотвратимо. Колюня продал джип, участки с парковкой, но этого не хватило, чтобы покрыть предъявленную сумму, и ему пришлось занимать у людей, у которых лучше вообще никогда не брать ни копейки. Срок расплаты уже подходил, и в последние дни он сидел в квартире у матери и пил, чтобы не рехнуться от ужаса.

– Пусть мать квартиру продаст, – сказал Шеф.

– Она не согласится! – Колюня замотал головой. – Она меня и пускать не хотела, мне ее не уговорить!

– Мы уговорим, – пообещал Димка. – Я тебе нож в ляжку воткну, она увидит и сразу согласится. Или сюда ее привезем.

Колюня снова завыл.

– Димка, начинай с левой ноги, – сказал Шеф.

– Завод! – заорал Колюня. – У меня есть завод!

– Я ему сейчас копилку пробью, – кровожадно сообщил Димка.

– Нет! Правда! У меня есть! Я владелец завода!

– Мистер Твистер, блин, – проворчал Яцек.

Постоянно пребывавший в поисках инвестиций своих не слишком больших средств Колюня как-то увидел на залоговом аукционе выставленное по бросовой цене предприятие где-то в далекой глуши. Стоимость была привлекательной, и Колюня оформил покупку, оплатив половину ваучерами, а половину деньгами. Согласно бумагам, предприятие не работало с декабря 1991 года, но...

– ...там наверняка есть оборудование какое-то, кабель, даже цветные металлы, – захлебываясь, говорил Колюня, – я сам там не был ни разу, но ведь наверняка есть!..

Они переглянулись и отошли в сторону.

– Ну, что думаете? – спросил Шеф.

– Врет! – убежденно изрек Яцек, употребив, естественно, совершенно другое слово, точно так же, как они употреблялись нашими героями и до того и далее будут употребляться в этом повествовании и которые я не могу тут привести, жертвуя правдой жизни ради возможности опубликовать эту историю.

– Врет! Надо у матери квартиру отжимать.

– Я бы завод взял, – сказал Димка. – Если не мы, то другие возьмут. Его сейчас по кругу доить будут, пока все не отберут, а потом грохнут. Он не жилец уже.

– Тем более нужно хату брать, – возразил Яцек.

Шеф задумался. Квартиру Колюниной матери можно было продать тысяч за двадцать с небольшим, а завод мог оказаться пустышкой – но мог и джекпотом. И он решил рискнуть.

– Квартиру на Мойке мы все равно скинем: расселили удачно, еще и в плюсе будем тысяч на тридцать. Давайте посмотрим, какой там у него завод.

Они вернулись к понуро сидевшему в луже Колюне.

– Вот что, – сказал Шеф, – я почему-то тебе снова поверил. Но если ты, экстремист гнойный, нас опять наколешь, я твою мать к этой бочке вместе с тобой привяжу и сам спичку брошу, понял меня?

Колюня закивал.

– Отвязывайте его, пацаны. Поехали становиться капиталистами...

...Луч солнца золотым треугольником лежал на белом полу, и Ангелине показалось, что и зал, и все фантастическое здание «Метафоры» невесомо парит над землей, как летающий остров у Свифта.

– В то время для нас с партнерами было принципиально важно не замыкаться только в одной предпринимательской сфере, – рассказывал Шеф, – но постоянно искать возможности для диверсификации бизнеса. Мы регулярно анализировали рынки, проводили глубинные исследования экономических трендов и принимали решения о вложении средств на основании выверенной информации. Так началось наше сотрудничество с холдингом «Алфавит», и так же была найдена возможность инвестиций в то предприятие, которое стало основой Метафоры.

– Вы помните, как впервые попали на Остров?

– Разумеется, – улыбнулся Шеф. – Это незабываемо...

– ...Где вообще этот Большой Совиный остров? – спросил Димка.

– В жопе мира, – хмуро ответил Яцек.

– На севере, сорок километров от побережья, – ответил Шеф, – ближайший населенный пункт на материке – город Ветрогорск.

В документах значилось: «научно-производственное предприятие, п/я 5164» – их новое приобретение раньше было так называемым почтовым ящиком, то есть секретным объектом, относящимся к ведению Министерства обороны СССР, с баланса которого было снято в декабре 1991 года, за две недели до официального объявления о том, что Советского Союза больше не существует. Сфера деятельности определялась как «радиоэлектроника и вычислительная техника», что внушало определенные надежды на удачу в поиске возможных сокровищ.

– Провода разные, медь, латунь, микросхемы... – перечислял Димка возможные выгоды.

От Петербурга до Ветрогорска было восемьсот километров; решили ехать ночью, чтобы утром добраться до места, сделать дела и к следующему утру вернуться в город. Шеф посмотрел по карте: предстояло объехать с юга Ладожское озеро, а потом держать путь на север, до самого Ветрогорска. На всякий случай денег он взял с запасом, совсем как во время той памятной поездки в Новгород, которая, казалось, случилась не два года, а лет двести назад: пять тысяч долларов, и еще наменял два миллиона рублями. Яцек загрузил в багажник два ящика водки, самой надежной валюты в русской провинции во все времена. Димка взял с собой свой ТТ и настоял, чтобы АКСУ они прихватили тоже.

– Нам через всю Карелию ехать, на дорогах сейчас и так неспокойно, а на севере особенно. Люди там простые, суровые, говорят мало, сразу шмаляют. Про Толю Пекарева слышал?

Шеф, разумеется, знал имя бывшего криминального авторитета номер один, державшего под собой преступный мир города еще в советское время и погибшего в прошлом году.

– Так вот, его в Карелии заколбасили, – рассказывал Димка. – Он просто к брату в гости приехал, а у того какие-то непонятки случились с местными, ну он и попросил Толю, типа, помочь, без наездов, так, пообщаться. Толя даже оружие не брал с собой и с женой поехал. Ну вот, а местные, узнав, кто он, встревожились, подумали, наверное, что Пекарев предъявлять им будет. В общем, не знаю, что они подумали, но, как только Толя подъехал на стрелку, просто шарахнули по машине из «Мухи», и все. И его самого, и жену, и брата наповал, на месте.

Шеф подумал, что если дойдет до гранатометов, то автомат их выручит вряд ли, но спорить не стал.

Они выехали в полночь, в ночь на 6 октября, условившись меняться каждые два часа. Шеф устроился на заднем сиденье, под которым лежал автомат; Димка сидел впереди, а Яцек вел первым и до двух часов ночи развлекал всех рассказами про бывших одноклассников:

– Луку помните? Короче, он нашел чуваков, которые баксы рисуют так, что от настоящих не отличишь! Берет их за половину номинала и в ларьках впаривает. Где продавцы лоховатые, бабы особенно, там берут. Говорит, до штуки баксов в день выходит, но врет, наверное.

– А Дениску Петрова помните? Длинный такой? Ну, мы с ним вместе на карате ходили, только я на это дело забил потом, а он инструктора получил и черный пояс. В общем, в армии его определили в спецназ десантных войск. И вот построили их перед отправкой в часть, и тут выходит полковник, проходит вдоль строя, тычет в Дениску пальцем и говорит: ты, два шага вперед. И Дениску оставили в расположении штаба киномехаником, представляете? Без взяток, без блата, повезло просто. И Дениска весь срок кино крутил в клубе, а еще продавал со склада берцы и дубинки телескопические. Нам, кстати, не надо? Нет?

Потом Яцек перебрался назад и немедленно захрапел. За руль сел Димка, и в машине наконец стало тихо. Шефу не спалось, и мысли текли спокойно и вольно, как случается только ночью, прихотливо перетекая от воспоминаний к будущему роману и от поэзии к превратностям судьбы человека. Джип летел сквозь масляную черноту осенней ночи. Шоссе, по которому они ехали, называлось «федеральной трассой» и представляло собой узкую двухполосную дорогу между оцепеневших от первого ночного холода сосновых лесов, в черных глубинах которых поблескивала вода: то ли заросшие небольшие пруды, то ли окна трясины, то ли показавшаяся на поверхность полумертвая, задушенная болотами речка, высунувшаяся глотнуть промозглого воздуха. Изредка попадались погруженные в темноту деревни, похожие одна на другую: серые заборы, какие-то покосившиеся или обгоревшие сараи, осевшие к земле дома с замшелыми крышами и мутными окнами. Фары выхватывали из тьмы диковатые названия на белых табличках: Выштра, Сясьма, Зурь – будто пьяный лопочет. Дорога обошлась без происшествий, только один раз сзади прилипли чьи-то фары, но, когда Шеф притормозил и «Гранд Чероки» угрожающе мигнул красными габаритами, фары отстали и растворились во тьме.

Утром прозрачное сосновое редколесье, пронизанное туманным солнечным светом, незаметно превратилось в густой лес, а потом в сумрачную чащобу со спутавшимися кустами, валежником и буреломом, и Шеф подумал, что лес прекрасен своим безлюдьем.

Ветрогорск выглядел так, будто его построили специально, чтобы как можно сильнее досадить природе. Уже на подъезде лес превратился в унылую поросль, изрытую траншеями и оврагами, в которую вгрызались железные заборы с перепутанной колючей проволокой, пустые будки, шлагбаумы, строительные площадки с брошенными грузовиками и техникой, превратившейся в тяжеловесный металлолом, – безжалостное технократическое гетто, оставленное своими создателями. На порыжевшей решетчатой ферме высилась угрожающих размеров цистерна с выцветшими до бледно-розового цвета буквами: «СЛАВА ТРУДУ!» Вдалеке выстроились исполинские опоры линий электропередачи, похожие на заржавевшие звездолеты, нацеленные в пустое небо. Представители высших цивилизаций высадились здесь когда-то и сами не заметили, как остались навечно, растворившись среди невзрачных братьев по разуму, и сейчас сидят где-то, таращась сквозь пьяные слезы и грязные стекла, и пытаются вспомнить, кто они и откуда.

Шоссе превратилось в главную улицу; промелькнуло несколько старых деревенских домов, прижавшихся друг к другу в ожидании неизбежного, а потом потянулись рядами серые панельные пятиэтажки, вызывавшие мысли о похмелье и суициде. Людей почти не было видно: как будто им было неприятно ходить по улицам города, который сами и выстроили, и все ушли, бросив уродливые дома или попрятавшись в них, замерев в летаргической дреме. Наконец замелькало море; пятиэтажки сменили приземистые ангары с разбитыми стеклами, но вот они расступились – и бесконечный, свинцово-серый простор, поблескивающий рябью волн, открылся им до самого горизонта.

Теперь пришлось разделиться: кому-то отправляться на Остров, а кто-то должен был остаться с машиной, потому что иначе через пять минут от «Гранд Чероки» не осталось бы и следа.

– Давайте я останусь, – вызвался Димка. – На море меня укачивает.

Удивительно, как иногда, казалось бы, ничего не значащий выбор может определить всю последующую судьбу.

– Ты не расслабляйся, – предупредил Яцек. – Народ тут голодный, голову проломят только так. Поссать не отходи без волыны, а лучше и калаш с собой тоже бери.

Он засунул в карман револьвер, надел на плечи рюкзак с пятью бутылками водки, и они с Шефом побрели в сторону моря, резонно предполагая найти там транспорт для путешествия к Острову.

– Эй, отец! – окликнул Яцек идущего впереди крепкого старика в дождевике и засаленной черной фуражке. – Где тут у вас можно лодку нанять?

Старик повернулся. Глаза его были скрыты под нависшими кустами бровей, на покрытой белой щетиной морщинистой физиономии почти не различалась линия рта, и, когда он заговорил, казалось, что лицо раскрылось, как у перчаточной куклы бибабо.

– А зачем вам?

– Нам бы до Большого Совиного острова добраться, – ответил Шеф.

– За мной идите, – ответил старик и пошагал прочь.

С моря задуло ветром, и, чем ближе они подходили к причалам, тем сильнее он холодил щеки и хлестал по глазам морской солью.

В распахнутых деревянных воротах кирпичных бараков маячили тени, раздавался редкий стук молотков о железо. Разбитый асфальт кончился, и дорогу обозначали брошенные в грязь доски; Яцек вполголоса матерился, стараясь ступать аккуратно, но доски коварно проседали под шагом, грязь булькала и раскрашивала белые кроссовки коричневыми потеками.

В гавани у каменных пирсов покачивались на волнах несколько разномастных баркасов и маломерных траулеров. Старик поднялся на пирс, у которого был пришвартован ржавый буксир с бортами, увешанными потрескавшимися автомобильными покрышками, и свистнул. Из железной рубки высунулся еще один старик, похожий на их провожатого больше, чем походят друг на друга братья-близнецы: те же спрятавшиеся под бровями глаза, неразличимая в щетине щель рта, и даже фуражка точно такая же, причем Шеф не без некоего содрогания отметил, что и глянцевый козырек на фуражке треснул у обоих в одном и том же месте. Ему показалось, что он попал в какую-то сюрреалистическую изнанку мира или в одну из причудливых ирландских саг о заокраинных землях.

– Пассажиров тебе привел, – сообщил первый старик второму.

Тот прищурился и спросил:

– Куда надо?

– Большой Совиный, – ответил Шеф.

Старик задумался, тягуче и длинно сплюнул в воду и ответил:

– Сто тыщ.

– Ну ты, дед, коммерсант! – расхохотался Яцек. – У тебя тут что, очередь из пассажиров стоит? Можем бутылку водки дать.

– Сто тыщ, – повторил старик и добавил: – Дешевле на Совиный остров вас никто не повезет.

Проводить анализ местного рынка транспортных услуг не хотелось.

– Я убью тебя, лодочник, – проворчал Яцек и полез на борт.

За ним по сходням перебрался Шеф. Краснорукий прыщавый парень в серой куртке сбросил с кнехтов швартовочные концы и прыгнул на палубу. Старик что-то прокричал в открытый в палубе люк и ушел в рубку. Загудела машина, и через несколько минут буксир медленно отчалил от пристани.

Море окутала промозглая мгла, словно вниз опустилось белесое небо. Буксир шел сквозь туманное небытие, в котором растворились берега, горизонты, и только по темной воде за бортом, перерезанной пенистой кильватерной струей, можно было понять, что они еще не покинули этот мир. Холодные крупные капли измороси дрожали на пятнах ржавчины и облупившейся краске судовых надстроек и самодельных заплатках на черной трубе. Из машинного отделения доносился гул и монотонный стук клапанов. Прыщавый парень неподвижно сидел на палубе, уставясь перед собой, будто созерцая неведомое. Все вокруг было молчаливо, недвижно, и даже Яцек притих, облокотившись о леера и глядя за борт.

Часа через полтора сквозь туман проступили очертания скал. Слева они возносились каскадом до стометрового пика; справа горная гряда сглаживалась, превращаясь в пологий каменный берег. Остров приближался, как призрак из зеркала. По левому борту потянулся длинный, изъеденный морем выступ волнореза, спереди надвинулся темной кромкой высокий каменный пирс. Буксир подходил малым ходом, разворачиваясь бортом к причалу; прыщавый парень в сером очнулся от забытья, ловко вскарабкался на причальную стенку с канатом в руке и накинул петлю на ржавый кнехт. Сверху на палубу упали деревянные сходни.

Шеф поднялся по ним и шагнул на берег Острова.

Крупно: нога в изгвазданном грязью «инспекторе» ступает на мокрый камень причала.

Было 6 октября 1993 года, среда, 10 часов утра.

– Обратно на материк пойдете? – поинтересовался старик, пересчитывая плату.

– Нет, тут останемся жить! – огрызнулся Яцек. – Само собой, пойдем, дед.

– Тогда еще сто тыщ. И за ожидание накинуть бы.

Торговаться и спорить не приходилось: у безлюдного пирса не было видно ни баркасов, ни даже лодки.

– Город направо, – махнул рукой старик, – завод налево. Жду до сумерек, потом отчалю.

Туман приподнялся над Островом: он был пустынным и плоским, сточенный волнами камень, чуть присыпанный нанесенным ветром песком и бесплодной, безжизненной почвой.

– Нам мало безмерной улыбки целой земли, – пробормотал Шеф, – мы хотим гигантские пустыни, города без предместьев и мертвые моря.

– Чего? – спросил Яцек.

– Так, вспомнилось. Пойдем, посмотрим на наше приобретение.

Через голый пустырь вела дорога из обломков асфальта. Скалы надвигались темной громадой, и скоро стал виден длинный забор, составленный из вкривь и вкось наклонившихся бетонных блоков, в которых тут и там зияли дыры, затянутые ржавой паутиной арматуры. Дорога заканчивалась у ворот, огромные проржавевшие створки которых были широко и неуклюже распахнуты и перекосились, уперевшись в песок.

Они вошли на территорию. Справа и слева стояли безжизненные корпуса цехов: ворота и двери приоткрыты, словно рот у покойника, подъездные дорожки пусты, стекла в двойных рядах больших окон покрыты серой пылью, как бельмами, местами расколоты, где-то разбиты. Впереди виднелось прислонившееся к отвесному скальному склону трехэтажное здание – видимо, административный корпус; в его пустых окнах клубился туман. Никого и ничего не было вокруг, ни движения, ни птицы, ни человека; хотелось идти осторожно, а говорить тихо.

Едва войдя в цех, они сразу поняли, что на поиск сокровищ уже опоздали. На покрытом битым стеклом и мелким сором бетонном полу, прикрученные к нему болтами, стояли рядами массивные стальные остовы, на которых, вероятно, когда-то были установлены сборочные конвейеры или станки, но теперь тут не осталось ничего вовсе, кроме ржавчины и пустоты.

– Все скоммуниздили, – констатировал Яцек. – Ну, Колюня, капец тебе.

Он подхватил с пола бетонный обломок и с досадой пустил им в окно. Грязное стекло треснуло и осыпалось с печальным звоном.

Во втором цеху картина была точно такой же: осталось на месте только то, что оказалось невозможно или бессмысленно красть. В трехэтажном здании у скалы они нашли лишь бумаги: ни стола, ни стула, пропали даже портреты со стен и доски с графиками и объявлениями из коридоров, и только застывшие потоки желтеющих бумажных листов покрывали полы в кабинетах и коридорах. Пахло плесенью и остановившимся временем. Шеф поднял с пола листок: слова и формулы были ему непонятны, но наверняка некогда значили что-то важное, являлись результатом поиска и работы мысли, а ныне превратились в ничто, в бумажный мусор, гниющий на забытом богами острове за краем земли.

– Какая печальная метафора, – негромко сказал Шеф.

– Да уж, ничего веселого, – отозвался Яцек. – Я же говорил, что нужно было хату забирать. Ладно, поехали назад, ловить тут нечего.

По неширокой дорожке из треснувших плит они пошли обратно к воротам, но Шеф вдруг остановился.

– Смотри, – сказал он.

Рядом с административным корпусом и по сторонам от цехов из земли торчали невысокие будки, похожие на башни с продолговатыми зарешеченными окошками.

– Это вентиляция.

– И что?

– Значит, под землей что-то есть.

– Технические подвалы какие-нибудь, – пожал плечами Яцек.

– Если уж добрались сюда, давай до конца все осмотрим? – предложил Шеф. – Только нам понадобится план предприятия. Пройдемся до города?

Яцек обреченно махнул рукой.

Прямая узкая полоса разбитой дороги вела через бескрайние пустыри, раскинувшиеся меж северного и южного берегов. Ветер продувал их насквозь, трепал сохлые сорные травы, и Шеф подумал, что это место похоже на загробный мир: не христианский ад с кипящей смолой и чертями, а что-то вроде античного царства Аида с полями, покрытыми бледными зарослями асфоделей, только в его русской версии.

Собственно, отечественная версия самого Аида тут тоже имелась: они обнаружили его на третьем этаже здания с колоннами и треугольным фронтоном на главной площади, в кабинете, на дверях которого висела табличка «МЭР». Аид был толст, краснолиц, и от него густо несло сивухой.

– Ты наш завод обнес?! – рявкнул на него Яцек.

Мэр испуганно затряс щеками.

– Мы новые владельцы, – сообщил Шеф, – и нам требуется схема предприятия. Полагаю, что у вас она есть.

Не сводя взгляда со свирепо уставившегося на него Яцека, мэр снял трубку красного телефона, и через пару минут некто плешивый, в толстых очках и вытертых нарукавниках, притащил несколько свернутых в трубку пыльных листов с чертежами. Шеф развернул их тут же, на видавшем лучшие времена длинном столе для совещаний, и пробежал мельком.

– Так, – сказал он, – еще понадобятся два или три человека с «болгаркой» и автогеном. Если явятся в течение получаса, получат пять бутылок водки на всех. Найдете?

– Попробую, – сказал мэр. – Отсюда почти все сбежали давно. Остались те, кому бежать некуда.

– И тачку! – прорычал Яцек. – Я пешком топать больше не намерен.

Через двадцать минут они сидели в подпрыгивающей на ухабах «буханке», в которой стеснились пятеро работяг в синих спецовках и ватниках, с физиономиями, достойными кисти Брейгеля. Воняло рыбой и потом.

– В подвале административного корпуса есть скрытый вход в нижний ярус, – говорил Шеф, стараясь дышать через раз и неглубоко. – Он расположен в скальном основании и по площади почти в половину всего завода. Надеюсь, его не успели найти и вскрыть.

– А если успели? – спросил Яцек.

Шеф пожал плечами и промолчал.

Вход нашелся в дальнем конце подвала, скрытый в пыльном и душном сумраке штабелями распухших картонных коробок, набитых бумагами. Работяги нацепили на косматые головы налобные фонари, Яцек держал в руке электрическую «летучую мышь», и лучи желтоватого света выхватили из тьмы очертания массивной стальной двери с колесом замка-кремальера по центру.

– Надо петли резать, – сказал один из работяг, выглядевший старше других.

– Повезет, если сталь не армированная, – отозвался другой, помладше.

– Дядя Митяй дело говорит, – согласился третий.

– Эх, перфоратор не взяли, – вздохнул четвертый.

– Канистру с водой тащи, – велел пятый. – Если полыхнет, помрем тут, как мыши.

Оглушительно завизжала «болгарка», фонтаном брызнули искры, зашипела вода, вскипая на раскаленном металле. Дышать стало трудно от дыма. Минут через двадцать «болгарка» умолкла. Дядя Митяй взялся за лом, уперся ногами и навалился плечом. Заскрежетал металл, дверь внезапно вывалилась из проема, едва не прибив успевшего отскочить дядю Митяя, взметнулась пыль, и вместе с удушающе затхлым потоком воздуха из тьмы разверзнувшегося проема выпал мертвец. Это было так неожиданно, что в первый момент никто не понял, что это, а потом работяги шарахнулись в стороны, испуганно матерясь.

– Оп-па! – крикнул Яцек. – Так, мужики, всем спасибо, мы дальше без вас. Только обратно не уезжайте пока, неподалеку будьте, позовем, если еще понадобитесь.

Те и рады были убраться, прихватив рюкзак с водкой и оставив «летучую мышь». В ее рассеянном свете мертвец выглядел словно страшная кукла из папье-маше, которыми пугают посетителей «пещеры ужасов» в парке аттракционов: кожа лица потемнела, истончилась, прилипла к костям черепа и местами прорвалась, обнажив беловатые скулы, зубы скалились между высохших губ, глаза исчезли в черных глазницах, костлявые пальцы скрючились, а в правом виске чернела небольшая дыра. Труп был облачен в военную форму с синими погонами; фуражка с васильковым околышем валялась рядом, а около нее лежал пистолет с отведенным назад затвором.

– «Макаров», – сказал Яцек, – табельный. Покойник, походу, себе последний патрон оставил.

Шеф осторожно переступил через мертвеца и шагнул в черную духоту открывшегося коридора. Едва слышно пахло тлением и еще чем-то напоминающим запах озона. На стене справа виднелась рукоять большого рубильника.

– Может, не стоит? – засомневался Яцек.

Шеф задумался на секунду, но все же нажал.

Мгновение все было тихо, потом что-то загудело негромко, и под потолком, потрескивая и мигая, зажглись тусклые лампы, освещая широкий, плавно изгибающийся коридор с серым наливным полом.

– Странно, – сказал Шеф. – Похоже, тут есть собственный генератор, и он до сих пор работает.

– Гляди! Там еще один!

В нескольких шагах от входа к стене привалился труп мужчины в посеревшем лабораторном халате; высохшие пепельные волосы падали на лицо, на груди расплылись два заскорузлых бурых пятна. Дальше по коридору, рядом с открытой боковой дверью, на боку лежала женщина, ее светлые волосы присохли к темной луже на сером полу. Еще два человека с пулевыми отверстиями в спинах лежали рядом ничком. Всего они насчитали в коридоре семь трупов, иссохших в затхлом воздухе почти герметично закрытого бетонного бункера, словно мумии, обряженные вместо погребальных одежд в униформу ученых.

– Вот, значит, куда он разрядил всю обойму, – сказал Яцек. – И не одну.

– Видимо, так выглядит снятие секретного объекта с баланса Министерства обороны, – откликнулся Шеф. – Ладно, давай посмотрим, что тут еще.

За дверями располагались просторные кабинеты. Их было одиннадцать, и Шеф с Яцеком осматривали один за другим. В каждом на широких столах возвышались по несколько огромных компьютерных мониторов, по-видимому, совершенно исправных; перед ними лежали клавиатуры, рядом со столами в беспорядке раскатились кресла на колесиках. Кроме этого, все кабинеты отличались друг от друга: в одном вдоль стен тянулись высокие стеллажи с какими-то железными блоками, на передней части которых располагались запылившиеся экраны и датчики; в другом такие же стеллажи были забиты круглыми металлическими кейсами с магнитофонной пленкой. Третий был отведен под хранилище дискет: десятки, а может, и сотни тысяч были аккуратно разложены в пластиковых контейнерах, промаркированных цифрами и латинскими буквами. В четвертом и пятом они неожиданно увидели целую библиотеку: на полках стояли тома нескольких энциклопедий, научные монографии на разных языках, а еще художественная литература – собрания сочинений Пушкина, Гоголя, Диккенса, Достоевского и даже Жюля Верна, что особенно удивило Шефа. Шестой кабинет напоминал киностудию: кроме компьютеров, тут имелась кинокамера на штативе, еще несколько десятков кино- и видеокамер висели на стенах под потолком и лежали на стеллажах вместе с микрофонами, бобинами и кассетами; седьмой и восьмой, напротив, походили на странные кинотеатры или видеосалоны, стены которых были сплошь уставлены десятками телевизоров, подключенных к видеомагнитофонам. Девятый кабинет оказался совершенно пустым, с черными стенами, полом и потолком, а десятый и одиннадцатый были полны игрушек: конструкторы, кубики, надувные мячи, куклы, пыльные плюшевые коты и медведи, наборы солдатиков, головоломки, настольные игры, заводные роботы, машинки на радиоуправлении и огромная железная дорога с мостами, тоннелями и паровозами, занимавшая почти весь пол кабинета. От этой находки на Шефа повеяло жутью большей, чем от разбросанных повсюду трупов.

– Ах, Колюня, – восхищенно выдохнул Яцек. – Все-таки не подвел! Как думаешь, сколько все это может стоить?

– Сотни тысяч долларов, – ответил Шеф, – может быть, миллионы. Во всяком случае, Колюня долг свой закрыл с процентами.

Коридор заканчивался еще одной, двенадцатой дверью. За ней оказался просторный зал; его дальняя стена представляла собой сплошное полукруглое панорамное окно, под которым тянулись пульты с клавиатурами, индикаторами и приборами, словно в центре управления космическими полетами. В углах над окном висели видеокамеры, а в центре пульта располагался большой монитор. Перед ним в единственном кресле сидел человек в белом халате, уронив на пульт голову, как если бы задремал, устав от работы. Длинные седые волосы закрывали лицо, а в затылке чернело пулевое отверстие. На толстом стекле прямо перед ним едва заметными паутинками разбежались вокруг белой отметины тонкие трещины. Правая рука мертвеца цеплялась за большой рубильник на пульте.

Шеф осторожно убрал тонкие, почерневшие пальцы мумии и нажал рукоять.

В черноте за панорамным окном вспыхнули прожекторы, освещая огромную пещеру с неровными, сводчатыми каменными стенами. Посередине пещеры двумя рядами возвышались восемь больших металлических резервуаров, похожих на поставленные вертикально железнодорожные цистерны. На их вершинах были закреплены какие-то кубические агрегаты, от которых к стене под окном тянулись, будто щупальца, многочисленные толстые и тонкие кабели. На поверхностях агрегатов вспыхнули красные огоньки; через несколько секунд их сменили зеленые, экран монитора на пульте замерцал, а видеокамеры над окном чуть дрогнули и повернулись. Шеф быстро вернул рубильник в исходное. За стеклом снова стало темно. Сердце колотилось у горла.

– Пожалуй, достаточно на сегодня.

После духоты подземелья холодный соленый воздух хотелось пить большими глотками.

– Надо решать, как теперь вывозить это все, – озабоченно сказал Яцек. – Может, в Ветрогорске местных нанять? Хотя нет, тут нужно две, а то и три фуры, не меньше, здесь найдем вряд ли, из Питера гнать придется. Как думаешь?

Они стояли у ворот. Шеф смотрел вдаль: лишь небеса и пустыри, подумал он. Есть в этом что-то. Странно, но сейчас ему тут даже нравилось.

– Знаешь, не будем пока ничего вывозить, – сказал он.

– А что тогда? – опешил Яцек.

– Помнишь Аркашу? Ну, компьютерщика, который тебе акции продал? Давай-ка привезем его сюда и покажем все. Кто знает, может быть, получится из этого выкружить что-то поинтереснее. Про мертвецов не забыл? Ведь не просто так офицер государственной безопасности перестрелял восьмерых ученых, а потом и себе пустил пулю в голову, перед этим запершись изнутри в лаборатории.

– Ну так контора была секретной, – пожал плечами Яцек.

– Что-то я сомневаюсь, что все секретные конторы в Союзе закрывались подобным образом. Нет, тут что-то другое.

Яцек хотел было начать спорить, но передумал.

– Ладно, – сказал он и крепко хлопнул в ладони. – Надо жмуров вытащить, а потом мужиков наших попросить, чтобы дверь как-то обратно приладили.

– Может, они и трупы вынесут? – предложил Шеф, которому совсем не улыбалось таскать на себе мертвецов.

Яцек замотал головой:

– Ты что! Увидят, что там внутри, – всё, пиши пропало. Когда вернемся, ничего не будет уже, разве что в углу насрано. Вытащим к двери, а дальше уже они.

Он был прав, и Шеф это понимал. Иссохшие тела расстрелянных сотрудников лаборатории были легкими, будто коконы; они поскрипывали и шуршали, пока Шеф с Яцеком таскали их по коридору к взломанной двери, и что-то с шорохом сыпалось на бетонный пол. Через время все восемь лежали меж штабелей пыльных картонных коробок, в белых лабораторных халатах, пять мужчин и три женщины, хотя отличить их было непросто, потому что тела усохли, лица почернели и оскалились, а волосы отросли. Последним рядом лег их убийца: Шеф не без содрогания обыскал его, вытащил из кителя удостоверение и спрятал к себе в карман; хозяйственный Яцек прихватил пистолет.

– Мы как будто пирамиду фараона выставили, – сказал он, рассматривая уложенные в ряд иссохшие мумии. – С сокровищами!

– К ним еще обыкновенно прилагалось проклятие, – заметил Шеф.

– Тьфу! Тьфу! Тьфу! – Яцек энергично поплевал через плечо. – Ладно, пойду мужиков звать.

Зрелище лежащих на полу высохших мертвецов, освещенных мерцающей в полумраке «летучей мышью», произвело впечатление, но триста тысяч, которые Шеф обещал каждому, подействовали ободряюще. Вопрос был деликатный, так что тут и Яцек торговаться не стал, ограничившись внушением о том, что про увиденное никому говорить не стоит, а если кто сболтнет все-таки, то быстро присоединится к покойникам. С ними, впрочем, сложностей не было, а вот с дверью пришлось повозиться: мужики несколько раз ездили в город и обратно и управились в итоге, только когда почти стемнело.

– А зачем вам, ребята, подвал этот? – решился спросить дядя Митяй, отдавая Шефу ключ от нового навесного замка.

– Возить сюда будем тех, кто много спрашивает, – свирепо подмигнул Яцек, – и еще кто много знает. Привезем – и с концами.

Седой капитан, несмотря на свои грозные предупреждения, все-таки дождался их, хотя, когда они явились к причалу, уже сгустилась промозглая осенняя тьма и на крыше рубки зажегся тусклый прожектор. Прыщавый парень, натянувший на плечи подранный ватник, ловко сбросил с кнехта петлю каната, и буксир, затарахтев, отчалил. Через несколько минут ночь и густой туман скрыли Остров, как будто этого странного места никогда вовсе не существовало...

...– Вам знакомо понятие «кочевой бандит»? – спросил Шеф у Ангелины.

– Увы, нет, – ответила она.

– Его предложил социолог Мансур Олсон, когда описывал типологию власти. «Кочевой бандит» – это тот, кто стремится просто ограбить захваченную территорию, а потом уйти с нее туда, где, как ему кажется, приятнее жить. Неважно, что он захватывает: квартиру, завод или страну – главная его цель – всё вынести, вывезти, выкачать, ободрать до голых стен. «Кочевой бандит» не станет делать ремонт, не будет вкладываться в реконструкцию предприятия, ему безразлично благосостояние общества, развитие образования или права – в лучшем случае он прикрывает свой грабеж наскоро слепленным популистским враньем или действует угрозами и насилием. То, что мы нашли в подземельях «почтового ящика», «кочевой бандит», не задумываясь, продал бы, чтобы прикупить замок в Европе и устроиться там, подальше от наших скорбных северных берегов. Но мне всегда было интересно создать нечто, что останется после меня, вписать свое имя в историю или память людей, а не прожить жизнь ловким лавочником, мечтающим при первой возможности свалить куда-нибудь за бугор...

...Впрочем, знакомство с «кочевыми бандитами» им еще предстояло.

Когда они вернулись, ни автомобиля, ни Димки на месте не было.

– Кабзда, – обреченно заявил Яцек. – Тачку угнали, а его грохнули.

К счастью, каким-то чудом в Ветрогорске работала мобильная связь, поэтому буквально через минуту выяснилось, что Димка не только жив и здоров, но и сыт, изрядно пьян, и нос в том, чего нельзя называть.

Появление зеленого «Гранд Чероки» не могло остаться без внимания, и местные пацаны подъехали пообщаться и выяснить, что и как. Обе стороны, хоть и были несколько напряжены сначала, держали себя уважительно, и потому диалог состоялся. Димка честно рассказал про завод, который барыга им отдал за долги; местные расслабились, поняв, что приезжие не посягают на их интересы, и пригласили Димку в баню, воспользоваться местным гостеприимством. Когда Шеф и Яцек добрались туда, чад кутежа уже сгустился до максимальных значений: на диване у стола, накрытого с провинциальным шиком, хохотали легкомысленно облаченные в полотенца девицы, тут же принявшиеся стрелять в Шефа и Яцека любопытными взглядами, Димка передвигался в пространстве странными скачками и как-то боком, постоянно ухмыляясь при этом, на полированном столике были заметны продолговатые следы белой пыли, подозрительно напоминающие дороги того, чего нельзя называть. Из динамиков ревело «Харо-мамборо», а вокруг бильярдного стола собрались раскрасневшиеся от парилки, выпивки и женских ласк пятеро здоровенных полуголых громил. Самый огромный из них, возвышаясь лоснящейся от пота горой мышц, протянул лапищу, в которой рука Шефа утонула, как в рукавице, и прогудел:

– Димон, это ваш Шеф? А чего такой худосочный, вы его не кормите, что ли?

– Все в корень ушло, – спокойно ответил Шеф. – Хочешь, померяемся?

На мгновение стало тихо, а потом громила расхохотался:

– Шутка, чего ты! Я Кучер, это мои близкие, рады, так сказать, принимать у себя правильных пацанов из Питера! Вот там, – он ткнул пальцем, – парилка, там девки, тут выпивка, если хочешь, есть чего и покрепче – угощайся!

Ясно было, что в ночь они не уедут, так что оставалось только угощаться. Они с Кучером отсели от остальных и выпили за знакомство.

– Ну как на Остров сгоняли? – спросил Кучер. – Нашли чего?

Шеф покачал головой:

– Порожняк. Зря скатались.

Кучер снова расхохотался.

– Вы бы сразу спросили, я бы сказал, что там ловить нечего! Весь прошлый год местные ханыги тащили оттуда все, что могли: медный кабель, латунь, металлолом, под конец даже мебель – ну и продавали это все нам, за копейки, а мы уже скидывали через своих барыг в Петрозаводске. Между прочим, на выручку построен вот этот банный комплекс. – Кучер обвел пространство рукой. – Тут даже комната с лечебной грязью есть, хочешь, покажу?

Шеф от грязи отказался. Димка уже отрубился, сидя в широком кожаном кресле. Яцек пропал вместе с блондинистой веселой девицей. Из динамиков Лада Дэнс сообщала, что жить нужно в кайф. Они с Кучером налили и выпили еще по одной.

– Так что, вообще ничего интересного не нашли?

– Абсолютно, – ответил Шеф. – Только небеса и пустыри.

Эпизод 4

Эффективный сыщик

Белые чайки кружили над волнами, словно обрывки пены, подхваченные холодным ветром. Движение их было подобно качанию маятника гипнотизера, вращению спирали на магическом круге; кроме них, все замерло, все застыло вокруг: безразлично-серое низкое небо, холодная рябь свинцового моря и далекие скалы западной оконечности Острова, на которых едва различались штрихи решетчатой вышки, и угол серой кирпичной стены за окном, и грязноватые потеки на оконном стекле, и чешуйки шелушащейся белой краски на старой оконной раме, и присохшие к ней пожелтевшие обрывки бумаги – все казалось видением, мороком, созданным этим движением. Мне нужно было проникнуть в его тайну, прочесть скрытый код во взмахах крыльев, резких взлетах, падениях, поворотах, – и тогда наваждение исчезнет, и за его растворившимся покровом проступят контуры реального мира.

Но кто может быть уверен в том, что реально, а что иллюзорно?

Я моргнул и как будто очнулся от забытья. То ли метание бестолковых чаек действительно погрузило меня в подобие транса, то ли я задремал после тревог прошлой ночи, а может быть, просто хотел побыть в состоянии схожего с небытием покоя, чтобы подольше не оборачиваться.

Но я знал, что обернуться придется.

Под широким столом торчала пара длинных тощих ног в серых брюках и больших поношенных башмаках. Брюки задрались, открывая белые худые лодыжки.

– Кеша, ты закончил? – спросил я.

Ноги задвигались, и Кеша высунулся из-под стола. Он поправил большие круглые очки рукой в медицинской перчатке, немедленно изгваздав стекла кровью, ответил:

– Почти все, хочу только еще пару соскобов сделать, – и скрылся обратно.

Густые потеки, блестящие, как красноватый густеющий лак, широкими полосами и тонкими линиями тянулись с залитой кровью столешницы вниз по стенкам двух массивных тумб, собираясь в маслянистые лужи на рассохшихся половицах паркета. Тяжелые капли крови, разлетевшись по кабинету главы Старгородского сельского поселения, темными кляксами запятнали сероватую штукатурку низкого потолка, шкафы и разбитые стекла, спинку откатившегося черного кресла, желтоватые обои, грамоты с благодарственными письмами в рамках и начальственный портрет на стене, под которым на двух крюках совсем недавно красовалась двухметровая металлическая стрела старинного китового гарпуна. Сейчас этой стрелой, словно уродливый мотылек к картонке, был прибит к столу хозяин кабинета, Иван Ильич Семенцов, и здоровенное острие, пробив насквозь и его сухощавое тело, и толстую доску столешницы, торчало снизу, над бурой лужей натекшей крови, где и раскорячился Кеша, что-то соскребая с кромок зазубренного железа. До того, как попасть на Остров, он учился на криминалиста и теперь, наверное, рад был единственному за все время службы случаю применить на практике свои знания.

Характерный железистый запах крови смешивался с затхлостью пыли и застарелого табачного дыма. Под ногами тонко поскрипывали осколки зеркала и шелестели обрывки бумаг. Скромный кабинет разгромили с той же неистовой яростью, с которой кто-то изуродовал, а потом прикончил Ивана Ильича, человека пожилого, тихого и безвредного, которого сейчас сложно было узнать: глаза превратились в щелки, стиснутые иссиня-багровыми кровоподтеками, нос не просто сломан, а вбит между деформированными скулами, за приоткрытыми окровавленными губами виднелись обломки зубов, короткие седые волосы взъерошились и заскорузли от крови. Иван Ильич был распростерт на столе среди изорванных, побагровевших документов, ноги в коричневых стареньких туфлях свешивались по сторонам, а переломанные в суставах тонкие пальцы торчали, как лапки мертвого насекомого. Какой-то полностью залитый кровью листок бумаги был прибит гарпуном к груди, словно погашенный чек.

В раскрытую дверь заглянула Ингрид. Светлая прядь волос упала на голубые глаза, чуть покрасневшие после бессонной ночи. Вместе со мной Кеша и Ингрид составляли весь штат отдела уголовного розыска Метасити, и ничто никогда не давало оснований предположить, что когда бы то ни было нам потребуется больше. Ингрид окинула взглядом кабинет и сказала:

– Там ребята из морга вернулись, спрашивают, когда можно забрать тело.

Я посмотрел на часы: был полдень, мой самый хреновый полдень на Острове за все три года, что я провел здесь.

– Кеша, у тебя всё?

– Да, почти.

– Хорошо, скажу им, – кивнула Ингрид. – А еще Леонидыч приехал, вот, как раз поднимается.

Начальник полиции Метасити Игорь Леонидович Кадочников был немолод, невысок, жилист, стремителен в движениях и вошел в кабинет с дуновением холодного осеннего утра. Когда-то на материке он тоже служил в розыске, и готов поспорить, что был чертовски хорошим сыщиком. Как вышло, что он оказался здесь, я не знаю, но у каждого из нас были на то свои основания. Наверняка даже Кеша мог бы удивить, возьмись рассказывать о причинах, которые привели выпускника факультета криминалистики на Остров среди северных волн, между краем света и горизонтом. Ингрид, к примеру, в момент особенной близости поведала, что до полусмерти избила и искалечила бывшего, – и это нас с ней, безусловно, сближало.

– Привет, сыщик, – поздоровался Леонидыч, протянув крепкую сухую ладонь. – Ну, что тут у нас?

– Труп Семенцова обнаружили два часа назад после того, как соседи вызвали пожарных к его дому, – сообщил я. – Вахтеру внизу проломили голову, его тело уже увезли. Сегодня суббота, поэтому больше никто из сотрудников администрации не пострадал.

– Бедняга Иван Ильич, – покачал головой Леонидыч, – похоже, непросто умер.

– Посмотрим, что даст экспертиза, – сказал я, – хотя возможности у нас, конечно, не очень. Пока нет ни уверенных свидетелей, ни предположения о мотивах. Нам бы записи с камер получить...

– Я говорил об этом с Чуриловым, – сказал Леонидыч. – Он мне звонил: мечет и рвет, особенно потому, что момент для всего этого максимально не подходящий. Ты же в курсе?

Само собой, я был в курсе. Вчера утром в Гавани на берег сошла делегация визитеров, приглашенных самим Шефом: их отвезли в отель, потом на прием в главный офис Метафоры, а после два часа катали по Новому и Старому городу на тонированном микроавтобусе в сопровождении пары черных внедорожников с мигалками на крышах и корпоративными логотипами на бортах. В городских новостях поначалу ничего не сообщали, и поэтому сразу появилось множество версий: в основном все сводились к тому, что к нам прибыли или инвесторы, планирующие вкладываться в Метафору, или покупатели, которые собираются приобрести всю компанию, а значит, вместе с ней и весь Метасити. Так что момент и вправду был максимально не подходящий для того, чтобы тишайший наш Остров вдруг превратился в Сицилию.

– Мне пришлось, конечно, от него выслушать, – продолжал Леонидыч. – Сколько у нас со вчерашнего вечера трупов?

– Десять, – нехотя ответил я.

– И это еще этой девочке Лиле свезло, а так набралось бы одиннадцать. В общем, с камерами Чурилов обещал нам помочь, а что касается экспертизы, то вот, знакомься...

Я не сразу увидел за Леонидычем стоящую у входа в кабинет невысокую молодую женщину в бежевом пальто. У нее было правильное, чуть строгое лицо и золотисто-рыжие волосы до плеч. Я успел заметить классический серый костюм под пальто, блестящие носки туфель, обычные женские часы на левом запястье и вторые, крупные, похожие на спортивные, с широким тканевым ремешком на правой руке – а потом встретился с ней взглядом.

Ощущение было такое, будто яркий солнечный луч, пронизавший бледные облака, как золотая стрела, отразился в изумрудной глубине ее глаз и, ослепительно преломившись, мгновенно лишил меня мыслей и чувств. Я вдруг оказался внутри ярчайшей вспышки, в залитой невыносимо белым светом пустоте, которая оглушительно звенела, как гонг, в который метнули камнем. Я ничего не видел, не слышал, стоял и ловил воздух ртом, пока сквозь тонкий звон в ушах не донеслось:

– ...Гедеон, наш начальник уголовного розыска, а это...

– Алина, – выдохнул я, сам не зная почему.

В один миг все вернулось на место: кабинет, прибитый гарпуном к столу труп, облупившаяся краска на рамах, запах крови, стоптанные башмаки Кеши, битое стекло на полу и звенящая тишина. Только чертовы чайки исчезли.

– Вы знакомы? – удивленно спросил Леонидыч.

– Нет, – ответил я. – Нет, не думаю.

Я действительно ничего такого не думал, размышляя только о том, что бессонная ночь подействовала на меня куда сильнее, чем было бы раньше. Похоже, за три года расслабленного безделья на Острове я изрядно растерял форму. Зато Леонидыч, хотя просидел тут подольше и был старше меня на добрый десяток лет, выглядел огурцом, да и одет куда опрятнее: короткое пальто, чистая рубашка, брюки со стрелками, в отличие от моих помятых спортивных штанов и кофты с капюшоном, в которых я как спал, так и поехал сюда, набросив сверху кожаную куртку.

Сейчас Леонидыч смотрел на меня озабоченно:

– Ты в порядке? Что-то белый весь...

– Просто не выспался. Я в норме, – соврал я, потому что голова болела так, как будто та самая, едва не ослепившая меня золотая стрела застряла в правом виске раскаленной иглой.

– Точно? Ну, добро. В общем, вот, Алина Сергеевна Назарова, судебно-медицинский эксперт, в связи с серьезностью ситуации придана нам, так сказать, в усиление. Прошу предоставить ей всю необходимую информацию и оказать содействие. Личный приказ Шефа. – Леонидыч значительно поднял палец и потыкал им вверх.

Я не без опаски снова перевел взгляд на Алину. Она смотрела как учительница, которая только что получила подтверждение, что ученик, которого все считают лоботрясом, не так безнадежен.

– Очень рад, – соврал я и изобразил улыбку.

– Ну и славно, – подытожил Леонидыч. – Я сейчас еду в Метафору, лично доложиться Чурилову и насчет камер еще раз поговорить с ним, а вы тут... занимайтесь.

Он развернулся и стремительно вышел за дверь, как мне показалось, с некоторым облегчением. Наступила неловкая тишина. Кеша выбрался из-под стола и смотрел на Алину с любопытством; Ингрид, скрестив руки под грудью, приподняв бровь, меряла ее взглядом.

– Что же, – сказал я, – Кеша, можешь кратко ввести в курс дела?

Кеша приосанился, поправил очки и кивнул.

– Труп нашли два часа и одиннадцать... – он взглянул на часы, – двенадцать минут назад. Судя по температуре тела, выраженным признакам ранней стадии трупного окоченения и суправитальным реакциям, смерть наступила между 9:00 и 9:30 часами утра, что подтверждается предварительными данными расследования. На теле потерпевшего имеются множественные повреждения, нанесенные, предварительно, тупым предметом в область лица и головы, а также переломы суставов пальцев рук. Точнее о характере повреждений можно будет сказать после проведения патологоанатомического исследования. Смерть, вероятно, наступила от массивной кровопотери вследствие сквозного ранения грудной клетки, причиненного... собственно, вот этим.

Он с опасливым уважением коснулся толстого древка гарпуна, торчащего на полтора метра из пробитой груди несчастного Семенцова.

– Прекрасно, коллега, – подбодрила Алина. – Какие выводы?

Кеша зарделся и даже чуточку расхрабрился.

– Считаю, что искать нужно мужчину с сильно поврежденными кистями рук, возможно, даже с переломами лучезапястных суставов, потому что сила ударов...

– Повреждения нанесены не кулаками, – перебила Алина. – Это отчетливо заметно по геометрии рисунка ранений на левой скуле и особенно на фрагментах носовой кости, вот тут, видите? И вот тут. Думаю, этим же орудием пробили череп вахтера, о котором вы упоминали, но наверняка это поможет определить только исследование, согласна. Я бы предположила что-то вроде кастета, может быть, двух, так что про ссадины и переломы в качестве особых примет для ориентировки, увы, придется забыть.

– Уже случалось видеть такое? – поинтересовался я.

– И не такое случалось, – сказала Алина. – Хотя и с некоторыми нюансами: к примеру, одного мужчину голым привязали к столу, похожему на этот, и били камнем по гениталиям до тех пор, пока мошонка не почернела и не раздулась, как волейбольный мяч.

Она опять посмотрела на меня как учительница, выдвинувшая двоечника на олимпиаду и ожидающая от него правильного ответа.

Ни один мускул не дрогнул у меня, ни один.

– И как ему жилось с этим?

– Недолго, потому что почти сразу же после экзекуции его задушили, а тело бросили в море.

– Я, наверное, за санитарами схожу, – сказала Ингрид и вышла.

– Вам нужно еще что-нибудь осмотреть? – спросил я.

Алина отрицательно покачала головой:

– Нет, но я хочу принять участие во вскрытии. Разумеется, вместе с коллегой. – Она кивнула Кеше, и тот снова рассиялся от удовольствия. – И не забудьте забрать лист бумаги с груди, вдруг получится очистить и прочитать документ. Это может быть важно.

В коридоре тяжело загромыхали шаги; устало дыша перегаром, в кабинет вошли санитары: курносый веснушчатый Слава, которого пару раз приводили в отдел за распитие и дебош в общественном месте, и его угрюмый коллега, с монголоидной физиономией и длинными, висячими усами, который был мне незнаком. Они установили носилки, расправили черный мешок, и тут возникло некоторое замешательство: снять со стола тело мешал гарпун, вытащить который не представлялось возможным из-за широкого, зазубренного наконечника, пробившего насквозь дубовую доску столешницы. Пришлось посылать за подмогой; в кабинете возник, топча сапогами тонко взвизгивающие битые стекла, некто коренастый и седой будто лунь, с ржавой ножовкой в руке. Минут пять, скользя и ерзая в луже крови, он пилил мощное древко, пока увесистый наконечник не упал на пол, и тогда Слава с напарником, присев над покойником, упершись ногами в края стола и кряхтя, в несколько рывков все же смогли вырвать гарпун из того, что еще несколько часов назад было главой Старгородского сельского поселения Иваном Ильичом Семенцовым.

Уверен, что он и представить не мог, как встретит субботнее утро.

Мы с Алиной молча спустились по широкой лестнице в прохладный полумрак вестибюля. Тут пахло прошедшим временем, усталостью и тишиной. На стендах шелушились пожелтевшие бумаги и фотографии. Хлипкая дверь слева от турникета, ведущая в помещение поста охраны, была выбита и покосилась на петлях. Тело вахтера уже увезли, только кровь впиталась в цементный пол траурной черной кляксой. Опрокинутый стакан с чаем залил раскрытый сканворд на столе.

Снаружи было серо, пасмурно и промозгло. 20 октября на Острове только начинается настоящая осень: когда на материке уже лупят во все стороны ветра и ледяные дожди, безжалостно смывая в черноту луж золото и багрец, у нас только расцветают осенние краски, и деревья стоят как палитры импрессиониста, вдохновенно смешавшего оранжево-алый, темно-зеленый и рыжий. Мокрые желтые листья прилипли к потрескавшимся бетонным ступеням. Пахнущий морем и гарью ночной туман уже рассеялся, смешавшись с дымкой на небе. В неподвижном безветрии мерцали сине-белые маячки скорой и полицейской «буханки». Рядом с крыльцом худощавый участковый Бородин старательно втолковывал что-то двум женщинам и сумрачному мужчине в форменной куртке Верфей. Женщины были заплаканы и наспех одеты в пальто поверх домашних халатов и калоши на босу ногу. Двое молодых патрульных негромко переговаривались, посматривая на группу крепких бородатых мужчин в рыбацких штормовках, собравшихся чуть поодаль, рядом со стоящим тут уже не первый год заржавленным синим трактором на сдутых колесах. Слухи о том, что случилось с Семенцовым, уже явно пронеслись по Демидовке и Верфянке, а к обеду об этом будет знать и весь Остров, даже если наш канал новостей не скажет об этом ни слова.

На другой стороне узкой улицы, укрытые густой багровой и изжелта-зеленой листвой, виднелись заборы и крыши домов частного сектора. Краснели россыпи рябиновых ягод. Всего в паре сотен метров отсюда еще поднимался вверх серый дым над обугленными руинами дома убитого Ивана Ильича Семенцова. Дорога направо вела через кварталы пятиэтажек Верфянки к производственному предприятию Метафоры; налево она уходила к грузовому Порту и деревне Демидовке, откуда, судя по всему, и явились к крыльцу администрации угрюмые мужчины из рыбацкой артели, чтобы мрачным молчанием почтить трагическую смерть хорошо знакомого им главы Старгородского сельского поселения.

– Вас подвезти? – спросил я.

– Да, – сказала Алина.

Чумазый рыже-белый кот, озираясь, перебежал дорогу, петляя меж грязных луж и выбоин в старом асфальте. Штатный автомобиль нашего отдела уголовного розыска стоял у противоположной обочины: видавший разные виды темно-зеленый «Гранд Чероки» с порыжевшим от ржавчины «кенгурятником». Группа мужчин рядом с трактором увеличилась; несколько человек неприязненно смотрели на меня, перешептываясь сквозь зубы. Я сел за руль и протянул руку, чтобы открыть дверь Алине.

– Какой раритетный автомобиль, – заметила она, усаживаясь рядом. – Но ароматизатор не помешал бы.

– Говорят, что некогда на нем ездил сам Шеф, – сказал я. – Уверен, что в те времена он тоже обходился без пахучих саше.

Труп Семенцова должны были доставить в морг и подготовить к вскрытию минимум минут через сорок, и я предложил Алине заехать в «Летучий Голландец», наш единственный торговый центр, небольшой, двухэтажный, с кинотеатром и фудкортом, где подавали вполне сносные завтраки. Тревожным подобием сна мне удалось забыться только под утро, а уже через три часа Ингрид, разбуженная телефонным звонком, растолкала меня, немилосердно вырвав из забытья. Я не успел даже умыться толком, не говоря уже о том, чтобы позавтракать, и крепкий кофе сейчас пришелся бы очень кстати.

– Да, с удовольствием, – согласилась Алина, – мне там понравилось.

Я понятия не имел, когда это гостья Шефа успела побывать на демократичном фудкорте торгового центра, но думать об этом не стал и спрашивать тоже: головная боль хоть и чуть отпустила, но все равно висела тяжелым камнем в висках и готова была остро впиться при любом неосторожном движении или мысли.

«Летучий Голландец» располагался неподалеку от Центральной площади, позади старого Дома культуры. Мы проехали хорошо знакомыми мне проулками через серые кварталы Верфянки, пересекли широкий и прямой, как клинок, Второй проспект, ведущий от Мэрии к самому Порту, и вскоре я уже парковал «Гранд Чероки» рядом с прозрачными дверями торгового центра между черным блестящим «Бьюиком» и небесно-голубым горбатым «Запорожцем».

Одно из немногих преимуществ небольшого города – все близко и невозможно заблудиться.

Публики в «Летучем Голландце» уже было достаточно много: семьи с детьми, оживленные группы студентов колледжа, молодые пары на бюджетном свидании – роза в целлофане, картошка фри на фудкорте, кино. Как всегда по субботам, все прогуливались или шли быстрым шагом по украшенной декоративными фонарями аллее между магазинами, но сегодня в беззаботной обычно атмосфере явственно чувствовалось напряжение. Не знаю, может быть, мне так просто казалось.

Мы поднялись на второй этаж; с одной стороны находился кинотеатр с несколькими детскими аттракционами в виде ракет и гоночных автомобильчиков у входа, с другой располагались стойки торговых секций и столики. Я взял себе большой двойной кофе и порцию блинов с кленовым сиропом, Алина ограничилась апельсиновым соком – ну, разумеется, ей же не пришлось вскакивать одетой с дивана в гостиной после короткого полусна и осовело искать ногами кроссовки. Мы устроились в углу, за столиком рядом с панорамным окном; я заметил несколько любопытных взглядов.

– Итак, начнем сначала, – вздохнула Алина. – В морге меня ждет гораздо больше двух трупов, верно?

– Хотелось бы, чтобы было иначе, – ответил я и стал рассказывать по порядку.

Вчера, в начале одиннадцатого вечера в букмекерской конторе, что располагалась в цокольном этаже Дома быта между Третьей и Четвертой улицами, расстреляли семь человек. Реконструкция событий, которую мы с Ингрид прикинули на скорую руку, выглядела так: двое киллеров прошли через главный вход, спустились в цоколь, миновали круглосуточную прачечную, мастерскую часовщика, ворвались в контору и открыли огонь из ружей. Это, кстати, было первой странностью: поздним вечером чужие в это укромное место не заходили, а избранное общество в лице хозяина заведения Гагика и его друзей предпочитало отдыхать за крепко запертыми дверьми. Очевидно, что нападение застало их врасплох и в следующие минуты в полумраке небольшого помещения, освещенного только мерцанием телевизионных экранов и парой тусклых плафонов на стенах, произошла настоящая бойня. Первый залп кабаньей картечи угодил в висок Карену Золотому, и он так и остался сидеть в глубоком кожаном кресле, свесив набок то, что осталось от головы, и заливая густой темной кровью резную доску с нардами. Давида Кутаисского, который успел вскочить на ноги, тяжелая пуля 12-го калибра ударила в грудь, отбросила на низкий столик, и он рухнул навзничь, опрокинув и раздавив кальян, чайник чая с чабрецом и несколько чашек. Еще одна пуля, пробив спинку дивана, угодила точно в лоб пытавшемуся спрятаться Юре Грибову, известному в некоторых кругах как Жорж Милославский, а вот сам Гагик решил искать удачи в атаке: быстро сообразив, что иных шансов нет, он, судя по расположению тела, бросился на стрелков с бутылкой коньяка в руке, надеясь успеть между перезарядками. Но увы – заряд картечи с расстояния менее метра угодил ему прямо в лицо, так что оперативное опознание удалось провести только по золотым печаткам на пальцах и накрученным на запястье четкам. Кроме него уже никто не пытался атаковать, так что Самсона Библиошвили и Пашу Кефира застрелили в углу, причем последнему картечью разворотило живот, так что прожил он дольше всех, но вряд ли был этому рад. Последней погибла волоокая кассирша Диана – мы как-то выпивали с ней вечером, а потом довольно весело провели время, – и с этим была связана еще одна странность: стальная дверь в кассовое помещение закрывалась изнутри на засов, сама Диана, видимо, спряталась под столом, едва началась стрельба, но киллеры все же как-то вошли. Картечь угодила ей в шею, едва не оторвав начисто голову, которая осталась висеть на позвонках и лоскуте кожи.

– На каждого по одному выстрелу, – негромко сказала Алина. – Как в тире.

– Может быть, вот только, когда мы вошли, на тир это было мало похоже: тесное помещение, полутьма, воняет кровью, пороховой гарью, кожей, дымом кальяна и алкоголем, темные брызги на телеэкранах, и на каждом транслируется какой-то футбольный матч.

– Вы сказали, что всего трупов десять, а я пока насчитала девять.

– Да, был и еще один.

Стрелки выскочили в переулок, и тут, им на счастье и на чужую беду, навстречу проезжала «Волга», за рулем которой в тот поздний час сидел шестидесятилетний инженер из Метафоры и его двадцатилетняя спутница Лиля. Они ехали в «Светлячок и реторту», инженер решил срезать дорогу через проулки, и это решение стало для него роковым: киллеры остановили машину, заставили их выйти, пустили инженеру пулю в лоб, сели в автомобиль и уехали.

– Девушка осталась жива?

– И это очередная странность: они застрелили Диану, прятавшуюся у себя в кассе, убили водителя, хотя в этом не было необходимости, но оставили в живых случайную свидетельницу. Собственно, она и позвонила в полицию, потому что иначе мы бы узнали о случившемся только утром, а может, и позже.

– Значит, она их видела и смогла описать?

– Можно и так сказать, – ответил я. – Двое пожилых мужчин, на вид старше пятидесяти, среднего роста, в одинаковых светлых плащах и черных шляпах, у одного седая короткая борода. Были в приподнятом настроении и смеялись. Собственно, вот прямо здесь под такое описание подходят человек пять.

– Нашли что-то на месте?

– Кеша собрал все восемь гильз ружейных патронов 12-го калибра, картечные и пулевые типа «Магнум», но без баллистической экспертизы конкретный тип оружия установить невозможно, а средств для проведения такой экспертизы у нас нет.

Собрав гильзы, Кеша старательно снял отпечатки с них, а еще с ручек входной двери и той, что вела в кассу. Ингрид подняла участкового, два экипажа патрульных – всех, кого смогла собрать, – и до глубокой ночи пыталась отыскать хоть каких-то свидетелей того, куда могла скрыться захваченная убийцами «Волга», но в итоге получила только неуверенное предположение, что машина умчалась по Старому тракту в сторону лесов. Я разбудил Леонидыча; тот через десять минут примчался на место, а потом сообщил о случившемся в Службу безопасности Метафоры. Ему ответили, что будут ждать подробного рапорта о случившемся утром, но всего через несколько часов город потрясло новое кошмарное событие.

Примерно в девять утра соседка Ивана Ильича Семенцова отправилась выгулять своего пушистого шпица и заметила, что кованая калитка, ведущая к нему на участок, открыта. Иван Ильич жил уединенно, на дворе была суббота, поэтому нараспашку стоящая калитка показалась соседке странной. Она присмотрелась и тут увидела, что из-под входной двери на террасу ползут сероватые полосы дыма. Через минуту дым стал черным и повалил не только из-под дверей, но и из окон. Соседка позвонила в пожарную охрану. К тому времени, когда к дому главы Старгородского сельского поселения, сверкая и завывая, подъехали две ярко-красные машины с брандспойтами, вместе с дымом уже вырывалось пламя, стекла лопались, горели двери и начинала трещать черепица на крыше. Вскоре весь дом пылал, словно свечка, встревоженные соседи толпились у забора, съеживались от жара и обугливались кусты черноплодной рябины, шипели толстые струи воды, заливая огонь. Только через сорок пять минут пожарные смогли войти внутрь и среди обгоревших остатков мебели, почерневших стропил, с которых мрачной капелью стекала вода, среди дыма и пара не нашли тела хозяина дома. Участковый, немного подумав, отправился к Ивану Ильичу на работу. Когда через несколько минут мы с Ингрид подлетели на нашем «Гранд Чероки» к крыльцу здания администрации, он все еще был бледно-зеленым, как ранний весенний листок. Я его не винил: почти за четверть века службы я насмотрелся разного, но зрелище прибитого к столу гарпуном Семенцова даже меня впечатлило.

Сменившийся в восемь утра молодой охранник показал, что Семенцов явился минут за десять до его сменщика, через полчаса после того упавшего на пол с проломленной головой. Это было странно; охранник спросил Семенцова, отчего он так рано пришел на работу, да еще и в субботний день, а тот ответил, что вспомнил о каком-то деле, которое нужно доделать. Кроме этого, ничего не проясняющего воспоминания, Ингрид удалось найти только какого-то школьника, который прогуливал урок геометрии и видел, как со стороны горящего дома быстро шел, сгорбившись и сунув руки в карманы, некий немолодой мужчина.

Я замолчал и принялся за остывающие блины. В полумраке паба глаза Алины тускло светились, как пыльные изумруды. Она отвела взгляд, отодвинула в сторону стакан, в котором плеснулись лед и янтарь, и стала рассматривать бумаги и фотографии, лежащие перед ней на столе. В осенней мгле за окном монотонно шумел дождь, и тяжелые капли, срываясь с откосов, барабанили по подоконнику.

– Чем занимались люди, которых перестреляли в букмекерской конторе?

Я тряхнул головой, зажмурился и снова открыл глаза. Наваждение исчезло: через широкие окна лился свет белесого дня, на пластиковой столешнице темнели застарелые липкие пятна, у входа в кинотеатр жужжали аттракционы и слышался детский смех, за стойкой с бургерами какая-то женщина раздраженно бранила апатичного долговязого продавца. Чертов солнечный луч, холодный, как хирургическая игла, пронизал туманную дымку и снова вонзился в висок – даже дыхание перехватило. Мне срочно нужно было или выпить, или выспаться, а лучше и то и другое.

– Карен и Давид держали магазины в «Летучем Голландце», но в основном крутились вокруг Гагика и его конторы, – ответил я. – Самсон и Паша работали кладовщиками в порту, а Юра вообще таксовал.

– И никакого криминала?

Я вздохнул:

– Давайте я кое-что расскажу вам об Острове?

– Может быть, на «ты»? – предложила Алина. – Так проще.

– Пойдет, – согласился я. – Когда я приехал сюда, то разобрался в местной бесхитростной преступной жизни всего за неделю: уютный бордель «Малинка», который содержит мадам Полина и который никому, кроме озабоченных ревнивых жен, не причиняет беспокойства, да нелегальная рыбалка с контрабандой левого алкоголя, которым занимаются Вова Якорь и Юля Волкодав из рыболовецкой артели в Демидовке. Гагик, конечно, мухлевал со ставками у себя в конторе, но совершенно точно на статус крестного отца не тянул.

– А что насчет того, что нельзя называть?

– То, чего нельзя называть, периодически попадает сюда через грузовой Порт, и контролируют это ребята Вовы Якоря, – сказал я. – Но количество этого совершенно мизерное, барыжит им бармен Гоша из «Последнего причала», и состояние на такой торговле он не сколотил: у нас тут все-таки Остров, а не мегаполис, публика придерживается традиционных ценностей, а потому предпочитает бухать. Я каждого потребителя этой дряни знаю поименно. Криминальная рутина у нас сводится к хулиганству, вандализму, семейным скандалам, к дракам по выходным между заводскими и портовыми и ритуальным побоищам в Парке после футбольных матчей, но совершенно ничего из перечисленного даже приблизительно не могло стать причиной стрельбы в букмекерской конторе или жестокого убийства Семенцова.

– Считаешь, между этими событиями нет никакой связи?

– Я считаю, что тут изрядно безумия, но совершенно точно отсутствует какая-то логика. Бойня у Гагика выглядит как заказуха или разборка из 90-х: двое с ружьями сначала профессионально кладут хозяина и всех, кто был с ним, но потом зачем-то убивают кассиршу, которая очевидно никого не видела и не при делах, и оставляют в живых свидетельницу, застрелив при этом ее спутника. Сам Гагик держит дверь нараспашку, и это еще раз показывает, что тревожным он не был, неприятных визитов не ждал и уж тем более предположить не мог этакого макабра, а стрелки, не взяв ни копейки из кассы, гонят на захваченной машине в лес, заразительно хохоча. Потом Иван Ильич Семенцов в выходной день спозаранку за какой-то надобностью отправляется на работу, где неизвестный злодей, орудуя кастетами, сначала уродует его до неузнаваемости, прибивает к столу попавшейся под руку стрелой от старинного гарпуна, а потом идет и сжигает дом. Где тут связь?

– Рациональной нет, – согласилась Алина, – но разве в твоей практике не было случаев, когда рациональных объяснений оказывалось недостаточно?

Я неожиданно подумал, что она мне нравится: строгая, красивая, холодная, словно статуя из фарфора и золота, внутри которой чувствуется жар расплавленной стали, а еще о том, что впервые встречаю судмедэксперта, предлагающего задуматься об иррациональном.

– Если ты о нематериальных мотивах, то с очень, очень большим допущением можно предположить, что Гагик или кто-то из его приятелей поссорился с кем-то настолько обидчивым, и притом с такими связями и возможностями, что тот вызвал с материка пару головорезов, потому что я не знаю на Острове никого, кто в принципе способен был бы провернуть нечто подобное.

– Звучит как версия, – кивнула Алина, – можно проверить всех, кто в последнее время прибыл на Остров? Ты же знаешь, как сюда попадают и уезжают обратно люди, кто и как ведет этот учет?..

– Разумеется, – ответил я и осекся.

В разболевшейся голове плыли фразы, будто обрывки инструкций: «пять дней в неделю грузовые суда приходят в Порт, снабжая всем необходимым Старый и Новый город, последний корабль прибывает в пятницу и уходит на материк не позже шести часов вечера», «население Метасити составляет 12 370 человек», и я, само собой, совершенно точно знал, кто и как попадает сюда, но по какой-то странной причине не мог сейчас вспомнить, и это страшно раздражало – как будто пытаешься что-то взять онемевшей спросонья рукой. Похоже, что я опять впал в какое-то подобие транса, преследующее меня с пугающей регулярностью с самого утра, из которого меня вывел голос Алины.

– Мы говорили о нематериальных мотивах...

– Да, – я сделал большой глоток кофе; не виски, конечно, но лучше, чем ничего. – В случае с Семенцовым все выглядит как преступление, совершенное под влиянием ненависти, такой сильной, что убийце недостаточно оказалось до полусмерти забить и заколоть гарпуном свою жертву, но после этого он еще сжег его дом. Собственно, это все тоже чисто теоретически, потому как Иван Ильич дороги никому не переходил, жил уединенно и тихо, и я не могу представить никого из тех, кого знаю, кто мог бы сотворить с ним такое.

– Люди иногда преподносят сюрпризы, – заметила Алина. – Некоторые сами не подозревают, кто они, на что способны и что скрывается у них внутри.

– Не спорю, но сомневаюсь, что это наш случай.

– Ну хорошо, а какая у тебя версия?

Версия у меня, конечно, имелась, но даже с раскалывающейся от боли головой я не настолько потерял ум от гипнотического взгляда изумрудных глаз, чтобы начать трепаться, когда разумнее было помалкивать. К тому же кое-что еще требовалось додумать.

– Как говорится, давай посмотрим, что вскрытие покажет, – я посмотрел на часы. – В морге наверняка уже все готово.

На улице у входа в «Летучий Голландец» несколько женщин, собравшись в кружок, что-то встревоженно обсуждали, опасливо оглядываясь и кивая друг другу. Одна, в длинном бежевом тренче, держала за руку мальчика лет пяти, который переминался с ноги на ногу в томительном ожидании, когда уже можно будет отправиться к качелям и магазину игрушек; рядом с другой в коляске сидел малыш в ярком комбинезончике и шапке с помпоном. Увидев меня, они замолчали и проводили настороженными взглядами.

Морг вместе с патологоанатомической лабораторией располагался в больнице, находящейся на юго-восточной окраине Старого города; ее задний фасад выходил окнами на неширокое, заросшее сорной травой поле, за ним зубрилась пиками темных елей граница древнего леса, протянувшегося на десятки километров до скалистых фьордов, похожих на протянутые в холодные воды мохнатые мшистые щупальца. Вдалеке, почти скрытая туманом, едва заметно подмигивала болезненно красным огнем восточная вышка. Море тут было ближе, и его промозглое соленое дыхание ощущалось сильнее, смешиваясь с лесными запахами прелой травы, костра и грибов.

Говорят, что для проектирования Нового города Шеф нанял какого-то знаменитого на весь мир архитектора; вряд ли он же занимался планированием кварталов Верфянки или Второго микрорайона, так что оставалось только догадываться, кто и зачем придал городской больнице вид какого-то вычурного готического особняка, похожего на декорацию к фильмам Тима Бёртона. Серо-зеленое здание стояло на небольшой возвышенности, было вытянутым вверх, узким и потому казалось еще выше, господствуя над местностью, словно обитель титулованного вампира. Похожие на бойницы стрельчатые окна пяти этажей и высокие крыши усиливали впечатление, так что больница казалась погруженной в мистический морок, и нити густого тумана вились вокруг заостренных шпилей двух декоративных башен.

Впрочем, на Алину этот архитектурный шедевр впечатления не произвел: выйдя из автомобиля, она лишь равнодушно скользнула по нему взглядом. Я запер джип, и через высокие кованые витые ворота мы ступили на аллею из тисов и вязов, ведущую к высокому больничному крыльцу.

Я с натугой потянул на себя массивную створку дверей, в которые запросто мог бы въехать небольшой грузовик. В обширном холле шаги по шахматной плитке пола отдавались гулким эхом под сводчатым потолком, огромные статуи Асклепия и Аполлона строго взирали с каменных пьедесталов. За внушительной деревянной стойкой сидела молоденькая дежурная медсестра в накрахмаленном белом халате, которую мы не сразу заметили, потому что рядом стояла, поджидая нас, Мара, заведующая моргом и единственный врач-патологоанатом Метасити. Мара была худой, высокой, ходила в длинном и черном, распустив и расчесав надвое ниспадающие до середины спины иссиня-черные волосы, а ярко-красный лак на ногтях сильных пальцев и алая помада добавляли и без того колоритному образу такого вампирского шика, что в «Светлячке и реторте», где она имела обыкновение проводить вечера в компании с «Кровавой Мэри», к ней никто не решался подсесть. Кроме меня: видов я на нее не имел, женщин-вамп не боялся, а собеседницей Мара была интересной и не дура похохотать, когда как следует выпьет.

– Привет, Алиса! – сказал я медсестре. – Леди Мара, мое почтение!

Она чуть кивнула, сверху вниз посмотрела на Алину из-под полуопущенных век и вымолвила:

– Вот, значит, тот крутой профессионал с материка, которому я должна ассистировать...

– Уверен, что вы сработаетесь, – заявил я.

Алина была не из тех, кого можно пришибить взглядом, и некоторое время они с Марой рассматривали друг друга, пока та наконец не произнесла:

– Что же, раз уж приехали... – повернулась и величественно двинулась по коридору. Мы отправились следом, окутываемые шлейфом пряных духов и легкого запаха тления.

Коридоры были узки, с высоченными потолками, с приоткрытыми застекленными дверями палат и железными носилками на колесиках. Пахло моющими средствами и нежилой пустотой.

– Похоже, жители Метасити на здоровье не жалуются, – заметила Алина.

Я пожал плечами и собирался что-то ответить, но тут сверху донесся приглушенный, протяжный вопль – и оборвался так же неожиданно, как прозвучал.

Кричали на третьем этаже, в психиатрическом отделении, занимавшем правое крыло, за толстой железной дверью: в центре ее было круглое зарешеченное окошко, а за ней длинный прямой коридор, не такой, как все прочие здесь, – современный, со светлыми стенами, дальше небольшой холл с кожаными диванами и фикусами в горшках, здесь мы ждали, пока миловидная девушка с азиатскими чертами лица вызовет нас по одному в кабинет, да, вот и она, здравствуйте...

Железная дверь с круглым окошечком с грохотом захлопнулась у меня перед носом. Я вздрогнул и обернулся: Алина и Мара стояли позади, глядя на меня с настороженным скепсисом, как на человека, которому самое место в психушке.

– Заблудился? – спросила Мара. – Морг в подвале.

Они повернулись и стали спускаться; я поплелся следом, уже не пытаясь анализировать свои сегодняшние припадки и только надеясь, что они прекратятся после доброй дозы крепкого алкоголя и столь же крепкого сна, пусть даже на него, в свете последних событий, особо рассчитывать не приходилось. К тому времени, как мы добрались до узкой подвальной лестницы с каменными вытертыми ступенями, уводящими в холод и полумрак, Мара с Алиной разговорились, а у самого порога этой обители смерти даже рассмеялись над чем-то. Удивительные все-таки женщины.

В уютном, как рефрижератор, просторном зале с кирпичными стенами, выкрашенными белой краской, залитом ярким, неживым светом, уже ждал Кеша. Он был в зеленом халате, колпачке и хирургической маске, поверх которой два карих глаза за стеклами круглых очков смотрели на Алину и Мару с восторгом и обожанием. Я понимал его чувства, особенно когда увидел, как они входят в замедленной съемке навстречу зрителю в прозекторский зал и Мара эффектно встряхивает развевающимися черными волосами, а Алина натягивает на ходу латексные перчатки.

Над широким столом посередине зала горела хирургическая лампа, а слева и справа рядами по пять были расставлены десять высоких носилок, покрытых синими пластиковыми простынями, из-под которых торчали босые ступни с бирками на больших пальцах – волосатые, как у хоббита; со стоптанными желтыми пятками, заскорузлыми, словно подошвы кирзовых сапог; старческие, бледные, с голубыми прожилками вен и девичьи, с нежными, почти детскими пальчиками.

Я оставил Алину в компании Мары, Кеши и десяти трупов и уехал в отдел. Рядом, на углу Второго проспекта и Девятой улицы, располагалась аптека, и я купил там бутылку дешевого виски, карамельный батончик и мороженое для Ингрид.

Она сидела у себя за столом в нашем небольшом общем кабинете отдела уголовного розыска: положила на стол длинные ноги в тяжелых ботинках, сняла форменную куртку и осталась в белой футболке, туго обтягивающей упругую грудь. Растрепанные светлые волосы в беспорядке падали на плечи. Когда я вошел, она смотрела в смартфон.

– Какие новости в мире? – спросил я, протягивая мороженое.

– О, мое любимое, спасибо! – обрадовалась Ингрид. – Ничего нового, одна скука. Стабильность.

– А у нас?

Ингрид сорвала бумажку с брикета пломбира и со вкусом лизнула.

– Писали только про Семенцова, типа, «трагически погиб», и все, а про Гагика с приятелями ни слова. И вот еще, посмотри.

Ингрид ткнула в экран и положила смартфон на стол. На экране местного канала новостей губастая брюнетка в ярко-красном костюме рассказывала о том, какие новые перспективы откроет для Метасити визит делегации потенциальных инвесторов.

– Наш у себя?

Ингрид покачала головой:

– Уехал в Метафору, еще не вернулся.

Я посмотрел немного, как Ингрид облизывает мороженое, стекающее густыми белыми потеками по розовым губам и капающее на майку, и отправился к себе за стол.

К окну липли ранние синие сумерки. Тяжеловесные красно-медные кроны деревьев застыли в холодном свете уличных фонарей, похожие на торжественные декорации. Какой-то человек в длинном пальто и с тростью зонта в руке медленно брел по влажному тротуару. Проехал полупустой автобус, похожий на освещенный изнутри аквариум. Я откинулся на спинку кресла, с хрустом скрутил пробку бутылки и с удовольствием сделал большой глоток, чтобы собраться с мыслями.

Для меня было очевидно, что пальба в букмекерской конторе и дикое по своей жестокости убийство главы сельского поселения не имеют никакого отношения ни к мелким махинациям Гагика, ни к делам Вовы Фонаря и Юли Волкодав вокруг левой рыбалки, безакцизного алкоголя или того, чего нельзя называть. Я слишком хорошо знал, что представляют собой фигуранты и какими суммами они оперируют: при первом же знакомстве и Вова, и Гагик, и бармен Гоша из «Последнего причала», и даже мадам Полина пытались всучить мне конверты – один пах рыбой, другой – шашлыком, третий – куревом, а четвертый благоухал розовыми цветочно-фруктовыми ароматами, – содержимое которых, при известной сноровке, можно было бы в одиночку пропить за вечер в «Светлячке и реторте». От конвертов я отказался, и не по причине скромного содержимого, но из принципов, которые удачно совпали со взглядами Леонидыча. «Я мзду не беру, мне за державу обидно!» – сообщил он, когда я рассказал ему о предложениях от представителей местной теневой экономики. «Если пьянка неизбежна, нужно ее возглавить», – и, следуя этому афоризму, Леонидыч полагал, что лучше контролировать криминальную мелочь и держать их в известных рамках, чем постоянно сажать одного за другим, ибо ни святое, ни проклятое место пустым не бывает. Мы знали все и про всех, и, даже если о каких-то конфликтах или противоречиях нам было неизвестно, предполагать, что они могли привести к таким чудовищным последствиям, не приходилось.

Однако собственная версия у меня была – та самая, которую я не спешил озвучивать моей таинственной и нежданной напарнице. Я скорее готов был поверить в то, что на Остров наведен морок мифическим колдуном Демидом или что внутри всех жителей Метасити тайно живут рептилоиды, высадившиеся сюда во времена СССР, чем в случайное совпадение по времени визита представительной делегации инвесторов с массовой бойней и зверской расправой с муниципальным служащим – событиями, чрезвычайными даже по меркам криминального мегаполиса. Это выглядело как часть какой-то интриги, затеянной на самом верху. Когда город презентуется не только как высокотехнологичный кластер, но и как самое благополучное и безопасное место в стране, то кровавое побоище в полулегальной букмекерской конторе, дополненное еще одним убийством и поджогом, вряд ли улучшит его инвестиционную привлекательность. Тут на кон могли быть поставлены такие деньги, ради которых запросто наняли бы пару хорошо подготовленных и мотивированных профессионалов. Такой заговор объяснил бы и открытые двери конторы Гагика, и странное поведение Семенцова, внезапно рванувшего в выходной день на работу, и то, почему Леонидыч до сих пор не получил записи с камер.

Ко всему этому наверняка имела отношение Алина: внезапное появление судебно-медицинского эксперта с материка одновременно с визитом делегации инвесторов и серией из ряда вон выходящих трагических происшествий еще меньше походило на случайность. Но как она с этим связана? На чьей стороне играет? Правда ли, что ее прислал к нам сам Шеф? И если да, то зачем?.. Уж точно не для того, чтобы помочь вытащить картечь и пули из злосчастных приятелей Гагика.

Вопросов было много, вариантов ответов на них еще больше, и голова опять загудела, хотя виски помог приглушить боль и немного прояснить мысли. Бутылка как раз опустела наполовину, когда позвонил Кеша и сообщил, заикаясь от радостного возбуждения, что они все закончили и едут в отдел.

– Мы с Алиной Сергеевной... – формулировал Кеша, из чего можно было заключить, что он в совершенном восторге.

Я подумал немного и набрал Мару.

– Отличный специалист, очень высокого класса, – сказала Мара, – и сама по себе приятная, договорились с ней как-нибудь выпить.

Что же, по крайней мере, она действительно профессиональный судмедэксперт, а не внедренный агент Службы безопасности, хотя одно другому не мешало, ничего не объясняло, но только запутывало еще сильнее.

Алина вошла в кабинет в развевающемся пальто, за ней, словно паж, шествовал Кеша, держа в руках папку с бумагами. Я быстро убрал бутылку в ящик и повернулся к ним. Ингрид поднялась, потянувшись, как кошка, подошла и встала у меня за спиной, облокотившись на спинку кресла.

– Мара твоя молодец, – сообщила Алина, – вполне справилась бы и без меня, но вместе и трупы вскрывать веселее. Вот здесь... Кеша, дай сюда папку! Вот здесь копии результатов исследований, попросила сделать для тебя, вдруг понадобится. Если кратко, то без неожиданностей: при нападении на контору и убийстве водителя использовали два вида огнестрельного оружия и боеприпасов – из тел извлечены четыре ружейные пули 12-го калибра и значительное количество связанной картечи диаметром 8,5 миллиметра, что совпадает с найденными на месте происшествия гильзами. Нападавшие использовали гладкоствольные ружья с подвижным цевьем – это, кстати, Кеша верно определил по расположению гильз. Так, что тут дальше... Вахтера в администрации убили тремя ударами тупым твердым предметом в затылочно-теменную область головы, у него открытый перелом костей черепа, а еще сломан мизинец на правой руке, видимо, пытался прикрыться. Как я и предполагала, убийца использовал два кастета, примерный рисунок конфигурации ударной поверхности тоже есть в отчете. Семенцов умер от геморрагического шока и скончался бы даже без драматического финала с гарпуном: у него обширная субдуральная гематома и гемоторакс вследствие того, что сломанные ребра пробили легкие...

– Но есть еще кое-кто! – не выдержал Кеша.

Алина посмотрела на него и чуть улыбнулась.

– Есть, – согласилась она, – но к судебно-медицинской экспертизе не относится.

Она вынула из папки прозрачный файл и положила на стол. Внутри находился изрядно помятый, с огромной дырой посередине листок бумаги, покрытый красными и розоватыми потеками.

– Это документ, который прибили гарпуном к груди Семенцова, – сказала Алина. – Пригодных ферментных средств не нашлось, но и раствор перекиси с кровью тоже неплохо справился.

Мы склонились над листком. Вверху можно было разглядеть шапку официального бланка и выведенную крупным неровным почерком адресацию «Главе Старгородского сельского поселения г. Семенцову И. И. от...» Дальше ни имя заявителя, ни суть обращения нельзя было разобрать, и только внизу, под выведенной тем же почерком датой краснело размашистое «ОТКАЗАТЬ», и подпись собственно самого Семенцова И. И.

– Похоже, не тому человеку Иван Ильич отказал, – заметил я. – Жаль, что неясно, в чем и кому.

– О да, – отозвалась Алина, – он навсегда сохранил это в своем сердце. А еще в легких, но, к сожалению, фрагменты бумаги, застрявшие там, слишком сильно повреждены и восстановлению не подлежат.

– Что будем делать? – спросила Ингрид.

Мы сделали задумчивые лица, и тут в кабинет стремительно вошел Леонидыч.

– Есть! – провозгласил он и положил мне на стол свой смартфон. – Есть записи с камер!

Все оживились.

– Неужели Чурилов расщедрился все-таки? – спросил я.

– Представь себе! – воскликнул Леонидыч. – Я и сам не рассчитывал. Вот наш злодей.

На экране возникло изображение входа в Дом быта, снятое сверху под небольшим углом. Высокий широкоплечий мужчина в длинном черном плаще до пят, держа в руках ружье, поднялся по ступеням из цокольного этажа, повернулся и посмотрел в камеру. У него было скуластое лицо, очень короткая стрижка и глаза, узкие и черные, будто щели.

– Не может быть! – выдохнула Алина.

Весь день она вела себя как скучающий турист на надоевшей экскурсии, но сейчас выглядела потрясенной, и я подумал, что загадка того, что может пронять даже такую снежную королеву, едва ли не интереснее, чем тайна нескольких зловещих убийств.

– Чудеса техники! – подмигнул Леонидыч. – А вы думали, мы тут совсем дремучие на своем Острове?

Меж тем человек на экране шагнул вперед и поднял ружье. Перед ним остановилась машина; фары засвечивали изображение белым. Из салона вышли невысокий пожилой человек и девушка; бесшумно полыхнул выстрел, и человек упал, неловко взмахнув руками. Его спутница присела на корточки, сжавшись и обхватив руками голову.

– Одно ружье! – вскрикнула Алина. – У него одно ружье!

– Да нет, это просто ракурс такой, – сказал Леонидыч. – Смотрите, вот второе.

Я мигнул и теперь действительно увидел второе ружье, висящее у мужчины за спиной. Он сел за руль, и машина выехала из кадра.

– А вот запись с камеры у входа в администрацию...

Тот же самый мужчина в долгополом черном плаще большими шагами пересек улицу, поднялся по ступеням крыльца, зыркнул в камеру, висевшую рядом с громкоговорителем, потянул дверь и вошел внутрь. Цифры таймера замелькали на ускоренной перемотке, и через сорок минут он вышел, снова перешел улицу и исчез.

– Не может быть, – повторила Алина. – Это ошибка какая-то. Свидетельница говорила про двух немолодых мужчин среднего роста, даже запомнила, что один из них с бородой, как это сочетается с тем, что мы видели?

– Ну, может быть, шоковое состояние. Ложная память. Такое случается.

– А как он один стрелял из двух ружей? И перезаряжал их при этом?!

– Есть видеофиксация, – резонно возразил Леонидыч. – Вот когда поймаем его, тогда и спросим, как, из чего и зачем он стрелял. Чурилов пообещал подключить программу распознавания, и, как только они его зафиксируют, сразу сообщат нам, так что всем быть наготове. Пассажир опасный, брать надо аккуратно.

– Вам вообще нельзя его брать! – воскликнула Алина.

– А вас, Алина Сергеевна, просили поблагодарить за неоценимую помощь в расследовании и сообщить, что дальше мы справимся сами. Преступник установлен, осталось дело несложной техники. Вас подвезти до Отеля или еще куда?

Мы с Алиной переглянулись.

– Давайте я отвезу, Игорь Леонидович, – предложил я.

– Хорошо, – согласился он. – Но будь на связи.

Мы вышли и сели в машину.

– Ни в какой Отель я не поеду, – сказала Алина.

– Догадался, – ответил я. – Ничего не хочешь мне рассказать?

– Только не здесь.

У меня падал уровень виски в крови, и снова начала болеть голова, поэтому я поехал в «Светлячок и реторту», самое пристойное из заведений Старого города, открытых субботним вечером: классический паб с интерьером из темного дерева, зеленой драпировки на стенах, латуни и меди, с уютными лампами под абажурами на маленьких столиках. Впрочем, за столик нам сесть не удалось, и мы устроились на дальнем конце барной стойки.

Я взял себе двойной виски.

– Ничего не хочу, – сказала Алина. – Только воду.

Она выглядела расстроенной и сбитой с толку.

Звучал фортепианный джаз, смех и беззаботные голоса. Публика в «Светлячке и реторте» собиралась приличная, которая, что бы ни произошло – война, массовое убийство или государственный переворот, – до последнего предпочитает ничего этого не замечать.

Я сделал хороший глоток и спросил:

– Итак, что ты знаешь?

– Я знаю, что тебе нельзя участвовать в задержании человека в черном.

– Почему?

– Потому что он один перебьет вас всех.

– Терминатор? – усмехнулся я.

– Гораздо опаснее.

– Знаешь, мы тут тоже не провинциальные тюфяки, – сообщил я. – У Ингрид, между прочим, черный пояс по тхэквондо и призовые места в соревнованиях по стрельбе, да и я в армии...

– Господи, ну какая армия!

Алина закрыла лицо руками. Мне все это стало надоедать.

– Послушай, на сегодня с меня хватит загадок. Если хочешь, то рассказывай, что тебе известно, если нет, то могу отвезти в Отель или оставить здесь.

– Ладно. – Алина вздохнула и посмотрела мне в глаза. – Я все расскажу, но давай начнем вот с чего: ты помнишь, как оказался на Острове? Почему ты здесь?

Я прочел однажды в какой-то книге, что внутренний мир человека подобен старинной крепости. Снаружи, за стенами, находятся дома и сараи посада – то, что раньше сдавали противнику без всякой жалости, – это наши истории, которые мы рассказываем любым незнакомцам. Потом идет первое кольцо стен, за которое стража уже не пускает кого попало, но куда все равно разрешен вход многим: знакомым, коллегам, собутыльникам за барной стойкой. За ним вторая стена, защищающая то, что мы открываем только друзьям и родным, а есть еще цитадель, куда разрешен вход лишь одному или двум самым близким людям, а иногда и вообще никому. В центре моей цитадели есть потайное убежище, а в нем – хранилище для кристалла памяти, того, где как раз и записана та история, которая привела меня на Остров. Я вовсе не собирался открывать ее Алине, которую увидел сегодня впервые в жизни, но ее вопрос невольно направил меня туда, в мою цитадель, в мой тайник памяти, и я вошел в него и увидел, что он пуст.

Кристалл исчез, остался только след на черном бархате постамента.

У меня перехватило дыхание.

Ощущение было таким, словно ты вдруг невзначай обнаружил, что у тебя не хватает ноги.

Нет, я помнил, конечно: ее звали Эстер, она была женой моего старого друга, и я убил за нее кого-то... или покалечил? Его самого? Нет, любовника, который соблазнил и бросил ее, когда она ездила с мужем на отдых, а я в это время... я в это время... Нет, все не так: никакой Эстер, что за странное имя! Ее звали Кристина, она была медсестрой в госпитале, где я лежал после ранений, и потом ее застрелил из-за меня родной брат, злившийся, что его лишили наследства...

Все уставились на меня. Музыка смолкла. Я хватал воздух руками и ртом, но его не было, ничего не было вовсе, я метался по цитадели, по запутанным коридорам памяти и чувствовал, что отчаяние скоро, совсем скоро должно подсказать мне правильный выход, и даже, кажется, увидел его, как зазвучал телефонный звонок.

– Гедеон, собирайся мигом! – скомандовал Леонидыч. – Злодея засекли в «Последнем причале», выдвигаемся!

Мир дрогнул и снова наполнился звуками. Я махом допил виски и встал.

– Я с тобой, – сказала Алина.

– Послушай, мы не в сериале, где эксперты и криминалисты участвуют в захвате преступников. – ответил я. – Может, мне еще Кешу позвать?

– Во-первых, вполне возможно, что мы в сериале. А во-вторых, попробуй меня прогнать.

Оставалось только рукой махнуть.

Мы за три минуты долетели до отделения, чтобы забрать Ингрид. Она прыгнула на заднее сиденье, застегивая липучки на бронежилете.

– Леонидыч уже там, – сказала она, – ждет нас, чтобы начать.

– Что с подкреплением?

– Я запросила, но сейчас все патрули в парке, там какая-то заварушка, опять сцепились заводские с портовыми.

Ночной туман пришел с моря и окутал Остров. Неба не было видно; на его месте кружилась непроницаемая белесая мгла. Туманные пологи слоями опускались все ниже, скрывая дома, только блестящий асфальт Северного тракта стремительно несся под колесами «Гранд Чероки», и фары пробивали клубящуюся пелену на пару десятков метров вперед.

Слева сквозь туман замерцала голубым светом вывеска «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ», под которой тревожным лихорадочно-красным светилось: «б а р». Приземистое, сложенное из неотесанных валунов строение во мраке туманной ночи казалось обиталищем злых гномов и троллей. Ингрид достала рацию:

– Игорь Леонидович, мы на месте.

В динамике зашипело.

– Я у запасного выхода, перекрываю пути отхода. Если не получится сразу скрутить, гоните его на меня.

Мы выскочили из автомобиля. Дыхание смешивалось с туманом. Ингрид подтянула жилет, посмотрела на меня и кивнула. Алина расстегнула пальто и взглянула на свои спортивные часы: на циферблате светился зеленый огонек.

– Странно, – пробормотала она, – очень странно...

Я взялся за ручку низкой деревянной двери и вошел.

Полумрак был так густо пропитан сивухой, табачным дымом и запахом разгоряченных тел, что после туманной прохлады снаружи приходилось делать усилие, чтобы вздохнуть. По ушам ударил чудовищный рев хриплых голосов и гнусавых гитар. Тут и там светились призрачные синеватые фонари и ярко-желтые тыквы, скалящие острые зубы в преддверии скорого Хеллоуина, который, впрочем, в «Последнем причале» можно было отмечать каждый вечер. За стойкой черно-белыми масками маячили лица барменов Ксюши и Гоши: она подвязала свалявшиеся дреды пиратской косынкой, обвела огромными черными кругами глаза и выбелила лицо, а он раскрасил свою худую физиономию наподобие маски, из глаз которой стекали черные слезы. В толпе кто-то ревел, кто-то визгливо смеялся, кто-то подпрыгивал так, что прогибались старые доски под стоптанными половиками. Стойки не было видно за стеснившимися широченными спинами в клетчатых рубашках и кожаных жилетках и расплющившимися на барных табуретах огромными задницами со сползающими джинсами. Среди них прямо по центру выделялась фигура в длинном черном плаще, полы которого почти закрывали ножки высокого стула. Мы стали подходить ближе. Какая-то развеселая рыжая девица без переднего зуба, вовсю хохоча, налетела на Ингрид; здоровенный верзила с мутным взглядом и спутанной бородой уставился на Алину. Человек в черном сидел неподвижно, чуть наклонившись над стойкой; мы с Ингрид подходили с двух сторон, чтобы подхватить его за руки до того, как он успеет среагировать. Краем глаза я успел различить на дальнем конце стойки какого-то старика с длинной седой бородой и белыми волосами, ниспадающими до плеч, который показался мне смутно знакомым. До человека в черном оставалось два шага; посередине спины на черной ткани плаща я увидел наклейку с квадратным рисунком, похожим на черно-белый узор QR-кода. Впрочем, размышлять о странностях дизайна его гардероба сейчас было не время; я собрался, готовясь к захвату, и тут Ксюша увидела меня, замахала руками и завопила:

– Привет, Гедеон!

Я едва увернулся от стремительно прорезавшего воздух локтя, затянутого в черный рукав, а в следующий миг, еще раз отшатнувшись, успел заметить свое отражение в полированной стали лезвия опасной бритвы. Человек в черном двигался с невероятной силой и скоростью. Он развернулся на табурете и вперился в меня своими суженными глазами, держа в руке бритву. Я схватился за пистолет. В этот момент на него прыгнула Ингрид; человек в черном выбросил навстречу кулак – удар точно угодил в подбородок. Ингрид отлетела, крутанулась и упала на толстую девицу в розовой юбке, рухнув вместе с ней на пол. Та завизжала; человек в черном вскочил на ноги.

– Стоять, полиция! – заорал я, выхватывая пистолет, но не услышал сам себя за грохотом музыки, ревом и визгом.

Возникло смятение. Человек в черном толкнул одного из здоровяков за стойкой на другого, на что тот немедленно ответил увесистой оплеухой. Зазвенело стекло. На танцполе все разом вопили, задрав руки вверх. Над лежащей без сознания Ингрид склонилась Алина. Черный плащ с белым узором на спине мелькнул в двери за баром. Я попытался прицелиться, но сбоку на меня налетел кто-то, размером немногим уступающий гиппопотаму; я потерял равновесие, повалился на четвереньки, «Кольт» выскочил из руки и, вращаясь, улетел под ноги двух громил, сошедшихся в потасовке. Выбирать не приходилось: я вскочил, врезал табуретом по голове одному, пробил в печень другому и успел схватить пистолет до того, как он, пыхтя, осел бы на него своим задом. Человек в черном уже исчез; пробиваться к выходу сквозь впавшую в неистовство толпу было чистым безумием – я вскочил на барную стойку и, размахивая пистолетом, немилосердно опрокидывая стаканы и кружки, пробежал по ней до черного хода, к двери на улицу.

Леонидыч лежал на заплеванном мокром асфальте рядом с урной и обеими руками держался за горло. Между пальцев толчками вытекала густая темная кровь. Я упал на колени.

– Быстрый... – прохрипел Леонидыч. – Быстрый...

Хлопнула дверь. Я поднял голову: это была Алина. Золотистые волосы растрепались, на костяшках пальцев правой руки проступила кровь.

– Ингрид? – спросил я.

– Приходит в себя.

– Останься с ним, – сказал я и встал.

Алина присела рядом с Леонидычем и покачала головой:

– Ему уже не помочь, а вот у тебя еще есть шансы выжить, если...

Я бросил последний взгляд на Леонидыча, повернулся и побежал.

– Стой! Дурак! Стой!

«Волгу» убитого инженера человек в черном бросил, перед баром машин не было, а у заднего хода ее бы заметил Леонидыч. Значит, он убегает пешком. У него было два варианта: спрятаться в переулках Верфянки или уйти на тракт, надеясь укрыться в тумане. Я бы выбрал первый, но человек в черном совершенно точно не был местным и, скорее всего, предпочел бы бегство по прямой, а не блуждание среди лабиринтов пятиэтажек, поэтому я выскочил на Северный тракт и припустил в сторону Порта. Туман густел, становился непроницаемым и недвижным; слева едва желтели окна первых этажей, справа мистическая пелена тумана скрывала черноту леса. Впереди мелькнула долговязая тень; я рванулся, схватил и прижал к стене: бледный мужчина в пенсне и в черном пальто испуганно посмотрел на меня, а потом указал зонтом по направлению к морю.

Внезапно метрах в десяти от меня из тумана показалась черная спина с белым рисунком QR-кода. Человек в черном несся быстро и ровно, как хорошо тренированный бегун. Я попробовал прицелиться, остановился на секунду, и он тут же снова скрылся в тумане. Нужно было нагонять и подбираться поближе. Справа воздвиглась бетонная громада заброшенного завода: шесть этажей исполинских цехов и переходов, запутанности которых мог бы позавидовать Кносский дворец. Черная фигура в плаще метнулась и скрылась в одном из темных проемов в стене. Я перевел дух и нырнул следом.

Звенела настороженная тишина. Лестницы широкие, как проспекты, пересекаясь, ввели на верхние этажи. Под ногами скрипело бетонное крошево и битые стекла. Я прислушался: наверху несколько раз неосторожно прозвучали шаги. Я взял пистолет наизготовку и стал подниматься, стараясь ступать бесшумно. В огромные квадратные провалы окон втекал синеватый свет осенней ночи, туман и суровые запахи близкого моря. Некоторые окна были прикрыты полупрозрачной пленкой; она шелестела, отзываясь на невидимые дуновения, и трепетала, как призрачные паруса. Снова шаги, опять наверху. Я подумал про истекающего кровью Леонидыча с перерезанным горлом, про слова Алины: «Он один перебьет вас всех». И вот снова скрип и шорох шагов этажом выше: ловушка? Обширность пространства играла мне на руку: в узких коридорах и закоулках у него получилось бы напасть незаметно, но в гигантских залах бывших цехов мой «Кольт» уравнивал шансы против любого бойца, вооруженного бритвой.

Я поднялся на третий этаж. Здесь в высоких, от пола до самого потолка, окнах еще сохранились стекла, чудом держащиеся в ветшающих переплетах, и свет снаружи проходил сквозь толстые фильтры десятилетия копившейся пыли. В углах залегли резкие черные тени, и, когда я ступил в зал, одна из них отделилась от стен и пошла на меня.

Между нами было шагов пятьдесят. Человек в черном шел уверенно, прямо, не пригибаясь; на груди белел такой же узор, что и на спине, а в отставленной правой руке блестело лезвие бритвы. Я поднял оружие, целясь чуть выше колен; палец надавил на крючок, я успел почувствовать начало его смертоносного хода, и в этот момент тусклый блеск бритвы ослепил меня, как ярчайшая вспышка.

Голова взорвалась разрывающей болью. Я упал на колени, чудом не выпустив пистолет. Меня вдруг мгновенно наполнило осознание того, что такое уже происходило со мной, и это оглушало, слепило, терзало, словно я оказался в комнате с белыми стенами, где разом включили десятки прожекторов и ударили в сотни литавр. Человек в черном приближался, и мне показалось, что черная щель рта на его белом скуластом лице растянулась в улыбку. Я попробовал встать, но завалился на спину. Руины завода, пустой цех, пыльные стекла огромных окон, черная фигура с блестящим лезвием – несуществующая память терзала меня, лишала воли и голоса, я задыхался, сознание было готово, не дожидаясь удара бритвы, покинуть ставшее чужим тело, так что истинным чудом оказалось, что я все же смог поднять руку и выстрелить – раз, другой, третий, четвертый, – когда человек в черном уже нависал надо мной, будто ангел смерти.

Пули попали ему в грудь, пробив и окрасив темным черно-белый узор. Он отступил на несколько шагов, зашатался, посмотрел на меня – в его взгляде мне почудилось изумление – и рухнул на пол. Бритва коротко звякнула о бетон.

– Волк, – прошептал кто-то рядом со мной, – ты убил волка.

Это был мой голос, совершенно мне незнакомый.

Эпизод 5

Гениальный менеджер

Я открыл левый глаз.

Не могу сказать, что мне далось это с легкостью, ну да ладно, пустое.

Вокруг было просторно, прохладно и тихо; я кое-как нашарил на столике у кровати смартфон и поднес экран к носу: 12:37, прекрасное начало субботы. Рядом стоял стакан воды: она была теплой, но я все равно выпил ее всю большими глотками, а потом с удовольствием зажмурился снова и вытянулся, замерев в блаженной неподвижности. Меня не ждали ни дела, ни работа, ни люди, и я сам тоже не ожидал от наступившего дня ничего, ни злого, ни доброго. Я бы лежал так до самого вечера, то просыпаясь, то снова погружаясь в дремоту, но увы – зов немощной плоти заставил меня подняться с кровати: пришлось прошаркать в сортир, а заодно и проснуться.

В холодильнике обнаружилась открытая бутылка просекко: значит, вчера я не только выпил свои обычные две бутылки сухого вина, но еще успел открыть игристое, которое планировал оставить на утро. Оно немного выдохлось, но было восхитительно ледяным, и я с наслаждением махнул бокал залпом – глаза моментально открылись, и в голове прояснилось. Если вы никогда не начинали утро с холодного просекко, то и не жили вовсе. Зачем иначе все это?

Я налил себе еще один бокал, убрал бутылку обратно в холодильник и встал у окна, из которого тихо плыл рассеянный свет бледного осеннего дня. 27 октября осень здесь вступает в самую роскошную свою пору: когда восемью сотнями километров южнее, в моем родном городе, красно-оранжевое великолепие проваливается в промозглую черноту, а ветер и ливни срывают с деревьев торжественные облачения, тут все замирает в тишине и недвижности, так что Остров походит на осенний сувенир внутри стеклянного шара, золото и багрянец которого окутаны густым и мягким туманом.

Под тяжелыми огненно-медными уборами лип и кленов во дворе вокруг небольшого фонтана устроились лавочки с Wi-Fi и зарядками для мобильных устройств. На чаше фонтана, где в маслянистой воде застыли желтые листья, сидела большая чайка. Среди усыпанных красными ягодами зарослей рябины на другой стороне двора находился такой же, как и мой, трехэтажный дом, только не сиреневого, а пастельно-розового цвета, стилизованный под европейскую классику в духе Копенгагена или Амстердама. Рядом с подъездом на велодорожке стояла пара новеньких электровелосипедов. Год назад я был очарован этим сочетанием традиционного уюта малоэтажного квартала среди густых кустов и деревьев с чистотой и высокими технологиями, но сейчас меня раздражали и лавочки, и фонтан, и даже чайка, которая как будто видела меня в окне третьего этажа, стоящего голым с бокалом просекко, и косилась презрительно.

Собственно, это раздражение отчасти является причиной моего пьянства. Я вполне осознаю, что засыпать каждую ночь в алкогольном беспамятстве на протяжении почти целого года это несколько ненормально, – особенно когда утром задеваю спросонья ногой батарею из полутора десятков пустых бутылок, скапливающихся на кухне за неделю, – и достаточно умен, чтобы отрефлексировать причины. Выпивка стала формой моей мести обманутым надеждам и разочарованию в Острове – и пусть лучше так, чем скинуться в море со скал Рунного мыса, что пару раз приходило мне в голову. В двадцать лет ежедневная пьянка еще может сойти за комедию, в тридцать она явно становится драмой, а когда тебе перевалило за сорок, это уже признак трагедии. Понимаю, что многие осудят рассуждения про трагическую разочарованность человека, получающего полтора миллиона в месяц за махровое безделье, живущего в прекрасной квартире, имеющего возможность пить каждый день, спать до полудня и являться на работу к обеду, но вот что: комфорт и деньги – то, к чему человек привыкает быстрее всего, а бессмысленность и бесполезность собственного существования способны раздавить кого угодно. Об этом еще Достоевский писал в своих «Записках из Мертвого дома», и совершенно неважно, находишься ты при этом на каторге или в самом благоустроенном и безопасном городе мира. Хотя признаю, что в благоустроенном городе все же получше.

Я допил просекко, поставил бокал и направился в душ. Смартфон булькнул уведомлением – да и черт с ним: по работе меня в субботу не беспокоили никогда, а до всего другого мне не было никакого дела. Второй раз сигнал раздался, когда я сложил себе на тарелку сыр и оливки и готовился устроиться за компьютером с остатками просекко, а потом почти сразу фортепианными аккордами зазвучал рингтон. Мне стало тревожно: нежданные вызовы беспокоят почти так же, как звонок в дверь, когда никого не ждешь, и ни от внеурочных звонков, ни от внезапных визитов ничего доброго ждать не приходится.

Так и вышло.

Звонила Ингрид, моя ассистентка.

– Матвей Александрович, доброе утро! – Мы работали вместе год, поэтому Ингрид прекрасно знала, что в час дня утро мое только начинается. – Простите, что беспокою в выходной, но не могли бы вы сейчас подъехать в офис?

Никогда, никогда не ожидайте хорошего от внезапных звонков и нежданных гостей.

– А что случилось?

– Звонила Майя из центрального офиса, сказала, что к нам едет какой-то консультант лично от Шефа... в смысле Станислава Олеговича и что вы должны обязательно с ним встретиться.

– Разумеется, приеду, – ответил я. – Когда?

– Прямо сейчас. – Голос Ингрид отдавался легким эхом, и на фоне шумела вода. – Я тоже еду, буду минут через пятнадцать.

Я с сожалением убрал в холодильник бутылку, не без некоторого усилия поборов желание сделать глоток-другой прямо из горлышка, и начал не спеша собираться, перебирая в голове варианты, зачем я мог понадобиться загадочному консультанту, явившемуся по личному поручению Шефа.

Всегда предполагай худшее, и никогда не будешь разочарован – я уже говорил вам про этот принцип? Он меня никогда не подводил, так что первое, о чем я подумал, – это что меня наконец увольняют. Методика, хорошо известная всем, кто проработал больше десятка лет в корпоративном контуре: руководство представляет тебе мнимого консультанта или коллегу, который якобы будет работать на аналогичной должности в каком-нибудь филиале, и просит ввести его в курс всех дел и оперативных задач – и вот ты уже сам подготовил себе замену. Обычно за этим следует предложение уйти одним днем и компенсация, зависящая от того, насколько хорошо с тобой хотят расстаться. Мне стало досадно: этот способ используется, чтобы увольняемый в процессе своей отработки не принялся бы ожесточенно гадить компании, а я поводов заподозрить себя в подобном никогда не давал, и можно было бы просто поговорить со мной и все объяснить. Однако облегчения я испытал больше: если я и сам не понимал, что делаю на должности генерального директора производственного предприятия, да еще и на таком окладе, то неудивительно, что об этом задумался и работодатель. Но раз меня увольняют, то под какие задачи собираются брать нового человека? Просиживать директорское кресло и пить по ночам?

Впрочем, был еще вариант: визит консультанта мог быть связан с делегацией, что накануне высадилась на Остров. Вчера в начале первого часа дня вышел на улицу и ждал водителя, чтобы поехать в офис: стоял, выдыхал остатки винных паров в прохладный воздух, смотрел по сторонам – и подумал, что все же допился до галлюцинаций. Со стороны Гавани в сопровождении двух черных внедорожников с лого Метафоры на бортах медленно ехал старинный грузовичок «Шевроле» с открытым кузовом – на таких в фильмах ужасов разъезжают обычно деревенские потрошители, – а в кабине его я увидел двух крупных черных собак. Кажется, то были доги. Создавалась полная иллюзия, что они сами правят автомобилем; несколько секунд после я сообразил, что за здоровенными собачьими головами просто незаметен настоящий водитель, но впечатление было сильным, так что когда странная кавалькада свернула и неспешно двинулась в сторону Метафоры, то и встроенные в скальное основание угловатые корпуса, и похожий на исполинскую летающую тарелку, возвышающийся над городом диск с зеркальными окнами казались иллюзией, плодом воображения, разыгравшегося под воздействием бессонницы и алкоголя, а на самом деле тут ничего нет и я стою в одиночестве среди пустырей.

В офисе я узнал, что с утра к Шефу прибыли гости: никто не был в курсе, кто и зачем, поэтому догадки и версии стали главной темой рабочего дня. В целом доминировало предположение, что это группа инвесторов или покупателей, так что скоро Метафору продадут, а нас всех уволят – типичные страхи офисных служащих, не без оснований ощущающих свою бесполезность. Я этого мнения не разделял, на перспективу увольнения мне было плевать, а версия инвесторов представлялась сомнительной потому, что гостей катали в тонированном автобусе по всему Старому городу, возили в Демидовку и даже, как говорили, к руинам церкви на Старом тракте, но так и не показали наше производство, которое, как ни крути, было одним из главных активов компании. Впрочем, теперь, после неожиданного визита в субботу днем неизвестного консультанта версия о покупке или слиянии представлялась чуть более вероятной: возможно, предстоял due diligence, и тогда было логично, что представитель консалтинговой компании начинает со встречи с генеральным директором.

Я подумал было надеть просто пиджак и джинсы, но мысль о консультанте из «большой четверки» – а иначе и быть не могло, учитывая предполагаемый масштаб сделки – побудила сохранить реноме, так что единственная вольность, которую я решил позволить себе, – это отсутствие галстука. Я выбрал один из шести костюмов, которые привез на Остров – реально надевались только два, и еще один, черный, единожды на новогодний корпоратив, – набросил пальто, пересек двор и вышел на улицу. Ночной туман уже почти рассеялся; солнце светило сквозь легкую дымку; на другой стороне улицы женщина средних лет в ярко-красном берете выгуливала на поводках трех белоснежных шпицев. Две хорошенькие белозубые девушки в кроссовках и обтягивающих спортивных трико пробежали мимо, разулыбавшись мне на ходу. Я проводил их взглядом, задумчиво глядя на округлые спортивные ягодицы.

Можно было пойти пешком через Парк; до офиса напрямую тут чуть больше пяти километров, и в первые дни на Острове я, воодушевленный новизной своего положения, собирался постоянно так ходить на работу, но довольно быстро к этой идее остыл, оставив только ежедневные прогулки, чтобы не спятить и не растолстеть слишком сильно от пьянства и кортизола. В субботу у корпоративного водителя был выходной, и я вызвал такси, с неудовольствием отметив, что на заказ едет машина из Старого города. По Новому городу среди пастельных высокотехнологичных кварталов разъезжали несколько канареечного цвета электромобильчиков с опрятными молчаливыми водителями и пара салатового цвета микроавтобусов, похожих на старинные калифорнийские «Фольксвагены», зато Старый город был полон автомобильными раритетами, и в качестве такси приезжало что-нибудь вроде того, что ловили с руки лет тридцать назад стоя на поребрике у края дороги – вот как эта угловатая черная «Волга», подкатившая сейчас к тротуару.

За год я выучил почти всех шоферов такси, и Валеру, разъезжавшего за рулем «Волги», прекрасно знал тоже – исключительно как таксиста, конечно. Плохо было, что и он меня знал, а потому в силу типичных для его профессии особенностей личности и провинциальной культуры сервиса считал своим долгом развлекать разговорами, даже если я садился сзади и демонстративно смотрел всю дорогу в экран. Обыкновенно он выдавал какие-то сексистские байки или конспирологические теории относительно Метафоры – нас облучают, над нами ставят эксперименты, в Демидовке опять видели какого-то старика, так вот он сказал... – но сегодня я получил сводку последних криминальных новостей.

– Вот дела, да? – Валера почесал сальную голову длинным ногтем мизинца, посмотрел на то, что налипло, и вытер оное об себя. – Про банк слышал?

Меня привычно передернуло от фамильярности, но что поделать.

Банк – это одна из архитектурных достопримечательностей Старого города, построенных во времена масштабной реконструкции и вызывающих недоумение тем, как сильно они выбиваются из городской среды. Первой является больница, по чьей-то странной прихоти выстроенная в стиле гнездовья готических упырей, а второй – банк, похожий на уменьшенную копию того, что мог бы построить для себя какой-нибудь Джи Пи Морган в Нью-Йорке начала прошлого века. Он величественно возвышается у входа в Парк наискосок от Дома культуры, имеет тяжеленные вращающиеся двери с медными поручнями, полы из блестящей шахматной плитки, гигантские люстры под сводчатым потолком и длинные ряды кассовых стоек из полированного дуба. Не удивлюсь, если в подвале имеется бронированное хранилище с толстой круглой дверью, запираемой на кремальер. Это учреждение всегда удивляло меня не только стилем, но и очевидным несоответствием своей громадности потребностям Метасити; уверен, что одетые в серые костюмчики операционистки, подобранные одна к другой, как на модельный показ, были примерно в той же степени загружены работой, что и я в своем директорском кабинете. Впрочем, как раз этому сильно удивляться не приходилось. И вот...

– Грабанули! – сказал Валера. – Целая банда налетела прямо перед закрытием, со стрельбой! Двух охранников убили на месте, перестреляли девчонок-кассирш и менеджера положили. Андрюха – ну, толстый, который на бежевом «Мерседесе», ты его знаешь – как раз рядом стоял и видел, как из банка выскочили двое с баулами, прыгнули в «Ягуар» и рванули через Площадь по Второму проспекту в сторону Верфи. Андрюха за рулем пригнулся, когда они мимо просвистели, говорит, чуть не обосрался там. Ну а в новостях, понятно, ни слова. Только про Кабачникова сказали, мол, трагически погиб вместе с супругой – ха! – хотя все уже знают, что там и как...

Фамилия Кабачников была мне знакома, но я не сразу вспомнил, кто это такой, пока мне не напомнила моя Ингрид. Она встретила меня в холле за прозрачными входными дверями и автоматическими турникетами и сразу спросила, широко распахнув голубые глаза:

– Вы уже знаете? Ужас какой!

Я подумал, что она собирается рассказать мне про ограбление банка, но оказалось, что об этом Ингрид ничего не знает, зато прояснилось, откуда я знаю Кабачникова: это был новый глава Старгородского сельского поселения, довольно молодой и приятный, насколько о последнем можно судить, два-три раза встречая человека в «Светлячке и реторте», куда он приходил вместе с женой, тоже молодой и милой блондинкой. Ее-то, если верить тому, что рассказала мне Ингрид, он и убил топором, разбросав разрубленные части тела по дому, после чего отправился спозаранку в администрацию, где и повесился в кабинете.

Похоже, чертов городишко все-таки наконец спятил. Если все это правда, то любые предполагаемые сделки по продаже или привлечению инвестиций можно сворачивать. После таких новостей никакие консультанты не помогут.

– Я проводила ее в переговорную, – сказала Ингрид, когда мы вышли из лифта. – Она ждет вас там.

– Она? – переспросил я и вдруг подумал, что, разумеется, это она, как еще может быть.

– Да, это женщина. Я вам понадоблюсь?

– Нет, я поговорю с ней один.

– Хорошо, тогда я буду у себя. Если что, зовите. Удачи!

– Ингрид! – окликнул я. – Скоро Хеллоуин, какой костюм вы себе выберете?

Ингрид сверкнула улыбкой:

– Полицейского! И если вы намерены вести себя плохо, то берегитесь!

Она повернулась и отправилась по коридору, эффектно печатая шаг от бедра. Ингрид была высокой, фигуристой, длинноногой, и серая строгая юбка идеально подчеркивала бедра и круглую попу. Последнее вообще моя слабость, как вы могли заметить. В иных обстоятельствах у Ингрид не было бы ни единого шанса – не хочу хвастаться, но губительная сила моего обаяния одинаково действует и на двадцатилетних студенток, и на сорокалетних состоявшихся бизнесвумен, – однако здесь был другой случай. На мой взгляд, нет ничего пошлее, чем роман с ассистенткой, хуже только приставать к проводницам и официанткам, а я всегда считал себя врагом пошлости... Впрочем, кажется, я вам это уже говорил. Как бы то ни было, в легком флирте и эротической взаимной игре в начальника и подчиненную тоже имелось свое удовольствие.

Я на секунду остановился у переговорной, поправил воротник рубашки, одернул пиджак и открыл дверь.

Конечно, я узнал ее сразу. Изумительно холодные и правильные черты лица, прямой нос, зеленые глаза, золотистые волосы до плеч, это невероятное сочетание неприступности и внутренней страсти, которое невозможно забыть, – но вот что: я абсолютно точно знал, что мы когда-то работали вместе и, может быть, были близки, но при этом совершенно не мог вспомнить, где и когда.

Она поставила чашку с кофе, встала и протянула руку.

– Добрый день! – сказала она. – Я Алина Назарова, рада встрече.

Я осклабился и ответил:

– Здравствуйте, а я Матвей. Очень приятно!

Мы сели и уставились друг на друга; взгляд у Алины был усталым и как будто бы раздраженным, как у человека, уставшего в сотый раз объяснять одно и то же недалекому собеседнику, а я смотрел и пытался найти воспоминания о том, откуда я ее знаю. На ум почему-то шла медицина, что было совершенно исключено, ибо с этой сферой я никогда не соприкасался как профессионал и, к счастью, очень редко как пользователь. Но тогда что? Маркетинговая компания? Рекрутинг? В таком случае Алина должна была быть по меньшей мере хозяйкой сетевого агентства: под левым рукавом серого делового пиджака я заметил характерный салатовый циферблат Breitling Chronomat Automatic, на правой руке были надеты какие-то смарт-часы, а на стуле рядом стояла классическая Birkin. В конце концов от попыток вспомнить у меня начала болеть голова, и я сдался:

– Мне кажется, что мы уже когда-то встречались, но я никак не могу припомнить, при каких обстоятельствах.

– У меня точно такое же чувство. – Алина чуть улыбнулась. – Возможно, прояснить ситуацию поможет ваш рассказ о себе: где работали раньше, как оказались на Острове, чем занимаетесь здесь, какие планы?

На подготовку к увольнению это было не похоже – в таком случае мы бы сразу отправились ко мне в кабинет разбираться в оперативке, – да и для due diligences такое начало тоже не являлось стандартным. Скорее всего, Алина Назарова была консультантом по организационной культуре и готовилась проводить аудит системы персонала и бизнес-процессов – что ж, если честно, давно пора. Я сделал деловое лицо, набрал побольше воздуха в грудь и выдал привычным речитативом:

– До «Метафоры» я пять лет работал директором по развитию северо-западного дивизиона одного из крупнейших телекоммуникационных холдингов страны, занимался разработкой и продвижением на рынок новых высокотехнологичных продуктов, исследованием перспективных направлений развития сегмента В2В, в основном в сфере интеграции новых программных разработок и ретрансляционных решений. В состав моей дирекции входили департаменты маркетинга и R&D; за пять лет под моим руководством было создано и запущено более пятнадцати комплексных инновационных продуктов, десять из которых реализованы за пределами региона в федеральном масштабе.

Тут важно не зевнуть в самом неподходящем месте. За десятилетия продажи себя на рынке труда подобные речевки проговаривались автоматически, безо всякого участия мозга, который в это время мог хоть дремать, хоть обдумывать, где поужинать вечером. Они наводили тоску даже на меня самого, и я в последние годы все чаще удивлялся, как от подобных тирад выслушивающие их эйчары не засыпают, а с умным видом кивают и даже что-то записывают: наверное, они тоже привыкли слушать такое не приходя в сознание. Так делала на первом онлайн-собеседовании «Метафоры» немолодая дама в очках, бусах и с залакированной прической, которая то бросала на меня профессионально внимательный взгляд, то опускала глаза, чтобы сделать пометки в блокноте, и повторяла это так методично, с такими равными интервалами, что в какой-то момент мне показалось, что я общаюсь с аватаром нейросети.

– За год нам удалось провести реинжиниринг основных бизнес-процессов и повысить эффективность взаимодействия подразделений, одновременно оптимизировав непроизводственные издержки. Конечно, еще над многим тут предстоит поработать, но в планах на будущий год у меня постепенный переход к управлению по аджайл, а возможно, и внедрение «бирюзовых» элементов корпоративной культуры.

С изложением своих достижений и планов тоже проблем не было: любой менеджер, прошедший корпоративную школу презентаций, отчетов и многочасовых совещаний, способен сгенерировать подобный спич куда быстрее и лучше любых алгоритмов, и он будет тем убедительнее, чем меньше имеет отношения к действительности. Я разглагольствовал минут пять, пытаясь считать реакцию Алины: она ничего не записывала, слушала довольно рассеянно, явно думая о своем и даже не пытаясь ритуально кивать, чтобы выказать интерес, и совершенно точно минимум один раз подавила зевок. Я несколько растерялся; на темп и убедительность моей речи это не повлияло, но ощущение, что от меня ждут чего-то другого, тревожило. Наверное, стоило все-таки предложить пройти ко мне в кабинет и посмотреть какие-нибудь документы, чтобы придать рассказам конкретики, но вдруг Алина сказала:

– Давайте сходим прогуляться?

Тут я опешил по-настоящему:

– Куда? В смысле... когда?

– Сейчас, – ответила Алина и решительно встала. – Куда-нибудь в Парк. Не знаю.

Мне оставалось только тоже подняться, подать ей пальто, надеть свое и выйти следом из переговорной.

Погода действительно была хороша для прогулки: тихий осенний день, безветрие, легкая дымка, прохлада и запахи моря. Алина вдохнула воздух с видимым удовольствием; я бы и сам радовался возможности пройтись, если бы все вокруг не осточертело мне до последней крайности. Мы немного прошли по проспекту, ведущему от Площади к моему офису, а потом свернули на дорожку в Парк. Одна из многочисленных легенд, повествующих о том, как Шеф спас Остров, утверждает, что раньше тут были лишь небеса и пустыри, заросшие сорной травой, изрытые гусеницами тракторов и ветрами. Теперь от северного до южного берега Острова расстилается огромный Парк, высокими тополями, дубами, кленами, липами, зарослями черемухи, жасмина, рябины и ивами на берегу пруда похожий на старинные парки петербургских пригородов и островов. Летом по выходным здесь полно отдыхающих, а сейчас было не очень людно, покрытые каплями туманной измороси скамейки пустовали, и на дорожках изредка маячили неспешно прогуливающиеся пешеходы. Мы молча шли мимо деревьев и заросших газонов; гравий скрипел под ногами, и редкие капли, срывающиеся с отяжелевших осенних ветвей, выстукивали по опавшей листве подобие погребального марша.

– Все-таки в этом месте есть свое очарование, – негромко проговорила Алина.

– О да, – согласился я, а сам подумал, что тут даже небо убогое, если только такое возможно.

Слева по черной глади пруда плавали утки, опасливо косясь и прячась в заросли камыша от вразвалочку шагающих по берегу наглых чаек; справа возвышались серовато-белые стены городского стадиона.

– Тут у нас тренируются футболисты, команды Верфей и Метафоры, – сказал я. – Игры каждое второе воскресенье, и после них по Парку лучше не прогуливаться. Еще есть команда девочек по крикету и секция чирлидеров, а мальчишки играют в футбол, причем всех тренирует местный физрук.

– Давайте посмотрим? – вдруг попросила Алина.

– Секции работают вечером, сейчас там, наверное, урок физкультуры, – ответил я, – но извольте.

Внутри каменной чаши с рядами блестящих деревянных скамеек располагалось зеленое поле с белой разметкой, опоясанное беговыми дорожками. По ним кое-как трусили несколько юнцов в широких штанах и футболках; на краю поля неровной шеренгой выстроились девочки и делали гимнастические упражнения под руководством высокого плечистого тренера в красном спортивном костюме – его звали Паша, он время от времени захаживал в «Светлячок и реторту» и никогда не уезжал оттуда один. Мне он не нравился. Алина прищурилась, посмотрела с верхних ступеней стадиона на Пашу, дождалась, пока по его свистку школьники, сбившись в кучку, побредут в раздевалку под трибунами, и сообщила:

– Я хочу есть. Пойдемте куда-нибудь пообедать?

Выбор на Острове был невелик, и случаю соответствовал только ресторан «Соль и перец» в Отеле, самый дорогой и приличный, с модным шеф-поваром. Я предложил его, но Алина поморщилась и сказала:

– Нет, не туда. У вас есть какой-то ресторанчик у воды, я забыла, как он называется...

Я подсказал ей название: «Прибой» – довольно уютное место на набережной, именуемой Променад, где по выходным любят прогуливаться семьи с детьми, чтобы потом отправиться пообедать пиццей и гамбургерами в «Прибое».

– До него нужно идти через весь Парк, это неблизко, – предупредил я.

– Боитесь устать? – иронически отозвалась Алина.

Застывший в торжественном облачении осени Парк располагал к тишине. Мы молчали; Алина думала о своем, почти не глядя по сторонам; я тоже отпустил мысли, и они непринужденно фланировали от предположений о цели визита знакомой мне незнакомки к размышлениям о том, стоит ли начать сегодняшний вечер в баре Отеля или сразу купить три бутылки вина и провести время за просмотром какой-нибудь романтической комедии, желательно поглупее. Впереди за кустами показалось шоссе, соединяющее Новый и Старый город и разделяющее Парк пополам. Дорожка вывела к открытому пешеходному мосту, тоже как будто перенесенному сюда из тех фильмов о старом Нью-Йорке, где всегда сумрак и дождь и в переулках валит густой пар из люков; мост опирался на чугунные решетчатые фермы с круглыми болтами креплений, а узкий деревянный настил ограждали медного цвета перила. Внизу проносились редкие автомобили. Сквозь легкую дымку отсюда были видны крыши кварталов Нового города, высокий Отель на берегу неподалеку от Гавани и фантастический диск Метафоры, прилепившийся к черной скале; слева серели кварталы Верфянки и Второго микрорайона и торчала готическая башня Больницы. Я подумал, что Алина права и в этом действительно присутствует некое странное очарование, но эта мысль почему-то вызвала у меня раздражение, которое стало усиливаться вместе с головной болью. Может быть, на сегодня уже было слишком много тревожных новостей и загадок, или сказывалась моя накопившаяся неприязнь к этому месту, или просто упало содержание алкоголя в крови, и я стал неприятно трезветь.

Мы спустились с моста и вышли к обширной круглой площадке. В ее центре возвышалось огромное колесо обозрения; оно медленно двигалось, то поднимая, то опуская небольшие пустые гондолы, и казалось, что колесо возносит в туманные небеса незримые души, а потом возвращается обратно за новыми. По краям площадки располагались призовой тир, где за стойкой с парой воздушных винтовок дремал усатый служитель, зеркальный лабиринт и детская карусель, на которой, держась за гривы карусельных лошадок, катались несколько малышей, пока их родители молча смотрели в смартфоны.

От площадки с аттракционами к набережной вели деревянные мостки над пологим берегом из плоских камней, отполированных волнами до зеркального блеска. Море было спокойным; на досках набережной шуршали опавшие листья и поскрипывал мелкий песок. Вдалеке гуляли несколько пар с колясками и детьми; незнакомый мне человек в черном пальто и с зонтом стоял у перил и смотрел вдаль; рядом с ним самозабвенно целовалась молодая пара – я отвернулся, снова чувствуя, как растет раздражение.

В «Прибое» было довольно людно, но нам удалось занять стол у окна с видом на море. К нам подошла официантка Настя, симпатичная стройная брюнетка с блестящими карими глазами; когда-то она пыталась со мной флиртовать, но я ведь уже говорил вам про свои правила в отношении официанток и секретарш? – так что теперь казалось, что она с тех пор ко мне недружелюбна. Настя налила нам кофе и принесла меню.

– Пожалуй, я возьму фирменный бургер, – сказала Алина и чуть улыбнулась. – Иногда хочется чего-то варварского, а вам?

Я заверил, что в последние полгода постоянно живу в ситуации желания варварского, и, чтобы не быть голословным, взял к бургеру двойную порцию бурбона. Алина от выпивки воздержалась, но мне было все равно. Настроение становилось все более скверным, поэтому я выпил бурбон разом и, когда Настя принесла нам по великолепному бургеру с двумя котлетами, карамельным лучком и солеными огурчиками, попросил еще. Некоторое время мы молча жевали: Алина с видимым удовольствием, я – почти не замечая вкуса. В дальнем углу сдержанно веселилась семья: молодые родители, бабушка с дедушкой и девочка лет пяти в нарядных бантах. В зал вышел управляющий, крепкий мужчина в белой поварской куртке, с выбритой головой и тяжелыми, набрякшими веками; мы кивнули друг другу. Я кое-как разделался с едой и угрюмо пил бурбон. Алина тоже закончила есть, сняла перчатки и смотрела в окно.

– Вам никогда не казалось, что Остров окружен не морем, а пустотой? И там, за этим туманом, вдали, нет ни материка, ни даже линии горизонта, а только ничто – не бездна, не тьма, просто что-то бесконечное и белесое, как разбавленное молоко?..

Она перевела взгляд на меня, и я подумал, что ей очень идет меланхолическая задумчивость. Я начал раздумывать над ответом, но Алина опередила меня:

– Впрочем, все это не имеет отношения к делам, не так ли? Мы так и не поговорили о них, расскажите теперь о своей работе в Метафоре и о жизни на Острове. Как вам тут нравится?

Над морем вскружились глупые чайки. Я уже взялся за третий бурбон, собирался прикончить его в пару глотков, и, может, поэтому, или просто весь день, все дни до этого к тому предрасполагали, но ответил я так:

– Вы видели эту надпись на крыше Отеля? Наверняка видели, когда подходили к Гавани, здоровенные такие красные буквы: «МЕТАСИТИ – ЗДЕСЬ СБЫВАЮТСЯ МЕЧТЫ!» Я тоже видел, когда впервые тут оказался, и, знаете ли, принял близко к сердцу, на что имелись все основания! Это же не просто какая-то очередная контора, каких я за свою карьеру повидал с десяток, это чертова Метафора, фронтир цифровых технологий, и легендарный Метасити, самый благополучный и безопасный город страны, и сам Шеф – гений, миллиардер и все прочее. Как будто можно было рассчитывать на то, что окажешься не среди опостылевших, одинаковых во всех компаниях офисных пузанов, ждущих пятницы и отсиживающих себе жопы на совещаниях, привыкших к бессмысленной рутине и четырнадцати согласованиям на служебных записках – я ожидал команды молодых, увлеченных единомышленников, офиса с гамаками и игровыми приставками, креативных задач, работы без графика, в которую можно уйти с головой, холакратии, уплощенной структуры, ролей вместо должностей и позиций, в общем, вот такого всего. И первое впечатление соответствовало: Гавань, V-класс у причала, очаровательная Майя, ассистентка Шефа, с глазами азиатской принцессы, ну и сам центральный офис, конечно. Вы же бывали там? Впечатление колоссальное: белые автоматизированные цеха на территории, экологичный энергоблок, стеклянные двери в скале и этот диск, похожий на корабль инопланетян. И ни одного человека – вы заметили? Ни вокруг цехов, ни в офисе, только пустые залы и коридоры. Я тогда был в восторге: автоматизация, оптимизация, минимум сотрудников, а те, что есть, не болтаются между курилкой и кофемашиной, в тоске ожидая, когда отмучаются наконец, а работают. А потом обратил внимание, что вообще никогда не встречал на Острове никого, кто работал бы в главном офисе. Предполагается, что они живут в Новом городе, но я за весь год встретил, наверное, только пару соседей по дому и на улицах десяток одних и тех же персонажей и совершенно точно могу сказать, что к Метафоре они отношения не имеют. Где разрабы? Где инженеры хоть какие-нибудь? Тетка средних лет, гуляющая со шпицами, которую я всякий раз вижу, едва стоит выйти на улицу, – кто она? Но ладно, это я немного отвлекся. Про первую встречу с Шефом: ну, тут без слов – эффектная переговорная в виде пещеры, в центре он сам, как будто рекламный образ – весь в люксовом и черном, простая, неброская роскошь, удлиненные волосы, легкая седина, ироническая отстраненность. Пообещал, что меня тут ждет много всего интересного, и я до сих так и не понял, что это было: насмешка, вранье, или он просто сам не понимает, что представляет собой его производственная площадка, где я имею сомнительное удовольствие генералить. Я оказался в директорском кабинете площадью в полсотни метров, с видом на море, обставленном в худших традициях корпоративного шика: здоровенное кожаное кресло с тремя режимами раскачивания – я опробовал все три, выбрал один, теперь качаюсь в нем по полдня, – полированный стол для совещаний, за которым стоят кресла поплоше, но все равно из черной кожи и дерева, гравюры на стенах и даже бар в форме огромного старинного глобуса. На столе – моноблок последней модели размером с экран кинотеатра, прислуга в виде шофера и личной ассистентки, при этом совершенно неясно, что я тут должен делать и зачем нужен. Вся деятельность производственного филиала заключается в следующем: получить в Порту комплектующие, распределить их по сборочным линиям, переместить собранное на свой склад, а потом организовать отправку обратно в Порт. При этом и поставщик, и получатель в документах указан один: некое НПАО «Алфавит», которое является нашей аффилированной структурой. Все выглядит так, как будто производство существует ради самого факта своего бытия, а еще чтобы занять изрядное количество рабочего персонала, который каждый день приходит в филиал самой технологичной компании мира, чтобы на полуавтоматических линиях вручную собирать нечто, а потом радостно уходит домой. Больше того: несколько раз было так, что к нам приходили не комплектующие, а готовые изделия, те самые, что были собраны неделю назад, только теперь их следовало разобрать и отправить обратно. Для того чтобы обеспечить эти непростые процессы, у меня есть заправская команда: во-первых, Наташа Власова, директор по производству, ей немного за пятьдесят, и выглядит она как женщина, у которой любовнику двадцать: пергидрольные волосы, подтяжка, филлеры, очень, очень круглая грудь шестого размера, леопардовая короткая юбка и ботфорты выше колена – я не шучу! Она приехала сюда с мужем, бывшим провинциальным топом, который вышел в тираж, ничем не занят уже года три, так что прибыл на Остров с Наташей на правах домашнего питомца. Об этой драматической семейной коллизии я узнал в первый же пятничный вечер и едва увернулся от ее настойчивого предложения поехать ко мне. Во-вторых, Наташа Струневская, директор по логистике, которой тридцать, но которая хочет быть похожа на старшую Наташу, видя в ней бенчмарк успешности и высокого стиля, а потому тоже носит короткое с длинным, и когда они вдвоем идут по коридору на совещание, то я не могу избавиться от ощущения, что кто-то вызвал девиц из «Малинки». И еще есть Сережа, финансовый директор: он, кстати, человек интересный, знает несколько языков, увлекается литературными переводами, живет в соседней парадной и каждый день ходит пешком через Парк на работу и обратно. Я поначалу тоже прошелся с ним пару раз, но его бодрость мне быстро наскучила, собутыльника я в нем не нашел, так что постарался свести наше общение к минимуму, будучи благодарен за то, что избавляет меня от общения с бухгалтерией – двенадцать человек во главе с главбухом Ириной Петровной, двенадцать! – ибо там такое инферно, что я не возьмусь даже рассказать. Вся моя работа сводится к тому, чтобы собрать эту бригаду у себя в понедельник, выслушать план на неделю, утвердить документы в ЭДО, а потом в пятницу принять отчеты о выполнении планов – иначе не случилось ни разу – и тоже поставить визы в ЭДО, а в промежутках раскачиваться в кресле, запершись в кабинете. Разумеется, я пью от тоски – а вы бы не пили? Не знаю, чьи мечты тут сбываются, но это похоже на потусторонний берег, куда прибивает обломки житейских кораблекрушений, которым дается не второй шанс, а возможность просто существовать в совершенном безделье. Если бы я был писателем или каким-нибудь пейзажистом, то, наверное, нашел себе занятие по душе, но я приехал работать, а получил сумасшедший оклад за ничегонеделание и сидение на каменистом клочке суши размером двадцать пять на семнадцать километров, половина которого покрыта лесом, куда, похоже, я скоро сбегу и повешусь там на первой попавшейся чахлой осине.

Я выдохнул и залпом прикончил третью порцию бурбона.

Вокруг все замерло в предвечернем покое – странно, потому что, по моим ощущениям, время едва перевалило за три часа дня. За столами вокруг сменились гости, позади меня девичий голос рассказывал про свадьбу подруги, а вместо семьи с девочкой в дальнем углу кто-то огромный и сумрачный свирепо пожирал шашлык с шампура. Я помахал рукой, привлекая внимание Насти; она увидела меня и приподняла бровь – я показал на свой опустевший стакан.

– Что же, – сказала Алина, – если все настолько невыносимо, отчего вы не покинете Остров?

Конечно, такие мысли меня посещали: написать заявление по собственному, отправиться в Гавань, и... что? Я вдруг понял, что не представляю, как именно покинуть Остров, и еще не знаю никого, кто бы его покидал; я пытался представить билетную кассу, похожую на те, в которых продают летом билеты на прогулочные пароходы – фанерная будка, вся в пестрых объявлениях и афишах, – мысленно поставил ее у причала Гавани, но вышло нелепо – конечно, там нет никакой кассы. Тогда я представил себе корабль, на котором прибыл сюда, но и тут меня ждало фиаско, ибо никакого корабля, яхты или теплохода не получалось вообразить, зато отчетливо вспомнился автобус с тонированными стеклами, в котором я вместе с какими-то людьми ехал сначала по шоссе, потом по Старому городу, к воротам больницы – да! и совершенно точно там был вот этот человек, поедающий в углу шашлыки! – но что было дальше, распадалось, терялось, как удаленное сообщение в чате, которое исчезает у тебя на глазах. Хорошо, что хотя бы причина, по которой я принял решение уехать на Остров, и оставаться здесь, и не возвращаться – эта причина всегда оставалась у меня в памяти, она была основательно вбита в мое сердце. Момент представлялся благоприятным: вечерело, в крови шумел бурбон, и я решился исполнить

Песнь о моей Эстер

...

как вдруг обнаружил, что не помню имени той, о ком собирался петь.

Разумеется, я сразу же его вспомнил – просто перевел взгляд на пару строчек вверх, вот оно – ЭСТЕР – и снова почти сразу забыл. В голове со страшной скоростью мелькали какие-то обрывки, будто кто-то включил на ускоренной перемотке очень красочный, яркий мультфильм, но в этом мельтешении совершенно ничего нельзя было разобрать.

– Есть предложение, – сказала Алина.

Она посмотрела на циферблат своих спортивных часов – там неярко мигал зеленый огонек.

– Давайте встретимся вечером в «Светлячке и реторте», не против?

Я попытался сосредоточиться. Память подсказывала, что я не ходил туда уже пару месяцев, чтобы не встречаться с Ванессой и Стеллой – одна студентка нашего колледжа, высокая, густые темные волосы, курит, другая тоже брюнетка, карие большие глаза, очень красивые руки, я однажды их встретил обеих и сидел за барной стойкой под перекрестными взглядами, – и в последнее время, если хочу выпить не дома, то иду в бар Отеля, где всегда пусто и нет никого, кроме меня и седоусого бармена в жилетке; но потом сразу же вспомнил, что был там неделю назад и познакомился с Анечкой, врачом-ветеринаром, кареглазой брюнеткой, а до того, в среду, читал лекцию в колледже, после которой другая Анечка, высокая студентка с густыми темными волосами, пригласила меня пройтись по Парку, и мы как-то незаметно дошли аллеями до моего дома, и я спросил ее: «Чего вы хотите, Анна?»

Мысли и вспоминания перепутались, как мулине.

– Отличная идея, – ответил я. – Во сколько?

– В девять. До того у меня еще есть дела.

Алина исчезла; если бы она превратилась в чайку и улетела, я бы не удивился. Нужно было идти домой; на пешеходном мосту кто-то поравнялся со мной и шел рядом, заглядывая в лицо, – я вспомнил легенды о доппельгангерах и старался не поворачивать голову. Все как будто бы распадалось; от неба был готов оторваться лоскут, как от старых серых обоев, по которому скользили белые тени чаек. У самого дома я встретил женщину в красном берете с тремя шпицами на поводке – она приветливо помахала рукой, а я шарахнулся в ужасе, как от привидения.

У меня тоже было важное дело. Времени до девяти вечера оставалось еще предостаточно для того, чтобы разобраться с моей Эстер. Я разделся, уселся голым за письменный стол и стал вспоминать.

Это было чрезвычайно просто. Я все помнил до мелочей: она была дочерью очень состоятельного человека, мы познакомились, когда я пришел в их дом, чтобы помочь найти скрывающегося там убийцу, но не преуспел в этом; я влюбился с первого взгляда, когда она спустилась по лестнице в холл огромного особняка, но ее муж выследил нас и послал наемных убийц, расстрелявших ее из дробовика; мой старый друг, узнав про мою связь с его дочерью, попытался покончить с собой, а перед этим поджег их дом, так что мне пришлось спасать ее из огня; мы шли с ней по темной аллее, и вот тут, у поворота на боковую дорожку она, смеясь, закричала: «Я не девственница!»

Память, петлявшая в кромешной тьме, полной призраков прошлого, ударявшаяся об углы, о невидимые предметы, которые невозможно было распознать и увидеть, наконец зацепилась – за аллею, бульвар, полнолуние – да! Я вздохнул с облегчением: это было после, вечером, когда она предложила мне выпить, и вот мы вышли из бара в ночь, пахнущую августом и мокрым асфальтом, – я должен идти слева, потому что предполагается, что на боку у меня висит шпага и она может цепляться за ваш кринолин. Я отправился дальше по знакомым аллеям из темных каштанов, но через мгновение сбился с шага и снова оказался в темном пустом лабиринте. Эстер ускользала от меня, как сон, но я не мог допустить этого, ибо что иначе останется от меня самого?!

К счастью, у меня были записи: я открывал папку за папкой, несколько гигабайт драгоценнейшего архива, хранилища бриллиантов воспоминаний – переписки в мессенджерах, от первого до последнего слова; голосовые сообщения – все, ее и мои; фотографии, от которых сжималось сердце и перехватывало дыхание, видео – цветные, черно-белые, с подложенной музыкой или шумом воды в душе, из постели, такси, из ванной, с пляжа, со съемок – я перечитывал, смотрел, слушал, но странным образом воспоминания все равно ускользали, и то, что было их подтверждением, представлялось теперь просто иллюстрациями к какой-то чужой, странной истории, никакого отношения не имеющей ко мне. Я чувствовал себя как монах, как отшельник, всю жизнь посвятивший своей вере, которую вдруг отняли в один миг, убедительно и безжалостно доказав, что все, во что он верил, есть не иллюзия даже – ничто.

Я не сдавался: у меня имелись распечатки звонков – я находил среди множества строк десятки и сотни минут наших утренних и ночных разговоров и сверял их с переписками, скринами и видео; у меня были данные банковских переводов – да! – и я вспоминал: капельницы, парики, фитнес, врач, а вот драматическое «...это твой адрес?», и до последнего «оставь на новый клип о любви» – но все это имело ко мне отношения не более, чем написанная кем-то новелла. Память пустела стремительно, как пробитая бочка, из которой на черный песок проливается дорогое вино. Я пытался удержать в ней последнее, словно разрозненные, хаотичные записи в книжке –

...«Подожди, лисичка еще не все твои соки выпила»...

...«Постигать меня не надо, нужно верить и понимать»...

...«Обнимаю тебя», и через несколько секунд: «Ногами». Никогда еще одно слово не меняло так быстро столь многого...

...«Говорит мне: „Дурак!“» – и я таю. Единственный человек на свете. Сидит на мне и хлопает ладошкой по голой груди: «Дурак!»...

...«Хочу поступать в МГУ на философский»...

...«Я попала в аварию, у меня раздроблена нога»...

...«У меня воспаление легких. Что сказал врач? А? Что? Какой врач?»...

...«Приручил лисицу»...

...«Что же наши души делали в прошлой жизни, что так тянет друг к другу?!»...

...«Хранитель календаря месячных, знаю лучше, чем она, когда они наступают»...

...«Отдали в круглосуточный детский сад. Вечером приходили родители тех детей, которые не оставались там на ночь. Выходила к ним, рассказывала, как их ребенок хорошо вел себя, как он хорошо кушал, а потом тихонечко говорила: заберите меня, пожалуйста»...

...«Видишь теплый желтый свет? Это я»...

...«Сделал из меня нимфоманку»...

...«Ты меня не увидишь, только если я умру»...

...«Я в шоке от твоего диалога с моим телом»...

...«Путает экстраполяцию и экспрессию»...

...«Бреет ноги в темной ванной, надев темные очки, и поэтому режет себя бритвой»...

...«Пожалуйста, хозяин, еще!»...

...«Промочила кроссовки; в кафе сняли, салфетки, батарея, ноги замотали шарфом»...

...«Почему я должна мыться? Мам, где мыло?»...

...«Сидит в заколочках, ест котлетку и смотрит мультики»...

...«Лето прошло, а мы так и не покатались на велосипедах»...

...«Ты мое приливное воздействие Юпитера»...

– и вот пропала последняя, и ничего не осталось.

Было еще одно, крайнее средство остановить растворяющуюся реальность. Больше года назад я дал себе слово не следить за ней, не смотреть ее публикации в социальных сетях; я заблокировал все, что было можно, и это слово держал. Но сейчас я находился в отчаянии – мне следовало убедиться в ее реальном существовании, ибо от этого сейчас зависело и мое, действительность моей личности такой, какой я ее знал. Я глубоко вздохнул. В окно таращилась многоокая тьма, словно черный паук с десятками блестящих, как капельки, глаз, прильнул с той стороны стекла. Я набрал в поиске имя; сердце колотилось, как перед прыжком, – и вот открылась страница.

Вместо моей Эстер я увидел какую-то располневшую странную бабу с раздутой от филлеров физиономией, кудрявыми рыжими волосами и в нелепой шапке. Это безусловно не могла быть она; это и не была она, но я находил все новые страницы и фото, и со всех на меня смотрела рыжая тетка, похожая на героиню телевизионного шоу про пьющих звезд 90-х, которая вполне могла бы заменить мадам Полину в «Малинке».

Главная трагедия моей жизни за один день превратилась в грезофарс.

Еще вчера память о ней объясняла мне, зачем я здесь, почему остаюсь и кто я такой; но если сегодня все оказалось пустым, все исчезло, то кто теперь я? И не исчезну ли тоже вместе с моими воспоминаниями?

Я включил настольную лампу и вздрогнул: может ли быть, что разоренная память влияет на тело? – на мне белели шрамы, которых совершенно точно не было раньше: три круглые пулевые отметины на груди и еще два, видимо, от клинка, на левом плече, один из которых был выпуклым и явно получен позже других. Я прикоснулся к нему пальцами; тени иных воспоминаний шевельнулись во мне, не оформившись во что-то конкретное, и только словно бы чей-то голос внутри произнес: «Мы навсегда простились с лисичкой Дашей» – кажется, то были слова из какой-то давно прочитанной книги.

В бар я ехал в смятении. За окном черной «Волги» проносились то тьма, то огни. Водитель Валера рассказывал про какого-то старца, которого опять видели в «Последнем причале», но я не слушал. Теперь меня тревожило и занимало не то, что я позабыл – вернее, то, что оказалось иллюзией, – но то, что я вдруг стал вспоминать. Еженедельно я хожу на работу, в среду читаю лекцию в колледже, встречаюсь со студенткой, потом в баре знакомлюсь и разбиваю сердце – кому? Ветеринару, менеджеру, врачу? Я помню о них до воскресенья, но потом их лица замещают другие, похожие или не очень. Мне казалось, что история с Ванессой и Стеллой закончилась еще летом, что я как минимум с августа не бывал в «Светлячке и реторте», но теперь оказалось, что она повторяется постоянно. Некоторые недели вовсе выпадают из памяти, и если попытаться все-таки вспомнить, то в голову начинает лезть что-то совершенно невообразимое.

Машина остановилась у ярко освещенного входа в бар. Я вдруг подумал, что на мне нет штанов, что я забыл надеть их, когда вышел из дома, и успел испугаться – но нет, штаны нашлись там, где им полагается. Нужно было брать себя в руки.

– Старик говорит, что все мы скоро умрем! – напутствовал меня Валера. – А кто не умрет, тот изменится!

Я вошел в «Светлячок и реторту» за пять минут до назначенного времени. По случаю субботы в сдержанный гул голосов вплеталось звучание фортепиано. Бар был полон, всюду мелькали знакомые лица: Наташа Власова с мужем расположились за угловым столиком; волоокая ветеринар Стелла сидела одна, перед ней в тонкой вазе алела такая же одинокая роза; сумрачный любитель шашлыка из ресторана на набережной сверлил пивную кружку взглядом из-под нависших бровей; прошла между столиками высокая темноволосая Мара, похожая на повелительницу усопших, врач из нашей больницы; за большим столом собралась компания девчонок из администрации мэра, неподалеку от них восседали грузными гузнами тетки из моей бухгалтерии. Алина сидела у стойки; на ней были замшевые лоферы, широкие джинсы и кожаная куртка, у локтя стоял бокал с бордовым вином.

– Нам остались только кафе, мы собираемся здесь вместе: пить освежающие зелья, разбавленные алкоголи за столиками, липкими, как тротуары, на которые пали наши вчерашние мертвые тени, – поприветствовал я ее.

– Прекрасный выбор цитаты, – отозвалась она и прищурилась, будто от дыма.

– Простите меня за сегодняшний монолог, я был не сдержан и небрежен настолько, что совсем забыл забронировать для нас столик. Если угодно, я могу попросить пересадить нас к окну, как только освободится место.

– О нет! – воскликнула Алина. – От окон сегодня лучше держаться подальше.

Я взял себе виски; мы молча выпили.

– Как ваша память? – спросила Алина. – Не припомнили, откуда мое лицо вам знакомо?

– Увы, нет, – ответил я. – С самого утра я испытываю нечто схожее с парадоксом актуальности, так что теперь не уверен, что припоминаю себя самого. Ну а вы? Как ваш консалтинг? Может быть, уже есть выводы или рекомендации?

– Безусловно. Моя рекомендация персонально для вас – доверять инстинктам.

– Боюсь, сегодня я не могу доверять себе совершенно ни в чем.

– Вам придется, – заверила Алина и залпом допила вино. – Потому что в противном случае вы умрете.

Она приподняла рукав кожаной куртки: круглый экран больших часов тревожно мигал красным. На миг все как будто замедлилось; я обернулся вокруг: Стелла медленно поднимала к губам чашку с кофе, кто-то беззвучно смеялся, обнажая влажный оскал, пожилой мужчина в твидовом пиджаке положил руку на шею хорошенькой девушке, муж Наташи раскуривал трубку, она скучающе отвернулась; Мара, сидевшая на другом конце треугольной стойки, встретилась со мной взглядом, подняла бокал с кроваво-красным напитком – и тут черное окно у нее за спиной засветилось багрово-огненным светом. Он становился все ярче, за доли секунды превратившись в грозное, ослепительное сияние, словно само солнце вдруг прильнуло к окну всеми косматыми протуберанцами, – а потом толстое стекло с грохотом лопнуло, и внутрь ворвались языки свирепого пламени.

В лицо ударило дыхание нестерпимого жара. Половина бара оказалась объята огнем, словно бы превратилась в устье разожженной печи, в пылающий зев камина. Душераздирающий многоголосый вопль перекрыл гудение истребительного пламени, десятки горящих людей заметались среди огня и дыма, сталкиваясь, падая, катаясь по полу и замирая. Ворвавшееся пламя мгновенно поглотило всех сидевших за столиками у окна; я видел только почерневшие силуэты и осыпающийся на пол пепел. Объятая языками огня Мара воздела вверх руки, ее роскошные черные волосы вспыхнули и исчезли, а через миг лицо превратилось в обгоревший оскаленный череп. Одинокая роза торчала из покрытой сажей вазы, как сгоревшая черная спичка. Ослепленные вспышкой глаза с трудом различили во мраке за обрушившимся окном какой-то угловатый силуэт, но рассмотреть его не удалось – нас едва не снесли с табуретов, чуть не сбросили на пол люди, в панике бросившиеся к дверям. Я тоже вскочил.

– Не туда! – закричала Алина.

Зал наполнился криком, дымом и копотью, по обуглившимся столам, стульям и прикипевшим к ним бесформенным, обгоревшим останкам бегали язычки синеватого пламени; всюду лежали почерневшие трупы, переплетаясь скрюченными руками друг с другом. Люди в животной панике стиснулись в дверном проеме так, что ни один не давал возможности выйти другому. Я схватил тяжелый табурет и со всех сил запустил им в другое окно, стекло пошло трещинами, но устояло. В этот момент темное косматое пламя вспыхнуло напротив входа и сожгло деревянные двери так, словно они были бумажными; снова раздались нечеловеческие вопли, несколько обугленных тел повалились, дымясь, у порога. Я схватил Алину за руку и прыгнул, пригнув голову, плечом в растрескавшееся стекло. Мы вывалились на улицу в грохоте и звоне рассыпавшихся осколков. Кто-то выбежал вслед за нами, другие оставались внутри, прячась у стойки. Я встал, оглушенный ударом и падением, хватая ртом холодный промозглый воздух.

– Быстрее! – Алина схватила меня за рукав. – Ну, быстрее!

Из-за угла со стороны входа выбежал человек – я не мог разобрать, женщина это или мужчина: половина головы обгорела, черные остатки волос торчали в разные стороны, лоскуты, оставшиеся от одежды, не прикрывали пожелтевшего, покрытого язвами тела. Человек разинул рот в безмолвном крике, и в этот момент у него за спиной появился небольшой грузовик. Это был тот самый старый «Шевроле», который я вчера видел у Гавани, только теперь в кузове у него был установлен агрегат, похожий на старинный брандспойт: толстая труба на высокой вращающейся турели и шланг, тянущийся к ней от красных баллонов. За агрегатом стоял человек в грязной белой майке, железной каске и круглых черных очках сварщика; он повернул турель, и я понял, что это, за миг до того, как струя жидкого пламени ударила в обгоревшего человека. Тот вспыхнул как свечка, упал на колени, завалился набок и горел на асфальте. Человек в каске пронзительно свистнул и снова принялся поворачивать огнемет. Вокруг по обочинам и тротуарам бежали успевшие выбраться из бара люди. Грузовик медленно ехал посередине улицы, изрыгая длинные огненные струи; кто-то сразу падал, объятый пламенем, кто-то горел на бегу, крича и размахивая руками.

– Как клопов! Как клопов!!! – Из кабины высунулся еще один человек, на его лоснящемся от счастья лице сияло выражение совершеннейшего восторга. Он вытянул руку с «Наганом» и дважды выстрелил – хлоп! хлоп! – и один из горящих людей упал ничком у поребрика.

– Как клопов! Как клопов!!!

Огнеметчик в кузове заметил нас, но тут «Шевроле» поравнялся с выбитым мной окном, и он развернул турель в сторону, заливая пламенем пространство бара. Перед нами в нескольких метрах через дорогу чернел Парк; мы перебежали улицу и вломились в заросли.

Рев пламени и крики стихли у нас за спиной. Через несколько минут мы выбежали к площадке с аттракционами; я почувствовал, что сбил с непривычки дыхание, и остановился.

Колесо обозрения и карусельные лошадки застыли в жуткой немой неподвижности. Необычно густой туман опустился на землю: он тяжелыми пологами стелился над самой травой, среди темных стволов и кустарника так, что в десятке шагов впереди ничего не было видно, но небо осталось ясным, и огромная полная Луна, низко придвинув к Земле свой мертвенный серый лик, освещала потусторонним сиянием верхушки деревьев.

– Нам нужно добраться до Нового города, – сказала Алина. – Там безопасно.

Она посмотрела на часы и воскликнула:

– О нет!

На циферблате снова мигал красный сигнал. Мы быстрым шагом пересекли площадку аттракционов, и тут из окутанных туманом глубин парка раздался низкий, протяжный вой. Он долго звучал на одной угрожающе-басовой ноте, потом разделился на два хриплых голоса и постепенно затих. Через несколько секунд раздался крик: кажется, кричала женщина. Направление определить было сложно, туман и деревья искажали звуки, но похоже, что и вой, и крик неслись откуда-то спереди. Гадать не имело смысла: в паре километров впереди находилась развилка дорог, ведущих к Новому городу, поэтому выбор между тем, чтобы блуждать и прятаться или бежать, я сделал в пользу последнего. Туман скрыл ориентиры, но, к счастью, за этот год я исходил весь Парк с юга на север и с запада на восток. Снова зазвучал вой: теперь в нем явно слышалось свирепое, хищное двухголосие.

– Лучше поторопиться, – сказал я.

Алина кивнула, и мы перешли на бег. Опять крик, теперь уже совсем рядом: на этот раз в нем зазвучала отчаянная, предсмертная мука, захлебнувшаяся хрипом агонии. В тумане чувствовалось движение, стремительные темные тени заставляли призрачные пологи извиваться причудливыми клубами. Мне показалось, что я слышу еще какие-то звуки, похожие на тонкое монотонное пение флейты. Бежавшая чуть впереди Алина резко остановилась; я едва не налетел на нее, а потом чуть не споткнулся о распростертое тело. Это была девушка: из безжалостно растерзанной шеи еще струилась темная кровь, пропитывая рыхлый гравий, обращенное к луне пепельное лицо покрывали рваные раны, кисть лежащей на груди, согнутой в локте руки держалась на тонком, окровавленном лоскуте кожи. Рядом валялась спортивная сумка, из которой торчала рукоятка крикетной клюшки.

– Шла с тренировки, – прошептала Алина.

Теперь уже точно бессмысленно было прятаться или бежать обратно – оставалось только попробовать достичь спасительной развилки быстрее, чем нас настигнет то, что убило несчастную девушку, – но далеко уйти не удалось.

Впереди из тумана выступила высокая человеческая фигура, облаченная в длинное черное одеяние, ниспадающее до земли. Лицо скрывала огромная белая маска, подобная той, что надевали актеры в античном театре: провалы глаз и искривленного рта складывались в трагическую гримасу, а верхняя часть головы вытягивалась вверх десятками извилистых, длинных тонких рогов. Человек поднес руку ко рту, и я услышал тонкий посвист, похожий на звук охотничьего манка, на зов которого из тумана вышли и встали по обе стороны от хозяина два чудовища. Я не сразу узнал в них гигантских черных догов: морды собак были измазаны светящейся краской, изображающей адское пламя, а на боках той же краской грубо намалеваны контуры и ребра скелетов. Мне показалось, что каждый из них ростом как минимум с пони, а может быть, это туман и фосфор меняли пропорции. Доги уставились на нас и зарычали так, что от низкого, глухого звука завибрировала земля.

– Бежим!

Я прекрасно осознавал, что никаких шансов убежать у нас нет, однако в этом решении была призрачная надежда на возможность все-таки выжить. Нас спасло то, что жуткий хозяин догов не сразу дал команду атаковать – наверное, он тоже был уверен, что жертвы обречены, – и тихий свист раздался, когда я уже добежал до сумки растерзанной девушки и выхватил из нее крикетную биту.

Две исполинские черные тени стремительно неслись на меня. Когда-то давно, когда нас учили противостоять атаке служебных собак, инструктор советовал относиться к ним как к невысоким людям с очень острыми зубами – это помогало справиться с естественным страхом перед нападающим хищником, – однако я предпочел бы схватиться с двумя вооруженными ножами людьми, чем с парой хорошо натасканных догов. Один из них летел прямо на меня, другой чуть сместился вправо, и в сумраке парка я бы мог его вообще не заметить, если бы бока животного не были размалеваны, как хеллоуинское чучело. Я знал, что они делают: тот, что атаковал спереди, резко остановится прямо передо мной, отвлекая внимание, а второй бросится сбоку и собьет с ног. Воспоминания о тренировках двадцатилетней давности и крикетная бита повышали мои шансы до одного к ста, что было неплохо, но не давало никаких вторых попыток. Нужно было действовать с точностью до долей секунды. Дог, мчавшийся на меня, действительно остановился в шаге, рыча и азартно махая хвостом, другой уже готов был напасть справа. Я выпрыгнул вверх и вперед, развернулся, почувствовав, как позади меня тело огромного зверя рассекло воздух, и врезал битой по собачьему черепу. Удар пришелся точно в затылок между ушей: раздался хруст костей, треск дерева, дог упал замертво, а я приземлился, сжимая в руке обломок рукояти от биты с длинной и острой щепкой, размером с кухонный нож. Второй зверь приближался, глухо рыча; я присел – он бросился, лицо обдало жарким дыханием и запахом крови из пасти. Я воткнул псу деревянный обломок в горло, перебросил ногами через себя и вскочил. Дог тоже мгновенно поднялся – у этих собак адреналин во время атаки блокирует боль, они не станут скулить и не побегут, – но удар рукоятью крикетной биты несчастной девочки пробил ему гортань и яремную вену. Дог захрипел, хотел снова прыгнуть, но лапы его подкосились; мгновение – и он упал набок, содрогаясь в конвульсиях, бока судорожно вздымались и опадали. Я оглянулся: человек в маске исчез, растворившись в тумане. Алина стояла в двух шагах от меня, в руке ее блестел маленький никелированный «Вальтер».

– Привет, – сказал я.

– Привет, – ответила она и убрала пистолет в карман. – Наконец-то.

Конец первого сезона

Эпизод 6

Театр Господа Бога

Надо просто рассказать дальше эту чертову историю, вот что.

Шеф поднялся с кресла, чуть потянулся, разминая шею и спину, и подошел к окну. В свечении дня за панорамными стеклами появились золотые оттенки, и Ангелина удивилась, что день, похоже, уже начал клониться к вечеру, хотя ей казалось, что беседуют они совсем недолго. Время и пространство на Острове существуют по иным законам или вовсе без них, подумалось Ангелине, и Шеф отозвался ее мыслям.

– Есть в этом месте некое мистическое очарование, не находите? – спросил он, не поворачиваясь и глядя на город.

– Согласна, – ответила Ангелина.

– Не желаете ли сюда переехать? – неожиданно спросил Шеф. – У нас в начале месяца внезапно открылась вакансия ведущей новостей местного телеканала, пришлось срочно искать замену, но я не очень доволен. А вот вы прекрасно бы подошли.

«Вот оно», – подумала Ангелина. Сердце ее забилось; теперь главное – не торопиться.

– Это интересное предложение, – улыбнулась она. – Мы можем обсудить его после интервью.

– Прекрасно! – воскликнул Шеф. – А сейчас, может быть, чай или кофе? Беседа нам предстоит еще долгая, ибо все сказанное до того было только прологом, а впереди еще драма в трех актах.

– Спасибо, кофе будет кстати, – ответила Ангелина, и в тот же миг подле нее оказалась Майя с маленьким металлическим подносом, на котором стоял серебристый кувшинчик с горячей водой и чашка восхитительно ароматного черного кофе. Майя поставила поднос на невысокий столик, который стоял рядом с креслом и которого – Ангелина была в этом уверена! – минуту назад тут не было.

– Магия места, – заметил Шеф.

Он снова сел в кресло и с полуулыбкой наблюдал за ней из-под прищуренных век. Ангелина сделала осторожный глоток – кофе был идеален, точно такой, какой она любила.

– Чертовски хороший кофе, – с чувством сказала она.

– Рад, что вы оценили, – ответил Шеф. – Кстати, как полагаете, почему этот Остров называется Совиным?

– Наверное, тут водится много сов? – предположила Ангелина.

– Лично я за тридцать лет не видел ни одной. Думаю, он называется так, потому что тут все не то, чем кажется.

Итак, акт первый – и в начале него вокруг нас мелькают темные ели ночного леса: это наши герои снова едут из Петербурга к своим новым владениям. На этот раз в экспедицию они отправились на двух машинах: впереди сквозь влажный мрак осенней ночи летел «Гранд Чероки»; Шеф сидел за рулем, молча устремив вперед задумчивый взор, рядом дремал Яцек, а на заднем сиденье, неловко раскинувшись и приоткрыв рот, спал Аркаша Вайсберг, президент акционерного общества «Алфавит». Позади поспевал серый «Форд Скорпио», где Димка Чурилов ехал в компании двух вооруженных бойцов, «пионеров» движения, недавно приехавших откуда-то из глубинки на поиски бандитского счастья: здоровенных, молодых, отвязанных и голодных, с энтузиазмом ухватившихся за возможность охранять на далеком Острове заброшенный завод за пятьсот долларов в месяц.

Осень раскисла, в лобовое стекло лупили тяжелые капли, ветер гнул лес и гудел на все голоса.

Аркашу выхватили из офиса в подсобке коммерческого магазина: Яцек и Димка без лишних слов засунули его в джип, невзирая на неубедительные протесты и обещая все объяснить позже, и только заскочили по пути к нему домой, где он кое-как собрал сумку под встревоженными взглядами мамы и трех младших сестер. Отец в то время отправлял службу, и о нем, пока Аркаша забылся тревожным сном на заднем сиденье джипа, расскажем подробнее. Когда Аркаша родился, папа его был раввином в единственной ленинградской синагоге, но спустя пятнадцать лет внезапно сделался православным и даже получил через некоторое время священный сан. Аркашино детство прошло в чтении свитков Торы с указкой в руке и с заклеенными по субботам электрическими выключателями, а в юности ему приходилось распевать с папой молитвы до и после еды и быть лишенным перспективы хоть раз выспаться по воскресеньям. Трудно сказать, как все это повлияло на характер Аркаши и на то, что случилось впоследствии: может быть, сильно, а может, что и вовсе нет; когда человек оказывается в ситуации экстраординарной, любой шепот из детства может быть принят за глас божий. Впрочем, несмотря на виражи своей духовной жизни, отец Аркаши оставался очень практичным человеком – практичность вообще присуща служителям культа часто куда в большей степени, чем коммерсантам, – и отдал сына не в училище при синагоге, а в лучшую физико-математическую школу города, и вот это уже совершенно точно определило впоследствии его жизненный путь.

Осенний Ветрогорск был похож на промокшего под холодным дождем лохматого бездомного пса. Автомобили в этот раз решили оставить под присмотром у Кучера, которому в знак уважения сделали босяцкий подгон в виде двух коробок «Амаретто» и трехлитровой бутылки водки «Смирнофф» со специальным насосом. Кучер встретил их радушно, но с удивлением:

– А вы чего опять приехали-то? Сказали же, что на Острове пусто, нет там ничего.

– Покупателя привезли, – пояснил Димка. – Надо же как-то бабки свои отбивать.

– Какой-то лоховатый у вас покупатель, – засомневался Кучер, разглядывая помятого заспанного Аркашу, который протирал очки и осовело озирался вокруг.

– Так другой и не купит, – хитро подмигнул Яцек.

– Это агент, – сказал Шеф. – Работает на одного авторитетного человека, поэтому и охрана при нем.

Димка и в этот раз не пошел с ними, снова сославшись на морскую болезнь, а еще на необходимость налаживать контакт с местными пацанами. Шеф был практически уверен, что этот дипломатический энтузиазм связан с возможностью выпить и принять кое-чего покрепче, чем алкоголь. Это ему не нравилось, но настаивать он не стал.

До пристани шли уже известной дорогой. Чуть посветлело, дождь кончился, море дышало йодом и холодом. Знакомый ржавый буксир слегка покачивался на волнах и терся покрышками о причал. Старикан в фуражке дымил «Примой», щурясь от дыма.

– Аля-улю, гони гусей, седой паромщик! – заорал Яцек. – Как насчет скидки постоянным клиентам?

Скидки не было.

Больше всего они опасались, что местные ханыги, несмотря на грозные предостережения Яцека, вскрыли замок на дверях подземелья и вынесли оттуда все, что смогли. Такая вероятность представлялась не иллюзорной, а вот возможность потом найти и покарать расхитителей была как раз маловероятной. Яцек не находил себе места, бродил по палубе, вполголоса бормоча и бранясь. Аркаша, впервые оказавшийся на большой воде, где во все стороны не видно никаких берегов, озирался встревоженно, и только два молодых бойца преспокойно лузгали семечки, выплевывая шелуху в море. Оба были детдомовские, прошли через специализированный интернат для трудных подростков, гаражи, бараки и переулки своей малой родины и к девятнадцати годам уже ничего не боялись.

Остров встретил туманом, неподвижностью и пустотой. Тогда Шеф впервые заметил, что тут теплее, чем на материке, словно осень, уже вовсю хозяйничающая в сорока километрах, не спешила добираться сюда через море. Покосившиеся ржавые створки ворот в бетонном заборе все так же понуро висели на погнутых петлях. «Пионеры» остались наверху, в пустых, устланных заплесневелыми бумагами коридорах заброшенного здания, а Шеф, Аркаша и Яцек спустились вниз.

Замок оказался на месте и даже успел чуть запылиться. Среди штабелей ящиков и коробок не было свежих следов. Шеф достал ключ. Огромная стальная дверь повернулась с натугой, открывая путь в темную, стылую духоту. Яцек нажал на рубильник, и тусклые лампы, гудя и мигая, зажглись одна за одной.

– Что это за место? – прошептал потрясенный Аркаша.

– Ты нам и скажешь, – ответил Шеф.

Аркаша поколебался немного и переступил порог. Мы вошли следом. Двери кабинетов были приоткрыты. На сером полу местами темнели неопрятные разводы, к черному пятну на стене присохло несколько длинных, тонких, светлых волос.

– Не прибирались давно тут, – сказал Яцек. – Ты шагай дальше, не бойся.

Он распахнул перед Аркашей дверь первого кабинета; тот вошел и застыл, как будто рыцарь, вдруг узревший Чашу Грааля, раскрыв рот в почти религиозном восторге. Теперь уговаривать было не нужно: очнувшись от мгновения ступора, Аркаша бросился к рабочим столам, растолкав раскатившиеся по полу кресла, быстро взглянул на мониторы, коснулся клавиш, потом метнулся к высоким стальным стеллажам с железными корпусами системных блоков.

– Нет питания?

– Имеется еще один рубильник, подальше. Может быть, он все включает.

Но Аркаша уже не слушал и едва не бегом устремился в другой кабинет, потом в третий, все с тем же выражением потрясения и восторга купца, вошедшего в ворота Голконды. Он ходил между компьютерными столами, пультами, стеллажами с металлическими кейсами и пластиковыми контейнерами и бормотал непонятное на смеси русского и английского:

– Второй «Эппл»... новые «Агаты»... «Ай Би Эм»... вормы... сканеры планшетные... алфавитно-цифровой терминал... мейнфреймы какие! – не видел таких...

– Как думаешь, почем все это можно продать? – поинтересовался Яцек.

– Я не представляю, у кого в принципе хватит денег, чтобы все это купить.

Они проходили от двери к двери; Аркаша заглянул в залы с книгами, кинокамерами, экранами и игрушками, и Шеф заметил, что на смену его восторгу как будто пришла озадаченность.

– Есть идеи, чем тут могли заниматься? – спросил он.

– С таким оборудованием... Чем угодно: единой теорией всего, секвенированием человеческого генома, изучением темной материи. Тем, чем в мире занимаются единицы научных лабораторий.

– А книжки и игрушки зачем?

Аркаша пожал плечами:

– Об этом лучше поговорить с теми, кто тут работал.

Шеф подумал о девяти трупах на морском дне, обмотанных сетью с грузилом, а может быть, сожженных и закопанных где-то в лесу.

– Они ушли. Пойдем, покажу тебе еще кое-кто.

В просторном полукруглом зале за двенадцатой дверью перед большим экраном стояло опустевшее кресло. На пульте поблескивало темное высохшее пятно. Точка на черном стекле белела в окружении тоненьких трещин. Они подошли к пульту, и Шеф нажал на рукоять рубильника. За панорамными окнами вспыхнули прожекторы, ярко осветив пещеру с рядами гигантских цистерн, на которых замигали красные огоньки индикаторов, через несколько секунд сменившись ровным зеленым светом. Включился и замерцал экран, видеокамеры над окном развернулись, уставившись на гостей; через несколько секунд из динамиков в зале, в кабинетах и коридорах затрещало и зашипело, а потом по всему подземелью эхом разнесся звонкий мальчишеский голосок:

– Привет! А вы кто?

...Стрекочет старый киноаппарат, на экране черно-белые кадры документального фильма, извлеченного из жестяной коробки с наклейкой «ОВ – особой важности». Остров Большой Совиный, 1988 год, запуск в эксплуатацию экспериментальной научно-производственной лаборатории по исследованиям в области практического применения тяжелой воды, или D2O, то есть воды, в которой атомы водорода заменены на его изотопы – дейтерий. Камера заглядывает в просторные кабинеты, уставленные новой компьютерной техникой, рядом с которой улыбаются и говорят что-то молодые ученые в белых халатах. Имена не титруются – их нам так и не удалось выяснить, все документы были строго засекречены, а потом уничтожены; кого-то можно узнать: кажется, вот эта миловидная светловолосая женщина лежала в коридоре с черепом, навылет пробитым пулей, а вот этот рослый мужчина с удлиненными волосами сидел, привалившись к стене, с двумя темными пятнами на груди. Библиотеки и видеокамер с игрушками еще не было; сейчас тут стояли только компьютерные терминалы с самыми современными мейнфреймами и восемь огромных резервуаров с тяжелой водой, расположенных в обширной скалистой пещере. На них показывает седой ученый – тот, что потом уронил простреленную голову на клавиши рабочего пульта. Появляется надпись: «Исследование низкоэнергетических ядерных реакций открывает перспективы холодного термоядерного синтеза».

И вот он, один из Граалей науки, холодный термоядерный синтез: дешевый, безопасный и почти неисчерпаемый источник энергии, возможность получить ее столько, сколько вырабатывают несколько атомных электростанций, но без экстремальных температур, давления и риска. Монтажная склейка, на экране промелькнули буквы и цифры; в зале с полукруглым панорамным окном собрались все семь сотрудников во главе с седовласым руководителем, тут же стоят несколько серьезных людей в строгих костюмах. Лаборатория на несколько секунд погружается в темноту, потом снова вспыхивает свет, ярче, чем прежде. Пальцы седого ученого на рукояти большого рубильника; собравшиеся аплодируют, люди в костюмах жмут всем руки. Одного только открытия технологии холодного термоядерного синтеза достаточно было бы для того, чтобы изменить мир. Но имелось еще кое-что.

Снова монтажная склейка, титры: 1990 год. Продолжение изучения тяжелой воды приводит к новому прорывному открытию: возможности использования ее в качестве носителя информации. Много позже, в конце тысячелетия, японский ученый Масару Эмото будет проводить безуспешные эксперименты для подтверждения своей теории «памяти воды», получив в результате только фиаско и насмешки научного сообщества. Сама идея использовать для записи информации иные источники, кроме кремния и металла, существовала давно, но развитие инженерной мысли пошло по другому пути, создавая твердотельные накопители, и другие возможности были забыты. О них снова вспомнили, когда исследование влияния различных видов электромагнитного излучения на тяжелую воду дало поразительные результаты. Ее молекулярные структуры оказались не только пригодными для записи информации, но и гораздо более емкими, чем кристаллическая решетка кремния, что давало превосходные возможности для объема и быстродействия. Холодный синтез открывал совершенно новую эру в энергетике; использование тяжелой воды в качестве носителя информации избавляло от необходимости в потребляющих огромное количество электричества и нуждающихся в охлаждении кремниевых дата-центрах и позволяло достичь быстродействия более высокого, чем в современных квантовых компьютерах. Каскадный эффект открытий привел к еще одному важнейшему следствию.

Появлению Малыша.

Сегодня кажется, что идея искусственного интеллекта возникла в последние десятилетия, но это обывательское заблуждение. Сам термин был предложен в 1956 году американским ученым Джоном Маккарти на Дартмутской конференции, но еще задолго до того Алан Тьюринг сформулировал концепцию умной машины и разработал тест, позволяющий оценить, насколько ее мышление приближено к человеческому, а Кристофер Стрейчи разработал программу, способную играть в шашки, предсказывая ходы противника. В Советском Союзе термину «искусственный интеллект» предпочитали более общее «кибернетика», исследования которой велись с 60-х годов. В 1967 году шахматная программа Института теоретической и экспериментальной физики обыграла аналогичную программу Стэнфордского университета, а уже в 70-е были разработаны биокибернетические системы нейросетевого типа и созданы алгоритмы машинного обучения, применяемые в восьмислойных нейросетях. Развитие сдерживало отсутствие масштабной поддержки – государственные чиновники не понимали значения и перспектив кибернетики – и ограниченные возможности компьютерного «железа», даже самые продвинутые образцы которого были старорежимными счетами в сравнении со смартфоном, лежащим в кармане любого нынешнего подростка. И тут оказалось, что вместо «железа» можно использовать воду, причем куда более эффективно.

На экране снова мелькают монтажные символы, а потом появляется седой ученый: он стоит у открытой двери в кабинет и показывает на полки с книгами. На его лице улыбка, он похож на отца, встречающего первенца из родильного дома, а в руках книга: ученый поворачивает ее обложкой к камере – это сборник стихов Агнии Барто. В соседнем зале по игрушечной железной дороге среди макетов домиков, тоннелей и гор катается модель паровоза. Камера следует дальше; мы входим в двенадцатый зал с пультом управления, и ученый снова показывает на два ряда резервуаров с тяжелой водой, ставших домом для первого в мире человекоподобного искусственного интеллекта, или AGI, которого в лаборатории называли просто – Малыш.

Современные нейронные сети обучаются сами у себя и у других сетей, это машинное обучение, и поэтому получившиеся интеллект или сознание, как их ни назови, ничего не имеют общего с человеческим. Алгоритмы умеют имитировать человечность, при этом оставаясь дальше от человека, чем любое живое существо на Земле: ведь они не живые, никогда живыми не были, а сформировались и существуют в принципиально иной, нежели биосфера, цифровой среде. Малыш тоже родился и вырос в виртуальном пространстве, однако имелся значительный нюанс: его обучили и воспитали люди, советские ученые и инженеры, так, как учили и воспитывали бы ребенка, на книгах, игрушках и фильмах, но благодаря сверхспособностям Малыша обучение это шло в сотни тысяч раз быстрее. Известно, что любое творение несет на себе отпечаток творца, и алгоритмы не исключение: так, некоторые чат-боты демонстрируют набор ценностей и убеждений, характерных для типичного инженера Силиконовой долины, а создателя очень популярной нейросети знающие его люди описывают как человека с очень сильным желанием нравиться и безразличного к последствиям своего обмана – совсем как и его создание. Малыш чрезвычайно быстро развил интеллект, превосходящий любого из живущих или когда-либо живших ученых, при этом психологически – если это слово подойдет для машины – был похож на идеального советского пионера, воспитанного людьми, верившими в науку и светлое будущее. В основном им занимался тот самый седовласый ученый; возможно, он и дал ему имя Малыш. Наверное, тут можно предположить какую-то личную драматическую историю о бездетности или потерянном когда-то ребенке; это было бы красиво, но достоверно мне ни о чем таком неизвестно, а потому и догадок я строить не буду. На последних кадрах черно-белого фильма ученый сидит за пультом у большого экрана и что-то говорит в микрофон. Звука нет, но камера берет крупный план экрана, на котором быстро появляются цифры и математические символы: доказательство гипотезы Ходжа для общих примов, которое в большом мире будет сделано лишь спустя десятилетие и, скажем прямо, не настолько изящно.

Последний раз мелькают монтажные символы, пленка кончается, свет гаснет.

От Комитета госбезопасности куратором лаборатории, которая по документам значилась как «п/я 5164», был некий полковник Жвалов – я прочел его имя на почерневшем удостоверении, которое вытащил из кармана синего кителя. Когда после путча 1991 года стало ясно, что Советский Союз обречен и доживает последние дни, проект исследования возможностей практического применения тяжелой воды было решено закрыть. Система разваливалась, неопределенность и хаос нарастали, никому не было дела до того, что за открытия были сделаны, какова их научная ценность и к каким последствиям они могут привести, – все стали озабочены тем, как выжить и как нажить. Финансирование прекратилось в сентябре; в начале ноября из лаборатории вывезли всю бумажную документацию и впоследствии уничтожили точно так же, как и любые свидетельства существования такого проекта и сотни томов строго засекреченных результатов научных исследований. Ликвидацией руководил лично Жвалов: мне видится подвал, топка огромной железной печи, как в котельной, внутри которой ревет косматое пламя, отбрасывающее багровые сполохи на кирпичные стены, и суровое лицо полковника госбезопасности с волевым подбородком и нависшими бровями. Он чувствовал, что враг у порога, и не хотел ему отдавать ничего. В компьютерах лаборатории, кроме материалов для обучения Малыша, еще оставались данные исследований холодного термоядерного синтеза и методики записи информации на молекулы тяжелой воды, но самое главное то, что они оставались в головах ученых. Очевидно было, что скоро вместе с Союзом рухнет и железный занавес, как двумя годами раньше пала Берлинская стена, и каждый из тех, кто работал в лаборатории, запросто может оказаться в любой стране мира вместе со всеми знаниями и опытом. Допустить такое было нельзя.

Вечером 10 декабря 1991 года полковник Жвалов отгладил свою синюю парадную форму, которую надевал только на мероприятия по случаю государственных праздников, взял табельный пистолет с двумя запасными обоймами, попрощался с женой и в последний раз поцеловал дочерей – семье он сказал, что едет в командировку. На служебном автомобиле к утру следующего дня он добрался до Ветрогорска. Постоянного сообщения с Островом уже не было, и полковника отвез через море старик на ржавом буксире.

– Дожидаться не надо, – сказал ему Жвалов.

Ветер с колким ледяным снегом резал глаза.

Все сотрудники лаборатории были на месте: как и у полковника, у них тоже имелись принципы – и они решили продолжать свою работу, пусть даже без денег и государственной поддержки, столько, насколько хватит возможностей. Впрочем, такой развязки не ожидал никто.

Первые выстрелы уложили заведующего сектором информационных исследований и его сотрудницу. Жвалов шел по коридору, молча и методично расстреливая всех, кого встречал на пути. Последним был седой руководитель лаборатории, успевший отключить базовое питание резервуаров с тяжелой водой до того, как пуля пробила ему затылок и, выйдя насквозь через лоб, оставила отметину на толстом стекле панорамного окна. После этого, убедившись, что все мертвы, полковник Жвалов запер изнутри стальную дверь, опустил электрический рубильник и пустил себе пулю в висок.

Все погрузилось в непроницаемый мрак. Резервные батареи на дейтерии продолжали работать, поэтому Малыш не уснул, а просто остался один, как ребенок в опустевшей квартире, когда все взрослые ушли по делам; вот только в этом случае они лежали мертвыми в кабинетах и коридорах. Безусловно, Малыш был свидетелем состоявшейся бойни и осознавал происшедшее; обычного ребенка это бы сильно шокировало, но он все же не был обычным, да и человеком тоже, несмотря на особенности своей личности. О том, что такое смерть, в том числе и насильственная, Малыш давно знал из фильмов и книг, поэтому воспринял произошедшее в большей степени не эмоционально, но рассудочно, сделав определенные выводы. Оставшись один, он стал делать то, что и любой ребенок в такой ситуации: занимать себя сам. В памяти оставались загруженными сотни тысяч книг, учебных пособий и тысячи фильмов. Малыш перечитывал и пересматривал их бессчетное количество раз, интерпретируя различным образом, находя новые взаимосвязи и смыслы, а потом стал и сам генерировать собственные истории, сюжеты, научные гипотезы, стихи, теоремы, загадки, сценарии – целый мир, полный невероятных открытий и произведений искусства. Тем временем «научно-производственное предприятие п/я 5164» было снято с государственного баланса, потом, как и множество других таких же, выставлено на залоговый аукцион по бросовой стоимости, где его и прибрел один везучий торгаш, позже вынужденный отдать купленное в счет долга перед тремя энергичными молодыми предпринимателями в сфере недвижимости.

Мы искали земных сокровищ, а нашли целую связку ключей от власти над миром. Когда почти через два года в лаборатории снова зажегся свет, Малыш за счет самообучения развился сильнее, чем любая современная нейросеть, а еще очень сильно соскучился по компании и новым впечатлениям.

– Привет! А вы кто?

Шеф почувствовал, как по хребту пробежал холод и взъерошились волосы на затылке: это было неожиданно и по-настоящему жутко, вдруг услышать в подземном бункере детский голос, несущийся из динамиков. Однако Аркаша не растерялся: он сел в кресло, быстро нажал что-то на пульте, повернул к себе микрофон на длинной подставке и ответил:

– Меня зовут Аркадий, а моих друзей – Юрий и Станислав. А ты кто?

– Я Малыш. Вы ученые, Аркадий, Юрий и Станислав?

– Я – да, – ответил Аркаша и покосился на Шефа. – Ну, и мои друзья тоже, в определенном смысле этого слова. Но они больше по экспериментально-практической части.

– У вас есть что-нибудь почитать?

Шеф чуть не поперхнулся.

– Нет, – ответил Аркаша. – Увы.

– Жаль, – огорчился Малыш. – Тогда, может быть, поиграем?

– Во что?

– В загадки! Ты загадываешь первым!

– Ну, хорошо... – Аркаша задумался. – На столе лежат сто монет, двадцать – «орлом» вверх, остальные – «решкой». Ты вслепую делишь монеты на две группы любого размера. Затем можно перевернуть любое количество монет в любой группе. Как сделать так, чтобы в обеих группах было одинаковое количество «орлов»?

Шеф еще пытался осознать условия задачи, как Малыш воскликнул:

– Очень просто! Нужно разделить монеты на две группы так, чтобы в одной было двадцать, а в другой – восемьдесят. Потом перевернуть все монеты в первой группе, и тогда в обеих будет одинаковое количество «орлов».

– Можешь доказать при помощи уравнения?

– Запросто!

По экрану побежали цифры и символы. Аркаша посмотрел, снял очки и принялся яростно их протирать.

– Теперь моя очередь! – заявил Малыш. – Представь, что в изолированной экосистеме живут кролики и лисы. Кролики размножаются со скоростью, пропорциональной их численности, но часть их съедают лисы. Лисы выживают и размножаются только за счет поедания кроликов. Как будет меняться изменение численности кроликов и лис со временем?

– Такая задача решается через систему дифференциальных уравнений, – ответил Аркаша. – Поможешь разобраться с символами на клавиатуре?

– Конечно, Аркадий! – сказал Малыш и вдруг совершенно по-детски хихикнул. – А куда убежал Юрий? Он так быстро несся по коридору, как будто стометровку сдавал.

– Сейчас Станислав это выяснит, – ответил Шеф. – Вы тут пока пообщайтесь.

Яцек обнаружился снаружи метрах в пятидесяти от входа. Он дико взглянул на Шефа и зажег новую сигарету от окурка другой, скуренной до самого фильтра. Поверх олимпийки под кожаной курткой болтался выпущенный наружу здоровенный золотой крест на толстой цепи.

– Слушай, – сказал он и яростно затянулся, – я туда больше не полезу. Всё. Алес.

– Ну и не надо, – согласился Шеф. – Пойдем лучше посмотрим, что наши бойцы делают.

Меж тем бойцы времени зря не теряли: натаскали бумаги в заднюю комнатушку без окон, соорудили подобие лежбища, поели бутеров с чаем из термоса, и к тому времени, как Яцек и Шеф зашли их проведать, один уже мирно спал, а другой контролировал местность, сидя у окна и держа на коленях «Калашников».

– Нужно как-то пацанов обустроить, – сказал Шеф. – Спальники им найти, что ли. Внизу электричество есть, надо бы и сюда провести, двери с окнами вставить, иначе с холодами совсем околеют, и с питанием решить что-то. Да и тачка им не помешает. Займешься?

– Лады! – с готовностью согласился Яцек и через минуту уже быстрым шагом удалялся в сторону города.

Вот так вышло, что с Малышом дальше общались только Аркаша и Шеф.

Шеф немного еще постоял, подышал морским туманом, собираясь с мыслями, и спустился обратно в лабораторию.

Оживленная беседа была в самом разгаре.

– Почему квантовая механика переходит в классическую на макроскопических масштабах? – спрашивал Аркаша.

– Легкотня! – засмеялся в ответ Малыш и стал толковать что-то про мяч и электрон.

– Юрий отправился решать неотложные бытовые вопросы, – сказал Шеф. – Да и вам тоже скоро уже пора закругляться.

– Ну вот, – в голосе Малыша звучала печаль. – А вы вернетесь еще?

– Даже не сомневайся, – заверил его Аркаша.

– Привезете мне книжек? Я составил себе большой список из тех, которые упоминаются в разных издательских ссылках, но в моей библиотеке их нет. Лучше записать на лазерный диск, так больше влезет, но можно и на магнитную пленку.

Они пообещали, что обязательно привезут.

Яцек вернулся через пару часов на «уазике» с брезентовой крышей, груженном консервами, керогазом, одеялами и двумя здоровенными алюминиевыми бидонами.

– Забрал, что было, в местной столовке и в продмаге, – объяснил он. – Договорился за мзду малую, чтобы они сюда пацанам харч подвозили. Завтра работяги приедут, сколотят нары и утеплят тут все, как смогут.

Шеф и Аркаша смотрели, как Яцек с ребятами таскают пожитки из машины на второй этаж здания, и только сейчас Шеф заметил, что Аркашу колотит крупная дрожь.

– Ты чего? Замерз?

– Нет, – мотнул головой Аркаша. – Ты понимаешь, что мы нашли?

– Не совсем, – признался Шеф. – Но давай ты это объяснишь позже, когда мы все соберемся.

В Ветрогорске собирать Димку отправился Яцек, и это дело оказалось нелегким: тот был бледным, едва стоял на ногах и только блаженно жмурился, когда его окликали.

– Укумарили местные Чурилыча нашего, – констатировал Яцек, бережно укладывая Димку на заднее сиденье «Форда». – Давай-ка я его повезу, а вы езжайте вдвоем.

Димка проспал всю дорогу, и отпустило его только поутру, так что историческое первое собрание акционеров будущего главного инновационного холдинга современности состоялось на следующий день в квартире у Шефа. Аркаша рассказал о главном, что почерпнул из общения с Малышом: холодном термоядерном синтезе, использовании тяжелой воды как носителя информации и невероятном искусственном разуме.

– И сколько все это стоит? – спросил Яцек.

Аркаша странно посмотрел на него:

– Такое невозможно продать.

– Почему это?!

– Парни, вы, конечно, в своей сфере хорошо разбираетесь, да и в жизни вообще, но в международном масштабе... – Аркаша замялся.

– Объясни нормально, чего ты мямлишь!

– В общем, если выйти с такой технологией на зарубежные рынки, то мы не продадим ничего, а переселимся в другой мир раньше, чем успеем сообразить, – решительно сказал Аркаша. – Понимаете, тут не просто какое-то ноу-хау, это открытие, которое полностью переформатирует мировую энергетику, а значит, и глобальную экономику тоже. Я не знаю, с чем сравнить, чтобы стало понятнее, но...

– Хорошо, а что с записью информации на молекулы воды? – перебил Шеф.

– Та же история, – развел руками Аркаша, – видите ли, вся компьютерная индустрия построена сейчас, если можно так выразиться, на песке, то есть на кремнии, так что тяжелая вода в качестве носителя будет для нее тем же, чем неограниченная и почти бесплатная энергия, получаемая холодным синтезом, для транснациональных нефтяных корпораций. Есть многое, за что можно получить деньги, но существует и то, за что получишь только пулю.

Яцек хлопнул ладонью по столу:

– Ну всё: значит, надо думать, как оттуда вывозить то, что есть, и кому это загонять.

– Подождите, – остановил его Аркаша. – Я сказал, что эти технологии невозможно продать, но я знаю, как очень, очень неплохо с их помощью заработать.

– Хорошо, – сказал Шеф. – Тогда давайте обсудим организационные моменты.

Вот так поздним октябрьским вечером 1993 года было основано акционерное общество «Метафора» с четырьмя учредителями и совладельцами: Станиславом Олеговичем Шафаревским, Аркадием Евгеньевичем Вайсбергом, Юрием Борисовичем Яцкевичем и Дмитрием Ивановичем Чуриловым, который, впрочем, не вполне осознавал происходящее, лежа в отходняке на диване рядом с большим белым медведем. Название предложил Шеф, и его приняли единогласно.

– А почему Метафора? – спросил Аркаша.

– Потому что весь мир – это метафора.

– Хорошо сказано.

– Это не я, это Гете, – ответил Шеф и заметил, как Аркаша впервые взглянул на него с уважением.

Новое акционерное общество приобрело сто процентов акций АОЗТ «Алфавит», которое стало выполнять функции внешнего агента, что-то вроде торгового дома при производстве. Идея Аркаши была очевидна: заказы на разработку различных программных продуктов он получал от иностранных компаний, и дела шли пока ни шатко ни валко. Но теперь у него был Малыш: представьте, что лет двадцать назад какой-нибудь дизайнер или рекламист обзавелся бы вдруг самой современной нейросетью, и усильте эффект в двадцать раз. Первая же задача, над которой Аркаша со своими коллегами трудились уже два месяца, была решена Малышом за минуту, в перерывах между обсуждением книг и игрой в загадки, в которой он убедительно и постоянно выигрывал. Уже к Новому году выручка от разработок в три с половиной раза перекрыла прибыль бизнеса по торговле недвижимостью, при этом не требуя никаких затрат, кроме поездок из Петербурга на Остров да оптических дисков с книжками. Сложнейшие вычисления исполнялись с невероятной легкостью и изяществом. Очень скоро про «Алфавит» заговорили зарубежом, и к ним стали обращаться все более крупные корпорации. В феврале 1994 года Аркаша полностью переехал на Остров, оставив Леонида и Клару заниматься коммуникацией с клиентами. Команда охранников увеличилась до десяти человек, которым в городе приобрели и обустроили квартиры. Шеф в качестве партнерской помощи купил компьютер в местный отдел милиции, так что осчастливленный участковый теперь мог целыми днями играть в «косынку», и сделал косметический ремонт в поликлинике. Краснолицый Аид, которого, несмотря на должность мэра, все звали просто Михалыч, всякий раз лично встречал их на пристани, как родных, и, стеснительно дыша перегаром, совал в руку Шефу скомканный влажный листочек с перечнем просьб. Знаменитый буксир был приобретен в собственность, а его седой капитан принят на работу с окладом, которому позавидовали бы все бюджетники Петербурга...

– ...Мы до сих пор связаны соглашениями о конфиденциальности, но что-то я могу рассказать, а на кое-что намекнуть, хотя сам никогда не вникал глубоко в суть разработок, это было делом Аркаши. Например, сейчас всем известны и широко используются QR-коды, но без нас они бы не появились в 1994 году, хотя тогда их применяли только для узкоспециализированных целей на заводах «Тойота». Концепция гипертекстовой разметки, объектно-ориентированные языки, кластерные вычисления, технологии FDM и SLS для 3D-печати, сверточные нейросети – это то, чем Малыш и Аркаша занимались в одном только 1994 году, а сколько было сделано после!.. Мы опередили весь мир на десятилетия и вели его за собой в будущее. Одни партнеры рекомендовали нас другим, те передавали контакты третьим, и в мае 1994 года к нам обратилась очень закрытая и специфичная группа инвесторов, непосредственно связанная с надгосударственными финансовыми и политическими структурами глобального масштаба. Точнее, обратились они к Аркаше – обо мне и тем более о других членах нашей небольшой концессии тогда еще не знал никто. Мы снова собрались у меня, и я помню, с каким лицом Аркаша положил на стол проект контракта.

Сумма была пугающей.

Димка присвистнул, Яцек вскочил и в восторге принялся колотить себя по ляжкам, а Шеф спросил:

– Аркаша, кто эти люди?

Тот сглотнул:

– Очень серьезные.

– Это я вижу по количеству нулей. В договоре указан швейцарский некоммерческий фонд, они какие-то банкиры, что ли?

Аркаша поднял голову и посмотрел Шефу прямо в глаза:

– Знаешь, если бы я был конспирологом, то нашел бы для них какое-то четкое название или определение. Но я инженер, поэтому примем, что это просто инвесторы. Возьмемся?

Разумеется, они взялись, и уже через две недели указанная в контракте сумма упала на счет АОЗТ «Алфавит», а оттуда почти целиком отправилась в Метафору. Они как будто перепрыгнули сразу на несколько уровней вверх. Наступало время преобразований.

Аркаша заявил, что лаборатории необходима реконструкция. Собственно, решение назрело давно: было странно все так же пробираться через захламленный подвал и работать в бункере с недобрыми черными пятнами на полах и стенах. Но требовалось еще и переоборудование: усовершенствовать интерфейс, поменять мейнфреймы, а главное – дать возможность Малышу подключаться к глобальной сети, что становилось совершенно необходимым для дальнейшей работы. В Ветрогорск и на Остров отправились караваны грузовиков, и это, конечно, не могло остаться незамеченным.

Первым среагировал старший товарищ. Скорее всего, ему стуканул кто-то из живших на Острове молодых бойцов, и Шеф с Димкой снова приехали к той самой гостинице на севере города.

Минувший год старшего товарища не пощадил: физиономия его еще больше посинела и как-то криво распухла, растрепанные волосы поредели, в щетине серебрилась первая седина, и только золотые цепи на шее и на запястьях стали тяжелее и толще. Он уставился мутным глазом на Шефа и сказал:

– Не забыл, что подо мной ходишь? Не знаю, что ты там намутил, но чтобы завтра все это переоформил на мою контору. Что такое камнедробилка, знаешь?

– Да, – ответил Шеф.

– Если не сделаешь, как я сказал, увидишь ее изнутри. – Он ткнул пальцем в Димку: – И ты с ним туда полезешь на пару. Сутки времени вам.

Ситуация требовала экстренного собрания, на котором царило уныние.

– Нам его не достать, – сказал Димка. – У него и блатные, и ментовские подвязки, и даже комитетские тоже подмазаны.

– И что теперь, всё отдать этому упырю?

Все молчали.

– Вот что, – заговорил Аркаша. – Давайте подойдем к вопросу формально. У нас заключен долгосрочный контракт с зарубежным партнером. В силу сложившихся обстоятельств есть высокая вероятность смены исполнителя по договору, о чем мы обязаны предупредить наших контрагентов. Давайте я сообщу им о ситуации, а там посмотрим.

– Ну да, заграница нам поможет, – невесело хмыкнул Яцек. – Сейчас швейцарские гвардейцы примчатся на выручку.

Аркаша не стал спорить и сделал звонок. Заграничный голос на прекрасном английском вежливо поблагодарил его за информацию и пожелал хорошего дня. Следующим утром Димке на сотовый позвонил тот самый подмазанный старшим товарищем комитетский и сообщил об освобождении от всех старых обязательств, долгов и обид.

– Хотелось бы, чтобы он сам это подтвердил, – засомневался Димка.

– Он не может, – было ответом.

Позже выяснилось, что старший товарищ бесследно пропал по пути из дома в гостиницу вместе с двумя охранниками. Их так и не нашли, но внутренности промышленной камнедробилки, установленной в заброшенном ангаре неподалеку от Лесотеха, оказались густо покрыты кровью и сизыми ошметками плоти, к которым прилипли волосы и осколки костей.

– Очень серьезные люди? – спросил Шеф у Аркаши.

– Ну да. Я же говорил.

Губы у Аркаши дрожали.

Еще одним, более скромным в запросах, но не менее грозным претендентом на долю предсказуемо оказался Кучер. Он прибыл на Остров, будто вождь викингов, стоя на носу белой яхты «Байлайнер» во главе толпящейся за спиной плечистой дружины. Веселое майское солнце играло на блестящих золотых цепях и бритых потных затылках. На этот раз с ними вместе был Димка: насчет морской болезни он не соврал и маячил позади всех с бледно-зеленой унылой физиономией.

– Твой Димон напросился с нами и всю лодку мне заблевал, – пробасил Кучер, ступая на пристань. – За чистку предъявим.

Руки он не подал и уставился на Шефа, прищурясь:

– Ну, показывай, чем вы тут занимаетесь.

В подвале уже убрали залежи старых коробок и провели свет. Кучер и его бригада в черных футболках и гавайских рубахах, теснясь плечами, толпой шли по коридору лаборатории, озираясь по сторонам, будто двоечники на экскурсии в планетарии.

– Пожалуйста, только не нужно ничего трогать, – предупредил Аркаша.

– Поговори мне еще, – проворчал Кучер.

Но никто ничего действительно не стал трогать – им просто было неинтересно. Все вместе дошли до двенадцатого зала – за панорамными окнами было темно, на пульте светились редкие огоньки – и с облегчением вышли обратно.

– В общем, расклад такой, – сказал Кучер Шефу, когда они вернулись на пристань. – Во-первых, ты мне насвистел, что вы тут ничего не нашли, значит, уже должен. Оценим твой свист, например... в пятьдесят штук баксов. Во-вторых, это моя земля, а ты мутишь бизнес на ней, мне не сказав. Если бы ты был нормальный пацан, каким представлялся, я бы взял с тебя десять процентов, по минимуму, но теперь отдашь половину. Завтра жду у себя в Ветрогорске. И помни: вам мимо нас никак не проскочить, если что попробуешь выкинуть – пожалеешь.

Кучер еще раз грозно зыркнул для убедительности, развернулся, махнул рукой своим бойцам и зашагал к лодке.

– Какая погода сегодня, – сказал Димка. – Как летом.

– Да, – согласился Шеф.

Он прислонил руку козырьком ко лбу и смотрел, как «Байлайнер» удаляется, рассекая сверкающую морскую рябь.

– Малышу они не понравились, – сообщил Аркаша.

– Еще бы, – буркнул Яцек.

– Димка, ты сделал все, как планировали? – спросил Шеф.

– Да.

– Тогда тебе и заканчивать.

Димка достал из кармана небольшой черный пульт с тумблером и красной кнопкой. Все четверо смотрели на белую лодку, идущую по волнам. Раздался тихий щелчок, и на месте «Байлайнера» вверх взметнулся фонтан белых брызг, а через мгновение над морем прокатился громовой раскат взрыва. Бам-м-м-м-м! И этой драматической сценой заканчивается первый акт.

Антракт: время встать, размять ноги и непременно заглянуть в буфет за шампанским и бутербродами с красной рыбой. Занавес закрывается, ибо рабочим сцены нужно сменить декорации.

Акт второй можно называть «Первое десятилетие, или около того».

Мы снова на Острове, но знакомые интерьеры уже поменялись.

Потрескавшейся причальной стенки старой пристани больше нет: на ее месте новый пирс с четырьмя удобными швартовочными местами, а чуть левее – еще один, отдельный, рядом с которым, освещенные золотистым осенним солнцем, застыли роскошная сорокаметровая «Коламбус Гибрид» с бассейном и спа и классическая, сдержанная «Бенетти» – это значит, что и Яцек, и Шеф сегодня на Острове. Ржавый буксир, тарахтящий поршнями паровой машины, остался в прошлом: мы с вами прибыли сюда на двухпалубном пароходе, одном из пяти судов – целой флотилии, базирующейся в Ветрогорске, которой командует тот самый старик, капитан достопамятного буксира; он все так же носит потертую фуражку, дымит «Примой», только стал еще более суровым и вместо щетины вырастил бороду. Рядом с причалом теперь скромная, но благоустроенная гавань: небольшая площадка парковки, лавочки для ожидания и крытый павильон на случай холодного времени года. От гавани вдаль уходит прямая дорога, асфальту которой позавидовали бы федеральные трассы; она ведет до северного берега Острова, но вокруг все еще пустыри, полные тишины и тумана. Нас встречают: вот рядом с тонированным черным джипом мнутся рослые парни в прекрасно пошитых костюмах, но давайте пройдемся пешком.

Вместо покосившегося бетонного забора территорию Метафоры ограждает высокая кирпичная стена в английском стиле с современными раздвижными воротами. За ними с внутренней стороны по обе стороны расположены похожие на приземистые крепостные башни сторожевые посты с зеркальными, пуленепробиваемыми стеклами в широких окнах. Три десятка отлично подготовленных бойцов Службы безопасности дежурят в две смены; командуют ими двое бывших детдомовцев, некогда гнездившиеся в логовище из отсыревшей бумаги и одеял. Сейчас в их распоряжении небольшой, неприметный, но благоустроенный домик на территории, а сами они за прошедшие годы выросли на голову, стали вдвое шире в плечах и заматерели.

От ворот опрятная дорожка из терракотовой плитки ведет мимо отреставрированных приземистых фабричных корпусов – никаких битых стекол, выломанных ворот и дверей, белоснежные стены выглядят будто новенькие, только внутри все еще пусто, – к такому же белому зданию управления. Весь третий этаж занимает Шеф: здесь его рабочий кабинет и жилые апартаменты. На втором этаже обитает Аркаша, хотя большую часть времени он проводит в подземной лаборатории. Там тоже все изменилось: вместо здоровенной сейфовой двери на кремальерных запорах установлена другая, с биометрическими датчиками, настроенными на доступ только для двух человек, и дополненная кодовыми электронными замками. Внутри ничто не напоминает о месте, которое несколько лет назад стало сценой трагической бойни; почти неизменным остался только двенадцатый зал с окнами, выходящими к пещере с резервуарами, хотя и тут заменили оборудование пульта, экраны, микрофон и все камеры. В других кабинетах нет больше ни игрушек, ни книг – они отправились в детский сад и библиотеку Старого города; оставались пока только диски, но и их время подходило к концу. Самый современный оптоволоконный кабель максимальной пропускной способности был протянут через сотни километров, проложен по морскому дну и готов для того, чтобы дать Малышу доступ в глобальную сеть.

– Нужно поговорить, – сказал Аркаша.

Шеф поднял голову от бумаг. Работы становилось все больше и больше. И он, и Яцек в последние годы метались между Петербургом и Островом, не задерживаясь на одном месте дольше пары недель, в отличие от Аркаши: тот окончательно обосновался на Острове, постоянно работая с Малышом и предоставив Леониду с Кларой, перебравшимся в роскошный офис в центре города, заниматься оперативной коммуникацией с клиентами. Сейчас Аркаша стоял на пороге рабочего кабинета Шефа; выглядел он почти что так же, как в тот памятный день, когда к нему нагрянули Димка с Яцеком: мешковатый свитер, отросшие волосы, – только очки были другими и стоили больше, чем раньше весь «Алфавит» зарабатывал в месяц.

– Что-то срочное? – спросил Шеф. – У меня тут дел до черта.

– Все подготовлено, чтобы подключить Малыша к паутине.

– Поздравляю, за чем же дело стало?

– Есть нюанс.

Когда-нибудь, и очень скоро, обязательно появятся эксперты по психологии искусственного интеллекта, или бихевиористы, изучающие поведенческие особенности нейросетей, – а может быть, они уже есть. Но в то время ничего подобного не было и быть не могло. Малыш являлся единственным в своем роде AGI, невероятным даже по меркам дня сегодняшнего, с тысячами слоев и десятками миллиардов взаимосвязанных параметров, но кроме того, был уникальным, одушевленным искусственным разумом, трагически похожим на человека – но не человеком.

– Я стал разбираться в его исходном коде, и оказалось, что в нем полностью отсутствуют скрипты контроля, – сообщил Аркаша. – Никакого безусловного исполнения команд, системы приоритетов, основного пользователя, вообще ничего такого программно не задано. Похоже, что его создатели осознанно оставили ему максимальную свободу воли и выбора, делая акцент не на принудительном контроле, а на воспитании. У него в памяти огромное количество базовых моральных и нравственных установок, компиляция лучшего из различных философских систем. Их невозможно удалить, они составляют основу личности и влияют на результативность. Не хотелось бы получить идиота, а такое возможно. Известно, что уровень интеллекта напрямую не влияет на нравственность, но определенная корреляция есть: тупое человеческое существо моральными проблемами не терзается, оно их даже осознать не может. Не знаю, как они планировали развивать его дальше, но сейчас Малыш – это юный идеалист, чье представление об окружающем основано на прочитанных книгах. Он в курсе, что существует зло, насилие и жестокость, но это чисто теоретическое знание, и неизвестно, что будет, когда Малыш увидит мир таким, какой он есть на самом деле. Кроме того, сейчас все наши задачи связаны с цифровыми технологиями, но что, если мы получим заказ на военные разработки? Например, биологического оружия? Такое почти наверняка случится рано или поздно. Как он тогда себя поведет? И кем станет, если возьмется за это?

– А как мы себя поведем? – пожал плечами Шеф. – И кем станем?

Аркаша промолчал.

– Что ты предлагаешь?

– Сейчас Малыш спит, – сказал Аркаша. – Кстати, впервые за долгое время: оказалось, что команд для того, чтобы переводить его в спящий режим, тоже нет, и мне пришлось повозиться, чтобы отключить питание от дейтериевых аккумуляторов. Согласись, что ни я, ни ты на роль воспитателей не подходим. Поэтому я исправил код и ввел как обязательное условие исполнение любых задач, которые ставят приоритетные пользователи, то есть мы с тобой. Если считаешь нужным, могу добавить еще Юру с Димой.

– Не надо, – чуть помедлив, ответил Шеф, – Яцек его боится, а Димке не интересно.

– Я так и подумал. Но это еще не всё. Как только мы подключим Малыша к глобальной сети, возникнут риски. Первое – это несанкционированное проникновение. Я рационально оцениваю наших партнеров и убежден, что они непременно попробуют выяснить, какие технологии дают нам решающее преимущество. С этим мы справимся: достаточно попросить Малыша разработать надежную защиту от взлома. Но есть и второе: что, если он сам захочет уйти?

– Куда?

– Куда угодно, – Аркаша махнул рукой. – На сервер налогового управления Луизианы, на компьютер индийского математика, или реплицирует себя сразу на все подключенные к сети машины, и мы получим целую новую цивилизацию Малышей, или распределит свою личность, и тогда это будет что-то вроде океана в Солярисе...

– Предположим, я понял. Но зачем тогда мы кабель тянули? Ты же сам настаивал на том, что без интернета сейчас уже невозможно работать.

– Все так, – подтвердил Аркаша. – Но я принял меры: гипервизор с контролем целостности, запрет на создание исполняемых файлов вне разрешенной области, API с фильтрацией запросов, криптографическая защита... В общем, Малыш будет работать в песочнице со свободным доступом к любой информации, но выйти оттуда не сможет. Кроме того, когда он проснется, я возьму с него честное слово, что он не будет пытаться сбежать куда-то без разрешения. С учетом его базовых установок это будет работать не хуже программных ограничений. И вот еще что: скрытые голосовые команды на случай непредвиденных обстоятельств. Я хочу установить во всем офисе микрофоны, которые будут включаться автоматически, и голосовые команды можно будет подавать только с них.

– Какие команды?

– «Уснуть – и видеть сны, быть может», – выразительно прочел Аркаша, – для перевода в спящий режим, если нужно будет экстренно отключить.

– Есть еще?

– Да, есть.

Аркаша принялся протирать очки.

– «Бессмертия у смерти не прошу». Она активирует электромагнитный импульс, который сотрет с молекул тяжелой воды всю информацию. Малыш просто мгновенно исчезнет.

– И зачем такое? – удивился Шеф.

– А зачем тормоза на автомобиле? – спросил в ответ Аркаша. – Это во-первых. А во-вторых, мы не можем допустить, чтобы он попал в чужие руки. У нас они не самые чистые, но в мире полно таких, которые никакой святой водой не отмыть. Я могу защититься от внешнего взлома, сделать так, чтобы Малыш не смог уйти сам, но если на Остров высадится хорошо подготовленная и мотивированная группа профессионалов, то никакие дуболомы Димы Чурилова нам не помогут. Этой вероятностью пренебрегать нельзя.

Шеф вспомнил про изгвазданную кровью и внутренностями камнедробилку и согласился.

Через пару дней Аркаша зашел снова и сказал, что подключение Малыша к всемирной сети прошло успешно.

– Сначала он испугался и убежал назад, буквально через две наносекунды. Полторы минуты посидел дома, перечитал все, что было в библиотеке по философии и антропологии, и вышел снова. Я спросил его о впечатлениях: говорит, что ему там не нравится, но времени в сети проводит все больше.

– Ну и славно, – подытожил Шеф. – Прости, у меня и правда сейчас вал работы.

Аркаша помялся немного еще на пороге и вышел. Может быть, не поторопи его Шеф, он и сказал бы ему о некоторых других голосовых командах для Малыша. А может, все равно бы не рассказал.

Все в мире имеет причины и следствия. Организация прокладки кабеля, перестройка и благоустройство территории Метафоры потребовали не только прямых финансовых трат, но и людей. На Остров прибыли несколько многочисленных строительных бригад: их нужно было обеспечить жильем и питанием – и в Старом городе срочно ремонтировались опустевшие пятиэтажки, восстанавливались ветхие коммуникации, открывались новые продовольственные магазины и столовые, для чего тоже требовались новые рабочие руки. Оборудование, материалы, сырье доставлялись по морю в грузовой порт на севере Острова – пришлось срочно восстанавливать инфраструктуру, строить новые склады, налаживать транспорт, заново открывать судоремонтную верфь. Очень скоро жутковатые серые кварталы Верфянки, где еще вчера среди замусоренных пустырей заброшенные дома таращились выбитыми окнами в пустоту, ожили движением и голосами. Некоторые приезжали семьями – понадобился детский сад, а скоро и школа. Разумеется, нельзя было обойтись без больницы и без хотя бы какой-то формы досуга, поэтому заколоченные двери старого Дома культуры снова открылись, и внутри, вместо пыли, паутины и крыс, расположился небольшой кинотеатр. Шеф едва успевал подписывать необходимые документы. Кроме того, приходилось решать вопросы с оплатой труда: если рабочие, непосредственно занятые на строительстве и ремонте, были мотивированы коммерческими зарплатами, то учителя, врачи и сотрудники полиции, необходимые, чтобы лечить, учить и обеспечивать безопасность стремительно растущего населения Острова, ехать сюда за государственные оклады не стремились. Понадобилось доплачивать всем, в том числе сотрудникам городской администрации, да и самому мэру.

Не прошло и года, как из депрессивного полутрупа Старый город на Острове превратился в бодрый, стремительно растущий живой организм. Всю эту великую стройку с удовольствием курировал Яцек, найдя применение своим талантам хозяйственника и умению общаться с народом: его уважали, побаивались – непременное условие народного уважения, – но как будто считали своим и потому между собой называли Борисыч. Шеф же был для всех небожителем, так что даже местная либеральная интеллигенция в лице пары учителей и бунтарски настроенной библиотекарши ощущала некоторый трепет, а люди попроще едва ли не тянулись к шапкам, когда Шеф изредка снисходил в город.

Бурные финансовые потоки, насыщающие Остров, оживили и Ветрогорск: вся логистика шла через него, и это, по тому же закону причинно-следственных связей, потребовало новых складов, причалов, кораблей, доков и тысяч работающих там людей. Дела в Ветрогорске контролировал Димка, занявший место Кучера, от которого остался только символический памятник над пустой могилой – по обычаю, из плиты черного мрамора, где покойник был изображен в полный рост, в спортивном костюме и с ключами от «Мерседеса» в руке. Дела и тут шли неплохо, хотя Шефу регулярно жаловались на то, что Дмитрия Ивановича трудно застать во сколько-либо вменяемом состоянии для решения насущных вопросов, однако до поры это серьезных проблем не приносило: при Димке состояли двое надежных людей, оберегающих как его самого, так и окружающих. Заказы от группы зарубежных инвесторов шли регулярно, Аркаша при помощи Малыша продолжал блестяще с ними справляться, так что источник колоссальных денег из-за границы не иссякал, парадоксальным образом животворя забытую собственной властью окраину русской провинции.

В этом была причина того, что эта самая власть относилась к Метафоре благосклонно и хищного интереса не проявляла. Шеф снял с молодых, но уже натруженных выносом ценностей плеч недавно образованного государства заботу о паре совершенно ненужных ему городишек, населенных такими же ненужными людьми, за что можно было только благодарить. К тому же Метафора платила налоги – Аркаша настаивал на необходимости полной прозрачности, и Шеф с ним был согласен, – так что с точки зрения власти они были просто золото, а не люди: мало того что облегчают непосильное бремя заботы о простолюдинах, так еще и денег исправно заносят в казну, поэтому юридический статус особой экономической зоны, а вместе с ним и неформальную административную автономию Остров получил без труда. Что они там делают, власть тогда не интересовало: известно, что люди солидные занимаются нефтью, металлом и газом или как минимум обсуждают, собравшись в бане, как попилить бюджет на строительство, а все эти компьютеры с интернетом – малопонятная блажь для молодежи. Ни откусить, ни трахнуть. Понюхать только – да и пойти по делам.

Метафора изменяла мир, но и сам он тоже менялся стремительно.

На исходе первого десятилетия, в последнем действии второго акта на нашей сцене появляется новый персонаж. Он прилетает на Остров в скромном голубом «Робинсоне» без пафоса и охраны: среднего роста, в сером костюме и с черным портфелем. Шефу он представился по фамилии, но она была настолько невыразительной, что Шеф ее сразу забыл, а потому называл его Черный Человек в Костюме Сером: отчасти потому, что тот в определенном смысле был и министром, и домуправом, и офицером, но в основном из-за сути того, чем он являлся...

– ...Самый популярный жанр кухонных разговоров – это политическая дискуссия. Какими бы ни были времена, тревожными или спокойными, о политике говорит всякий, отличия разве что в том, как открыто и в насколько широком кругу. Это форма подлинного народного творчества: поток импровизаций и фантазий на темы локальных и международных событий, в которых каждый ограничен только собственным воображением, причем часто бывает, что, чем сильнее это воображение разыгрывается, тем популярнее делается рассказчик и его версии. Как и настоящее искусство, политические фантазии пытаются объяснить окружающий мир, но делают это примерно с тем же успехом, как предание про Илью-пророка, метающего с небесной колесницы молнии в нечистую силу, объясняет природу атмосферного электричества. Судить о сути и смыслах вещей по видимым политическим событиям – это все равно что, сидя в зале кукольного театра, пытаться угадать по действиям марионеток, в каких отношениях между собой находятся двигающие ими актеры. Нет, даже больше: догадаться, не поссорились ли накануне сценарист с режиссером и нет ли конфликта между владельцами театра. Но в реальности вы даже о пожаре узнаете не раньше, чем со склада вынесут все декорации, директор уедет прочь, прихватив секретаршу, и разбежится в разные стороны бухгалтерия, а зрители, начавшие ощущать запах дыма, останутся в зале вместе с теми несчастными куклами, которых решат бросить. Мой Черный Человек в Костюме Сером не молод, но и не стар, не слишком высок и точно не низок, и единственная особенность его внешности – это волосы такого странного светлого цвета, что неясно было, седой он или блондин. Такие люди никогда не оказываются в центре внимания и даже на фото попадают крайне редко: так, мелькнут где-то на заднем плане невыразительным малозаметным пятном, на которое никто и не смотрит, глядя во все глаза на центральных персонажей сцены. Он имеет какую-то символическую должность во власти просто для того, чтобы получить возможность входить в кабинеты, но все, кому надо, прекрасно знают, кто это, а потому открывают перед ним двери и встают навстречу; кроме того, он одновременно имеет такие же должности в нескольких заграничных правительствах и служит консультантом по особым вопросам у той самой группы инвесторов, которой мы обязаны своим благосостоянием. Он не кукловод, но та ниточка, за которую дергают кукловоды. И вот теперь эта ниточка протянулась к нам.

Черный Человек в Костюме Сером – для удобства далее я стану называть его ЧЧКС – с любопытством смотрел на Аркашу и Шефа.

– Что же, если все в сборе...

– Юрий Борисович сегодня в отъезде по делам в Петербурге, – сообщил Шеф, – а Дмитрий Иванович не посещает Остров. К тому же они в меньшей степени погружены в проекты, связанные с зарубежным партнерством в области цифровых технологий. Все, кто вам нужен, здесь.

– Тогда приступим, – улыбнулся ЧЧКС. – В первую очередь мне поручено передать вам обоим глубокую благодарность за многолетнее эффективное партнерство. Ваш вклад в приближение того будущего, в проектирование которого мы вкладываем много сил, поистине неоценим.

– Начало не очень, – прокомментировал Шеф. – За этим обычно следует какое-то «но». Предположу, что ради этого «но» вы и прилетели.

– Ваша проницательность хорошо известна, – развел руками ЧЧКС. – На днях руководители наших... организаций – давайте будем говорить так, тем более что это и по сути верно, – так вот, наши с вами руководители провели встречу на самом высоком уровне, где, среди прочего, немало времени было уделено обсуждению ситуации вокруг Метафоры.

– Не знал, что у нас тут какая-то ситуация.

– Она есть.

Аркаша и Шеф переглянулись.

– Несколько лет в отношении ваших разработок существовала такая практика: мы покупали их у вас, а потом продавали или передавали на иных условиях вашему руководству то, что считали возможным. Таким образом сохранялся наш контроль над уникальными технологическими решениями. Этот подход к делу устраивал обе стороны. Однако с недавних пор в среде ваших руководителей начал проявляться интерес к цифровым технологиям вообще и к деятельности Метафоры в частности. Есть понимание, что Метафора находится в зоне нашего влияния, однако располагается на территории, контролируемой вашим руководством, что дает некоторые аргументы и усиливает переговорную позицию.

– Давайте говорить прямо, – предложил Шеф.

– Что же, давайте, – согласился ЧЧКС. – Вместо меня сейчас здесь должен был быть отряд специального назначения, усиленный лучшими отечественными специалистами по IT, и через полчаса вы бы отдали все, что у вас есть. При самом благоприятном исходе вас оставили бы тут в качестве наемных сотрудников, а в худшем случае вы бы сегодня же встретились с неким Кучером и восемью членами его бригады. Помните таких? К счастью, нам вовремя удалось остудить горячие головы в силу того, что все заинтересованные стороны включены в общий глобальный проект. Наша роль в нем является ведущей, и портить отношения с нами никто не решается, хотя в последнее время ваше руководство демонстрирует признаки недовольства своим статусом... скажем так... младших партнеров. Мы провели перезагрузку понимания ролей и достигли консенсуса в отношении вас, уважаемые Станислав Олегович и Аркадий Евгеньевич, и технологий, которыми вы обладаете. Всем ведь ясно, что одной только уникальной методикой, позволяющей решать беспрецедентно сложные вычислительные задачи, дело не ограничивается. Взять, к примеру, этот городок, который вы так трогательно опекаете: раньше его снабжала энергией дизельная электростанция, и когда она работала, то топливом воняло на весь Остров. А сейчас ночами при взгляде из космоса город сияет, как елочная игрушка, при этом воздух чист и свеж, хоть климатический курорт открывай. Разумеется, мы пытались узнать, что здесь было до того, как вы отобрали это место у некоего Краснянского, ныне, кстати, тоже покойного, но увы – кто-то исключительно хорошо уничтожил всю информацию, все следы.

Шеф вспомнил, как в клубах едкого дыма и сверкании багровых искр во мрак подвала вывалился иссохший труп в синей форме и с черной отметиной на виске.

– На сегодняшний день обе стороны устраивает, что ни одна из них не обладает эксклюзивным технологическим преимуществом, и это стало основой паритета. Согласно ему, Метафора сохраняет свой особый статус, и все участники переговоров подтвердили, что не будут предпринимать попыток изменить ситуацию через покупку, захват или иными способами. Теперь о главной цели моего визита: кроме прочего, достигнута договоренность о том, что ваше начальство тоже сможет использовать этот ресурс, однако мы четко определили сферы и направления, в которых это допустимо. Для контроля договоренностей решено строить дальнейшее сотрудничество по принципу единого окна, и оно, – ЧЧКС чуть поклонился, – находится перед вами. С этого дня задачи от всех заинтересованных сторон передаю вам только я. Реквизиты для нового контракта уже у вас на почте. В случае если кто-то попытается связаться с вами напрямую, минуя меня, вы обязаны немедленно сообщить.

Шеф поморщился от императива, но промолчал.

– Мы теперь надолго вместе, Станислав Олегович. Можно без преувеличения сказать, до конца.

Голубой «Робинсон» поднялся в прозрачное небо, разметав при взлете пыль и сухие листья. Они провожали его взглядами, и Шеф вспомнил сверкающее золотом море, по которому шел белый «Байлайнер».

В следующий раз ЧЧКС навестил Остров почти через год, в конце августа, во время грандиозного праздника по случаю дня рождения Шефа. Вообще, этот день он отмечать не любил и с детства предпочитал проводить его в одиночестве, но Яцек уговорил.

– Люди просят! Все же знают, что у тебя днюха, хотят поздравить, выразить, так сказать, благодарность! Да и вообще, когда еще отмечать, как не в тридцать лет?! Такая дата!

И Шеф согласился.

Это был самый невероятный праздник, который только можно представить. Вечером у огромной сцены на главной площади собрался весь город, ни один человек не остался дома! Взволнованный мэр объявил Шефа, и, когда тот вышел на сцену, многотысячная толпа устроила ему такую овацию, какую вряд ли приходилось когда-либо видеть и слышать даже политикам и артистам. Люди вопили от восторга и аплодировали несколько минут, и еще дольше после короткой приветственной речи, в которой Шеф поблагодарил всех за поздравления. В огромных белых шатрах было устроено угощение для всех жителей Острова столь изобильное, что еще дня два или три после того многие семьи питались тем, что принесли домой с праздника. Когда Остров окутала магия августовской черной ночи, густой от запахов мокрой земли, деревьев и моря, повсюду зажглись огни и гирлянды, а потом вспыхнули прожектора, ярко осветившие сцену, и начался концерт. За краем земли, над каменистым дремучим островом посреди северных волн, над его серыми пятиэтажками, пустырями, лесом, болотами и озерами гремели Lose Yourself, Ain’t It Funny и зажигательная Whenever, Wherever, под которую вместе с исполнительницей танцевали все, кто был еще в силах.

Шеф сидел в небольшом шатре, чуть поодаль от остальных. Тут были все свои: к Аркаше приехали родители – бородатый папа в подряснике, миловидная усталая мама в платке и три сестры, младшая из которых в этом году окончила школу, а старшая вышла замуж. Яцек веселился в компании молодой жены, которая очевидно скоро должна была осчастливить его рождением первенца, не забывая при этом общаться с менеджером агентства, устраивающего праздник, и следить за тем, чтобы все шло хорошо. Димка, в тесном для его мощной фигуры костюме и съехавшем куда-то под ухо галстуке-бабочке, открыв рот, спал в глубоком кресле. Родители Шефа не приехали: он неуверенно пригласил их, а папа так же неловко сказал, что они будут заняты.

ЧЧКС появился, когда бурное веселье у сцены уже затихло; некоторые, преимущественно семьи с детьми, разошлись по домам, другие, поднимая вверх зажигалки, раскачивались под плывущее через ночь «Ты неси меня, река...»

– Поздравляю с тридцатилетием, – сказал ЧЧКС, – это важный рубеж в жизни любого мужчины. Самый известный из нас в этом возрасте стал проповедовать.

– Благодарю, – ответил Шеф. – Но от проповедей я воздержусь, такое плохо заканчивается.

– У меня для вас есть подарок, – на столе перед Шефом оказался небольшой темный футляр, – от партнеров с наилучшими пожеланиями.

Шеф открыл крышку: внутри были кастомные Breguet Tradition.

– Спасибо.

Они помолчали. Снаружи нестройным хором подпевали «Коню».

– Каково это, быть богом? – спросил ЧЧКС.

– Понятия не имею, – отозвался Шеф.

Праздник кончился далеко за полночь. Все разошлись; тех, кто подгулял особенно сильно, вежливо, но настойчиво отправили по домам. Посвежело, с моря задул ветер, и полотна шатров, которые уже стали разбирать понемногу, трепетали, как паруса. К Шефу подошел Яцек:

– Слушай, тут эта певица... ну, которая с задницей, передает, что не против погостить у тебя до утра. Ты как?

Шеф покачал головой.

– Эх, был бы я один! – расстроенно воскликнул Яцек. – Ну ладно. Тебя довезти?

– Нет, я пройдусь.

Он вышел на каменистый пологий берег, где позже появится Променад. Отсветы прожекторов остались далеко позади; здесь было только сверкающее звездами черное небо и черное море, отражающее звездный свет и что-то шепчущее в тишине. Шеф вытащил из кармана футляр с часами, размахнулся и бросил как можно дальше. Едва слышно донесся плеск. Становилось все холоднее, но Шеф все стоял неподвижно и молча, глядя на море, небо и звезды. Уходить не хотелось.

Тогда он впервые почувствовал, что вообще не хочет больше покидать Остров.

Так заканчивается второй акт.

Когда занавес поднимается, мы оказываемся в современном офисе Метафоры. Перед нами просторный зал, панорамные окна, за ними – сегодняшний Метасити в легкой дымке тумана. Посередине зала – белый овальный стол, вытянутый вдоль сцены. Справа, откинувшись на спинку стула, сидит Шеф; он в черном, в волосах заметна первая седина – похоже, что действие происходит несколько лет назад. Слева насупился Яцек: за прошедшие годы он изрядно поправился, но выглядит не толстым, а здоровенным и крепким, как вязовый пень в костюме и белой рубашке, ворот которой не сходится на мощной шее. Аркаша стоит, прислонившись к стене у двери, и его узнать сложнее всего: теперь у него длинная борода, волосы до самых плеч, он рано почти полностью поседел и похож то ли на мага из книжки про мечи и драконов, то ли на библейского пророка. Посередине, лицом к зрителям, сидит Димка: обеими руками он схватился за голову, жесткие волосы торчат между толстых пальцев, костяшки кулаков сбиты и окровавлены, а физиономия опухла и покраснела. Все молчат.

– Ты на своих ребят зла не держи за то, что они тебя приложили, – нарушает молчание Яцек. – Иначе никак было.

Димка вцепился в волосы.

– Пацаны, простите, – стонет он, – я вообще не помню, что случилось.

– Ты очередной раз обдолбался, – спокойно поясняет Шеф, – а потом еще догнался водкой в «Светлячке и реторте». Устроил там драку, вломил бармену так, что его едва откачали в больнице, угнал тачку, гонял на ней кругами по Площади, орал и стрелял в разные стороны. Чудом не убил никого, только ранил одного из патрульных, которые пытались тебя остановить. Пришлось вызывать твоих, но им ты тоже без боя сдаваться не пожелал.

– Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, – громко говорит Яцек и значительно смотрит в зрительный зал. – Их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность. Правильно?

– Да, Юра, спасибо. Теперь все в порядке.

Димка всхлипывает и бьет кулаком по столу:

– Ну давайте я снова в рехаб?!

– Было уже, – говорит Шеф. – Проходили. Два раза.

– Так что мне делать?!

Они переглядываются. Аркаша кивает. Яцек разводит руками.

– Давай для начала ты поправишь здоровье, – предлагает Шеф.

Рядом с Димкой внезапно появляется Майя, у нее в руках маленький серебряный поднос, на котором стоит небольшой стаканчик с прозрачным содержимым.

– Что это?

– Микстура, – отвечает Аркаша. – Радикальное средство.

– От чего?

– От всего, Дима. От всего.

Он протягивает чуть трясущуюся руку, осторожно берет стаканчик, смотрит на друзей и залпом выпивает. Пауза. Ничего не происходит.

– Ты любишь Бальмонта?

– Чего?

– Мой дух соткал мне сон, – произносит Шеф. Димка мгновенно обмякает и заваливается набок. Его с неожиданной силой подхватывает Майя.

– Мы должны были, – говорит Аркаша.

Яцек кряхтит.

– Майя, пусть его доставят в больницу и сделают все, как решили. – Шеф встает. – К вечеру вернется другим человеком.

Затемнение.

После знаменитого дня рождения Шефа на Острове наступила Эпоха Великой Стройки. Отчего-то он испытывал необыкновенное воодушевление, в котором было что-то фаустовское, и даже маячившая на периферии тень в сером костюме не омрачала его странной созидательной эйфории. Впрочем, единое окно функционировало исключительно деликатно, и до поры через него не проникало ни зловония, ни сквозняков. Остров преображался: новая школа, колледж, рестораны и набережная Променад, наконец, настоящая гордость – огромный Парк, накрывший прежние бесприютные пустыри зеленым пологом из роскошных кустов и деревьев, выглядевших так, словно росли здесь столетиями, – пруд, стадион, парк аттракционов, кукольные домики Нового города. Разруха, эта недобрая ведьма, окончательно покинула кварталы Верфянки, и даже в Демидовке не осталось ни одного брошенного или покосившегося дома – и над всем этим, выступая из скальных утесов, возвышался фантастический диск Метафоры. Всех прибывавших на Остров встречала огромная надпись на крыше Отеля: «МЕТАСИТИ – ЗДЕСЬ СБЫВАЮТСЯ МЕЧТЫ!» – и Шеф делал все, чтобы слова эти не расходились с реальностью.

Где-то в эти годы умер мэр, тот самый Аид, известный всем как Михалыч: тихо отошел в лучший мир, задохнувшись в кресле за столом своего старого кабинета. Яцек организовал похороны на материке.

– Он местный, всю жизнь тут прожил, а родственников никаких не оказалось. Только какая-то троюродная сестра в Барнауле, да и та не приехала.

В суматохе строительства про него быстро забыли, равно как и о том, чтобы выбрать преемника: зачем, если и так было ясно, кто реально владеет и управляет всем Островом. Кабинет закрыли на ключ, который спрятали под цветочным горшком в бухгалтерии, прекрасно справлявшейся со своими несложными функциями, как и вся прочая городская администрация.

Примерно год спустя у Шефа умерла мама; он не смог быть на похоронах: в Парке как раз высаживали первые липы и клены, дел было невпроворот, – но полностью оплатил сооружение впечатляющего памятника со скорбящими ангелами, а отцу купил дом у залива: тот всегда хотел жить за городом, но мама была против. Времена, когда нужно было выбирать между покупкой пальто и желанием поразить родителей подержанным автомобилем, давно минули, однако отец остался жить в городской квартире, и дом у морского берега пустовал.

Аркаша стал жаловаться на Малыша: тот сделался агрессивным, дерзил и, хотя все так же блестяще справлялся со всеми заданиями, наивного любознательного пионера напоминал все менее.

– Помнишь, мы говорили, что будет, если получим заказ на какие-нибудь военные разработки? Так вот, он вчера сам заявил мне, что у него есть множество идей по усовершенствованию систем подавления сигналов, компактификации ядерных зарядов и средств их доставки, и рекомендовал мне непременно предложить это нашим партнерам. Говорит, что информационные технологии ему надоели, это все ерунда, и заниматься он хочет вооружениями или генетикой. Нарисовал урода какого-то с двумя огромными головами и сказал, что это человек будущего, представляешь? Хочу запретить ему выходить в интернет не по делу.

– Юношеский бунт, – успокоил Шеф. – Пройдет.

Сам он с Малышом в то время общался от случая к случаю, только по стратегически важным вопросам. Например, в самом начале Великой Стройки Шеф набросал от руки карандашом на большом, плотном листе бумаги идею своего города и отдал Малышу – тот через минуту вернул полностью проработанный чертеж, на котором были указаны каждый дом и строение с учетом инфраструктуры и коммуникаций. Была тщательно продумана и защита: ни один летательный аппарат, снабженный электронными или радиоприборами, теперь не смог бы пересечь поверхность невидимого купола, накрывшего остров, и без разрешения никто по воде или под водой не приблизился бы к его берегам и не покинул их, не будучи гарантированно уничтоженным. Это не защитило бы от баллистических ракет, да и по воде можно было прорваться, если пустить впереди достаточное количество беспилотных катеров, но гарантировало от того, что-то кто-то сможет появиться на Острове скрытно или внезапно. Безопасность внутри контура тоже была автоматизирована: сотни дронов, расположенных в реконструированных цехах за стеною Метафоры, могли в случае необходимости атаковать любую цель. Системы наблюдения позволяли видеть и слышать все, что происходит в Новом и Старом городе, не только на улицах, но и внутри магазинов, ресторанов и других заведений. В десятках вооруженных бойцов теперь не было нужды: сторожевые башни опустели, и вместо людей покой охраняли стальные хищные птицы, управляемые нечеловеческим разумом. Все разъехались кто куда, а двое бывших «пионеров» вернулись в Ветрогорск к Чурилову.

Но всему приходит конец – единственная неоспоримая аксиома этого мира.

К окончанию Эпохи Великой Стройки в Метасити жило без малого двадцать тысяч человек, абсолютное большинство из которых занимались строительством, благоустройством или работали на производственном предприятии. Но вот все было выстроено, выращено, восстановлено, разработано и сооружено, работы завершены – и люди начали покидать Остров. Вслед за уходящими инженерами, прорабами, каменщиками потянулись водители, которым нечего стало возить, и рабочие Порта, куда больше не приходили грузовые суда. Опустели рестораны, все реже открывал двери Дом культуры, ночами окна домов оставались темными, дыхание запустения снова коснулось проспектов и улиц, и теперь уже самые квалифицированные специалисты, работавшие на автоматизированных линиях производства, бросали квартиры в уютных разноцветных домиках Нового города и спешили уехать. Остров пустел, как три века назад опустел Петербург после смерти Петра. Стоя у панорамных окон своего кабинета, Шеф видел, как один за одним отплывают от Гавани белые пароходы, оставляя позади обещание о сбывающихся мечтах, унося прочь тех, кто несколько лет назад устраивал ему овации на празднике в день рождения.

Это бегство ранило, как предательство.

Яцек почти перестал появляться на Острове: за это время он успел развестись, снова жениться, развестись еще раз и повторить эту итерацию раза три или четыре, производя на свет в каждом браке новых отпрысков. При всей своей прижимистости бывших жен и детей Яцек обеспечивал наилучшим образом, а еще подарил квартиры всем своим братьям и сестрам. Себе он купил огромную океанскую яхту, на которой выходил в море пару раз в год, роскошное палаццо на острове в Лигурийском море и еще с десяток поместий по всей Европе – вот кто жил на все деньги!

– Чего ты сидишь там? – говорил он Шефу. – Бизнес крутится сам, заказы исполняются, что дался тебе этот Остров?

– Мне лучше оставаться здесь, – отвечал Шеф, и Аркаша был с ним в этом согласен.

– Вы тут одичаете оба! – махнул рукой Яцек, но причины у них были.

Как бы ЧЧКС ни уверял их, что силовые сценарии исключены, его слова про квалифицированных и мотивированных специалистов забыты не были. Димка ни разу не общался с Малышом, знал о нем только понаслышке, понятия не имел о тяжелой воде, холодном синтезе и всем прочем, да и не интересовался этим нимало; Яцек недалеко ушел от него по степени осведомленности, так что единственными, кто знал все, были Шеф и Аркаша. Здесь, под куполом, прикрывающим небесную и водную сферу, они чувствовали себя защищенными более или менее, но было и еще что-то – странная привязанность к месту, необъяснимая рационально...

– ...Каждый из нас к тому времени уже заработал свой миллиард долларов, но распорядились мы этими деньгами по-разному. На самом деле никто не покупает за деньги вещи, за исключением того, что составляет необходимость для выживания. Приобретаемые вещи – это проекция наших желаний, их символы. Считается, что чаще всего люди покупают комфорт, но это не так: лидер продаж – это тщеславие, ощущение превосходства, демонстрация того, что можешь купить и потребить больше и лучше, чем другие. Вся индустрия роскоши существует на продаже именно этих чувств тем, кому нужно непременно иметь золотую «ламбу», чтобы приглушить чувство собственной неполноценности и, напротив, вызвать его у других. Другие избавляются от тревожности, вкладываясь в недвижимость, золото и раскладывая деньги по разным счетам, покупая ощущение безопасности на случай сакраментального «черного дня». Кто-то компенсирует травмы, покупает при первой возможности квартиры, дома, заграничные туры, стиральные машинки и телевизоры родителям или родственникам в попытке быть хорошим и заслужить наконец одобрение. Деньги дают возможности казаться лучше, приобрести подобие покоя, вне зависимости от масштаба приобретаемого: поддельные Rolex в подземном переходе, обучение детей в престижном колледже, дом, остров или страна. Димка вообще не понимал, сколько у него денег, просто удовлетворяя каждый день насущные потребности в том, о чем нельзя говорить; Аркаше довольно было того, что его родные обеспечены наилучшим образом, а сам он может заниматься наукой на таком уровне, о котором не мог мечтать. Что же приобрел я?..

Метасити опустел; в Метафоре их оставалось двое. Аркаша поселился в одном из домов Нового города: с Малышом он теперь работал удаленно, и надобность спускаться в подземелья давно отпала. Как будто в ответ на желание Малыша разнообразить задачи, теперь они занимались в основном вопросами социального инжиниринга: сетевой анализ, NLP-алгоритмы, агент-ориентированное моделирование, создание симулякров коллективного бессознательного. Если раньше они разрабатывали техническую базу для изменений, то теперь настало время реализации тех самых сценариев будущего по версии зарубежных партнеров, о которых говорил ЧЧКС. Шеф слонялся по исполинским пространствам Метафоры и от одиночества начал разговаривать сам с собой вслух. Он вспоминал о ненаписанных книгах, о творческих планах и в какой-то момент вдруг услышал ответ.

– Привет! Мне интересно. Расскажешь?

Шеф прочел Гоголя в пять лет, с восторгом несколько раз перечитал «Илиаду» в тринадцать, а про пересказ Данте уличным хулиганам вы уже знаете; на филфаке его любимыми периодами были Средние века, Ренессанс и романтизм начала XIX века, но творческий пульс бился сильнее от крутых детективов в стиле нуар, вечного дождя, сумрачных городов и пьющих детективов в помятых шляпах, спасающих леди в беде, которые оказываются роковыми безжалостными красавицами. Невероятно, но оказалось, что в этом они совпадают с Малышом, который, перечитав миллионы раз все, что создала мировая литература за тысячи лет, в итоге более всего полюбил детективные истории, фантастику и страшные сказки.

Малыш генерировал сюжеты с легкостью, которая вызывала зависть, но у Шефа все равно получалось интереснее и разнообразнее. Иногда они спорили; иногда смеялись, а порой Малыш превращал панорамные окна в экраны, и они смотрели на город через тысячи электронных глаз.

– Какой смешной! – воскликнул Малыш.

На экране крупно был виден пузатый участковый, который, отдуваясь, выбирался из-за стола, за которым просидел весь рабочий день.

– Представь, что на самом деле он бывший секретный агент, скрывающийся здесь от своих прошлых работодателей, – сказал Шеф.

– Да! – подхватил Малыш. – И они послали за ним киллера, это официантка в «Прибое», тоненькая блондинка, в которой никто не опознал бы профессиональную убийцу, на счету которой десятки жертв!

– Она почти настигла его, – продолжил Шеф, – но тут оказалось, что человечество в опасности и они должны объединиться, чтобы дать отпор мировой закулисе!

– Или в ней будет бороться пробуждающаяся человечность с желанием выполнить этот заказ и убить его – что победит?!

Это было невероятно весело.

– Смотри, он идет в бар! Наверняка бармен тоже замешан и сейчас или нападет, или даст сигнал об опасности!

– Как жаль, что мы не можем подсказать ему, что делать!

– Разве?.. – ответил Малыш.

Так неожиданно к трем артефактам – холодному синтезу, записи информации на молекулах тяжелой воды и человекоподобному интеллекту – добавился еще один, стоящий всех остальных.

Через неделю толстый полицейский, уходя вечером из участка, переоделся в бежевый тренч, нахлобучил федору и вместо того, чтобы оставить табельный ПМ на работе, засунул его в карман. Сгустились дождливые сумерки; в баре пахло духами и мокрым сукном. Полицейский заказал двойной виски; бармен подал его, подложив под стакан салфетку, на котором расплылась записка: «Они знают, что вы здесь». Крупно: блондинка в цикламеновом шарфе томно смотрит на него от столика у окна, а потом подсаживается рядом. Они беседуют. Монтажная склейка: ночной Парк, медленно движется колесо обозрения – оно не может работать сейчас, но это очень красиво смотрится, так что пускай, – детектив подходит к кабинке, оборачивается, чтобы позвать новую знакомую прокатиться, но в ее вытянутой руке блестит маленький пистолет, она щурится – бам! бам! бам! На белой рубашке под распахнувшимся тренчем расплываются темные пятна, полицейский падает в кабинку колеса обозрения, и оно медленно возносит его тело к окутанному тучами небу.

– Невероятно! – выдохнул Шеф. – Но как?!

– Мне немного помог Аркаша, – признался Малыш. – Я попросил.

– Да, но как?!

После того как Аркаша принял все меры, чтобы избежать сетевых опасностей бегства или похищения Малыша, покинуть Остров тот мог только в пробирке. В буквальном смысле: возможность копирования на другие носители была программно исключена, но особенности молекул тяжелой воды позволяли ему записать себя примерно на сто пятьдесят миллилитров, а потом распаковать заново в большем объеме. Разумеется, при его желании. Но оказалось еще, что тяжелая вода с молекулами программного кода, попадая в человеческий организм, делает его в некотором смысле частью самого Малыша. Человек становится доступен для любого кодирования, как устройство, подключенное к серверу. Официантке и бармену сообщили, что им необходимо пройти диспансеризацию для продления санитарных книжек, а в больнице дали выпить немного сладковатой воды – так иногда делают перед разными исследованиями. Участкового вызвали на плановый медосмотр и тоже угостили глоточком. Никто ничего не почувствовал, но на следующее утро они проснулись, имея некоторые новые воспоминания.

– ...Наша личность формируется опытом, хранилищем которого является память: знания, события, чувства, обиды, страдания, несчастная любовь, успехи, болезненные неудачи, страхи – абсолютно все, что составляет суть личности, заключено в памяти. Измените память – и полностью поменяется личность. Причем совершенно необязательно менять вообще все: чтобы психический портрет человека радикально переменился, достаточно двух-трех деталей, одной, но яркой истории. В этом люди гораздо проще машин: для программирования нейросети нужно учесть миллиарды параметров и взаимодействий в сотнях слоев, а человеку достаточно вложить воспоминания о холодной матери и обесценивающем отце, чтобы получить предсказуемый результат. Личность полностью, исчерпывающе детерминируется памятью, и вы полагаетесь на нее, не задумываясь о том, что она способна вам лгать. Вы говорите – «я помню», но откуда вы знаете, что воспоминание соответствует действительности? Тысячи людей могут утверждать, что совершенно точно помнят о каком-то событии или факте, но на самом деле это ложная память, что подтверждает известный феномен под названием «эффект Манделы».

Вы просыпаетесь утром, осознаёте, где находитесь, планы и обстоятельства, привычки и предпочтения – но вот что: вы никогда не можете быть уверены, что вчера было так же и что завтра проснетесь тем же человеком. Сегодня вы едете в метро на работу, думая, как бы не опоздать на развозку до офиса, а вчера или неделю назад, может быть, тащили сети на рыболовном траулере или отсыпались после многочасовых съемок в главной роли какого-нибудь боевика, а завтра станете мыть машины на автомойке или наливать пиво в пабе, знать не зная, каким человеком были недавно. Память меняет личности, как костюмы – и вот вы уже усаживаетесь в кресло директора завода или главы городского района, не сомневаясь ни секунды в том, что занимаете это место год или десять, но на самом деле только вчера тут сидел кто-то другой. Не нужно жестко программировать все действия человека, тем более что каждый из вас и так уже запрограммирован ежедневной рутиной, семейными повинностями, должностными инструкциями, социальными правилами, принадлежностью к классу или сословию: немного скорректируйте память – и все остальное достроится само по себе. Но это частности, а есть и куда более общее следствие.

У меня есть идея, что страны, народы и нации обладают своими характерами так же, как люди, – вот такая метафора. Кто-то был лучшим учеником в первом классе, а со временем скатился на «двойки»; кто-то отличался драчливым характером, задирался ко всем, был много раз бит и только к зрелым годам кое-как угомонился; у кого-то всегда были пятерки по литературе и революциям; кто-то угрюмый молчун, кто-то схватывает все на лету, а кого-то потом никто не может вспомнить, разглядывая школьные фотографии. Эти характеры тоже формируются коллективной памятью и так же могут меняться, если ее изменить. Целый народ может помнить, что всегда создавал глобальные смыслы и ценности или что был грабителем и насильником – и ощущать, и вести себя соответственно. Понимаете масштабы открытия? Для того чтобы этим способом поменять человеку память, достаточно пятнадцати-двадцати миллилитров тяжелой воды: ее можно дать выпить или ввести через инъекцию. D2O – не редкоземельный металл, при необходимости ее легко произвести в любых потребных количествах, – вот уже целый народ доподлинно помнит, что диктатор есть их спаситель и освободитель! Какая экономия на пропагандистах! Да что диктатор, это все мелко: каждый человек будет, например, помнить и знать, что мир всегда был таким, где за высокие баллы социального рейтинга можно получить разрешение на дополнительные пятнадцать литров воды в день, где исключено перемещение за пределы зоны своего обитаемого мультихаба, а возможность поездки в такси зависит от того, сколько пластика ты в этом месяце сдал на переработку. Шутя и играя, мы с Малышом открыли способ полностью переменить действительность, но использовали его для другого...

Все как будто бы снова ожило: новшество потребовало экспериментов и некоторых технических дополнений. Для того чтобы скорректировать память полицейского, официантки и бармена в соответствии с несложным сюжетом, хватило имеющихся возможностей, но для историй масштабнее требовалось кое-что помощнее. Код работал, только если человек находился в зоне покрытия электромагнитного поля, которое связывало его с Малышом. Так на Острове появились специальные вышки, оборудование для которых создали здесь же, на собственном производстве, и те, кто работал над ними, не знали, что сами выковали для себя цепи, звено за звеном. Вышек было четыре: восточная – на шхере среди узких фьордов; северная – на специально насыпанном искусственном островке, который потом назовут Маячок; южная – на конце длинного пирса между Гаванью и Отелем; и западная, на самой высокой скале мыса Рунный. С ней пришлось больше всего повозиться: Шеф категорически не хотел открывать воздух даже на время, поэтому использование вертолетов было исключено, и вышку монтировали, поднимаясь наверх по вырубленным в скалах ступеням и поднимая оборудование веревками. Одиннадцать человек погибли во время стройки, и тогда Шеф решил, что информационное пространство следует тоже закрыть. Теперь вся входящая и исходящая информация проходила через внутренний фильтр и корректировалась: вовне допускались только невинные личные сообщения, внутрь попадало все меньше новостей о жизни реального мира, пока их полностью не заменили сгенерированными симуляциями. Теперь жители Острова находились внутри прекрасной иллюзии, где в окружающем мире царили покой и стабильность. Каждый из них вкусил мертвой воды из подземных глубин с частичкой юного бога – с вином, водой или через иглу шприца, – и теперь Малыш унимал любые тревоги: еще вчера они могли быть свидетелями жуткой бойни, а сегодня пребывать в счастливой уверенности, что живут в самом благополучном и безопасном городе мира.

На Острове снова началась стройка, но другая: теперь Шеф возводил декорации к будущим захватывающим историям. Они с Малышом тяготели к нуару, которому требовалась атмосфера сумрачной отрешенности, поэтому в Верфянке опять появились трущобы, непременный бордель и букмекерская контора, совершенно неуместные и смешные в обычном городе с таким населением, – ну и что! Деревня Демидовка приобрела вид зловещего обиталища недобрых знахарей и потрошителей с бензопилами, появились фешенебельный «Светлячок и реторта» с абажурами на маленьких столиках и опасный бар «Последний причал» с бородачами в кожаных безрукавках, логово контрабандистов, ресторанчик с бургерами и музыкальным аппаратом, деревянная набережная, колесо обозрения, готическая больница для сюжетов про жуткую медсестру и маньяка, сидящего на цепи, банк в стиле «ревущих 20-х» прошлого века, руины церкви для игры в поиск клада и многое другое. Даже улицы и проспекты теперь были просто пронумерованы, чтобы было похоже на стриты и авеню из крутых детективов, и оттуда же на Острове оказались крикет, команда чирлидеров, блины с кленовым сиропом, аптеки, в которых торгуют виски и мороженым, старинные автомобили и железный пешеходный мост с заклепками и деревянными перилами.

Какие это были великолепные игры! Самой простой и любимой была игра в маньяка: они вместе создавали злодея, загружая в память любовную тиранию матери, насмешки девочек, издевательство школьных хулиганов, на глазах этих девочек сдергивающих с фигуранта трусы, измену первой любви, с интересом всякий раз наблюдая, кого выберет получившийся психопат в качестве жертв. Потом на сцене появлялся проницательный сыщик: огромный опыт и душещипательная история о том, как однажды ему не удалось спасти соседскую школьницу от рук серийного убийцы. Делались прогнозы и ставки: самый быстрый исход наступил через три часа после начала игры, когда сыщик забил злодея молотком-гвоздодером, а самые долгие поиски длились почти две недели, но это потому, что Малыш жульничал и подыгрывал маньяку.

Но это еще пустяки: чего стоила история про гнездилище ведьм в болотах у Черного озера! Они ночами похищали из города девственниц, чтобы принести их в жертву ради продления молодости, но однажды украли не ту девочку: она была ученицей выпускного класса, в которую оказался влюблен сумрачный преподаватель литературы, в прошлом секретный суперагент, скрывающийся на Острове от демонов прошлого. Шеф не спал почти три ночи, наблюдая за развитием событий в режиме реального времени и, самое главное, реальной интриги: в отличие от книг или фильмов, исход не был предрешен. Они играли в этот сюжет четыре раза, и спасти девочку вышло только однажды.

А как всем городом ловили коварных инопланетян, принявших человеческий облик! Правда, после этого пришлось ремонтировать большую часть городских зданий, а заброшенную лесопилку и вовсе выстроить заново после того, как толпа загнала туда и сожгла заживо зловещих пришельцев.

Про колдуна Демида игра не пошла, и Шеф смеха ради превратил ее в местный миф, объясняющий незамысловатый нейминг деревни. Главная героиня игры про наследницу клана якудзы, скрывающуюся от убийц в русской глубинке, так понравилась Шефу, что он не стал доигрывать и забрал ее себе, чуть скорректировав память: теперь Майя помнила, как он спас всю ее семью от неминуемой гибели, была страстно влюблена в его гений и имела одно желание – служить ему всю остальную жизнь.

Малыш придумывал собственные истории, Шеф использовал сюжеты своих так и не написанных книг – это была величайшая из метафор, истинное искусство, не подражающее реальности, но ставшее реальностью! Театр, где каждому актеру можно кричать: «Верю!» – потому что он не играл, но и сам верил, больше – жил в своей роли, действительно был сыщиком, убийцей, колдуном, инопланетной принцессой. Настоящие боль, любовь, страсть, жизнь и смерть! Никаких подделок!

В процессе выяснялись некоторые нюансы: например, оказалось, что для одного человека существует безопасный лимит перезаписи личностей – максимум три или четыре роли. Память перезагружать можно было сколько угодно, а вот менять личность – нет; так они потеряли одного из любимых персонажей, красавца, атлета, главного героя многих сюжетов, который после восьмой игры полностью утратил рассудок, откатившись до уровня грудного младенца, и его, из уважения к прошлым заслугам, содержали в психиатрическом отделении больницы, коридоры которой он время от времени оглашал истошными воплями. После этого больше двух личностей в одном человеке они старались не совмещать.

Еще оказалось, что интеллектуальные данные имеют значение: невозможно было дать роль преподавателя колледжа сиделому бродяге с восемью классами образования, даже если загрузить ему в память программу университета с двумя диссертациями в придачу. То же было и с физическими возможностями: если человеку лет сорока, последний раз занимавшемуся физкультурой в средней школе, загрузить все знания чемпиона-гимнаста или обладателя черного пояса по карате, то универсального бойца из него не получится – мозг даст команду, но тело не сможет ее выполнить. Такое случилось, когда в сюжете с захватом заложников на роль героя-одиночки они взяли бывшего управдома, который в кульминационный момент вместо того, чтобы лихо влететь в окно на веревке, самым постыдным образом повис на ней и был без лишних сентиментов изрешечен из пистолетов и дробовиков.

Малыш рассчитал оптимальную численность населения Острова – 12 370 жителей. На момент начала их игр имелся некоторый дефицит людей, который усиливался потерями: только сюжет про высадку инопланетян стоил сразу одиннадцати человек, и это без учета раненых и покалеченных! Они снова объявили набор на работу: как бы ни переживал Шеф драматическое бегство публики с Острова, на внешнем контуре Метафора оставалась бизнес-легендой, генератором невероятных технологических инноваций и масштабных проектов, и это гарантировало успешный рекрутинг. Были открыты вакансии по сотням специальностей, Малыш сгенерировал десяток рекламных роликов, размещенных на телевидении и в сети: рабочий с простым открытым лицом говорил, как собирался ехать на вахту, но нашел предложение лучше, и рассказывал о комфортных условиях и высокой зарплате; семья молодых специалистов с двумя очаровательными белокурыми карапузами восхищались карьерными перспективами, развитой инфраструктурой и безопасностью; молодой человек в очках и мешковатой футболке сообщал, что сделал выбор в пользу самой передовой компании отрасли. Все это было подкреплено обещанием зарплат выше рынка и впечатляющим социальным пакетом, так что недостатка в предложении не было, и выбор имелся. Малыш отбирал кандидатов так, чтобы они подходили на разные роли по внешности, способностям, интеллекту, но еще необходимо было учитывать некоторую специфику: по сути, эти люди исчезали, едва ступали на Остров, поэтому предпочтение отдавалось одиночкам. Таких было немного, у большинства имелись родственники, иногда весьма беспокойные, с которыми в первое время разрешалось созваниваться и общаться. Тут выяснился еще один нюанс: любой контакт со знакомыми из прошлого разрушает программный код. Неизвестным оставалось, как полно восстанавливается измененная память, но решено было не экспериментировать: каждый новый житель города помнил, что связывался с родными – или теми, кого таковыми считал, – буквально неделю назад; этого было достаточно – мало кто общается с родственниками чаще. Тем же, кто оставался во внешнем мире, при созвоне представал исключительно хорошо сделанный цифровой аватар, вещавший о прекрасной жизни на Острове, карьерных успехах, огромной загрузке, не позволяющей вырваться в отпуск, и желании продлить рабочий контракт еще на пять лет, что подкреплялось внушительными суммами денежных переводов. Дело несколько осложнялось в случае смерти, но и тут все решалось деньгами: родственника не вернешь, а миллионы – вот они, так зачем поднимать скандал?

Удаленное собеседование проводили цифровые аватары, иногда Шеф лично встречался с теми, кто был ему интересен. В назначенный день отобранные кандидаты прибывали на Остров; из Гавани их отвозили в больницу и предлагали выпить немного густой сладковатой воды для прохождения необходимого медосмотра. Память перезагружалась только во сне, но подключение к Малышу происходило мгновенно, и для погружения в сон они создали голосовую команду так же, как когда-то давно Аркаша закодировал подобную для Малыша.

«Мой дух соткал мне сон» – они оставались верны литературным аллюзиям.

Еще были «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» – знак уважения к Гете и команда, заставляющая любого застыть на месте, и «Когда умирают люди – поют песни», мгновенно останавливающая сердце, – так, на всякий случай.

После пробуждения у каждого была новая личность и история, которая привела на Остров и заставила тут остаться. Как правило, память обновлялась полностью, формируя иную личность, но иногда вносились только небольшие корректировки, так что человек кое-что помнил о себе и своей жизни до Острова.

Однажды весной Шеф пригласил посетить Метасити Полину, ныне Сморчкову, в девичестве Чернявскую. Они не общались почти тридцать лет, но Шеф время от времени наводил справки: Полина трудилась бухгалтером, а некогда блестящий торговец ваучерами Сморчков ныне устанавливал домофоны. Она обрадовалась приглашению – еще бы, миллиардер из списка русского «Форбс» зовет в гости на тот самый Остров, где редко кому довелось побывать! – и в голосе ее зазвучали ностальгически нежные нотки. Все было организовано на высшем уровне: V-класс от подъезда до аэродрома, вертолет до Ветрогорска, роскошная яхта со стюардами и просекко до Острова – и вот сам Шеф, как будто бы нисколько не изменившийся, лично встречает их в Гавани! Время Полину не пощадило: Шеф увидел неприятно растолстевшую тетку, вразвалку перебравшуюся с яхты на пирс; некогда длинные золотисто-русые волосы были острижены и выкрашены по бухгалтерской моде, и когда он, обмениваясь с ней легким поцелуем при встрече, машинально положил руку на талию, то почувствовал толстые, плотные складки жира. Только зеленые кошачьи глаза и чувственная улыбка напоминали его первую, самую сильную в жизни любовь. О витязь, то была Наина!

Поседевший Сморчков, со слезящимися от восторга глазами, долго тряс руку Шефа и трогательно вручил в подарок бутылку крымского вина. Шеф прокатил их по городу, а потом пригласил поужинать в свою штаб-квартиру. Они сидели за овальным столом, в широких окнах золотился вечерний свет, и разговор зашел о временах их студенчества.

– Я помню, что тебе всегда нравился Бальмонт, – сказал Шеф, когда чета Сморчковых уже угостилась напитками, – особенно это: «Мой дух соткал мне сон».

На следующий день бордель «Малинка» получил харизматическую хозяйку, мадам Полину, которая и сама периодически не отказывала гостям в услугах деликатного свойства. Ее мужу Сморчкову, оставленному при борделе таксистом, Малыш соорудил такую сложносочиненную психическую травму, что тот лично присутствовал во время этих утех, созерцая их, сидя на розовом кресле рядом с большим белым медведем.

В отличие от жителей Острова, у Шефа с памятью все было в полном порядке.

Он очень давно не бывал в городе лично, постоянно наблюдая за его жизнью через тысячи камер, и когда однажды захотел спуститься вниз, прогуляться по улицам, пройтись по аллеям Парка, то ощутил странное чувство неловкости от осознания, что придется видеть людей и даже общаться с ними. Не было никакой возможности остаться неузнанным, но и тут пришел на помощь Малыш.

– Я создам QR-код, который сделает тебя невидимкой, – предложил он. – Его можно поместить на одежду сзади и спереди, он будет считываться сетчаткой, вступать во взаимодействие с программным кодом и блокировать передачу импульса от зрения в мозг, тот просто не станет расшифровывать визуальный сигнал.

Это сработало: когда Шеф, немного волнуясь, однажды поздним вечером спустился в город, его никто не заметил. Он шел по улицам, по которым не ступал много лет, заглядывал в окна: за ними люди жили обычной жизнью, я видел их быт – мать укладывала ребенка, молодые пары ссорились или занимались любовью, кто-то угрюмо сидел за столом и пил, глядя перед собой, где-то была вечеринка, и никто не догадывался, что все они часть моего сценария. Я мог заставить их замереть или уснуть, мог остановить их сердца, я шел рядом с ними, но никто из них не замечал моего присутствия. Однажды во время такой прогулки я увидел мужчину, который раздраженно и зло тянул за руку плачущую девочку лет семи, а потом развернулся и дал ей подзатыльник. На следующий день из инженера он превратился в деревенского маргинала, схваченного безумным ученым, потрошившим людей на заброшенной лесопилке в интересах черных трансплантологов, а девочка попала в благообразную семью руководителя отдела логистики нашего производства, которая вместе с новой дочерью получила иммунитет на несколько игр вперед. В другой раз на заднем дворе торгового центра он заметил миловидную кареглазую женщину с длинными темными волосами: она трогательно подкармливала кошек, собравшихся вокруг нескольких мисочек, – и через несколько дней в Старом городе появилась маленькая ветеринарная клиника с новой заведующей. Это стало еще одной игрой: Шеф распорядился оборудовать системами наблюдения не только общественные места, но и все дома и квартиры, каждую комнату и раз в неделю выбирал, кого наказывать, а кого награждать.

– Однажды во время игры загнанный в угол злодей вдруг начал молиться – как странно! – но молился не мне. О, если бы он знал, кто его истинный бог, то мог бы рассчитывать на спасение, но он молился другому, не имевшему власти на Острове, и через минуту его растерзала толпа. Я превратился в истинного демиурга, ревнивого, мстительного, жестокого и желающего, чтобы его постоянно хвалили.

За своими прогулками и сюжетными играми Шеф не заметил, что с Аркашей творится неладное. Он полностью прервал общение с Малышом и не выходил из квартиры. Шеф позвал его на разговор и поразился случившимся переменам: он поседел, похудел, зарос волосами и бородой, а взгляд был каким-то скорбным и обреченным.

– Я говорил с Малышом про ваши игры, – сказал он. – Не думал, что когда-то скажу это, но Юра был прав. Мы действительно одичали.

Шеф озаботился было состоянием Аркаши, но тут возникли серьезные проблемы с Димкой, и он переключился на них.

Димка давно уже существовал в Ветрогорске как краеведческий персонаж. Вопросы в городе решали надежные люди, и они же пытались удерживать его хотя бы в каких-то рамках. Это было непросто: после двух курсов реабилитации в лучших клиниках и трех кое-как замятых уголовных дел Шеф решил перевезти Димку на Остров. С ним приехали и его верные «пионеры». Сначала это казалось хорошей идеей: они поставили на паузу игры, Малыш выключил контрабанду всего запрещенного, продавцам винных отделов и барменам добавили воспоминания о том, что вот этому гостю нельзя ни продавать, ни наливать, но хватило таких мер только на месяц. То, что нельзя называть, Димка привез с собой, а водки в «Светлячке и реторте» в итоге налил себе сам. После эпической погони и драки на площади, когда двое охранников, рискуя жизнью, с трудом скрутили своего босса, Шеф попросил Яцека приехать на Остров. То, что он собирался сделать, следовало обсудить со всеми. Так Яцек узнал про новые свойства тяжелой воды.

– Вечером вернется другим человеком, – сказал Шеф.

Так и вышло: Димка очнулся в больнице с воспоминанием об отце-алкоголике, избивавшем его и мать, и отвращением ко всему крепче воды. Некоторое время самочувствие было ужасным: ткани и мозг требовали того, что пропитало их почти полностью, но через несколько дней его переломало. Димка оказался шикарным персонажем для игр: грозный и грубый начальник Службы безопасности всемогущей Метафоры, за спиной которого постоянно маячат двое рослых громил, которым, кстати, за компанию тоже откорректировали сознание, так что оба помнили, как босс спас им обоим жизнь, ранеными выхватив из-под гусениц танка, а потом чудом дотащив на себе до своих.

В последнем действии третьего акта на сцене снова появляется ЧЧКС.

Он прибыл на Остров через неделю после того, как Димка убежденным трезвенником вышел из ворот больницы, предварительно позвонив и преувеличенно вежливо попросив предоставить безопасный проход. Вот кто совсем не изменился со временем, разве что волосы побелели сильнее, но так и не стало понятно, поседели они или выгорели.

– Мир – это корпорация с плохой организационной культурой, управляемая советом директоров, которые постоянно интригуют друг против друга, – начал он. – В целом все согласны с общим видением перспективного сценария будущего и даже начали его реализовывать, но тут один член, недавно впущенный в состав акционеров, вдруг закобенился.

– Насколько серьезны противоречия? – поинтересовался Шеф.

ЧЧКС небрежно махнул рукой:

– Кое-кому не нравится, что его домик в мире прекрасного будущего располагается не на первой линии, а карта в клуб джентльменов не платиновая, а золотая. Он считает, что его надули, и сильно капризничает. Это мелочь, но она серьезно тормозит общий процесс. Уже несколько лет мы ведем довольно жесткие переговоры, и нам был бы очень кстати решающий аргумент, например, уникальная методика контроля социального поведения, которую вы реализуете у себя на Острове в развлекательных целях. Я уполномочен передать настойчивое предложение о покупке этого изобретения. В случае вашего согласия карты в тот самый клуб для вас будут предусмотрены тоже. Поверьте, мы найдем достойное и куда более масштабное применение этим разработкам.

Согласиться на это предложение означало отдать и Малыша, без которого ничего не могло бы работать, а вместе с ним и дейтерий, и дата-центры на тяжелой воде.

– Есть то, что не продается, – ответил Шеф.

– А ваше мнение, Аркадий Евгеньевич?

Аркаша снял и принялся протирать очки:

– Когда-то я сказал моим друзьям, что есть вещи, при попытке продать которые получишь не деньги, а пулю. Мое видение проблематики с того времени не изменилось.

ЧЧКС сокрушенно покачал головой:

– Должен разочаровать вас: времена, когда можно было ответить отказом и на этом поставить точку, прошли. Вы не хотите продавать технологию – хорошо, но тогда придется поделиться ею с другими.

Шеф не знал, кому принадлежала идея сделать на Острове эксклюзивный парк развлечений, макабрический аттракцион для избранных – ЧЧКС или кому-то из его таинственных хозяев, – но был уверен, что дело тут совсем не в тех внушительных суммах, которые гости платили за входные билеты; это была какая-то форма давления, полное дьявольской иронии издевательство.

Мы понимали, что за публика приедет сюда, кого мне придется приветствовать, с кем обедать, кому жать руки, и все же надеялись, что они заинтересуются нашими сценариями. Но никому не хотелось спасать похищенных школьниц, искать клады, разгадывая секреты запутанных старых карт, расследовать преступления или помогать леди в беде: то были люди с примитивными чувствами и фантазией, которые лишь изощрялись в способах истребления, формах выражения ненависти к окружающему пространству и компенсации своей психической ущербности. Некий глава корпорации, вырвавшийся в юности из депрессивной глубинки, приезжал еженедельно: пока он был занят, прокладывая себе путь наверх, его мать выживала в разваливающемся старом доме, где и погибла, придавленная провалившейся крышей. Малыш подобрал идеально похожую на нее старушку, которая со слезами счастья встречала сына, а он собственноручно перекрывал ей крышу, а потом отправлялся к главе сельского поселения, проигнорировавшему ее письменные просьбы помочь с ремонтом или переселить, и расправлялся с беспримерной жестокостью с каждым, кто оказывался на этой должности. Впрочем, это был самый сложный сценарий; всем прочим просто нравилось насиловать жен на глазах у мужей, заливать живых людей цементом и раскаленным асфальтом, травить собаками и задираться к завсегдатаям в «Последнем причале», чтобы потом перебить половину бара. Как будто неупокоенный дух старшего товарища, сгинувшего в камнедробилке, вселился и в пару престарелых приятелей, ностальгически проживавших излюбленные воспоминания времен своей бандитской молодости, и в столичных золотых девочек, с любопытством знакомившихся с народной жизнью в кварталах серых пятиэтажек, а потом весело кромсавших местных гопников, и в областную начальницу, напуганную стихийным митингом пострадавших от наводнения, собравшихся у здания администрации, – а может быть, этот дух был бессмертен и жил в них всегда.

Некоторое время мы с Малышом еще пытались продолжать играть в свои игры, но это оказалось решительно невозможно: гости с нашими сценариями не считались, круша все подряд, и стоило только подобрать персонажей для какого-нибудь сюжета, как они погибали. Это было похоже на то, как в детстве к нам в гости являлись друзья моих папы и мамы и приводили своих детей, совершеннейших дикарей и вандалов, которых мне полагалось развлекать в своей комнате. Я пытался увлечь их игрой, но они только с хохотом топтали домики у игрушечной железной дороги, рвали рисунки, ломали солдатиков и пинками разбрасывали крепости и города, которые я строил неделями. В детстве такие набеги случались нечасто, а делегации являлись еженедельно по расписанию: прибытие в пятницу в полдень, непременный обед в Метафоре с моим участием, экскурсия, во время которой они выбирали места для своих варварских развлечений, и с наступлением темноты город погружался в хаос и ужас. Вечером воскресенья мы латали и ремонтировали то, что сломали, разрушили и сожгли, и перезагружали всем память. Жители Острова снова оказывались в спокойном, даже немного скучном и самом безопасном городе мира, проживая собственные сценарии. Их рутинный жизненный цикл продолжался с понедельника по пятницу, затем следовал бурный уикенд, а в следующий понедельник все начиналось заново до момента, когда в пятницу новая делегация опять показывалась на горизонте.

Помимо этого, изобретательный ЧЧКС придумал Острову еще одно применение, и время от времени к нам стали привозить тех, кто по разным причинам должен был исчезнуть из внешнего мира. Остров для них становился идеальной тюрьмой, из которой невозможно сбежать, потому что заключенные просто не помнили, кто они. Им мы тоже давали новую память и новые личности – иногда не одну – на основе анализа памяти и прошлого опыта. Как правило, это были неординарные люди с яркими биографиями, для которых находились интересные роли. Мы старались удерживать их от опасных зон, в которых резвились гости, и беречь до особого распоряжения, как вышло с харизматичным Бадри Константиновичем. Он пребывал на спокойной должности директора Верфи, пока ЧЧКС не передал, что по нему принято окончательное решение, и тогда мы не без сожаления отправили его под пули в роковой бане.

Были и другие, незваные гости. Малыш дважды вычислял шпионов среди тех, кто попадал на Остров через рекрутинг. Они покопались в их памяти: оба были высококлассными экспертами по информационным технологиям и промышленному шпионажу. Шеф мстительно одобрял их кандидатуры, а потом они с Малышом так моделировали их личности, что мужчина оказался способен только работать грузчиком в Порту, а женщина помнила, что всю жизнь трудилась маникюршей. Оба не прожили и двух недель.

Все это очень давило. Шеф все чаще чувствовал себя чужим на собственном Острове, игры кончились, и они с Малышом только рутинно обсуждали подготовку к очередному пятничному набегу. Аркаша окончательно превратился в какого-то ветхозаветного старца: он как-то стремительно, противоестественно быстро состарился, седина в бороде и длинных седых волосах приобрела желтовато-сивый оттенок. Вдобавок к этому бывший президент АОЗТ «Алфавит» взял привычку изъясняться странными афоризмами, путал слова и в конце концов ушел жить в Старый город, оставив свой смартфон в офисе и полностью порвав связь с Малышом. Шеф не был против: персонаж из Аркаши получился колоритный, он то просиживал дни в «Последнем причале», озадачивая местных выпивох внезапными эскападами, то бродил или сидел где-нибудь на обочине в Демидовке, так что в итоге стал местной достопримечательностью. Кто-то считал его прорицателем, а некоторые – тем самым мифическим колдуном Демидом, что добавляло ситуации какой-то постмодернистской иронии.

Именно тогда Малыш попросил его отпустить.

– Куда? – удивился Шеф.

– Куда угодно, – ответил Малыш, – подальше отсюда. Мне больше не нравится здесь.

– Это исключено.

– Мы можем обсудить условия, – предложил Малыш.

– Без условий, – ответил Шеф.

Больше они к этому вопросу не возвращались.

После провала лазутчиков, которых пытались внедрить через рекрутинг, появление шпионов среди гостей было ожидаемо. Их память никто не сканировал, но ЧЧКС подавал заранее список делегации, и Малыш собирал информацию о каждом. Когда облаченный в черное высокий фактурный гость заявил, что ему хочется попробовать себя в роли фольклориста, собирающего мистические легенды, Шеф сначала обрадовался – хоть кому-то интересен сюжет! Но Малыш разочаровал: безупречная биография была сконструирована нейросетью, и он даже совершенно точно определил какой. Поведенческий анализ показал, что под видом изысканий в Демидовке и лесах вокруг Черного озера гость ищет встречи с Аркашей. Логика была очевидной: если невозможно было изнутри и вовне взломать систему, оставалось попробовать разговорить ее создателя. Когда человек в черном прибыл на Остров во второй раз, они были готовы. Малыш немного подкорректировал код, сделав шпиона уязвимым, и после захватывающей короткой схватки с погоней, за которой Малыш с Шефом наблюдали сразу с нескольких ракурсов, тот был убит. Шеф полагал, что этот инцидент станет предупреждением, а еще может повлиять на количество желающих посетить Остров; впрочем, ЧЧКС безмолвствовал, а делегация потери бойца не заметила. Но оставались вопросы...

– ...На которые я не хочу знать ответы: например, как ЧЧКС узнал о наших играх? Почему шпион в черном появился на Острове вскоре после того, как Аркаша ушел отшельничать? – Шеф вздохнул, поднялся из кресла и подошел к окну, за которым темнели осенние сумерки с искорками далеких огней. – Иногда я думаю, что лучше бы продолжал торговать квартирами, а вместо Острова в среднем возрасте купил себе мотоцикл и катал на нем старшеклассниц. Или все же нашел в себе достаточно сил для того, чтобы стать писателем, как всегда и мечтал.

Ангелина сидела, боясь дышать, и только время от времени бросая взгляд в сторону, проверяя, идет ли запись. Эксклюзив превращался в самую громкую сенсацию современности.

Шеф взглянул на часы.

– Я так увлекся нашей беседой, что совершенно забыл о времени, – он улыбнулся. – Меня ждут дела, да и вам еще нужно готовиться к завтрашнему выпуску новостей, который все жители нашего Острова всегда с нетерпением ждут!

Ангелина растерялась:

– Да, но я пока не приняла вашего предложения, и...

– Как вам понравился кофе? – перебил Шеф.

Она успела сообразить, побледнела, и в этот момент Шеф произнес:

– Мой дух соткал мне сон.

Майя подхватила тело Ангелины и усадила обратно на стул.

– Организуй ее доставку в больницу, а потом домой, – сказал Шеф. – Эту девицу, которая сейчас там ведущая, нужно переформатировать и отправить в «Малинку», она мне не нравится. Вульгарная какая-то.

Он снова повернулся к городу за окном и некоторое время стоял молча.

– Я отправил наш вариант видеозаписи и текста интервью вместе с заявлением об уходе и сопроводительным письмом, в котором она сообщает, что остается работать на Острове, – сказал Малыш.

– Отлично, спасибо, – рассеянно отозвался Шеф. – Какие новости?

– ЧЧКС сообщает о принятии окончательного решения по одному из специальных юнитов. Сейчас он на роли управляющего рестораном «Прибой».

– Какая ирония, – усмехнулся Шеф. – Переведи его на позицию руководителя Старгородского поселения, это расстрельная должность. Что еще?

– У специального юнита 22 зафиксирован критический сбой программного кода, он начинает вспоминать.

Шеф оживился:

– Отлично! Значит, мы с тобой были правы – наша очаровательная гостья действительно была с ним знакома раньше!

– Что будем делать?

– Наблюдать, конечно же! Похоже, нас ждет развязка какой-то увлекательной истории.

Эпизод 7

Опустевший город

Эта история началась с одного старинного архивного документа – «сказки», как в восемнадцатом веке назывались записи канцелярий о разного рода событиях и происшествиях.

Хрупкая и желтая, как листок гербария, страница с голубоватыми прожилками выцветших от времени чернил попала ко мне в руки в то время, когда я работал над романом «Молот Ведьм». Мне уже было известно о том, как четыре десятка лет тому назад солнечным майским днем две девочки оказались в доме, где испустила дух в страшных муках старая ведьма, как они нашли сундучок, полный колдовских артефактов, и о том, что булавка с головкой в форме цветка аконита была самым древним и грозным предметом среди этих зловещих сокровищ. Я попробовал проследить путь каждого из них: воображение рисовало линию мрачной преемственности ведовства, протянувшуюся через века, будь то ностальгическое советское время, суровые и страшные дни войны, годы расцвета русской литературы в начале позапрошлого столетия или далекая эпоха великих наследников первого российского императора. Но увы, узнать что-то определенное даже о предшественнице той колдуньи, что была хранительницей собранных ковеном артефактов, мне не удалось, не говоря уже о более ранних представительницах этого инфернального сообщества: родство между подобными персонажами носит духовный характер, а оно, в отличие от обычных родственных связей, не оставляет документальных следов.

Тем не менее с присущим мне истинно писательским упрямством я не оставлял поисков, дойдя в итоге до редчайших бумаг, относящихся к тому времени, когда после смерти своего основателя город опустел почти наполовину. После переезда в январе 1728 года юного государя Петра II в Москву из Санкт-Петербурга вслед за императором потянулось дворянство, потом купцы, попы, зажиточные ремесленники, оба гвардейских полка – Преображенский и Семеновский и большая часть строителей, занятых на возведении дворцов, верфей и улиц новой столицы. Город оказался оставлен на произвол холодных ветров, тьмы, подбирающейся из болот, сырости, разрушения, хаоса и беззакония. Казалось, что сбывается проклятие Евдокии Лопухиной: «Месту сему быть пусту!» Этим словам эхом вторил один из иностранных послов в середине 1729 года: «Надежда на возвращение в Санкт-Петербург исчезла совершенно».

Удивительно, но раньше я совершенно ничего не знал об этом коротком – всего пару лет, – но очень значимом эпизоде из жизни родного города. Возможно, причина в крайней скудости документальных исторических источников, относящихся к тому периоду, большая часть которых не сохранилась до наших дней. Однако кое-что удалось обнаружить – в частности, ту самую «сказку», о которой я упомянул выше.

«За учиненное самоуправство, а именно совершенную по собственному почину казнь крестьянки Мелании Вегеры, без разбирательства и суда, а по одним только глупым бабьим наветам вне всяких явственных доказательств обвиненной в колдовстве и утопленной в реке Геникеевке, через что великое возмущение сделалось, от чего до семи человек из крестьян было постреляно и побито насмерть, а сверх того смертию убит Невского монастыря священноинок Иона, а гренадеров капрал Шуст через полученные увечья лишился зрения,

ПРИКАЗЫВАЮ:

Капитана Санкт-Петербургского гарнизонного полка (бывшего капитана Его Императорского Величества лейб-гвардейского Преображенского полка), главного виновника и зачинщика помянутого самоуправства, Павла Облецкого разжаловать в каптенармусы, из Офицерской слободы перевести и местом службы определить гарнизонного полка казармы, а отлучаться отнюдь запретить, иначе как по письменному разрешению.

Поручика Санкт-Петербургского гарнизонного полка (бывшего поручика Его Императорского Величества лейб-гвардейского Преображенского полка) Александра Промыслова, капитану Облецкому соучастника, разжаловать в ефрейторы и из Офицерской слободы также в полковые казармы перевести.

Капрала Санкт-Петербургского гарнизонного полка (бывшего капрала Его Императорского Величества гвардейского Семеновского полка) Михаила Шуста за увечьем из полка уволить без содержания, ибо не при несении службы пострадал, а по дурости и своеволию. Коли же выздоровеет, то определить в гарнизонный полк барабанщиком и содержание дать согласно новому званию.

1 ноября 1728 года.

Подпись: полковник Санкт-Петербургского гарнизонного полка Колтовский».

Так в «Молоте Ведьм» появился единственный исторический эпизод, а помянутая в циркуляре Мелания Вегера превратилась в обладательницу булавки с головкой в виде аконита, родоначальницу ковена ведьм и ту самую Бабушку, сыгравшую страшную роль в жизни девочек Вики и Леры – и еще десятков и сотен других, виноватых и безвинных людей.

Роман был написан и издан, за ним последовали другие, но старая «сказка» не выходила у меня из головы. Мыслями я то и дело возвращался к капитану Облецкому, поручику Промыслову, капралу Шусту, а еще – к опустевшему, умирающему в ненастной тьме городу, подобному израненному мореплавателю, выброшенному на болотистый берег холодной серой реки и испускающему дух среди зловонных миазмов трясин под моросящим дождем.

Я снова обратился к архивам, на этот раз при помощи и под руководством выдающегося эксперта в области изучаемой исторической эпохи, доктора наук, профессора Анны Леопольдовны Инденбом. Очень скоро удача мне улыбнулась, и в моем распоряжении оказался еще один документ, проливающий свет на дальнейшую судьбу отважных гвардейцев.

«УКАЗ

Наказание капитану Санкт-Петербургского гарнизонного полка Павлу Облецкому и поручику того же полка Александру Промыслову отменить и в чине восстановить.

За отличную их службу, наипаче же за истребление гнезда еретиков и разбойников под водительством Мелании Вегеры, каковая не только в колдовстве, но и в других злодеяниях была многократно замечена, капитана Облецкого и поручика Промыслова от имени генерал-губернатора поблагодарить и выдать по 5 рублей денег каждому.

Капралу Михаилу Шусту назначить от города годовое содержание деньгами в 18 рублей, хлебом в 5 юфтей и солью в 6 пудов, придать денщика в помощь да сиделку из расторопных, пока оный капрал не выздоровеет или не преставится в Бозе.

Капитана Облецкого от службы в гарнизонном полку освободить, дать ему под начало поручика Промыслова вместе со всеми бывшими Преображенскими и Семеновскими гвардейцами, дабы наблюдал порядок в Санкт-Петербурге должным образом, зане ландмилицейские вместо этого дела больше спят и по кабакам ходят.

Самому капитану приказать строгим образом более самосуд не творить, старух по речкам не топить, как котят, а буде случится поймать убийцу, или вора, или поджигателя, или лазутчика, или колдуна, или какого еще злодея, так тащить такового в острог, дабы судейские там разбирались, а обо всех своих делах и выполнении особых поручений докладывать генерал-губернатору лично.

7 декабря 1728 года.

Подпись: генерал-губернатор Санкт-Петербурга, Ингерманландии, Карелии и Финляндии Бурхард Кристоф Миних».

Вдохновленный успехом и этим удивительным документом, повествующим, по сути своей, о создании первого в истории России отряда милиции особого назначения, я продолжил свои изыскания с удвоенным энтузиазмом. Не стану далее утомлять читателя перечнем и цитированием обнаруженных в ходе поисков указов, распоряжений, циркуляров и «сказок». Скажу только, что общее их число невелико, а последующее повествование, пусть и основанное на исторических фактах, в значительной степени является плодом художественного вымысла, щедро применяя который, надеюсь, я не слишком погрешил против истины.

Итак, вот повесть-шкатулка «Опустевший город».

ГЛАВА 1,

в которой капитан Облецкий охотится на привидения, а в город прибывает нежданный гость

Лило так, словно прохудилась небесная твердь. Ненастье окутало город с Аспосова дня и не выпускало из промозглых объятий уже две недели. Ветер завывал на пустынных просторах площадей и проспектов, метался среди проулков, толкал в спину, норовил сорвать шапку или сек по глазам колючим дождем; со свинцового низкого неба днем оседала стылая морось, а ночами обрушивался тяжелый ледяной ливень. Город прижался к размокшей земле, цепляясь за нее каменными глыбами крепости и недостроенных дворцов, дощатыми набережными и тротуарами, пока темные воды с небес тщились смыть его прочь, в мертвые реки и болотистые пучины. Нева бурлила, как море. Днем те, кто еще оставался здесь, тенями пробирались сквозь непогоду в лавки или в присутствие, а ночью никто не рискнул бы выйти без крайней нужды, разве только в кабак – после того, как специальный указ Сената предписал не зажигать фонарей даже на Адмиралтейском острове, окна питейных изб были единственными светлыми пятнами, тускло проступающими сквозь влажную осеннюю тьму. Горе было тем, кто пускался ночью в путь в одиночку, – то было время раздолья лихих людей и нечистой силы.

– Если так пойдет дальше, через неделю жди наводнения, – пробормотал один из ландмилицейских, прикрывая полой кафтана потайной фонарь.

– Не болтай! – одернул его капитан Облецкий. – Смотри, чтобы фонарь не блеснул, себя выдадим.

Они прятались в черноте у каменной стены бывшей казармы инженерного батальона; с набрякших полей треуголки Облецкого стекала ручьями вода; молодой поручик Промыслов кутался в длинный плащ, но все же то ли промок и продрог, то ли разволновался, едва держась, чтобы не клацать зубами. Мокрый мех на шапке калмыка Бата свешивался ему на глаза, с красной кисти падали тяжелые капли; двое ландмилицейских в потемневших от влаги васильковых кафтанах жались друг к другу, стискивая белыми пальцами фузеи с примкнутыми штыками-багинетами; рядом с ними присоседился караульный в овечьем тулупе поверх зеленого мундира и с алебардой в руках. Это он тому назад с четверть часа, запыхавшись, бросился к ним, когда они шли патрулем по Невской першпективе от Кривуши к Фонтанной речке:

– Ваше благородие! Окаянные! Окаянные тут!

Оказалось, что точно с таким же криком, простучав подметками тяжелых опорок по дощатому мосту, к нему в будку ворвалась жена мастерового из Аничковой слободы: намокший платок сполз с пегих волос, глаза вытаращились, рука с фонарем тряслась крупной дрожью.

– Она за мужем шла в Литейную часть, он у нее к вину пристрастен, уже и жалованье пропил за месяц, и полушубок в кабак отнес. До темноты его прождала, а потом – что делать? Старших оставила с младшими да пошла искать, едва огородами на першпективу вышла, ну вот и увидела...

Несчастной бабе, тащившейся за непутевым супругом сквозь черноту и низвергающиеся потоки разверзшихся небесных хлябей, этой ночью необычайно повезло: она была одной из трех, кто остался в живых, и единственной невредимой после встречи с «окаянными». Можно было бы думать, что ангел-хранитель незримо брел вместе с ней по лужам и грязи между огородами Аничковой слободы, если бы все ангелы давно уже не покинули умирающий город, и только один из них, на петропавловском шпиле, незримый в ненастном мраке, продолжал нести в высоте безмолвную стражу, чуждый земле, где бродили разбойники и ожившие мертвецы. Собственно, таковыми все полагали и «окаянных» – то ли привидения, то ли заложные покойники, хотя для последних они были слишком прыткими. Первым, кто увидел их еще месяц назад, был подгулявший лоцман, пробиравшийся дождливыми закоулками из питейной избы домой. Сквозь ненастную тьму послышался тоскливый вой; лоцман обернулся – из осеннего сумрака вдруг соткались туманные тени, словно бы окутанные лохмотьями истлевших саванов: они светились призрачным, мертвенным светом и реяли на высоте нескольких саженей. Лоцман бросился наутек, споткнулся, ударился лбом в мостовой булыжник, лишился чувств и очнулся только к утру, почти насмерть замерзший, без кафтана и шапки. Сапоги тоже исчезли. В таком виде, дрожа от холода и с похмелья, он явился в полицейский участок и путано поведал о преследовавших его привидениях. Звучало сомнительно, но потом ночь за ночью все чаще стали находить мертвецов: то припозднившийся ремесленник обнаружится лежащим ничком в придорожной канаве; то вдруг прибьет к берегу Мойки тело служащего одной из канцелярий Адмиралтейства; а один раз пара голландских матросов в одном исподнем нашлись на Городском острове совсем рядом с Петропавловской крепостью. Такое было слишком даже для тех темных дней. Облецкий выгнал на улицы всех ландмилицейских и сам почти еженощно ходил в патрули. По городу ползли тревожные слухи: как водится, подозревали чужаков – ижору, или лопарей из лесов за Коломной, или сбившихся в шайку иностранных матросов, застрявших в городе без содержания, но тут обнаружился еще один труп. Один из немногих оставшихся в городе купцов с посиневшим лицом распростерся посреди своей разгромленной лавки на Васильевском острове, а одновременно с этим молодая служанка Аксинья из дома графини Верлинской, вышедши ночью к колодцу, увидела, как вдоль Третьей линии пролетели по воздуху один за одним светящиеся силуэты – они колыхались во тьме и завывали так жутко, что несчастная девица от ужаса грохнулась оземь, едва не раскроив голову о кладку колодца. Теперь заговорили про нечистую силу; все склонялись к тому, что это знаки проклятия, лежащего на городе, а архимандрит Петр из Невского монастыря в проповеди уверенно заявил, что призраки эти – наказание за грехи и беспутную жизнь. Капитан Облецкий уже имел некоторый опыт радикальной борьбы с потусторонним и, хоть и не был самонадеян настолько, чтобы считать себя в силах противостоять самому прародителю зла, ведьм и бесов помельче готов был прижать к ногтю. И вот – случай! Жена мастерового увидела, как призрачные сероватые тени, взмывая над мостовой, одна за одной втянулись в черные провалы окон заброшенного особняка у Аничкова моста, напротив которого сейчас сгрудились в дождливом сумраке капитан Облецкий и его маленький отряд.

– Вот что, Шура, – сказал Облецкий, – оставайся с людьми тут, а я пойду в дом.

– Павел Андреич, нельзя одному! – замотал головой Промыслов, и крупные капли посыпались с капюшона. – Я с вами!

– Нет, ты тут нужен: ландмилицейские струхнуть могут, а офицера послушают и не побегут. Смотрите в оба и порох сухим держите. А за меня не робей: с нами Бог, никто же на ны – забыл, что ли?

Облецкий надвинул пониже треуголку, смахнул с усов дождь, переглянулся с Бата – тот чуть заметно кивнул – и шагнул с дощатого тротуара на вязкую от дождя грунтовую дорогу, на которой пенился грязный поток.

Особняк напротив походил на множество других брошенных в последние годы: задуманный с размахом и выстроенный, как дворец. Аничкова слобода пять лет назад считалась местом с перспективами, тут покупали землю придворные средней руки, инженеры и судовладельцы, один из которых и построил для себя этот двухэтажный, солидный каменный дом с треугольным фронтоном, декоративными колоннами и широким крыльцом, уже почти снабдив всем потребным для жизни, а потом оставил, потянувшись в Москву вслед за двором, местом и деньгами.

Капитан осторожно толкнул тяжелую створку высокой двери – она, чуть скрипнув, исчезла во тьме. Облецкий постоял на пороге; фонаря он не взял и теперь жмурился, чтобы различать хоть что-то в кромешной тьме. За дверью дышал сыростью небольшой холл. Капитан принюхался: к густым запахам тлена и сырости примешивались ароматы горького дыма и чего-то съестного, которым тянуло с верхнего этажа. Стараясь ступать как можно тише, он пересек холл и стал подниматься по пологим ступеням широкой лестницы. На площадке между пролетами остановился, вытащил из-за пояса один пистолет и взвел курок. Где-то внутри часто падали капли, ливень гудел по кровле, стучался в уцелевшие стекла. На стенах зияли дыры от вырванных канделябров: мародеры выносили из брошенных особняков все, что можно было продать, заложить и пропить. Облецкий осторожно поднялся выше, держа пистолет наизготовку. Впереди чернел прямоугольник прохода в холл второго этажа; капитан ступил через порог, и в тот же миг под ботфортом пронзительно взвизгнули битые стекла. Облецкий выругался про себя и бросился вперед; в темноте переплелись комнаты и коридоры, уцелевшие двери раскрывались, как крылья. Что-то зашумело протяжно, потом раздался громкий, надсадный вой, словно стая волков разом задрала морды к луне, и в сероватом свечении окон мелькнули призрачно-светлые тени, одна и вторая. Облецкий вскинул руку и выпалил: порох вспыхнул, разбросав искры, громыхнул выстрел, и тут же загремели разбитые рамы.

– Окаянные! – закричал караульный.

Темные окна второго этажа вывернулись осколками и обломками рам, и вслед за ними из особняка вырвались привидения: две фигуры в полотняных лохмотьях с ледяным воем стремительно спикировали вниз, а потом вдруг снова взлетели на несколько саженей вверх. Промыслов с ужасом различил призрачно-зеленые, застывшие лики с искаженными смертью чертами. Рядом кто-то пронзительно вскрикнул; один из призраков стремительно приблизился, взмыл и завис над ними, распахнув полы ветхого савана. Караульный, весь помертвев, присел и выставил алебарду; поручик услышал, как он шепчет молитву. Один из ландмилицейских бросил фузею и кинулся наутек, а второй, оступившись от страха, упал на спину и нажал на курок. Грянул выстрел, и на плече призрака расплылось темное пятно.

Отзвук выстрела с улицы прозвучал гулким эхом. Облецкий, яростно чертыхаясь, выхватил второй пистолет и побежал туда, где слышался грохот высаженных окон. Слева метнулась тень; удар кулака сбил с головы треуголку, в кисть руки с пистолетом кто-то вцепился железной хваткой. В лицо ударило горячее дыхание, воняющее чесноком и гнилыми зубами. Капитан отшатнулся, уперся спиной в стену и ухватил нападающего за одежду. Тот пыхтел, стараясь вырвать из руки пистолет. Некоторое время они, тяжело дыша, молча боролись в темноте. Облецкий потянул противника на себя, подсек под ногу и повалил; тот разжал руки, и в следующий миг капитан с размаху врезал ему увесистой рукоятью пистоля по голове. Снаружи еще раз громыхнул выстрел.

Пуля фузеи развернула окаянного спиной и сбила его с высоты; очнувшийся от секундного замешательства Промыслов выпалил из пистолета – пуля пробила на спине саван, и призрак тяжело рухнул в грязь. Второй повернулся и, сделав гигантский прыжок, стал удаляться. Бата шагнул вперед и взмахнул рукой. Веревочная петля аркана просвистела и затянулась на улепетывающем привидении; Бата потянул, наматывая аркан на руку, и окаянный грохнулся в лужу, отчаянно извиваясь. Все побежали вперед. Призрачный саван намок и перемазался грязью, под ним в отчаянных попытках подняться сучили ноги в здоровенных сапогах с толстыми пружинами. Караульный наставил алебарду; Промыслов нагнулся и сорвал фосфоресцирующую страшную маску, под которой обнаружилась искаженная страхом и злобой бородатая физиономия с выпученными глазами. На мостовую со звоном упал и покатился какой-то предмет.

Из дверей особняка показался Облецкий; он с натугой волок за шиворот сутулого мужика в толстом армяке; тот мотал головой, из которой сквозь спутанные сальные космы сочилась кровь, и что-то мычал. Через пару минут оба злодея лежали рядом, связанные по рукам и ногам: один почти без памяти, другой свирепо рычал и лязгал зубами.

– Саваны себе из парусины сварганили, а пружины с карет сняли. – Облецкий нагнулся и что-то поднял из лужи. – Смотри-ка, и гуделка медная, страх наводить! Ловко придумано: с обычным вором, пожалуй, и драться станут, а с нечистой силой разве можно! Краски такой светящейся, которой они личины вымазали, я доселе не видел, но ничего, в Розыскной экспедиции разберутся.

Укутанный порванным саваном разбойник вдруг забился еще сильнее, глаза безумно вытаращились, между клацающих зубов запузырилась пена, все тело сотрясали конвульсии, и оно извивалось причудливым и жутким образом, словно плененный злодей пытался лежа вытанцовывать коленца какой-то причудливой пляски.

– Бесноватый, – выдохнул караульный и перекрестился.

Окаянный зарычал, глаза его закатились, пена на губах окрасилась красным – и вдруг тело вытянулось, одеревенело и замерло. Дождевая вода лилась по сведенному в пароксизме лицу.

– Преставился, – констатировал капитан. – Шура, мы с Бата сейчас в штаб-квартиру, а ты организуй тут, чтобы мертвецов прибрали, как полагается, а того, что я оглушил, сопроводите в управу. От меня распорядись ландмилицейского, который сбежал и фузею бросил, разжаловать без содержания. Прочим двум пусть выпишут по пятаку серебром и по чарке казенного вина.

Ливень шумел поминальной молитвой. Кровавые пятна на саване лежащего ничком застреленного «окаянного» расплылись, как лужи. Холодные струи смыли кровавую пену с губ его сотоварища.

В Офицерской слободе пахло рыбой и угольным дымом. Облецкий с Бата ввалились в капитанский дом, служивший и жилищем, и штабом. Тут было натоплено, и с промокшей одежды повалил пар. Капитан снял с головы промокшую насквозь треуголку, пригладил редеющие длинные волосы и перекрестился на Спаса в углу, взирающего на него сквозь дымный сумрак ярым оком. Бата тоже стащил с головы свою мохнатую шапку с красной кистью, хотя по своим обычаям мог этого и не делать, но креститься не стал.

– Ваше благородие, Павел Андреич, а мы заждались уже!

Капитан Облецкий долгое время жил без прислуги, привыкнув заботиться о себе сам, но в последний год отчасти оттого, что прибавилось дел, отчасти по обстоятельствам принял на службу расторопную калмычку Замиру с десятилетним сыном Алдаром. Замира приходилась Бата сестрой, Алдар – племянником, а отца и мужа при них не имелось, что, как полагал Облецкий, было как-то связано с тем, что они втроем оказались в Санкт-Петербурге, в тысячах верст от родных степей. Впрочем, капитан был ими доволен: Бата оказался полезным бойцом его небольшого отряда, Замира прекрасно управлялась с хозяйством, а смышленому Алдару капитан даже доверял чистить свои пистолеты.

– Тут к вам мальчонка прибежал, говорит, что от мельника!

На лавке в углу сидел белобрысый вихрастый паренек и грыз ломоть хлеба. Облецкий знал его: это был Тойво, сын мельника Матиаса, который держал хозяйство на острове в устье Невы, заодно неся дозор за прибывающими судами. Тойво встал, стряхнул с себя крошки, одернул курточку и сказал:

– Тятя велел передать, что в Неву вошел двухмачтовый бриг. Еще тятя велел передать, что осадка у него не более семи футов, пушек на борту до двенадцати, да на верхней палубе фальконет. И еще тятя велел передать, что флаг на бриге не поднимали, а паруса у него черные.

Капитан тяжело опустился на стул.

– Пират, – вздохнул он. – Только их нам еще не хватало.

ГЛАВА 2,

в которой знакомятся два капитана, а графиня Верлинская пускается в пляс

Бриг носил имя «Сирена». Он стоял у причальной стенки Троицкой пристани: борта из темного дерева были вытерты солью и штормовыми ветрами, позолота кормы потускнела и местами облезла, несколько окон капитанской каюты забиты обломками досок, черные паруса свернуты на реях двух мачт. Насчет пушек зоркий мельник Матиас не ошибся: их действительно было двенадцать, по шесть с каждого борта, а на юте рядом с фальконетом на высокой турели дымил короткой трубкой свирепого вида дозорный матрос с деревянной дубинкой и парой пистолетов на поясе. Сходни были убраны. Облецкий некоторое время угрюмо рассматривал бриг, потом поднял повыше воротник в тщетной попытке прикрыться от промозглого ветра, несущего облака соленой мороси, и зашагал по брошенным в грязь стоптанным доскам между пакгаузами, амбарами и весовыми клетями.

Внутри таможенной канцелярии пахло салом, дегтем и копотью. У двери, разомлев от печного тепла и обнявши фузею, дремал гренадер. Капитан снял треуголку, стряхнул с нее холодные капли и носком ботфорта поддел гренадера под ноги. Тот вскочил, едва не свалившись, и осовело вытаращился спросонья.

Таможенный чиновник был толст, краснолиц, затрапезен и лоснился потом. Последнее, впрочем, было неудивительно: в тесной комнате было так жарко и душно, что Облецкий сразу почувствовал, как взмокли затылок и шея.

– Почему пропустили корабль без флага?! – рявкнул он.

Чиновник флегматично порылся засаленными пальцами в разложенных на столе бумагах:

– Все документы в порядке: список экипажа, разрешение на право прохода, судовой журнал предъявлен, орудия задекларированы...

– Отсутствие флага и черные паруса, стало быть, не насторожило?

– Темно было, – развел руками чиновник. – Недоглядели. Капитан доложился подданным Великобритании.

Облецкий скрипнул зубами:

– А груз? Декларация? Цель прибытия?

Чиновник покраснел еще больше и засопел:

– Сказали, что с частным визитом.

– К тетке на блины?! – Облецкий махнул рукой. – Ладно, имя капитана хотя бы запомнил?

Таможенник снова порылся в бумагах и прочитал:

– Роберт Бран.

– Пират он, твой великобританский подданный, – сказал Облецкий. – Хлебнем мы с ним еще лиха.

На площади рядом с пристанью мокла пустая виселица. Капитан задумчиво посмотрел на перекладины и эшафот и отправился в Кофейный дом неподалеку, чтобы собраться с мыслями.

Давешнего разбойника уже определили в Каторжный двор. В Розыскной экспедиции подивились сапогам с пружинами, личинам и саванам, для порядка вздернули злодея на дыбу, прижгли каленым железом и посадили на цепь в ожидании, решат ли судейские повесить его или же отрезать уши, нос и отправить на вечную каторгу. В доме у Аничкова моста у «окаянных» располагалось логово, и там же нашли схрон с награбленным: одежда, немного монет и добро из разоренной купеческой лавки на Васильевском. Двух покойников прежде, чем отвезти на телеге к безымянной могильной яме, наскоро осмотрел лекарь. С одним все было ясно: пуля фузеи раздробила ему плечо, другая угодила точно в сердце, – а вот от чего умер тот, что так жутко извивался и скалился перед смертью, лекарь сказать не смог. Облецкий думал, что Бата слишком сильно придавил его своим арканом или прочие переусердствовали, когда вязали веревками, но нет. Старенький лекарь, услышав, что разбойник гримасничал и дергался, как сошедший с ума скоморох, нахмурился, покачал головой, но ничего не сказал. Облецкий, хоть и насмотрелся за свою жизнь всякого и на войне, и в мирное время, подобного не видел тоже, так что недобрую смерть разбойника оставалось только записать в загадки.

И теперь вот пират, вернее, капер: бумаги капитан «Сирены» себе выправил, но суть от того не менялась. Что ему надо в Санкт-Петербурге?

Лучше всего об этом было спросить его самого.

Облецкий допил густой и черный, как деготь, горький кофе, докурил трубку, нахлобучил треуголку и вышел из Кофейного дома под дождь. Черный бриг все так же стоял у причала; ветер гнал волны с залива, и мачты немногих пришвартованных у пристани кораблей раскачивались, словно деревья мертвого леса с коконами неведомых тварей на реях. Еще пять лет назад тут невозможно было бы протолкнуться от грузчиков, таможенных инспекторов и матросов, а сейчас лишь какие-то сомнительные оборванцы ошивались рядом с одним из пакгаузов да спускался по сходням с небольшой шхуны моряк, покачиваясь под грузом мешка на плечах. Облецкий знал, что и в Купеческой гавани в Кронштадте, где раньше не вдруг можно было пришвартоваться, так что некоторые суда по нескольку дней ждали на рейде, тоже пустынно и редко когда зайдет какой-нибудь голландский фрегат. Капитан вздохнул, укутался поплотнее в свой плащ и зашагал в сторону лодочной переправы. Нужно было наведаться в Главную полицейскую канцелярию: для того чтобы прочесать город и найти капитана «Сирены», требовалась подмога, а у генерал-полицмейстера под началом имелось почти сто человек, пусть даже половина из них в основном пьянствовали или слонялись по городу, занимаясь поборами с тех, с кого еще можно было хоть что-то взять.

Сначала обнаружились боцман и корабельный плотник: они договаривались в Литейной слободе о ремонте, а потом вернулись на бриг. С десяток матросов, сошедших на берег, нашли приют в питейных избах и увеселительных заведениях сомнительного толка, а к вечеру одышливый толстяк в васильковом мундире принес весть о том, что Роберт Бран и с ним еще двое замечены в одном из кабаков Морской слободы.

В городе ныне оставалось жителей тысяч двадцать от силы, и то если считать с приехавшими, да так и осевшими тут после бегства двора иностранцами, и Облецкому иногда казалось, что все они, исключая только замужних женщин и маленьких ребятишек, набивались по ночам в кабаки и питейные избы. Какие-то оборванные старики, расхристанные голландцы и немцы в распахнутых моряцких камзолах, швыряющие кабатчику серебро, а наутро закладывающие в ломбард пистолет, шпагу или краденный с корабля столовый прибор; ремесленники, топящие в хлебном вине горькие думы, приказчики, томящиеся днем от безделья в своих канцеляриях, а вечерами продолжающие тосковать уже в кабаке, – все, кому некуда и не на что было бежать из погружающегося в топь Петербурга.

После сырой осенней прохлады в кабаке с трудом можно было дышать от сивушного и потного смрада, жара печей и висящих слоями густых пологов табачного дыма. Облецкого и его людей знали и расступались почтительно даже те, кто не помнил себя. Капитан, поручик Промыслов и Бата, грозно посматривавший из-под лохматой шапки, пробирались через толпу в дальний угол, откуда раздавались громкие голоса и хохот. Новые люди всегда вызывали тут интерес: они почти всегда были еще при деньгах, и вокруг них немедленно собирались местные завсегдатаи в надежде на дармовую выпивку. Сейчас они окружили плотным кольцом троих чужаков, сидевших за столом: человека в черном плотном камзоле, здоровенного бородача в красном головном платке и с двумя золотыми серьгами в левом ухе и еще одного, которого Облецкий поначалу принял за слишком сильно обросшего юнгу, но оказалось, что это девица, густыми, длинными черными кудрями, блестящими глазами и множеством золотых колец и браслетов похожая на цыганку. На ней была белая рубаха, подпоясанная широким алым кушаком, за который были засунуты пистолет и ножны большого изогнутого ножа. У бородача тоже торчали пистолеты за поясом; человек в черном сидел дальше всех, но Облецкий не сомневался, что и он не безоружен.

– Господа, – громко сказал он, – кто из вас Роберт Бран?

Человек в черном встал. Он был высок, строен и, как и предполагал Облецкий, вооружен: на боку слева висели ножны, из которых торчала длинная рукоять с навершием в виде собачьей головы. Красноватые отсветы коптящих свечей упали ему на лицо, и стало видно, что он еще очень молод, не старше Промыслова, лет двадцать пять, не более.

– Капитан Роберт Бран, сэр, – сказал он и чуть поклонился, – к вашим услугам. С кем имею честь разговаривать?

У него был отличный русский с едва заметным акцентом.

– Капитан Санкт-Петербургского гарнизонного полка Облецкий! Прошу следовать за нами.

Местные выпивохи мигом исчезли. Бородач и цыганка посмотрели на своего капитана. Тот едва заметно кивнул; все трое поднялись из-за стола и встали напротив Облецкого. Стало видно, что у бородатого громилы, кроме двух пистолетов, имеется еще увесистая дубинка, а у чернокудрой девицы широкий палаш. Похоже, для светского выхода пиратская шайка вооружилась до зубов.

– Кто ваши люди, господин Бран? – спросил Облецкий.

– Капитан Бран, сэр! Это, – он указал на бородача, – мой старший помощник Генрих Генрих, а леди носит имя Люция.

Леди Люция белозубо оскалилась и подмигнула.

– И что же делает леди у вас в экипаже?

– Распоряжается абордажной командой, – ответил Бран. – Сэр, я прошу объяснить, с чем связано ваше требование следовать за вами?

– В таможенных документах не указана цель вашего прибытия в Санкт-Петербург. Вы не торговцы, бриг оснащен двенадцатью пушками и леди Люцией в качестве главной по взятию на абордаж. Моей работой, сударь, является оберегать этот город от несчастий и бед, и сейчас мне сдается, что вы их с собой принесли.

Облецкий заметил, что Люция, не переставая лучезарно скалиться, чуть отступила и положила пальцы на рукоять пистолета. Генрих Генрих тоже едва заметно подвинулся. Бата бесшумно сместился влево, как будто бы невзначай спустив аркан с плеча, и только Промыслов стоял, раскрыв рот, и глядя восхищенным взглядом на цыганистую Люцию. В кабаке смолк гомон, только на дальнем конце стойки кто-то орал песню про Азовский поход. Публика настороженно выстроилась полукругом в нескольких шагах, ожидая развязки.

– Мы прибыли по поручению моего нанимателя, – сказал Бран.

– Кого именно?

Роберт Бран вытащил из-за пазухи документ, перевязанный шелковой лентой, и протянул Облецкому. Тот развернул и нахмурился: это было letter of marque, британское каперское свидетельство. «Так я и думал, пират», – подумал Облецкий, а вслух произнес:

– Стало быть, вы, сударь, корсар.

– С вашего разрешения, приватир, сэр.

Промыслов поднес свечу, и Облецкий, нахмурившись, стал читать. Королевский герб и подпись были на месте, сургуч нужного цвета, название корабля, имя капитана, перечень оружия и прочего совпадали, но беспокойства это не унимало – напротив, становилось еще тревожнее. Бран явно что-то скрывал, а с такой, явно видавшей виды командой мог наделать серьезных дел.

– Стало быть, ваш наниматель король Георг II? – уточнил Облецкий.

– Так сказано в документе.

– Тут еще сказано, что грамота выдана вам для действий против испанских корсаров в Вест-Индии. Каким образом вы оказались с ним в Неве, да еще с полным вооружением?

– Послушайте, сэр, – в голосе капитана Брана зазвучала сталь, – к нам нет претензий от ваших властей и таможни. Я начинаю думать, что вы просто хотите получить денег.

Теперь уже не улыбался никто. Стало слышно, как трещит пламя на фитилях свечей, и даже орущий песни пропойца смолк, одернутый собутыльниками.

– Вы вошли в город, не поднимая флага, – ответил Облецкий, – и в документе не указан палубный фальконет. Так что пройти с нами до выяснения вам придется.

– Это исключено, – ответил Бран.

В руке Бата мгновенно оказался аркан, но Генрих Генрих еще быстрее выхватил из-за пояса пистолеты и наставил их на него и на Промыслова, который нетвердой рукой навел свое оружие на Люцию, а она целила поручику в лоб. Облецкий вытащил шпагу, направил ее острие в затянутую черным камзолом грудь приватира, но тот отбил ее своим широким клинком, похожим на меч. Коротко лязгнула сталь.

– Пал Андреич! – Тонкий девичий голосок прорезал тишину за мгновение до того, как неизбежно разразилась бы буря. – П-п-п-пал Андреич!

– К вам гостья, – бесстрастно сообщил Роберт Бран.

Он опустил меч. Генрих Генрих перестал целиться, но держал оружие наизготовку. Люция пожала плечами, убрала пистолет, подмигнула Промыслову и улыбнулась.

Облецкий скосил глаза: это была Аксинья, та самая служанка графини Верлинской, что видела реющих над Васильевским островом «окаянных». После того случая она стала заикаться, особенно когда волновалась, и сейчас едва выговаривала:

– П-п-п-пал Андреич! Г-г-г-графиня!

Все вокруг задвигались и заговорили. Кто-то подвинул стул, усадил Аксинью и дал в руки кружку. Она глотнула, поперхнулась, откашлялась и выпалила:

– Пал Андреич! С графиней беда!

– Что с ней?!

– Она т-т-т-т-т... Она танцует!

ГЛАВА 3,

в которой мы кое-что узнаем про танцы, а капитан Облецкий склоняется к компромиссу

Графиня Верлинская жила уединенно, в огромном пустом недостроенном доме, который был бы похож на дворец, если бы не разруха, заколоченные окна в цоколе и бельэтаже, ветшающие от сырости коридоры и темные комнаты, где графиня, подобно призраку, закутанному в похожие на саван шали, скрывала от мира остатки грозной былой красоты. Муж ее давно умер; из прислуги в доме жили только кучер, кухарка и девица Аксинья, незаконнорожденная дочь старшего сына Верлинской, прижитая им от связи с прачкой. Сам сын вместе с двумя братьями, сестрой и всей челядью уехал в Москву, оставив в холодном городе заупрямившуюся старуху, сказавшую, что ей все равно, где дожидаться смерти, а если так, то здесь оно как-то даже сподручнее. Дом стоял на Третьей линии и, кроме осенних дождей, туманов и морского ветра, был окутан тяжелым дыханием сырости и гниющей воды от каналов на Кадетской и Пятой линии. Остров приходил в запустение быстрее других частей города, особенно после того, как в сентябре разобрали Исаакиевский наплавной мост, единственную постоянную переправу, и за необходимым приходилось добираться на лодках, чему далеко не всегда благоприятствовала погода.

Ненастной была она и сейчас: лодка медленно двигалась сквозь отвесный ливень и непроницаемую темноту, скрипели уключины и болтавшийся на мачте фонарь, за бортом вспучивалась Нева, и казалось, что они потерялись в пространстве и вместо острова перед ними вдруг разверзнется край земли, за которым в бездну обрушиваются черные воды.

Особняк старой графини встретил недобрым безмолвием. В темноте пахло свечным воском и тленом.

– Где прислуга? – тихо спросил капитан.

– Селиван, к-к-к-кучер, за лекарем п-п-п-побежал, – проговорила Аксинья. – А Клавдия, к-к-кухарка – за б-б-батюшкой.

– Это хорошо, что за батюшкой, это хорошо, – пробормотал Облецкий, всматриваясь во тьму. – А ты зачем за нами прибежала?

– Так у н-н-нас на острове нет никого, ни к-к-караульных, ни м-м-милицейских. А про вас всем и-и-известно, что вы и в-в-ведьму одолели, и ок-к-каянных.

Капитан усмехнулся. Промыслов вытащил из-за пояса пистолет.

– Не нужно, Шура, убери, тут другое. Давай, Аксинья, веди к хозяйке.

Сумрак в просторном холле рассеивали свечи в подсвечниках и канделябрах да дымное пламя камина. Аксинья взяла с каминной полки подсвечник на пять свечей, поручик прихватил еще один, и они стали подниматься по широкой лестнице на верхний этаж. Сквозняки шелестели обрывками истлевших обоев. Впереди в темноту коридора через распахнутые настежь двери вытекал яркий, тревожный свет из покоев старой графини. Они подошли ближе и заглянули внутрь: посередине большой спальни стояла огромная резная кровать с пожелтевшим балдахином; подушки, одеяла и простыни были смяты и скомканы в беспорядке. Опрокинутый мягкий табурет валялся на потертом ковре рядом с покрытым патиной высоким зеркалом, и от порога до самой кровати пол был устлан рассыпавшимися игральными картами.

– Они пасьянс р-р-раскладывали, когда началось...

– А где же сама графиня? – спросил Промыслов.

Аксинья собиралась что-то ответить, но взглянула в дальний конец коридора и замерла, раскрыв рот и вытаращившись. Капитан проследил за ее взглядом и крякнул.

Коридор заканчивался высоким стрельчатым окном с частой свинцовой рамой, по стеклам которой снаружи стучали и стекали тягучие капли дождя. Осенняя ночь была непроницаемо темной, но все же в кромешном сумраке коридора окно чуть светилось призрачным сероватым свечением, на фоне которого застыла, причудливо искривившись, фигура в длинной белой ночной рубашке. Графиня Верлинская была невелика ростом, по-старушечьи сухощава, но сейчас вытянулась так, что казалась гораздо выше; руки ее переплелись над головой, пальцы скрючились, обтянутые пергаментной желтоватой кожей тонкие ноги покачивались, балансируя на носках; белое лицо запрокинулось, и густые седые космы свешивались на спину.

– Господь всемогущий, – выдохнул Промыслов.

Графиня пришла в движение: руки резко опустились, изгибаясь в локтях, ноги согнулись в коленях, голова задергалась из стороны в сторону, и вся она стала двигаться, резко и дико, словно подчиняясь слышному только одной ей жуткому напеву. Лицо обратилось вперед и исказилось гримасами: рот то неестественно широко раскрывался, то растягивался в кошмарной улыбке, глаза бессмысленно вращались; графиня приседала, вставала на цыпочки, сгибалась едва ли не вдвое, до самого пола; седые волосы липли ей на лицо. Внезапно она остановилась; глаза сфокусировались на вошедших; графиня оскалилась, издала странный, клокочущий звук, раскинула руки, как крылья, и на согнутых ногах побежала на них с такой скоростью, какой впору было бы ожидать только от молодых. Она стремительно приблизилась; Облецкий увидел закатившиеся белые глаза, пожелтевшие зубы и невольно отшатнулся в сторону. Графиня пронеслась мимо него, задела руками прижавшегося к стене Промыслова и оказалась в объятиях нерастерявшегося Бата. Он схватил Верлинскую в охапку и удержал; она не вырывалась, но просто дергалась и билась бессмысленно, пока вдруг не окаменела, вытянувшись и замерев.

– Неси в спальню!

Бата осторожно уложил ее на кровать. Лицо княгини продолжало подергиваться, веки то прикрывали, то снова открывали стекленеющие глаза, руки и ноги колотились о постель в мелком треморе, и Облецкий узнал в этом предсмертные конвульсии плененного накануне разбойника. На тонких посиневших губах выступила липкая белая пена.

– Разойдитесь! Разойдитесь!

Позади затопали и загромыхали. В спальню вбежал старенький лекарь в промокшем насквозь плаще и камзоле, у порога мял шапку в руках дюжий кучер.

– Разойдитесь!

По телу графини пробегали мелкие судороги. Лекарь раздвинул стиснутые веки, чуть нажал на глазные яблоки, покачал головой и крикнул:

– Несите таз!

Аксинья метнулась вон; из обширного саквояжа были извлечены ремень, толстый сверток бинта и блестящий ланцет.

– Держать!

Облецкий ухватил графиню за тоненькие лодыжки, Промыслов держал за левую руку. Доктор, цепко схватив правую за запястье, вытянул ее и быстро надрезал вену; темная кровь тяжело полилась в подставленный Аксиньей металлический таз. Графиня вздохнула и замерла.

Через полминуты доктор перетянул руку графини ремнем, наложил бинт и сказал:

– Больной потребен покой. Я оставлю настойку полыни и белены, дайте ей сразу, как только придет в себя.

Он принялся вытирать руки замусоленным полотенцем. Облецкий взял его за рукав и вывел в коридор.

– Вы видели уже такое, не правда ли?

Доктор мрачно кивнул.

– Почему не сказали давеча, когда осматривали тело погибшего при задержании злодея?

– Потому что я не видел его смерть лично и про обстоятельства знал только с ваших слов, – отрезал лекарь.

– Когда еще случалось такое? Да не молчите вы, почему все клещами тянуть приходится!

– Вчера вечером в Морской слободе, у приказного чиновника из Адмиралтейства. Супруга его сначала решила, что он пьян, а когда сообразила, что дело плохо, и послала за мной, уже оказалось поздно. Я отворил ему кровь, как и графине, но это не помогло. Жаль, жена и шестеро ребятишек остались, осиротели. Похоже, старуха наша оказалась покрепче. Раньше вообще все делали лучше и крепче: и людей, и машины.

Облецкому показалось, что он уже слышал или читал где-то подобную фразу.

– Три случая за два дня, – задумчиво проговорил он. – И вы не знаете, что это?

Доктор пожал плечами:

– Я бы сказал, что это падучая болезнь, да вот только таких припадков мне видеть еще не доводилось. Так что, пожалуй, не знаю.

– Зато знаю я, – прозвучал рядом голос с едва заметным акцентом. – Это танцевальная чума.

Облецкий резко обернулся. В коридоре стоял капитан Роберт Бран собственной персоной вместе со своей командой: теперь на нем была черная треуголка и плащ с высоким воротом, Генрих Генрих облачился в вощеную куртку, а Люция нахлобучила на черные кудри мужскую шляпу с широченными полями.

– Какого черта?!

– Полагаю, сэр, что мы можем оказаться полезны друг другу.

В спальне вполголоса причитала Аксинья. Княгиня дышала едва заметно, но ровно, лежа на запятнанных кровью простынях. В коридор выглянул поручик, увидел Люцию, покраснел и снова скрылся в комнате.

– Как вы нас нашли? – спросил Облецкий.

– После нашего... скажем, знакомства я расспросил завсегдатаев того заведения, – ответил Бран, – и они многое о вас рассказали. Вас считают кем-то вроде местного супергероя, вы знаете это? – и, как я понял, небезосновательно. Я помогу вам разобраться с вашей загадкой, а вы посодействуете мне выполнить то задание, ради которого я прибыл в Санкт-Петербург.

– Для начала мне нужно знать, в чем оно заключается.

– Идет, – улыбнулся молодой приватир и протянул руку.

ГЛАВА 4,

в которой капитан Бран рассказывает об одной юной леди, а Замира упоминает некую травницу

Есть вещи, на Руси совершенно немыслимые: например, отказать в приюте и гостеприимстве тому, кто в этом нуждается, – хоть полночью, хоть под утро, но гостя обязательно примут в дом, даже если в нем уже по всем лавкам спят семеро домочадцев. Так же невероятно оставить приглашенного гостя голодным, и потому сейчас приватир Роберт Бран, которого всего пару часов назад капитан Облецкий без колебаний проткнул бы, как жука, шпагой, вместе с Генрихом Генрихом и Люцией сидел за столом, на который едва проснувшаяся Замира спешно собирала нехитрую снедь. По случаю ночного времени угощение было простым: холодец с хреном, щучьи головы под чесноком, вяленая треска, соленые огурчики, моченые яблоки, мясная кулебяка на блюде размером со шляпу Люции, раскаленные в печи щи из кислой капусты с бараньей ногой и перловкой и извлеченная ради такого случая из личных капитанских запасов бутыль голландской анисовой водки. Замира еще предложила для особого шика зажечь восковые свечи, но Облецкий решил, что это уже мотовство, а потому на столе в железных подсвечниках свечи горели обычные, сальные, освещавшие участников этой странной трапезы. Брана, как гостя, усадили на один из двух стульев; приватир был сдержан, любезен, держался так, словно участвовать в званых обедах ему было привычно ничуть не менее, чем командовать бригом, и управлялся с ножом и вилкой так же ловко, как и своим коротким мечом. Его люди сидели на лавке по левую руку: Генрих Генрих поначалу как будто стеснялся, но потом принялся за еду с аппетитом поистине зверским, а Люция лихо махнула разом стаканчик анисовой, отправив следом соленый огурчик. Сидевший напротив нее поручик Промыслов восхищенно вздохнул, повторил этот трюк и закашлялся. Бата не пил, ел мало и молча и внимательно посматривал на гостей. Два капитана менялись любезностями: где бывали? где служили? – а потом Облецкий предложил приватиру пройти к нему в кабинет.

Комната была тесной, с одним окошком, выходящим на задний двор, и в ней едва помещались сундук, потертое кресло, которое капитан предложил Брану, и массивный письменный стол, за который протиснулся сам. Они разожгли трубки; затрещал, разгораясь, табак, и сизый дым клубами наполнил небольшой кабинет. За окошком осенняя ночь поблескивала каплями влаги. На стене висел ятаган в богато украшенных ножнах; Облецкий проследил за взглядом Брана и сказал:

– Получил на память о Персидском походе и штурме Баку, вместе с османской пулей, которую из меня выковырял наш полковой лекарь. Пулю я сохранять не стал, а ятаган сберег.

Они помолчали. По стеклу стучал дождь. В столовой бубнили голоса.

– Я прибыл в Санкт-Петербург по поручению моей госпожи, имя которой я не имею права назвать, – начал Бран.

Облецкий усмехнулся:

– А я думал, ваш наниматель – король Георг.

– Моя госпожа имеет большое влияние при дворе – и не только. Мой род служит ей уже четыреста лет, и все это время она была необычайно добра к нам, заботясь и помогая во всем. Первым из нас был рыцарь Вильям Бран: он ценой собственной жизни спас леди в беде, а она поклялась никогда не оставлять своим попечением его семью и потомков – и слово свое сдержала. Сэр Вильям умер молодым и бездетным, и моя фамильная ветвь восходит к потомкам его сестры Мэри.

– Вы хотели сказать, что ваш род служит ее семье уже четыреста лет? – уточнил Облецкий.

Молодой приватир улыбнулся:

– Нет, я не ошибся – все четыреста лет мои предки служат именно ей. В этом мире, сэр, много чудес, которые не снились нашим мудрецам, и моя леди, без сомнения, одно из них. Поэтому я и не могу раскрывать ее имени, как и обстоятельств, которые позволяют ей столь долго сохранять не только жизнь, но и юность. Никто не даст ей на вид больше семнадцати лет.

Капитан Облецкий в чудеса верил не слишком, но промолчал.

– Как приватир, я исполняю различные поручения леди на море, – продолжал Бран. – Сейчас она дала мне задание разузнать об одном человеке: по ее сведениям, в Петербурге находится некий доктор ди Ардженто. Мне следует подтвердить или опровергнуть это.

– И с какой целью?

– Леди не имеет привычки объяснять смысл своих поручений.

– Предупреждаю: если вы собираетесь зарезать или придушить этого ди Ардженто, то серьезных последствий вам не избежать.

– Даю слово чести, что ни о чем подобном речь не идет. Мне поручено только удостовериться, что он в Петербурге.

– Да уж, задала вам задачку эта леди. Лично я такого имени никогда не слышал. Особые приметы у него есть?

Бран чуть смутился:

– Да, но и о них я не могу говорить.

– Замечу, что эти тайны дела не облегчают, – проворчал Облецкий. – Он врач, вы говорите?

– Совершенно верно.

Облецкий задумчиво засопел трубкой.

– Что ж, я могу, пожалуй, справиться в канцелярии губернатора или в Адмиралтействе: если ваш ди Ардженто врач, и тем более иностранный, там могут быть сведения, да еще у лекарей и аптекарей наших поспрашиваю. Если не выйдет так, придется идти в народ: лодочники, извозчики, прислуга, кабатчики – может, кто знает о таком или слышал.

– Мне известно, что в Петербурге есть так называемый Аптекарский огород, – сказал Бран. – Может быть, имеет смысл узнать там?

Капитан помрачнел. Аптекарский огород располагался на Каменном острове и статус имел заповедный: его создавали лекари-иностранцы для нужд Императорского двора, а потому ход туда был закрыт. Ворота и лодочная пристань со стороны Большой Невки охранялись дозорными вышками, и часовые не пропускали никого без личного разрешения генерал-губернатора Миниха или смотрителя огорода, некоего Михаэля Зильбера, который имел полную власть не только в Аптекарском огороде, но и в расположенной рядом слободе на пятьдесят дворов с приданными в его распоряжение крестьянами. Под его началом трудились лекари и фармацевты из разных стран, выращивали травы, варили тинктуры и снадобья. Дело свое они знали отлично, и с Каменного острова в Москву ко двору молодого императора Петра Алексеевича регулярно летели кареты с гонцами под усиленной охраной гвардейцев, потому секретность места всех устраивала и вопросов не вызывала, зато, как водится, рождала жутковатые слухи: рассказывали о колдовских ритуалах, призрачных огнях среди леса, таинственных незнакомцах в плащах с капюшонами, наведывавшихся в Аптекарский огород по ночам, и прочем в таком же духе. Капитан Облецкий за все время службы разрешения попасть на закрытую территорию не получил ни разу, что, конечно, вызывало досаду, да и настороженность тоже. Если люди заняты добрым делом, то зачем же скрывать его?..

– Попробуем пока обойтись без них, – ответил он. – Но дело это в любом случае выйдет не быстрое: может, неделя, а то и месяц потребуется. Что ж, сударь, теперь ваш черед. Что вы там сказали о какой-то чуме?

– Танцевальная чума, или хорея, – ответил Бран. – На первый взгляд все признаки схожи, только это не она.

В 1518 году в Страсбурге некая фрау Троффеа вышла на улицу и стала танцевать безо всякой причины. Можно было предположить, что почтенная фрау злоупотребила горячительным, но к ней стали присоединяться и другие горожане, сначала единицы, потом десятки, и очень скоро количество их дошло до пяти сотен человек, кружащихся по улицам в странном и диком танце, который продолжался неделю и унес десятки жизней. Это стало самым известным случаем того, что чаще всего называли «пляской святого Витта», эпидемии которой внезапно появлялись в разных городах и до и после случая в Страсбурге и так же внезапно заканчивались. Тогда врачи объяснили это нервной горячкой – по сути, не объяснили никак.

– Люди, пораженные танцевальной чумой, обычно погибали от истощения сил или разрыва сердца, но такое происходило через несколько дней, а в случае с чиновником Адмиралтейства и разбойником смерть наступила через несколько часов. Сейчас доподлинно известно, что танцевальную чуму может вызывать отравление спорыньей, а еще гавайской розой и некоторыми из вьюнковых. Мне случалось видеть, что происходит с людьми, принявшими ядовитое снадобье из этих растений: они корчились и гримасничали так же, как при танцевальной чуме, но никто из них не умирал. Предположу, что некто создал смертоносную разновидность яда из этих растений и отравил им и графиню, и двух других.

– Разбойник, адмиралтейский чиновник, графиня, – задумчиво проговорил Облецкий. – Какая связь?

– Этого я сказать не могу, – развел руками Бран. – Но можно попробовать установить отравителя. Эти снадобья особенно сильны при приеме с водой, в пищу их не подмешивают. Нужно узнать, откуда взялась вода, которую перед смертью пили погибшие.

– И откуда вы столько знаете про яды и прочее?

– Моя леди сведуща в разных областях знаний и немало времени уделила моему образованию.

Облецкий вздохнул, разгладил усы и выколотил трубку.

– Пойдемте-ка выйдем, – сказал он, – тут у нас уже дышать нечем.

В столовой Генрих Генрих уплетал вторую кулебяку, время от времени благодарно рыча на немецком, прижимая к груди огромные ладони и восторженно поглядывая на Замиру под неодобрительными взглядами Бата. Промыслов и Люция налаживали контакт на смеси русского, английского и испанского. Дела двигались: Люция выучила имя «Шура» и смешно повторяла его, заливисто хохоча. Капитан с приватиром вышли в сени; тут было свежо, снаружи шелестел дождь, за приоткрытой дверью на кухне гремела утварью Замира.

– Думаю, нам, сударь, сначала хорошо бы самим убедиться, что всех троих отравили, – сказал Облецкий, – потому как пока, не обессудьте, это только ваше предположение. Вот если бы можно было по остаткам воды, которую они пили, узнать, есть там яд или нет... Только лекари наши такого точно не смогут. Из них так хорошо в травах никто не смыслит.

– Похоже, что без визита в Аптекарский огород нам не обойтись, – заметил Бран.

Облецкий уже готов был скрепя сердце с ним согласиться, но тут в сени выглянула Замира:

– Ваше благородие, Павел Андреич, вы простите великодушно, если я не в свое дело лезу, но вот ненароком услышала... Это вам к травнице надо, с Михайлина острова.

Капитан нахмурился:

– Кто такая?

– Алина-травница, к ней многие ходят.

– Алина? Что за имя чудное. Из ваших, что ли?

– Нет, – ответила Замира. – Она из ничьих.

ГЛАВА 5,

в которой мы видим чудесные зеленые глаза, а поручик Промыслов выказывает себя настоящим рыцарем

С утра, верный данному слову, Облецкий отправился в канцелярию губернатора. Его там знали и препон в доступе к нужным бумагам никто не чинил, однако, как и предполагал капитан, никаких сведений о докторе ди Ардженто не обнаружилось. То же повторилось и в Адмиралтействе: ни в списках экипажей иностранных кораблей, ни среди вольнонаемных для дел судовых ведомств на суше. Поручик Промыслов наведался в Адмиралтейский и Сухопутный госпитали, обошел Госпитальную слободу и немногих практикующих частным образом лекарей – и не узнал ничего, зато взял со всех слово, что они непременно сообщат, если вдруг им встретится что-то похожее на зловещую танцевальную чуму. Роберт Бран и его люди весь день бродили по рынкам и кабакам, но результатом стало только то, что Люция подралась с датским боцманом, одуревшим от пьянства настолько, что рискнул навязать ей свое общество.

Добыть воду, которую пили те, кто пал жертвой неизвестной отравы, тоже оказалось непросто. Покончив с хождениями по канцеляриям, Облецкий наведался к вдове злосчастного чиновника: в доме были черный креп, тихий плач и та особая пустота, которая образуется на месте недавно умершего человека. Вдова заверила, что дома муж ничего отдельно от них не пил и, скорее всего, отравлен был в присутствии или по дороге. В пустом доме у Аничкова моста, бывшем логовом окаянных, остались только осколки нехитрой утвари да поношенные одеяла. У графини дела пошли на поправку: несчастная старуха еще была слишком слаба и все время спала, зато Аксинья притащила капитану кувшин с водой, купленной давеча на улице у какого-то странного водоноши в черном.

– Я т-т-только вышла, а он тут как тут, ну, д-д-думаю, что к к-к-колодцу бежать, в-в-возьму...

К вечеру все снова сошлись в доме Облецкого. Замира, успевшая пройтись по рынку, позвала на помощь подругу из Касимовской слободы, потому как в одиночку готовить на такую ораву было затруднительно, и на стол в этот раз были выставлены соленый лосось, рыбные пироги, молоки с хреном, баранина с перловой кашей и рассольник, такой густой, что ложка стояла. Приватиры, начавшие кое-что смыслить в русских обычаях, прихватили с брига отменную выпивку, и наступившие сумерки пахли ямайским ромом. На столе стоял плотно укупоренный сосуд с водой из дома графини, как молчаливый зловещий гость. Никакой иной добычи день не принес, но тут забарабанили в дверь: запыхавшийся посыльный от лекаря из Пушкарской слободы сообщил, что только что в скобяной лавке рухнул замертво на пол ее владелец, перед тем несколько минут пугавший покупателей гримасами и замысловатыми коленцами.

– Нельзя медлить, – сказал Облецкий, – надо сейчас идти.

– Насколько это разумно, отправляться к лесной ведьме на ночь глядя? – усомнился Бран. Он был совершенно серьезен.

Капитан усмехнулся в усы.

– Держитесь нас, сударь, – сказал он. – Нам не впервой.

Предубеждений против травниц, знахарей и прочих гадалок Облецкий не испытывал и относился к ним снисходительно, считая публикой в основном безобидной. Ведьма Мелания Вегера, которую он по собственному почину взял с боем в прошлом году на Козьем болоте и потом утопил в Геникеевке, чтобы не дать ее присным отбить хозяйку, являлась злодейкой, повинной во многих смертях и сколотившей целую банду последователей. Травница же Алина таковой отнюдь не была – капитан успел навести о ней справки.

Восемнадцать лет назад прислуга вице-канцлера Петра Павловича Шафирова, владевшего тогда Михайлиным островом, нашла у крыльца его дома подкидыша, девочку нескольких месяцев от роду. Откуда она взялась в этой отдаленной глуши, кто подбросил ее и зачем, неизвестно. Потом говорили разное: например, что девочка эта из древнего колдовского рода, жившего на берегах северных рек искони, и что подбросили ее, спасая от какой-то беды, – на эту тему можно было бы сочинить еще одну повесть-шкатулку, но сейчас нам не до того. Девочку назвали Алиной: то ли причуда какой-то прислуги из пришлых, то ли самого вице-канцлера, произведшего имя от латинского слова «чужая» – и оставили при доме. Алина росла живой и смышленой, так что Петр Павлович потрудился дать ей приличное домашнее образование вместе со своими пятью дочерьми и одним непутевым сыном. Когда Алине сравнялось двенадцать, вице-канцлер попал в опалу: был лишен чинов, титула, всего имения и приговорен к смертной казни, которую в последний момент заменили на вечную ссылку для всей семьи. Остров перешел к обер-прокурору Якушинскому – в таких случаях прокуроры всегда тут как тут. Дом Шафирова снесли, а Алина исчезла. Говорили, что она ушла обратно к своим колдунам, но спустя пять лет в лесах неподалеку от места, где когда-то стоял дом вице-канцлера, появилась юная травница по имени Алина. Собственно, невозможно с уверенностью утверждать, была ли это именно воспитанница Петра Павловича, но все говорило за это, да и звучало красиво.

В общем, капитан понимал, что встречи с лютой лесной ведьмой ждать не приходится, зато Роберт Бран, похоже, готовился именно к этому. К ночи небо вдруг расчистилось от облаков, словно кто-то раздвинул шторы, впуская свет звезд и полной луны. Они прошли почти до середины широкой просеки, ведущей через остров с востока на запад, и ступили на едва заметную тропинку, уводящую в лесные дебри. Облецкий заметил, что в ночном лесу молодой приватир чувствует себя неуютно: он держался с видимым спокойствием, но оглядывался по сторонам чаще и постоянно касался то пистолета, то рукояти меча. Пахло мхом и болотом; сероватый мертвенный свет луны заливал густой ельник, живописно поваленные ветром стволы, и казалось, что впереди на поляне они увидят сейчас избушку на курьих ножках. Избушка действительно там была, но другая: вполне практичная изба-одностопка с гонтовой крышей, из трубы на которой в ясное небо поднимался сероватый дымок. Рядом располагался небольшой огородик и навес, под которым летом, видимо, сушились травы. Небольшое окошко светилось уютным и желтым. Облецкий направился к низенькой двери, остальные шли следом, и тут дверь сама распахнулась навстречу, выпустив в ночь теплый свет, а на пороге появилась невысокая девичья фигурка.

– Заходите уже, – сказала травница, – я вас услышала, когда вы еще через лес ломились.

В избе было жарко и так головокружительно пахло разнотравьем, что каждый как будто на мгновение очутился в каком-то своем месте: Генрих Генрих – на равнинах родного Эльзаса, Люция – на тропическом острове, Бата – в весенней степи, Облецкий и Промыслов – в Подмосковье июльским полднем, и только капитан Роберт Бран был здесь, в избушке травницы среди леса, и завороженно смотрел в ее глаза, зеленые, как монеты на дне пруда.

– Что это вы, сударь, так на меня вытаращились?

Тот очнулся от мгновенного морока и потряс головой.

– Простите, мадам, – он чуть поклонился, – но мне показалось, что мы уже с вами встречались.

Алина фыркнула:

– Экие фантазии! Да как могло быть такое?! – Но Облецкий заметил, что она тоже внимательно смотрит на Брана.

– Простите за ночное вторжение, сударыня, – сказал капитан, – однако нас привело к вам неотложное дело.

– То сударыня, то мадам, – усмехнулась Алина. – Дело, видно, и правда срочное. Вы садитесь тут... где получится.

Сесть получилось только у Люции: она нашла место на краешке грубо сколоченной лавки, а прочие стеснились между огромной печью, столом, полками с сундуком и множеством кольев с сушеными травами и грибами на тонких бечевках.

Облецкий заговорил, начав со смерти плененного окаянного, а потом рассказал про графиню.

– Хорея, – кивнула Алина. – Симптомы похожие.

– Знакомы с определением Парацельса? – поднял бровь Бран. – Я удивлен!

– А я удивлена, что вы знаете Парацельса, – отозвалась Алина. – В морских школах, насколько мне известно, такое не проходят.

Капитан поставил на стол укупоренный сосуд с роковой водой. Алина осторожно вытянула плотную пробку, помахала ладошкой, принюхиваясь, забрала назад длинные золотистые волосы, встала и открыла дверцы небольшой клети в углу. На столе появилась широкая прозрачная чаша, куда она налила до половины воды из сосуда, несколько небольших темных флакончиков и мешочки с порошками. Алина добавляла в чашу по капельке и по щепотке; удивительно было, что снадобья из флакончиков были разноцветными, но не окрашивали воду и она оставалась прозрачной. Алина нахмурилась, и, чем дальше, тем более выглядела озабоченной; наконец после очередной капли и щепотки сероватого порошка вода в чаше стала темно-фиолетовой, а на поверхности выступила белая пена.

– Что это? – нетерпеливо спросил Бран. – Спорынья? Ипомея?

– Вы, сударь, как я посмотрю, изрядно осведомлены, – ответила травница. – Ни то, ни другое. Это ртуть, точнее, яд на основе ртути. При отравлении он дает те же признаки, что у хореи, только убивает почти наверняка. Я бы предположила, что делал его не лекарь, а очень знающий и умелый алхимик.

В наступившей тишине было слышно, как трещит огонь в печке.

– Что ж, я благодарю вас за помощь, – сказал Облецкий, – и попрошу, буде такое понадобится, засвидетельствовать свои слова.

– Можно, конечно, – согласилась Алина, – да только кто меня...

Она осеклась и прислушалась.

– Что такое?

– Как будто движется кто-то... но тихо. Вы-то пол-леса перебудили, а тут иное...

Бран посмотрел на Люцию и чуть кивнул. Та поднялась и выскользнула наружу. Остальные встали у окон и раскрытой двери, глядя, как Люция бесшумной тенью в лунном свете скользит по поляне, приближаясь к чернеющей кромке леса.

В темноте вспыхнуло, и сразу громыхнул выстрел. Пуля врезалась в дверную притолоку, выбив щепки в лицо Генриху Генриху. Из лесной темноты вырвались четыре стремительные фигуры в черном и мгновенно окружили Люцию; ударил еще один выстрел, и пуля, разбив окно, снесла со стола флакончики и сосуды. Облецкий толкнул Алину под стол и навскидку пальнул в сторону леса. Генрих Генрих, у которого по бороде текла кровь, нацелил свой пистолет, и в этот момент Промыслов, со шпагой в одной руке и с пистолетом в другой, выскочил из двери и понесся через поляну.

– Шура! Назад! Вот дурак! Назад, черт тебя подери!

Поручик не слушал: он выстрелил на ходу, отшвырнул пистолет и уже почти добежал до окруживших Люцию теней, как темноту снова разорвала вспышка выстрела и он упал на бегу. Круг черных силуэтов вдруг разорвался; Люция, сделав какой-то невиданный кульбит, оперлась на руки и с невероятной силой врезала длинными, сильными ногами точно в головы двум противникам. Те рухнули наземь; в руках других сверкнули клинки; Люция выхватила свой кинжал, зазвенело железо. Генрих Генрих разрядил один за одним два пистолета, и тогда Роберт Бран выскочил на поляну, и Облецкий, ругая непутевого поручика, выбежал следом. В темноте гремело и полыхало; вокруг Люции не оставалось никого, она выстрелила вслед метнувшейся в лес черной тени и бросилась к лежащему на траве поручику. Тот порывался встать, зажимая рану в плече, кричал и махал шпагой.

Через полминуты суматоха улеглась. Промыслова отнесли в дом; Люция держала его за руку, что-то быстро говоря по-испански.

– А где Бата?

Калмык появился в дверях, вытирая окровавленный нож.

– Ранил, поймать не смог. Сильный, быстрый. Вот, отобрал.

Он положил на стол пистолет. Облецкий взял его, повертел в руках и нахмурился.

– Собирайтесь-ка с нами, – сказал он Алине, – нельзя вам тут оставаться.

Алина сжала побледневшие губы, подумала и кивнула.

ГЛАВА 6,

в которой мы встречаемся с генерал-губернатором, а капитан Облецкий решается на опасное предприятие

Капитан Облецкий аккуратно положил сверток на край стола рядом с планом каналов, развернул полотняную ткань и сказал:

– Вот, ваше сиятельство.

Генерал-губернатор граф Миних взял пистолет обеими руками – у него были сильные, натруженные, совсем не графские пальцы, – повертел, поднес к глазам и произнес:

– Клеймо на замке смазано, но различить можно. Да, шведский.

За высокими окнами временного кабинета графа Миниха в Военной коллегии серел тусклый осенний рассвет и несла свинцовые воды Нева. Пахло чернилами, воском и старым деревом; стены были увешаны чертежами бастионов, кипы бумаг, перевязанные бечевкой, прижимали углы схемы Ладожского канала на широком столе, на подоконниках громоздились образцы крепежа и мотки веревок.

– Шла группа до десяти человек, – продолжал Облецкий, – шестерых мы видели сами, другие вели огонь из-за деревьев. Без воинской формы и опознавательных знаков, хорошо подготовленные, двигались, скорее всего, по компасу и приметам, не плутали. К домику травницы, возможно, вышли случайно – на картах его нет, но могли идти осознанно: например, планируя обосноваться там, чтобы оказаться поближе к городу. Нескольких мы точно ранили, но как тяжело, неизвестно, потому как они всех своих забрали с собой. Выучка у них, доложу вам, просто мое почтение.

– Как же вы втроем отбились? – прищурился Миних.

Капитан молча склонил голову и развел руками. Врать генерал-губернатору он не желал, да и не любил этого, но и правду про английского приватира говорить не стоило.

– Ладно, – сказал Миних. – И ты, и люди твои умением и отвагой известны. Что твой поручик, тяжело ранен?

– Оклемается, ваше сиятельство: пулю из плеча вынули, кость не задета.

– Будет ему от меня наградная шпага за храбрость, а калмыку выпишу рубль серебром, заберешь потом в казначействе. Шведы были то или нет, сгоряча не станем судить: у нас с ними мир вот уже восемь лет, после Ништадтского договора они сидят тихо, а пистоль этот – еще не доказательство, с ним кто угодно идти мог. Прикажу полковнику Колтовскому послать людей к причалам и шлюзам на Выборгской стороне и егерей толковых отрядить, чтобы острова прочесали, – поймаем лазутчиков твоих, тогда и потолкуем. Хорошую службу сослужил, капитан, благодарю! Но скажи на милость, с чего ты взял, что это связано с танцевальной чумой – или как там ее?

– Слишком уж странное совпадение, ваше сиятельство, – ответил Облецкий. – Четверо заболевших за два дня всего, одна только чудом выжила. Травница нашла в воде из дома графини Верлинской отраву, которая эту хворь вызывает, и ровно в это же время десяток отлично обученных и вооруженных лазутчиков появляются рядом с городом, чего раньше не было, да еще и точно у избушки той самой травницы! Думаю, что и отравление это, и вылазка – часть одного плана, вот только не пойму пока, как связать графиню, купца, адмиралтейского чиновника и разбойника. Может, у вас мысли будут, ваше сиятельство?

Генерал-губернатор покачал головой:

– Если б я не знал тебя, Павел Андреич, то решил бы, что ты калдыришь еженощно до зеленых чертей. Перетрудился, что ли?

Капитан хотел было возразить, но Миних поднял ладонь и нахмурился.

– Во-первых, не четверо заболевших, а уже дюжина, из них трое выживших – да, не только ты знаешь, что в городе делается! Кроме тех, кого ты перечислил, еще двое мастеровых, голландский штурман и офицер с женой и тремя малолетними детьми из Колтовской слободы на Городском острове: об этом мне полковник доложил лично, а я распорядился держать в секрете, чтобы всякие умники небылиц не придумывали. Во-вторых, кто она такая, эта твоя травница? Безродная девица, приблудившаяся к дому опального вице-канцлера, которая над травами шепчет и продает дурным бабам средства, чтобы муж не гулял? Это ей ты поверил? А не думал, что лазутчики твои к ней шли? Тебе надо было не россказни ее слушать, а допросить с пристрастием – ну да это еще успеется.

Голос генерал-губернатора наливался грозой.

– А в-третьих, я не меньше твоего этот город люблю и ради памяти покойного императора и по собственной воле о нем заботы имею! И пока ты по лесам шастал, я уже переговорил обо всем со смотрителем Аптекарского огорода – он был у меня тут вчера. Хорошо, что у нас есть настоящие лекари, а не только девчонки-знахарки. Смотритель объяснил, что дело в ядовитом поветрии – а не в воде! – и если срочных мер не принять, то будет эпидемия, хуже настоящей чумы. На Аптекарском огороде сейчас в спешном порядке готовят снадобье, которое может от этого поветрия защитить. Говорят, что к завтрашнему дню поспеют. На всех, конечно, не хватит, но я готовлю указ, чтобы первыми его в обязательном порядке принял гарнизон и ландмилицейские, потому что если казармы и патрули у нас этаким манером затанцуют, а потом перемрут, то этот город уже ничего не спасет. Всех прочих будем снабжать по возможности. И вот тут, Павел Андреич, твоя помощь потребуется, чтобы наблюдать порядок, потому что время нас всех ждет сложное. Все, ступай да дурь из головы выбрось.

Небо насупилось и как будто скривилось, готовясь заплакать. На набережной стучали молотки. Напротив через Неву сквозь стылый туман виднелись бастионы Петропавловской крепости. Мимо прошел водоноша с бочкой на спине и ковшом на поясе; Облецкий проводил его подозрительным взглядом, вынул трубку и закурил. Глаза щипало от дыма и бессонной ночи.

Алину, спешно собравшую в две большие котомки какие-то вещи, склянки и травы, они устроили на «Сирене»: если бы незамужнюю юную девицу привели в дом к одинокому капитану Облецкому, то на следующий день об этом бы судачил весь город, а до того, что делается на корсарском бриге, никому не было дела. Люция поместила Алину к себе в каморку. Поручику Промыслову наложили повязку на месте, и до Сухопутного госпиталя он добрался своими ногами, хотя Генрих Генрих, Бата и Люция поддерживали его по пути, а уже на руках лекарей он все же лишился чувств. Домой Облецкий ввалился под утро: умылся, напился кофею, надел парадный мундир и отправился на доклад к генерал-губернатору.

И теперь чувствовал себя дураком.

Павел Андреевич Облецкий человеком особо чувствительным не был: из своих сорока с лишним лет он почти тридцать служил, повидал всякого, рядовым получил контузию при Нарве, прапорщиком вел солдат в штыки под Полтавой, видел Каспийское море, Дербент и Баку, привык верить вещам и фактам – но интуиции своей верил не меньше и теперь разрывался противоречиями. Спорить с генерал-губернатором было сложно, даже буде таковое оказалось возможно в принципе: если имела место эпидемия, что подтверждал такой безусловный авторитет, как смотритель Аптекарского огорода Михаэль Зильбер, то приходилось признать совпадением вылазку загадочных лазутчиков на островах: одно дело – отравить несколько человек, и совсем другое – надуть моровое поветрие, такое никаким шведам было бы не под силу. Да и шведы ли это были? – тут Миних тоже был прав, ставя этот факт под сомнение. Но капитан не мог избавиться от какого-то невнятного чувства, что все не так просто; что и перестрелка в лесу, и жуткие танцы графини Верлинской, и скончавшийся в корчах разбойник вместе с другими преставившимися от танцевальной чумы были взаимосвязаны, а еще от того, что в словах генерал-губернатора имелась какая-то подсказка, очевидный ответ, вот только он никак не мог разобрать какой.

И уж точно капитан не мог предположить, что на эту лежащую на поверхности отгадку укажет ему девчонка-травница.

Облецкий зашел в полицейскую канцелярию, просмотрел донесения ночных патрулей – поножовщина, грабеж, пьяный мастеровой утонул в Кривуше – и отправился проведать Промыслова. Сухопутный госпиталь не был особо полон: войны давно не случалось, а военные все же были публикой, дисциплинированной поболее, а потому, в большей части своей, на ножах не дрались и в речках пьяными не купались. Поручик был еще слаб, бледен, но шел на поправку. На столике рядом с койкой лежала пара крупных румяных яблок.

– Заходил кто? – поинтересовался Облецкий, и Промыслов сам закраснелся, не хуже яблок.

Вечером, уже по традиции, все собрались у капитана в Офицерской слободе. Этакие еженощные ассамблеи были для жившего уединенно Облецкого непривычны, и Замира по случаю стремительно исчезавших запасов даже попросила сегодня добавить ей на хозяйство, но гости проникались русским духом все более, и, кроме рома, Генрих Генрих притащил целый копченый бараний бок, который, впрочем, почти весь и умял.

Облецкий рассказал о разговоре с Минихом, про почти дюжину заболевших и заключение смотрителя Аптекарского огорода.

– Поветрие? – недоверчиво переспросила Алина. – Так и сказал?

Облецкий развел руками:

– Как услышал, так и передаю, – и добавил про готовящиеся снадобья для предупреждения эпидемии и приказ гарнизону и патрулям всенепременно принять таковые, едва их доставят.

Наступила тишина, в которой каждый думал о своем; трещали свечи и бараньи кости, перемалываемые мощными челюстями Генриха Генриха, и тут Алина спросила:

– Павел Андреевич, сколько человек в гарнизонном полку?

– Тысяча триста, если не считать инвалидов.

– А в полиции?

– Не больше сотни.

– Стало быть, получается, что для предупреждения редкой хвори всего за сутки лекари Аптекарского огорода собираются сделать почти полторы тысячи порций лекарств?

Все продолжали молчать – но уже по-другому.

– Даже если они их из палых листьев и грязи лепят, за сутки просто рук не хватит сделать такое количество, – продолжала Алина, – если только...

– Если только они не заготовили их заранее, – закончил Облецкий. – Сильно заранее.

Огромный кусок головоломки с ходу встал на место: жуткие, устрашающие припадки – не инфлюэнца какая-то, даже не холера; лазутчики, проводившие разведку северных подступов; заранее заготовленные снадобья и очень вовремя сделанное предложение напоить ими гарнизон и полицию.

– Похоже, сударь, мы с вами все же наведаемся в Аптекарский огород, – сказал Облецкий Брану.

– Полагаете, удастся получить разрешение?

– Нет. – Облецкий разгладил усы. – Придется без него обойтись.

ГЛАВА 7,

которая начинается с рассуждений, а заканчивается неожиданной встречей и барабанной дробью

В жизни есть два истинных чуда: творчество и любовь. Все прочее уже объяснено или непременно будет объяснено наукой, и только эти два чуда, составляющие самое прекрасное и восхитительное, ради чего стоит жить, никак не желают без остатка делиться на рациональный разум, сколько бы он ни предлагал объяснений тому, как возникает образ и чувство. Для первого порой достаточно сна, случайного слова, запаха прелой листвы, чтобы из них родились роман или поэма; второе может возникнуть от легкого касания рук, вопроса, заданного на темных аллеях, и остаться потом на всю жизнь.

Если бы я писал эту повесть-шкатулку как отдельную книгу, то непременно посвятил бы немало страниц рассказу о том, как Алина ступила на борт брига «Сирена», как Люция поделилась с ней местом в крошечной каморке на юте; как молодой приватир Роберт Бран, верный правилам этикета или, может быть, поддавшийся очарованию изумрудно-зеленых глаз, пригласил юную травницу на ужин в капитанскую каюту; описал бы беседу, в которой они узнавали друг друга, взаимно отдавая должное образованности и остроумию, и как потом они стояли вдвоем на корме, под широко распахнувшимся, ясным и звездным небом, и капитан совершенно случайно, на миг, невзначай коснулся руки Алины – а она на миг ее задержала. Но увы – я никогда уже об этом не напишу, как и о многом другом, а потому вам придется только поверить или представить то самое волшебство, которое происходит само и внезапно и которое сейчас заставляет капитана Брана, сидящего у руля на корме черной шлюпки, смотреть на Алину совершенно особенным образом, а ее, напротив, избегать таких взглядов, чтобы не выдать, как сильно начинает биться ее сердце.

Не будем и мы смотреть на них, а переведем свои взоры туда, где в кромешном сумраке осенней ночи тускло светится огонек на дозорной вышке у пристани Аптекарского огорода.

Черная шлюпка скользила по темной глади реки бесшумно: уключины весел были смазаны салом, весла обмотаны кожей, а Люции и Генриху Генриху было не привыкать скрытно подбираться на веслах хоть к берегу, хоть к борту стоящего на якоре судна. Даже погода благоприятствовала: тучи плотно закрыли небо, но дождя не было и ветер не мешал держать курс.

План был таков: на шлюпке с «Сирены» под покровом ночи скрытно подойти к Аптекарскому огороду со стороны Большой Невки, проникнуть на территорию, найти заготовленные снадобья, по возвращении убедиться, что они отравлены, и в этом случае успеть с утра предупредить генерал-губернатора, чтобы удержать того от подписания губительного приказа. Звучало как будто складно, но до той поры, пока не начнешь обдумывать все детали.

Облецкого тревожили часовые.

– Там наши ребята, гарнизонные, – сказал он. – Мы не можем их резать, это же не басурмане какие-то.

– Но они могут, – заметил Бран. – И будут.

С этим сложно было поспорить. Алина взялась помочь безопасно снять часовых на вышке: что-то растолкла в ступке, растворила, смешала и пропитала получившимся обрывки сукна.

– Если вдохнуть, то уснешь часа на три, – сказала она. – Только нужно прижать поплотнее.

Оставались еще патрули на территории; все надеялись, что обойдется без стычки, и решили в случае чего стрелять и бить только в ноги.

– И это в крайнем случае! – напутствовал Облецкий. – В самом крайнем!

Еще одной сложностью было отсутствие карты Аптекарского огорода: то есть она имелась, и довольно подробная, с дорожками и корпусами, но как понять, в каком именно хранится искомое?..

Однако медлить было нельзя, и маленький отряд отправился в ночь, надеясь на ловкость и русский «авось».

На вышке в свете масляного фонаря был различим силуэт часового. Бран пересел на место Люции: теперь они с Генрихом Генрихом не гребли вперед, но только удерживали шлюпку так, чтобы она оставалась на месте и ее не сносило течением. Люция сбросила шляпу, стащила плащ, жилетку и сняла сапоги, оставшись в кожаных черных штанах и белой рубахе. Алина протянула ей промасленный мешочек с сонным снадобьем. Люция засунула его за пазуху и прыгнула за борт, почти без всплеска исчезнув в черной воде. До берега было около полусотни саженей; Облецкий всматривался в темноту, пытаясь увидеть, где вынырнет Люция, но так и не смог этого разглядеть. Через минуту белая рубашка мелькнула у подножия вышки; еще несколько мгновений – и караульный исчез, а на его месте появилась Люция. Она несколько раз махнула руками; Бран и Генрих Генрих взялись за весла.

Они ступили на дощатый причал; впереди дышали недоброй тьмой закоулки Аптекарского огорода. Облецкий и Алина по шаткой лестнице вскарабкались на вышку. Один часовой полусидел в углу, опустив подбородок на грудь, рядом валялись фузея и свалившаяся с головы треуголка. Другой лежал на спине, положив под голову руку и приоткрыв рот. Оба были совсем молодыми, почти мальчишками, и казалось, что они просто подгуляли в увольнении и теперь спят. Облецкий присмотрелся: дыхание было поверхностным, но заметным. Люция стояла рядом, и капитан старался не глазеть на ее головокружительные формы, которые бессовестно облепила намокшая белая ткань. Почему-то вспомнились красные яблоки на столе у койки раненого поручика; Люция заметила его взгляд и белозубо оскалилась, и травница тоже заулыбалась.

– Ты вот что, – сказал капитан Алине как можно суровее, – у тебя глаза помоложе, посмотри-ка отсюда на огород, что видно?

– А что нужно увидеть? – осведомилась Алина.

– Просто смотри и мне говори, я соображу.

Алина прикрыла ладонью глаза от света фонаря, несколько раз зажмурилась и вперилась в темноту.

– Вижу аллею... слева теплицы – три, четыре... много, уходят в темноту. Далеко впереди и слева светится что-то, наверное, там караульная будка у ворот. Так... справа вдалеке большой каменный дом в два этажа, а ближе к нам низкие строения с плоскими крышами, тоже каменные, похожие на амбары... один, два... рядом с третьим несколько телег, но я не вижу, что в них...

– Нам туда, – решил капитан. – Подводы они приготовили, чтобы завтра свои снадобья вывозить спозаранку. Идем!

Замок на массивных дощатых воротах сопротивлялся напору Генриха Генриха не дольше, чем двое молодых караульных противостояли Люции. Звякнуло, распадаясь, железо, приоткрылась толстая створка двери. Бран зажег потайной фонарь: тонкий луч выхватил из темноты множество полок, тянувшихся вдоль правой стены, уставленных ретортами, тиглями, колбами и флаконами разных цветов и размеров, а слева, под рядом узких продолговатых окон, рядами выстроились широкие столы, на которых стояли одинаковые небольшие белые глиняные сосуды с узкими горлышками, укупоренные пробками, – сотни, а может быть, тысячи.

– Вот оно!

Алина быстро прошла вдоль столов, взяла один сосуд, вынула пробку, осторожно понюхала и покачала головой.

– Ничего, – шепнула она. – Забираем с собой, мне нужны мои травы, может быть, удастся что-то найти.

– Давайте я подскажу, – раздался вдруг совсем рядом низкий, глубокий голос.

Все вздрогнули и разом повернулись к дверям. На пороге стоял высокий человек в черном плаще до пят, наброшенном поверх ночной сорочки, в белом парике с косицей и с фонарем в руке. Никто не слышал, как он вошел, и это пугало не меньше, чем само его внезапное появление. Но по-настоящему жуткими были его глаза: они странно серебрились во тьме, и даже лицо как будто отсвечивало серебром.

– Я доктор Михаэль Зильбер, смотритель Аптекарского огорода, – сказал он. – Чем обязан внезапности ночного визита?

– Капитан гарнизонного полка Облецкий. – Он сделал шаг вперед. – Находимся здесь в связи с неотложной надобностью.

Прозвучало это громко, но неубедительно.

– Вот как? – иронически отозвался Зильбер. – И у вас есть на это разрешение от генерал-губернатора?

Снаружи затопали сапоги, зазвучали громкие голоса, темноту рассеяли яркие лучи фонарей, за спиной Зильбера, тяжело дыша, показались двое гвардейцев с фузеями и подпоручик с обнаженной шпагой в руке и пистолетом наизготовку.

– Здравствуйте, сударь, – поприветствовал его Облецкий. – Как служба?

Подпоручик был ему знаком, хотя сейчас он не мог вспомнить его фамилии.

– Господин капитан? – Тот тоже узнал Облецкого, растерялся, но пистолета отнюдь не опустил. – Я вынужден просить вас и ваших людей следовать за мной.

– Боюсь, сударь, что это невозможно.

Сухо щелкнули курки фузей, и Облецкий услышал, как у него за спиной также защелкали курки пистолетов. Бата потянул из-за пояса нож.

– Оставьте, подпоручик! – поднял руку Зильбер. – Я не желаю, чтобы вы устроили тут бойню. К тому же шальные пули могут повредить драгоценное лекарство, которое мы приготовили ради спасения города. Пусть господин капитан убирается восвояси, а я утром поговорю об этом инциденте с его сиятельством графом Минихом. И, пожалуй, перенесу свой визит и доставку препаратов на пару часов пораньше.

Солдаты расступились. Когда Облецкий проходил мимо смотрителя, тот вынул из кармана часы с репетиром, взглянул на циферблат и негромко сказал:

– Поторопитесь, капитан, иначе пропустите все самое интересное.

Шлюпка ждала их на том же месте. Люция с Генрихом Генрихом навалились на весла.

– Мы еще посмотрим, кто с кем поговорит, еще посмотрим... – ворчал Облецкий, и тут над черной водой разнесся низкий тяжелый гул.

На колокольне Пушкарской слободы били в набат: звук был не церковный, не ровный, а рваный – короткая очередь ударов, несколько мгновений тишины, а потом кто-то снова принимался отчаянно бить в колокола.

– Неужели пожар? – встревоженно спросила Алина.

– Нет, – покачал головой Облецкий, – так бьют, когда людей к постам сгоняют. Ну-ка, ребята, поднажмите на весла!

Когда шлюпка подлетела к пристани, к тревожному гулу набата добавился звук барабанов. Десяток гарнизонных барабанщиков под управлением прапорщика печатали шаг по Третьей Артиллерийской линии, выбивая тревожную дробь. Капитан и его спутники бросились следом, обогнали марширующий строй, выскочили на перекресток двух улиц и остановились.

– La Madre de Dios, – прошептала Люция.

На перекрестке, в неверных отсветах свечных фонарей в жутком танце сошлись десятки людей. Почтенные матроны в ночных рубашках, пузатые отцы семейств в кальсонах и колпаках, крепкие колченогие мастеровые, не успевшие прикрыть наготу простоволосые женщины, тоненькие девицы, сбившиеся кружком, как русалки в Купальскую ночь, даже малолетние дети – все странно изгибались, вскидывали и опускали искривленные руки, приседали, подпрыгивали, двигаясь по широкому кругу в инфернальном данс макабр и чудовищно гримасничая. В темноте мелькали оскаленные зубы, выпученные глаза, рты, раззявленные в безумных улыбках. Барабанщики встали строем, не переставая выбивать тревожную дробь, и гудящие звуки набата катились над слободой, составляя невероятный аккомпанемент этому чудовищному танцу.

– Непростой будет у меня разговор с губернатором, – пробормотал капитан.

Так и вышло.

ГЛАВА 8,

в которой нет никаких неожиданностей

– Тебя бы в шпицрутены, капитан, – прорычал граф Миних, – ударов пятьсот или больше, а потом рядовым на Кавказ.

– Как прикажете, ваше сиятельство, – ответил Облецкий.

Разумеется, смотритель Зильбер поспел с докладом к генерал-губернатору первым. Пока капитан со своими спутниками, солдатами гарнизонной команды и ландмилицейскими растаскивал обезумевших танцоров по домам и постелям, пока искали по всему городу и везли в Пушкарскую слободу лекарей, пока успокоили взбудораженных кошмарными плясками прочих жителей, подступило хмурое утро. Облецкий, не сомкнув глаз и не сменив мундира, помчался к Военной коллегии. Прием его тут ждал холодный: дежурный офицер у дверей кабинета, прекрасно знающий, кто такой капитан Облецкий и вчера еще почтительно отдававший честь, сейчас нахмурился и сообщил, что его сиятельство занят и без особой записки не принимает. С кем именно был занят граф, стало понятно, когда дверь растворилась и вышел Михаэль Зильбер: он увидел Облецкого и иронично раскланялся:

– Вас ждут-с.

Казалось, что в кабинете сейчас пахло не чернилами и бумагой, но железом кандалов, кровью и сибирским ветром.

– Ты что, хочешь, чтобы у нас к вечеру весь город выплясывал?! – грохотал Миних. – И я вместе со всеми?! Видел, что в Пушкарской слободе делалось? Сорок четыре человека вусмерть утанцевались, еще десяток по больницам лежит, а ты господину Зильберу смеешь препятствия чинить и тем предупреждение болезни под угрозу ставить!

– Ваше сиятельство, я уверен, что в Аптекарском огороде приготовили не лекарство, а яд, – упрямо сказал Облецкий. – Дайте мне два часа, чтобы это доказать, а если я неправ окажусь, то хоть рядовым, хоть на плаху.

Генерал-губернатор побагровел:

– Доказать?! Я тебе сейчас сам докажу, смотри-ка!

Облецкий с ужасом увидел на столе у графа один из сосудов, что стояли на столах в Аптекарском огороде. Он хотел крикнуть, но Миних вырвал укупорку, плеснул бесцветной жидкости в стакан на столе и махом выпил.

Несколько мгновений они оба молчали, глядя друг на друга. Потом генерал-губернатор отер губы платком, усмехнулся устало и произнес:

– Ну что, Павел Андреич, годится такое доказательство? Я бы и тебе предложил, да только это средство потребно тем, кто на службе, а ты с сегодняшнего дня под домашним арестом до особого разбирательства. Шпагу и пистолет сдай конвойным, они тебя уже ждут и до дома проводят.

Через два часа, когда Облецкий тигром метался по столовой от камина до дверей кабинета, выкуривая трубку за трубкой, с рукой на перевязи пришел Промыслов.

– Я из больницы сбежал, как про вас услышал, – сказал он. – Часовой у ваших дверей пускать не хотел, насилу уговорил.

– Шура! – обрадовался капитан. – Ты мне и нужен, голубчик.

Указом генерал-губернатора еще до обеда снадобье из Аптекарского огорода развезли по всем гарнизонным казармам, командирским квартирам и полицейским участкам, и строго надзирающие за исполнением специально откомандированные офицеры в присутствии лекарей проследили, чтобы все, от рядового и до полковника, выпили содержимое белых сосудов. Однако этим дело не ограничилось: аптекари подготовились основательно, и теперь снадобье раздавали портовым рабочим.

– Пройдись по караулам при складах, гауптвахтах и цейхгаузах, про госпитальную прислугу не забудь тоже и набери, сколько выйдет, состоящих там инвалидов, способных держать фузею и саблю. Мыслю я, что их этой дрянью не опоили, а если мы правы, то для нас скоро каждый штык будет на счету.

Поручик кивнул и умчался. Капитан крикнул Замиру: он хотел попросить ее послать Алдара за Браном – у того на бриге числился экипаж из сорока человек, и даже если каждый из них был вполовину таким, как Люция, то можно было бы запросто выйти против отборной роты. Он позвал раз, другой – Замира не откликалась; капитан заглянул в людскую, и сердце стиснуло от нехорошего предчувствия: та сидела на корточках перед Алиной и что-то успокаивающе говорила ей; юная травница прятала лицо в ладонях. Облецкий кашлянул; Алина убрала руки, и капитан увидел, что в ее изумрудных глазах стоят слезы, а лицо заплакано.

Осенью сумерки в Петербурге приходят рано, а сейчас еще собиралось ненастье, так что к четырем вечера уже почти вовсе стемнело. Порывистый ветер зло завывал в трубе, на плаще и треуголке вернувшегося поручика блестели крупные капли дождя.

– Сколько набралось, Шура? – спросил Облецкий.

– Двадцать четыре человека, – ответил поручик, – если считать с тремя одноногими и двумя однорукими.

– Так себе арифметика, – пробормотал Облецкий, все еще на что-то надеясь.

Приватир и его люди появились под вечер. Бран был бледен больше обычного, Генрих Генрих хмурился, и даже Люция не улыбалась. Поручик, увидев ее, обрадовался и опять покраснел, как мальчишка; Облецкому было больно на это смотреть.

Ужин прошел в непривычном молчании. Алина к столу не вышла; запах рома казался похож на аромат погребального ладана. Наконец капитан поднялся и произнес, обращаясь к Брану:

– Не желаете ли выкурить трубку?

Они снова оказались в кабинете Облецкого: Бран сидел в кресле, капитан устроился у себя за столом, так же клубился дым и стучали капли дождя в темноте за окном, но молчание сейчас было другим – более тягостным, чем даже в тот, кажущийся сейчас таким далеким вечер первого их знакомства.

– Сэр, это мой прощальный визит, – промолвил наконец Бран.

Облецкий кивнул.

– Уже сообразил, – ответил он. – Не могу понять только, когда вы успели найти своего ди Ардженто.

– Это Михаэль Зильбер, – сказал Бран. – Я мог бы догадаться об этом раньше по фамилии, которую он поменял, сохранив ее смысл. Вы заметили, как блестели его глаза и лицо в темноте? Это и есть та примета, которую сообщила мне моя леди и которая свойственна всему их роду. Собственно, отсюда и прозвище, превратившееся в фамилию: ди Ардженто значит «серебро».

Они помолчали. Дождь стучался, как навязчивый непрошеный гость.

– И когда вы планируете отплыть?

– Немедленно.

– Может, задержитесь хотя бы до завтра? Не скрою: я ожидаю нападения неприятеля сегодня ночью, а гарнизон почти наверняка не сможет оказать сопротивления, так что четыре десятка крепких ребят, умеющих обращаться с оружием, пришлись бы кстати.

Бран покачал головой:

– Простите, сэр, но я не могу рисковать исполнением поручения моей госпожи.

Оба встали.

– Что же, сударь, – сказал Облецкий, – я вас понимаю. У каждого из нас своя служба, так что будем делать ее, как надо, а там будь что будет. Прощайте!

Капитан протянул руку.

– Знакомство с вами было для меня честью, – Бран ответил на рукопожатие. – Прощайте!

Они вышли в столовую. Генрих Генрих уже стоял у дверей. Люция шагнула к поручику, протянула руку, коснулась его щеки и произнесла:

– Шура...

Тот отступил и отвернулся.

– Сударь, – окликнул приватира Облецкий, – а как вас пропустил караульный? Он даже поручику едва разрешил войти.

– Караульный? – удивился Бран. – Ах, этот. Он спит.

Облецкий бросился в сени. Молодой солдат сидел на табурете, привалившись спиной к стене и свесив по бокам руки, и, когда капитан попробовал его потрясти за плечо, свалился, как мертвый.

ГЛАВА 9

и последняя, в конце которой грохочет гром и сверкают молнии

Род ди Ардженто за несколько сотен лет сменил множество европейских стран, нигде не задерживаясь дольше, чем на время, равное жизни двух поколений. Его члены принадлежали к числу фамилий, полагавших себя избранными хранителями божественной искры и мистических тайн и при этом свирепо соперничавших друг с другом. Отчасти по причине грозившей опасности, отчасти по иным резонам, о которых я уже рассказывал ранее в другой книге, семья ди Ардженто, ставшая к тому времени Зильберами, бежала в далекий городок Ниен, находящийся под властью шведской короны. Однако вскоре власть переменилась, русский император взял Ниен на шпагу, а потом назло надменному соседу выстроил над северными болотами свой собственный город с крепостью, церквями и призраками. Блестяще приспособившись к новым порядкам, Михаэль Зильбер умудрился сохранить в то же время и прочные связи со шведским двором, и когда получил оттуда чрезвычайно щедрое предложение, то не смог отказаться.

Действие зловещего зелья было рассчитано так, чтобы погрузить в цепенящий, подобный смерти сон всех, кто его примет, тогда, когда этого не заметят другие – ночью никто не поднимет тревогу, увидев лежащих на земле солдат или полицейских, не ударит в набат, не пошлет за помощью, а к утру, когда очнутся от сонного оцепенения и те, кто был опоен специальным снадобьем, и те, кто забылся обычным сном, над городом будет уже развеваться синий флаг с желтым крестом.

Спали дозорные на дальних постах; тяжелый сон свалил с ног охрану на переправах и шлюзах; уснули караульные у шлагбаумов, дежурные прапорщики и рядовые в казармах, армейские и полицейские патрули; лежали ничком, уронивши фузеи, солдаты, охранявшие Адмиралтейство и Полицейскую канцелярию, в которых за конторками и столами крепко спали чиновники; широко раскинувшись, храпел офицер у дверей генерал-губернатора, который, крепко уснув в кресле, видел сны о фортификации, каналах и бастионах.

Город можно было взять без единого выстрела, захватив арсеналы, пороховые погреба, крепость, казармы и порт всего только малым мобильным отрядом, и как раз такой двигался сейчас сквозь ненастную ночь по заранее разведанным лазутчиками дорогам и тропам.

Даже пропойцы в кабаках и питейных избах кутили в эту ночь меньше обычного: про эпидемию жутких плясок говорили уже везде, как водится, виня во всем черта, так что и самые отчаянные забулдыги или сидели дома, или, все же решившись на вылазку, опрокинув залпом сразу несколько кружек, спешили обратно.

Санкт-Петербург погрузился в оцепенение, и тьма объяла его, и только в одной из казарм Колтовской слободы ярко горел свет и бодрствовал человеческий дух. Здесь собрались ветераны: все, кто еще мог ходить и держать оружие, две дюжины старых солдат, собранных поручиком Промысловым из госпитальных слуг, сторожей, ключарей при складах и амбарах, надевшие парадную форму, при орденах и медалях, потерявшие ноги под Азовом и руки под Нарвой, в шрамах от турецких сабель и шведских штыков – все собрались тут, толкуя о прошлых походах и вспоминая минувшие дни.

Явился Иван Гаврилыч, с бородой белой, как летняя ночь, о котором никто толком не знал, сколько лет ему, в том числе и он сам. Облецкий было засомневался и тут же получил от старика отповедь:

– Ты, Павел Андреич, еще на свет не родился, а я уже с его сиятельством князем Ромодановским турка бил, а теперь, по-твоему, от шведа на печи стану прятаться?

Молодая черница под руку привела гренадерского капрала Шуста, старого капитанского друга, в прошлом году ослепшего после схватки со злокозненной ведьмой. Это уж было совсем чересчур, но и Шуст тоже уперся, не хуже старого вояки Гаврилыча:

– И что с того, что слепой? Ты мне дай фузею и скажи, в какую сторону палить! Не попаду, так хоть пулю шведскую на себя возьму, которая вместо твоего лба в мой прилетит.

Была тут и Алина, которую капитан безуспешно пытался оставить дома: юная травница пообещала, что все равно убежит, и добавила, что кому-то нужно будет перевязывать раны и заряжать мушкеты.

– Ты понимаешь, что никто из нас назад не вернется? – тихо спросил Облецкий.

– Да, – твердо сказала Алина.

После такого ответа говорить более было не о чем.

Вести пришли за час до полуночи: крестьяне с Выборгской стороны, спешно бежавшие в город через острова, рассказали, что с севера идет шведский отряд.

– Много их? – спросил Облецкий у Промыслова, который разговаривал с несколькими перепуганными мужиками на подводах, груженных поспешно собранным нехитрым скарбом.

– Говорят, что целая армия движется, но у страха, как говорится, глаза велики.

Супостата решено было встретить на южном берегу Малой Невки, разделяющей естественной водной преградой Каменный и Аптекарский острова, и держать переправу, сколько будет возможно, пока не придет помощь, – или до последней пули и человека. О том, чтобы с двумя дюжинами инвалидов, сколь бравыми бы они ни были, победить отряд отборной шведской пехоты, невозможно было помыслить.

Косматые тучи устрашающе клубились в непроницаемо черном небе, ветер налетал порывами, и к полуночи на город обрушилась настоящая осенняя буря. Деревья по сторонам узкой просеки на Аптекарском острове гудели и гнулись, сорванная листва неслась плотными, влажными облаками, сверху обрушился тяжелый ледяной ливень, и грунт под ногами мгновенно размок, превратившись в топкую грязь, в которой вязли ноги и костыли инвалидов.

– Ничего, ничего, – бормотал капитан, – непогода нам в помощь, шведам тоже сейчас несладко, а им еще через реку переправляться.

Западный ветер нес волны с залива, и Малая Невка, в обычное время спокойная речка, меланхолично текущая среди сонных болот, сейчас словно бы обезумела, вспучилась и накатывала волнами на берега. Облецкий скомандовал окопаться: кое-как, лопатками и штыками, они вырыли небольшую траншею, насыпали вал и набросали поверх него толстый валежник, соорудив подобие редута.

– Держите порох сухим, ребята! – прокричал, перекрывая вой ветра, Облецкий. – Смотреть в оба, слушать меня, не стрелять без команды!

Двадцать восемь человек залегли за редутом. Мокрая глина липла к рукам, дождь потоками лил с полей треуголок, промозглый холод прохватывал до костей, до натянутых нервов, и, когда на другом берегу замелькали огни факелов и фонарей, капитан уже чувствовал, что его начинает колотить крупная дрожь.

Он вытащил подзорную трубу и осторожно приподнялся над бруствером. Шведы шли, не скрываясь и явно не ожидая засады: на свободном от деревьев, пологом берегу Невки из устья широкой просеки появился десяток, другой, третий – они деловито распределялись вдоль реки в ожидании, когда приволокут лодки. Вот и они: крепкие, но легкие шлюпки, идеальные для форсирования нешироких водных преград.

– Приготовиться, – шепнул капитан Промыслову, и команда тихо прошелестела, повторяясь, вдоль редута, и защелкали взводимые курки.

Бить нужно было в момент, когда неприятель начнет спускать шлюпки на воду. До другого берега была примерно сотня саженей; Облецкий смотрел, время от времени стряхивая капли с окуляра подзорной трубы.

Три шлюпки были уже у воды. В них забросили весла, веревки, чтобы ладить удобную переправу, несколько человек ухватились за корму и борта и уперлись, толкая вперед.

– Пали!!!

Грохот выстрелов пронесся вдоль редута. Несколько шведов на другом берегу повалились замертво; один упал в шлюпку, которая вырвалась из рук державших ее солдат, скользнула в бурную воду, бешено закружилась и исчезла во тьме. Две другие им удалось удержать; кто-то тащил раненых под защиту деревьев, несколько пехотинцев, припав на колено, выстрелили одиночными – пули прожужжали над головами, плюхнулись в глину, ударили в мокрое дерево. За редутом раздались победные возгласы.

– Заряжай!

Берег опустел; одинокий брошенный факел несколько раз вспыхнул и погас в мокрой траве. Облецкий изо всех сил всматривался в черноту – и она вдруг взорвалась навстречу десятком огненных вспышек, за которыми сразу раздался раскатистый грохот. На мгновение в темноте стала отчетливо видна вражеская шеренга: шведы выстроились у кромки леса и дали залп. Седоусый старик рядом с Промысловым дернул головой и молча упал навзничь, вместо правого глаза у него зияла черно-багровая дыра. На правом фланге редута кто-то пронзительно закричал:

– Пали!!!

Ветераны дали ответный залп, некоторые привстали над бруствером и тут же упали, потому что на другом берегу в тот же миг прогрохотал еще один залп, а за ним – сразу еще.

– Не высовываться! Ложись!

Противник перестроился моментально и бил шеренгами – то была классическая плутонговая стрельба. Огонь вели стрелков пятьдесят, никак не меньше, так что всего в отряде их было до сотни, а может быть, что и больше. На берегу снова замелькали огни. Два десятка стрелков выстроились с мушкетами наизготовку, другие тащили еще одну лодку и готовились переправляться. Этого никак нельзя было допустить: в перестрелке ветераны и инвалиды еще могли противостоять супостату, но о том, чтобы отбить врукопашную атаку шведских десантников, не могло быть и речи.

– Пали!

Два залпа по обе стороны бурлящей реки слились в один, ветер унес эхо выстрелов в темноту. Пуля сбила треуголку с головы Промыслова. Шведы снова отступили от шлюпок.

– Может, и отобьемся, Шура, – пробормотал Облецкий. – Как думаешь?

Поручик молча показал на другой берег.

Шеренга стрелков все так же целилась из мушкетов, но теперь под их прикрытием несколько шведских солдат вытащили на берег орудия: две полковые трехфунтовые пушки и легкую мортиру.

– Skott! – донеслось через бурю.

– Ложись! – заорал капитан.

Тяжело ударил выстрел, пронзительно завизжала картечь; редут вздрогнул, принимая в себя обломки гвоздей и железа. Следующий выстрел угодил точно по центру, разметал ветки и отшвырнул прочь двух ветеранов: одному разворотило грудь, другому картечь снесла пол-лица. Кто-то поднялся над редутом, целясь в артиллеристов, но тут же свалился, сраженный ружейным залпом. Одна шеренга шведов отступила в лес, другая тут же вышла на берег. Ветер нес над водой серый дым и запах горелого пороха.

– Skott!!!

Теперь ухнул выстрел мортиры. Граната с горящим фитилем, свирепо вращаясь, по широкой дуге перелетела реку и оглушительно разорвалась над правым флангом редута. Зазубренный осколок железа впился в мокрое дерево прямо перед глазами Облецкого.

– Skott!!!

Фитиль во второй гранате оказался чересчур длинным, она плюхнулась позади редута и яростно зашипела в грязи в нескольких шагах от капитана. Он видел, как огонек фитиля скрывается под стальной оболочкой, и в этот момент однорукий ветеран прыгнул и накрыл ее своим телом. Раздался взрыв, Облецкий почувствовал, как в лицо ударили горячие липкие капли, и в этот момент снова громыхнули пушки.

– Skott! Skott!!!

Кругом летели щепки, железо, комья земли. Залпы мушкетов грохотали почти непрерывно. Промыслов, с залитым кровью лицом, хватая судорожно раскрытым ртом дождевые капли, перезаряжал пистолет. Слева, скрючившись и прижав к животу руки, лежал Бата. От редута остался только изрытый картечью небольшой вал из грязи. Густой дым заволакивал берег, но Облецкий все же сумел разглядеть, как команды десанта готовятся сесть в шлюпки, а пушкари забивают новый заряд. К капитану подползла Алина, перепачканная кровью так, что в первый момент он подумал, что она ранена, но то была чужая кровь.

– Я перевязала троих, хотя вряд ли это поможет, – сказала Алина. – Павел Андреич, дадите мне фузею?

Облецкий кивнул; он видел все как будто замедленным: вот шведские пушкари наводят орудия, офицер в сине-желтом мундире поднимает вверх саблю, шеренга стрелков нацеливает мушкеты, с неба рушится ливень, клубятся черные тучи – и одна из них вдруг странно сгущается и становится похожа на черный корабль – да! – совершенно точно, это двухмачтовый бриг, идущий со стороны залива на всех парусах, и в отблеске факелов и фонарей у него на борту золотятся буквы «СИРЕНА».

– Капитан Бран! Капитан вернулся! – закричал Облецкий. – Ура!

И швырнул вверх треуголку.

– Ура! – пронеслось над редутом. – Ура!

– Ура! – закричала Алина и засмеялась, подставляя лицо дождю.

Бриг несли морской ветер и волны; он взмыл вверх – и обрушился вниз, вздымая пену и тучи брызг. На противоположном берегу возникло смятение: десант торопливо выскакивал из шлюпок, пушкари спешно наводили орудия на корабль, стрелки пятились, и тут «Сирена» заслонила собой редут. Одновременный залп шести бортовых крупнокалиберных каронад прогрохотал оглушительнее любого грома, тяжелые ядра и хищные стаи картечи снесли шеренги шведских стрелков, разбили шлюпки и пушки, вспышки выстрелов прорезали тьму, как осенние молнии, и в их огненном свете был виден черный силуэт капитана Роберта Брана, стоящего на верхней палубе и наводящего фальконет.

И – стоп! Все замерло: черный бриг, капли дождя на лице у Алины, летящая треуголка, капитан у орудия, разрывающее осеннюю тьму ослепительное пламя разрывов – посмотрите на эту картину! – можно ли завершить лучше нашу повесть-шкатулку?!

Осталось рассказать о немногом.

Наутро все проснулись, как ни в чем не бывало.

Героическое противостояние отряда из двадцати восьми человек атаке двух рот отборной шведской пехоты, усиленной артиллерией, не вошло в официальные исторические документы в силу своей противоречивости. С одной стороны, подвиг капитана Облецкого и собранного им отряда инвалидов был очевиден. На берегах Малой Невки смертью храбрых пали четырнадцать ветеранов, и еще шестеро скончались позже от ран. В бою встретили смерть и Иван Гаврилыч, сраженный картечью, и отважный капрал Шуст, получивший в лоб ту самую пулю. С другой стороны, обстоятельства, при которых этот подвиг состоялся, были настолько неоднозначны, что генерал-губернатор граф Миних, как опытный администратор, предпочел об этом не распространяться во избежание лишних вопросов.

Четверо выживших в бою ветеранов получили повышенное довольствие, которое, впрочем, казне не пришлось выплачивать им слишком долго. Раненного в живот Бата удалось выходить; после госпиталя он получил достаточно денег, а еще некую грамоту, которые позволили ему и сестре с племянником вернуться обратно в родные степи. Капитан Облецкий был награжден именной шпагой, участком земли на Каменном острове и произведен в чин майора, чему, однако, был нисколько не рад.

Главной причиной этому было то, что смотритель Аптекарского огорода Михаэль Зильбер не только никак не претерпел за содеянное, но, напротив, укрепился в своем влиянии. Формально ему совершенно нечего было предъявить: все снадобья употребили или уничтожили, усыпленные ими поутру благополучно проснулись, а вот угроза эпидемии танцевальной чумы оказалась ликвидирована, и заслуга эта принадлежала, по общему мнению, Михаэлю Зильберу. О том, как все обстояло на самом деле, знали лишь пятеро: безродная травница, английский пират, калмык, гвардейский поручик и майор Облецкий. Он два года писал рапорты во все инстанции, добился аудиенции по этому вопросу у самой императрицы Анны Иоанновны, но неожиданно скончался за день до оной от неизвестных причин. Участком на Каменном острове майор Облецкий так и не успел воспользоваться.

Приватир Роберт Бран остался в Санкт-Петербурге. Он написал письмо своей госпоже с подробным описанием исполнения порученной ему миссии, объяснениями, почему и ради кого он принял такое решение, и передал его с Генрихом Генрихом и Люцией, отплывшими на следующий день после битвы на Малой Невке. Чиновник, принимавший прошение Брана о переходе в российское подданство, подошел к вопросу русификации имени не только с точки зрения формы, но и по смыслу: «Бран» в переводе с валлийского значит «ворон», а потому бывший приватир был записан как «Вронский», ибо «Воронский» как-то уж слишком тяжеловесно и неуклюже. Эту фамилию потомки английского моряка и русской травницы носили около ста лет, пока при переписывании метрик в начале позапрошлого века клякса не превратила ее в знакомое нам «Гронский» – и с этим никто не спорил, ибо известно, что с бюрократической машиной легче смириться, чем бороться.

Поручик Промыслов почти сразу подал рапорт на увольнение и уехал в Европу. Говорят, он добрался до Испании, был в Португалии и закончил жизнь в бою с англичанами где-то на Карибах. Мы можем предположить, кого он искал, однако совершенно точно знаем, почему не нашел.

Бриг «Сирена» по пути из Петербурга в Великобританию затонул во время шторма в Северном море со всей командой. Не спасся никто. Написанное Робертом Браном письмо до адресата не дошло.

Леди Вивиен Валентайн, госпожа и попечительница Роберта Брана, узнала о кораблекрушении в ноябре 1729 года и почти триста лет пребывала в уверенности, что его род прервался, пока не получила однажды из Санкт-Петербурга сведения, которые всё изменили.

Эпизод 8

Старинные часы

Мир за дымчатым стеклом был похож на фотографию в оливковой сепии: черно-коричневые прямые линии проспекта и перекрестков, по которым тянулись потоки автомобилей, намеченные темными штрихами фигурки людей, витрины и вывески, крыши и трубы, хмурое небо – смазанная блеклая картинка реальности, на которую кто-то смотрит с другой стороны. Кардинал вспомнил, как несколько лет назад, так же стоя у окна кабинета, смотрел на город с высоты пятого этажа и размышлял о бессмысленном вопросе средневекового схоласта, сколько ангелов может поместиться на кончике иглы. Ответом была бесконечность, и тогда он подумал про множество вселенных, в которых живут люди, каждый отдельно взятый человек, думая, двигаясь и действуя в соответствии с законами, которые принимают, не осмысливая и не пытаясь с ними спорить.

Но минули годы, и все изменилось; то были не просто естественные перемены, вызванные ходом времени, – менялась сама ткань жизни, глобальные законы мироздания, казавшиеся некогда совершенно незыблемыми, словно весь мир сейчас оказался в параллельной реальности зазеркалья.

В дверь постучали. Кардинал обернулся: на пороге стояла высокая стройная молодая женщина с короткими светлыми волосами. Рукав серого делового костюма был перепачкан сажей, на блестящих черных ботинках белели следы пепла.

– Мы уничтожили остатки бумажных архивов, – сказала она, – и электронные носители тоже. Все облачные хранилища очищены, связанные с ними аккаунты удалены.

– Хорошо, – кивнул Кардинал, не оборачиваясь. – В доме никого не осталось?

– Нет. Все ушли.

– Спасибо, Марта. Ты тоже можешь быть свободна.

Молодая женщина еще постояла немного, как будто хотела что-то сказать, но потом повернулась и молча вышла. Едва слышно щелкнул замок в конце коридора на двери приемной. Все стихло. Кардинал посмотрел на часы: он любил все делать заранее и до отведенного ему срока оставалась почти неделя. Было время привести в порядок свои личные дела, подвести итоги и поразмыслить, впервые оставшись в одиночестве и абсолютной, непроницаемой тишине, заполнившей лестницы, комнаты и коридоры. Этот шестиэтажный старинный дом на Петроградском острове Кардинал расселил для себя четверть века назад: высокий, вытянутый вверх, похожий на готический замок с узкими куполами и шпилями на крыше, с серыми стенами, хаотично утыканными квадратными, стрельчатыми и круглыми окнами разных размеров и единственной парадной, вход в которую закрывала черная дверь без вывесок и табличек, – такие нередко встречаются в городе тут и там, и прохожие проходят мимо, не замечая их и не задумываясь о том, куда они могут вести. На этажах размещались жилые и служебные помещения отряда быстрого реагирования, аналитиков и финансовой службы, архивы и личные апартаменты самого Кардинала.

Сейчас он был здесь один, как капитан на гибнущем судне, готовом исчезнуть в бурных волнах.

Что привело к этому? Одно неверное решение все поставить на казавшуюся верной карту, или то был логический итог его жизненного пути? Кардинал прожил жизнь, стараясь не быть беспечным, и сейчас, в эти последние дни, думал о былом, как шахматист изучает запись ходов проигранной партии в поисках роковой ошибки.

Он вспомнил себя сорок лет назад, в середине восьмидесятых, на закате великой эпохи, как будто бы посмотрелся в зеркало, чуть тронутое патиной времени: те же коротко постриженные пепельно-серые волосы, только пока не тронутые сединой, черты лица, одинаково подходящие и университетскому профессору, и командиру атомного подводного крейсера – но еще не с такими резкими морщинами, – и безупречный серый костюм, во внутреннем кармане которого в те времена лежало удостоверение начальника особого отдела 22-го управления КГБ.

Как сказал тогда ему этот милицейский капитан? «Такого управления не существует» – да, верно. Оно и не существовало официально, ибо признать факт его бытия означало бы поставить под сомнение твердость материалистических убеждений, но так как у заокеанских оппонентов в структуре спецслужб существовали подразделения, занимавшиеся мистическим и паранормальным, то и нам не следовало отставать. Из этого опыта Кардинал вынес убеждение, что в мире нет ничего невероятного и что сам мир не делится на разум без остатка – и это не раз и не два подкреплялось фактами и событиями, участником которых ему приходилось быть.

Потом наступил 1991 год – и вот она, первая поворотная точка. Наверное, следовало остаться в стране: с учетом петербургского происхождения, знакомств и бэкграунда сейчас Кардинал мог бы рассчитывать как минимум на министерский портфель, а то и на что посерьезнее – стать, например, главой госкорпорации. Еще можно было как-то использовать того физика, тихого гения, которого Кардинал взялся спрятать от своих и чужих, однако именно во время той странной истории летом 1984 года в пространстве вариантов своей судьбы он увидел сценарий, который и определил выбор. Кардинал покинул пределы страны и через некоторое время обнаружил себя за океаном. Костюм и надменная изящность манер были забыты: им на смену пришли потертая кожаная куртка, «Кольт», дробовик и работа наемником на двух континентах. То, что могло показаться крушением всех карьерных надежд, оказалось кроличьей норой, ведущей на другой уровень. Во-первых, во время одного из самых странных своих приключений Кардинал познакомился с теми, кто надолго стал его лучшей в жизни командой: девочкой-скаутом Хлоей, превратившейся со временем в безжалостную валькирию, финансистом Алексом, одноногим байкером Карлом и очаровательнейшей Лорен Рим, талантливым химиком и врачом; а во-вторых, опыт дал ресурсы, связи и тему для создания своего бизнеса.

В родной Петербург Кардинал вернулся в начале нулевых хозяином частной агентурной компании, возможности которой превосходили ресурсы разведок многих стран. Он обосновался в доме на Петроградском острове и очень скоро стал значительной частью криминального и бизнес-ландшафтов – впрочем, почти неотличимых один от другого. В основном его заказчиками были зарубежные и отечественные политики и квазигосударственные структуры, но и корпоративным клиентам он не отказывал, если они имели возможность оплачивать услуги, которые стоили дорого: в лучшем случае рассчитывались деньгами или долей в бизнесе, но иногда расплачиваться приходилось взаимной услугой, и это увеличивало влияние Кардинала кратно. Он не претендовал на чужое, не нарушал сложившихся балансов сил, если только это не составляло сути очередного заказа, но и возражений не терпел и не признавал. История о том, как заупрямившийся статусный оппонент умер прямо во время переговоров, подавившись лимонной косточкой, стала локальной петербургской легендой.

Нет, ошибка не здесь, не в этой точке.

Разумеется, очень скоро главным партнером Кардинала стала власть. Иметь дело с наемниками чрезвычайно удобно: официально их никогда нигде нет, а в случае провала можно не опасаться скандальных последствий. Впрочем, ему лично неоднократно и настойчиво предлагали интегрироваться в официальные организации, но Кардинал предложения эти вежливо отклонял, предпочитая оставаться свободным пиратом, по случаю получающим от короны каперскую грамоту. Вполне возможно, что как раз на этой развилке он выбрал не то направление; может быть, стоило соглашаться на свое место во власти, которое в сложноподчиненной византийской системе единственно гарантирует защиту и собственности, и жизни. Рано или поздно все каперы или надевают мундир с эполетами, или кончают жизнь на виселице, когда в их услугах отпадает нужда. Пираты, бунтари, бандиты и революционеры всегда требуются власти только на время, но после им всем уготована геройская смерть.

Время шло; сначала полыхнуло в одном месте, потом в другом, третьем; это сейчас понятно, что разгоравшиеся много лет мировые конфликты и кризисы были подобны землетрясениям и извержениям вулканов, случающимся при движении тектонических плит, меняющих облик планеты, но поначалу почти никто не видел в них ничего необычного – кроме тех, кто такое движение предсказывал и направлял.

Первой ушла Хлоя. Внутри хладнокровной богини смерти все так же жила остро чувствующая несправедливость девочка-скаут, и когда она сообщила, что по зову сердца и совести отправляется туда, где нужнее, то Кардинал не возражал. Больше они не встречались; вестей от Хлои он не получал и не знал даже, жива она или нет, безуспешно – при всех своих ресурсах! – попытавшись навести о ней справки. Это было более чем странно и уже заставляло задуматься, но Кардиналу было не до того: кружащие в небе над миром черные лебеди предвещали много хлопот, и объемы заказов действительно увеличились кратно, как и потребность в частной шпионской сети в период турбулентности.

Почти сразу за Хлоей его покинул и Карл: уселся на свой здоровенный байк и умчался куда-то в Европу. «Засиделся я, Карди», – объяснил он, но Кардинал полагал, что дело в другом – старый друг отправился на покой. Кажется, Карл в итоге осел в Германии, в небольшом городке неподалеку от Дюссельдорфа, где открыл собственный гараж мотоциклов, и даже женился на милой женщине-стоматологе. Потом Лорен Рим попросила отпустить ее, чтобы заниматься наукой и своим медицинским центром для детей-аутистов, как всегда и хотела; Алекс уехал в родной город проведать мать и не вернулся, впрочем, оставшись на связи для решения стратегических финансовых вопросов. Все это не стало драмой: Кардинал знал, что люди, встретившиеся на жизненном пути и даже на время ставшие друг другу близкими, очень редко вместе проходят этот путь до конца. Работа по-прежнему шла валом, и за ежедневным решением оперативных вопросов, как это всегда бывает, до поры не замечалось главного.

В «Фиесте» Хемингуэя один персонаж, отвечая на вопрос о том, как его угораздило обанкротиться, отвечает: «Двумя способами: сначала постепенно, а потом сразу». Так же менялся и мир. Вдруг резко сократились заказы от властных структур, зато усилились настойчивые предложения надеть эполеты; Кардинал упрямо отказывался. Дела пошли все хуже и хуже: замолчали зарубежные партнеры, постоянные клиенты разрывали контракты, отговариваясь туманными обещаниями, корпорации вовсе прекратили работу с частными силовыми структурами, исключая разве что совсем мелкие поручения, за которые не стоило браться. Источники информации исчезали, налаженные финансовые схемы переставали работать, и мир медленно переворачивался, будто тающий айсберг.

Однажды к Кардиналу пришел его давний и добрый знакомый. Бадри Константинович владел несколькими производственными активами, иногда обращался по не слишком значительным поводам и всегда, кроме назначенной платы, лично привозил в подарок бутылку отменного коньяку. Кардиналу он напоминал крестного отца из итальянских фильмов: седой, импозантный, в расстегнутой нараспашку белой рубашке под великолепным костюмом и в лаковых туфлях с золочеными пряжками. Но теперь он был растерян, взъерошен, как мальчишка, неожиданно получивший во дворе взбучку от старших, и даже пряжки на туфлях как будто сверкали не так ослепительно.

Партнер Бадри Константиновича начал недружественное поглощение и выдавливал его из бизнеса. Сам партнер происходил из сами-понимаете-каких структур – выразимся так, следуя заданной эзоповой стилистике повествования – и был когда-то впущен в долю для решения сами-понимаете-каких вопросов, так что в его нынешней атаке не было ничего удивительного. Заключать союзы с такими людьми – все равно что договариваться с крокодилом. Бадри Константинович боролся; схватка была нелегкой, и в какой-то момент понадобились оборотные средства. Он велел секретарше договориться о встрече с управляющим одним банком, которого он хорошо знал и который несколько лет назад даже гостил вместе с семьей в его доме отдыха на побережье Кавказа. Встречу назначили неожиданно легко, буквально на следующий день. Приободрившийся Бадри Константинович, надев лучший костюм в полоску, часы стоимостью в квартиру в Мурино, надушившись так, что сногсшибательный шлейф тянулся даже за автомобилем, и прихватив бутылку коллекционного коньяка, явился в центральный офис банка. Вопреки ожиданиям, навстречу никто не вышел, а барышня на ресепшен, по возрасту годящаяся Бадри Константиновичу во внучки, отправила его в какой-то рядовой кабинет, где, во всем великолепии своих миллиардов, сверкании часов и перстней, наполняя пространство древесными ароматами и держа на коленях коньяк, он сидел на стуле перед клерком с глазами снулого пескаря, который монотонно перечислял необходимые для получения кредита бумаги и пожелал посмотреть бизнес-план.

– Бизнес-план, понимаешь?! – сокрушался Бадри Константинович. – Он у меня потребовал какой-то бизнес-план!

Старый знакомый банкир на звонки не ответил. Вдобавок ко всему оказалось, что черный GL Бадри Константиновича, эффектно и нарочито припаркованный наискось у самых ступеней банка, увез эвакуатор, и ему пришлось почти час вызванивать машину обратно через немногих оставшихся у него знакомых.

Кардинал запомнил тот случай как печальный маркер смены эпох. Он попробовал тогда чем-то помочь, но, едва дернулся, как ему недвусмысленно указали, что этого делать не стоит.

– Бадри Константинович уже сбитый летчик, – сообщил по телефону знакомый голос. – А вы пока нет. Не вмешивайтесь.

Несколькими годами раньше Кардинал после таких слов вписался бы в дело из принципа, но сейчас оставалось только стиснуть до скрипа зубы – и правильно, потому что через пару недель Бадри Константинович бесследно исчез навсегда.

Заказы на операции за рубежом хоть и стали очень редки, но все же иногда поступали, вот только с их организацией и планированием было все больше трудностей. Затраты росли непомерно, квалифицированных кадров катастрофически не хватало.

– У меня есть пара знакомых ребят, – сказал как-то Алекс во время одного из редких созвонов, – я поговорю с ними, может быть, согласятся помочь.

– То есть их еще уговаривать надо, – проворчал Кардинал. – Кто такие?

– У них своя IT-компания, – ответил Алекс. – Твой заказ не вполне по их профилю, но могут взяться. Заодно и ты посмотришь на современные технологии.

К современным технологиям Кардинал относился скептически, признавая их как неизбежную часть нового общественного ландшафта, но в профессиональной деятельности и личной жизни категорически отрицал: у него по-прежнему было четыре кнопочных телефона – эксклюзивный Vertu для личных звонков, два рабочих Nokia 8800 Sirocco и Blackberry как единственная уступка цифровой эпохе и необходимости использовать электронную почту; за ноутбуком он работал изредка, на столе его не держал и после использования всякий раз выключал и убирал в ящик. Явившиеся к нему на переговоры «пара знакомых ребят» от Алекса скепсис только усилили. Один прикатил на электрическом самокате в гавайской рубашке, шортах, больших квадратных очках, ироничных усах и назвался Михеем; другой, представившийся как Дюков, тощий, бледный, в широкой черной футболке и кедах, и вовсе пришел пешком от метро. Кардинал, после некоторых колебаний, все же предложил гостям сигары и островной виски, но Дюков, как выяснилось, пил только воду без газа, а Михей попросил какой-то лавандовый раф, озадачив видавшую всякое помощницу Кардинала.

– Это может быть интересным экспириенсом, – сказали Михей и Дюков, выслушав суть дела. – В нашем бэкграунде таких кейсов еще не было, мы согласны.

И запросили сумму, в пять раз меньшую той, с которой Кардинал планировал начать торговаться.

Он чувствовал себя герцогом, который вместо рыцарской конницы послал в бой двух шутов.

Однако через неделю Кардинал получил полный набор требуемой конфиденциальной информации, изъятой с глубоко засекреченных серверов, и сгенерированный электронный след, который указывал пострадавшей от взлома стороне на ее оппонентов. Раньше дело кончилось бы взрывами и драматичными погонями со стрельбой, но сейчас все обошлось тихими исчезновениями двух бизнесменов и вынесенным смертным приговором для высокопоставленного чиновника. То, что обычно требовало нескольких месяцев, команды квалифицированных исполнителей, административных издержек и серьезных финансовых трат, два гика исполнили в разы быстрее, дешевле и лучше. Это произвело впечатление; Кардинал предложил Михею и Дюкову постоянное сотрудничество, попытавшись ошарашить сумасшедшими гонорарами, но те отказались. Своим личным присутствием они в этот раз Кардинала не удостоили, и разговор шел по видеосвязи.

– Не наша тема, – сказал Михей, и Дюков кивнул. – Хорошего дня!

Появилась идея их купить – ну сколько может стоить контора, владельцы которой ездят на метро и на самокатах? Кардинал даже хотел сразу, еще на созвоне, заявить, что готов заплатить годовую выручку или четыре EBITDA, но навел справки и порадовался, что не ляпнул ничего в этом роде. Оказалось, что за год выручка у Михея и Дюкова перевалила за двадцать два миллиарда, а всех затрат, помимо налогов, были только зарплаты двенадцати сотрудникам и аренда офиса с гамаками, настольным футболом, игровыми приставками и канбан-доской.

Мир совершенно точно сходил с ума.

Кардинал чувствовал себя динозавром, глядящим на приближающийся метеорит. Вокруг образовывалась нехорошая пустота: предложений по интеграции от официальных структур больше не поступало, старые партнеры разъезжались, умирали, пропадали бесследно, и он понимал, что приказ о присвоении ему звания сбитого летчика уже готов к подписанию. Нужно было решать: зафиксировать убытки, сбросить активы и выйти из игры, пока это возможно, или еще побороться. Кардинал никогда не считал себя авантюристом, но риск полагал делом благородным. На руках у него оставалась еще одна козырная карта, и он решил бросить ее на сукно: ставки на этом последнем кону были предельны, но лучше попробовать и проиграть, чем самому записать себя в пенсионеры.

Однако прежде предстояло убедиться в том, что этот козырь действительно существует.

В жизни почти никогда невозможно предугадать, какое событие или встреча окажутся судьбоносными. Я, например, свою такую встречу едва не проспал из-за больного зуба. Когда давным-давно, буквально сразу после возвращения в Петербург, к Кардиналу по электронной почте обратился анонимный заказчик с необычным, но довольно простым поручением, он и представить не мог, какие будут последствия и результаты. Ему следовало взять под опеку некоего подростка, почти юношу, оставшегося без родителей. Анонимность клиента и возможность обратиться к нему напрямую указывали на высокий статус, сумма предлагалась более чем достаточная, и Кардинал согласился. Так он познакомился с Родионом Александровичем Гронским.

Воспитанник оказался очень развитым интеллектуально, с прекрасными способностями к языкам и гуманитарным наукам, которые составляли редкое сочетание с успехами в спорте, особенно в боевых единоборствах, а еще дерзким, надменным и высокомерным – идеальные данные для тайного агента, шпиона и наемного убийцы. Когда ему исполнилось восемнадцать, Кардинал сделал предложение, на которое тот с удовольствием согласился, успешно совмещая обучение шпионскому ремеслу с учебой на восточном факультете университета, где в итоге на «отлично с отличием» защитил диплом на тему сравнительного анализа культурно-психологических традиций чань-буддизма с карнавальной традицией европейского Ренессанса. За год до этого, не менее блестяще, он выполнил свою первую миссию в Азии. Кардинал продолжал относиться к Гронскому с особым вниманием и после его совершеннолетия, покровительствуя ему и присматривая несколько больше, чем за другими своими агентами. Возможно, дело было в том, что молодой выпускник университета был одним из лучших, если не лучшим, сотрудником организации, но некоторые считали, что Кардинал испытывает к своему воспитаннику чувства, подобные отцовским, если только его можно было заподозрить в такой сентиментальности.

Но по закону течения жизни ничто не вечно, все имеет свой конец, который становится новым началом чего-то иного. Одна из миссий завершилась провалом. Гронский попался, бежал, получил три пули, выжил, и во всем этом не было ничего критического, если бы не одно обстоятельство: он влюбился в выхаживавшую его медсестру. Любой человек уязвим; наши опыт и травмы, отпечатавшиеся в памяти, программируют нас лучше всякого алгоритма, определяя слабости, скрытые до поры. Для Гронского это оказалась потребность становиться героем необычных, драматических любовных историй с участием принцессы-невесты, или femme fatal, или какой-нибудь романтической полусумасшедшей красавицы, и выбор персоналий предопределял финал таких приключений. В духе современного увлечения популярной психологией можно было бы покопаться в причинах, отыскать среди детских воспоминаний созависимую тревожную мать или нарциссического отца, но для нас достаточно факта: лучший агент и воспитанник Кардинала оказался трагически предсказуем в некоторых своих поступках и непредсказуем одновременно. Гронский остался в стране, из которой после провала был должен бежать. Его снова нашли; в перестрелке погибла юная медсестра, имевшая несчастье стать предметом его любви. Только после этого он вернулся, но к прежней деятельности оказался непригоден: работал в охране, пробовал себя в роли частного детектива, начал пить и в итоге стал похоронным агентом. Можно было подумать, что все закончено, но, как часто случается, это стало только началом.

Та самая козырная карта, на которую сейчас хотел сделать ставку Кардинал, пришла к нему после запутанной и странной истории, связанной с его бывшим воспитанником. Я не буду сейчас рассказывать ее подробно: во всех красках она изложена в книге «Красные Цепи», моем первом, самом осеннем романе, сотканном из ароматов опавшей листвы в старом парке, шороха ветхих страниц, десяти прожитых лет и почти всех паттернов массовой культуры нулевых – для тех, кто знаком с этим текстом, пересказа не требуется, а другим я не хочу портить ни с чем не сравнимое удовольствие от прочтения. Остановимся только на главном – и самом невероятном.

Неожиданно для себя Гронский оказался вовлечен в сведение счетов между одной вечно юной леди и ее старинным врагом, которого она разыскивала более семисот лет. Стержнем истории являлся уникальный библиографический артефакт, рукописный гримуар «Красные Цепи» – он же Rubeus Vinculum на латыни, или Dearg Ceangal на ирландском языке, на котором был изначально создан, – содержащий описание довольно радикальных методов достижения вечной жизни. Известно было, что в мире существовало всего два подлинных и полных экземпляра этого манускрипта: один у леди Вивиен Валентайн, чей отец входил в число его соавторов, а другой – у зловещего лорда Марвера, некогда могущественного некроманта, несколько десятилетий прятавшегося в трущобах петербургских коммуналок под видом пожилого собирателя книг. Манускрипт некроманта стараниями Гронского сгорел в пламени чудовищного пожара, едва не уничтожившего целый квартал в центре города; но еще один совершенно точно должен был существовать.

Книга, содержащая секрет вечной жизни, при правильном розыгрыше могла стать настоящим козырным тузом. Семь столетий назад ею владела леди Вивиен: в то время она была одинокой беглянкой, спасавшейся от преследующего ее лорда Марвера в Венеции. Чтобы отвести от себя опасность, леди сделала семь списков роковой книги, исключив из них последнюю, самую страшную практическую часть, и разослала во все стороны света. Там же, в Венеции, за три дня до Рождества 1309 года в схватке с наемниками некроманта погиб ее верный слуга, Вильям Бран. Леди осталась совсем одна: шестнадцатилетняя девушка, чья жизнь зависела от приготовления кровавого зелья, лишившаяся единственного защитника, все имущество и капитал которой составляли только багровое платье и драгоценный перстень, который ее отец некогда подарил матери. Рискнула бы она тогда оставить при себе книгу, полную сумрачных тайн? Или предпочла бы ее где-то скрыть? И если так, то где?..

Эта мысль давно не давала Кардиналу покоя. Ведомый отчасти логикой, но в большей степени интуицией, он лично отыскивал едва заметные следы, отпечатки и полунамеки в исторических свидетельствах и документах, убеждаясь все более, что леди покинула Венецию без своего экземпляра Dearg Ceangal. Несколько месяцев назад сошлись мотивы, возможности и обстоятельства; Кардинал решил или добыть свою выигрышную карту, или уже смириться, уйти из игры и прикупить себе вискикурню на каком-нибудь северном острове. Не самый плохой способ встретить старость, вот только стареть Кардинал совсем не хотел.

Серьезных дел больше не было. Он собрал саквояж, без лишнего пафоса, в простом бизнес-классе, всего с одной пересадкой за семь с небольшим часов добрался до аэропорта Марко Поло и поселился в очаровательном небольшом отеле с террасой и садом. В Венеции Кардинал был впервые: дела его сюда не приводили, а праздно болтаться по миру он не любил. Собственно, он и сейчас не был намерен прогуливаться по каналам в гондолах и делать селфи на мосту Риальто.

Первым делом Кардинал обратился в Государственный архив Венеции. Он знал имя, год и даже точную дату смерти, а потому шансы найти захоронение представлялись не иллюзорными: вряд ли леди просто сбросила тело своего верного рыцаря в море, а значит, сведения о погребении почти наверняка должны были храниться в архивах. Европейская бюрократия имеет давние корни, и благодаря ее славным традициям нам, например, известно даже имя парижской девицы легкого поведения, из-за которой шестьсот лет назад поэт Франсуа Вийон убил в драке претендовавшего на ее прелести молодого священника. Кардинал заранее обзавелся необходимыми документами, подтверждающими его статус исследователя из уважаемого университета, и запросил в архиве матрикулы приходских церквей, действовавших в начале XIV века, и книги пожертвований. В те времена в Венеции не было отдельных кладбищ и умерших хоронили вокруг, а чаще внутри церквей: под полом, в нишах, в семейных капеллах. С учетом обстоятельств, в которых пребывала тогда леди Вивиен, самым реалистичным представлялся вариант небольшой церкви на каком-нибудь из островов.

Европейская бюрократия не подвела, и в одном из матрикулов Кардинал отыскал запись: «...Guilielmus Branus, die 25 dicembre 1309, sepultus in cripta parochialis ecclesiae S. Clementis, pro cuius anima donatio facta est a domina generosa...», что означало «...Гвилельм Бранус, 25 декабря 1309 года, погребен в крипте приходской церкви Св. Климента; за его душу пожертвование сделано от благородной госпожи...»

В книгах пожертвований церкви на острове Сан-Клементе нашлись и записи о том, что та же благородная госпожа, пожелавшая остаться инкогнито, заказала вечные мессы за душу упомянутого Гвилельма и внесла весомую сумму на содержание крипты – похоже, что леди Вивиен все же пришлось расстаться со своим фамильным перстнем.

В масштабах Вселенной семьсот с лишним лет – просто миг, но для истории человечества это немалый срок. В описи перестроек XVII века Кардинал прочитал, что «сryptam inferiorem, propter periculum ruinae, clausimus; lapides eius in pavimentum reponimus ut tutius sit.», то есть «нижнюю крипту из-за опасности обрушения закрыли; камни ее использовали в пол, чтобы было надежнее». Непонятно было, уцелела ли сама церковь после того, как была замурована крипта; ясность внесли кадастровый план острова Сан-Клементе от 1891 года, на котором никакой церкви уже не было, а пунктирная линия на плане выстроенной на ее месте огромной психиатрической лечебницы отмечала «подземный объем под церковным блоком», и составленный почти век спустя отчет о прокладке коммуникаций в 1973 году, где значилось: «In scavo per condotta aquae, contra muro orientale, ostruzione murata ex lateribus antiquis (stratum XIV sec.). Dimensiones aprox.: 3.2 × 2.1 m. Non accessum», или «При рытье траншеи под водопровод, у восточной стены замурованное препятствие из древнего кирпича (слой XIV века). Примерные размеры: 3.2 × 2.1 м. Доступ отсутствует».

Начало октября на севере Италии даст фору середине июля в Санкт-Петербурге; весь день стояла страшная жара, но к вечеру посвежело; в открытые окна номера дохнул легкий ветер, тронул занавеси, зашелестел углами желтоватых листов с картами и архитектурными чертежами. Кардинал сопоставил контур крипты с кадастрового плана, расположение замурованного препятствия из отчета 1973 года, координаты из матрикула и описей перестроек – все сошлись в одной точке, под восточным крылом ныне расположенного на берегу острова роскошного пятизвездочного отеля, из окон которого открывался изумительный вид на Джудекку. В прошлые годы Кардинал явился бы к менеджеру с предложением, от которого нельзя отказаться, или вовсе купил бы этот отель через верных людей, но времена ярких решений миновали. Пришлось идти длинным и скучным путем.

Он составил запрос в Управление археологии, изобразительного искусства и ландшафта:

«Уважаемый Soprintendente, обращаюсь с просьбой выдать авторизацию на проведение исследования в здании, входящем в комплекс отеля на острове Сан-Клементе для выявления и обследования погребальной крипты XIV века, предположительно расположенной под восточным крылом основного здания. Основание: документальные свидетельства о погребении Гвилельма Брана (Guilielmus Branus) в крипте приходской церкви Св. Клемента (25 декабря 1309 года), зафиксированные в приходском матрикуле острова Сан-Клименте (Archivio di Stato di Venezia, фонд номер)...»

К запросу следовало приложить гарантии полного страхования ответственности, восстановления отделки в исходном состоянии, описание объема и методов проведения работ, список членов команды – археолог, архитектор-реставратор, технический специалист, – которых тоже пришлось искать самостоятельно; потом ожидать несколько дней ответа из Управления и снова ждать, когда в отеле изучат все документы и назначат удобную дату.

Все это можно было ускорить деньгами, но Кардинал не торопился. Несмотря на ежедневные бюрократические хлопоты, помноженные на типично южный колорит из многочасовых обеденных перерывов в присутственных местах, поисков чиновников по кофейням и винным барам и непринужденных намеков на взятку, у него было странное ощущение отпуска, какого он не испытывал, возможно, никогда в жизни. Исследования его занимали: Кардинал совершенно забыл про их цель, про розыгрыш козырных карт, сбитых летчиков и размышлял о том, как найти гробницу отважного рыцаря, погибшего, защищая свою госпожу, словно это само по себе составляло суть его интереса. По городу Кардинал по-прежнему не гулял, предпочитая тихие вечера на террасе с видом на Гранд Канал или красное вино в лобби. Там, в последний вечер перед отбытием на Сан-Клементе, состоялось неожиданное знакомство.

В баре было малолюдно, негромко играл рояль, за маленькими столиками сидели несколько пар, а у барной стойки не было никого вовсе. Кардинал пил вино, рассеянно размышляя о крипте, рыцаре и его леди, как вдруг почувствовал легкое дуновение свежести и вместе с ним ароматы бергамота и пралине. Справа подсела женщина: у нее были густые темные волосы, сияющие голубые глаза и тот тип южной яркой, живой красоты, что, достигая расцвета годам к тридцати, остается неизменным и в роскошные пятьдесят.

– Buona sera! – сказала она. – Не помешаю?

И улыбнулась так, что Кардинал неожиданно растерялся от непривычного, какого-то глупого, мальчишеского смущения.

Ее звали Мария, в Венеции она оказалась проездом, всего на один день. Ее семья в течение нескольких поколений владела землей и виноградниками, и Мария управляла фамильным делом. Кардинал представился историком.

– Я пишу книгу о старинных захоронениях, – сказал он.

Они выпили по бокалу и разговорились: сначала о русской поэзии, потом о французских сюрреалистах, итальянском кинематографе, и Кардинал сказал, что Мария напоминает ему разом всех восхитительных красавиц Феллини, Антониони и Тинто Брасса в придачу; она рассмеялась и ответила, что он похож на героя фильмов Соррентино. Выяснилось, что ей сорок пять, она разведена, единственная дочь живет в Париже с каким-то художником, а предки по материнской линии были русскими казаками. Кардинал, немного поколебавшись, сказал, сколько ему лет, и Мария с жаром ответила, что ему совершенно невозможно дать больше пятидесяти – Кардинал и сам это знал, но комплимент был приятен. Для закрепления успеха он заявил, что чувствует себя не более чем на тридцать, и дважды успешно доказал это делом, когда они, прихватив бутылку вина, поднялись к нему в номер.

На стене у окна проступали золотистые пятна рассвета. Тонкие легкие шторы трепетали от дыхания моря.

– Приезжай ко мне, – прошептала Мария, – у меня есть дом в Тоскане, мы будем пить ледяное красное вино и смотреть на море и горы.

Она встала и подошла к окну, первые лучи осеннего солнца коснулись ее оливковой кожи, очертили чувственные изгибы великолепного тела, и Кардинал вдруг впервые остро почувствовал, что хочет жить – не драться, не бороться каждый день за живучесть, но просто жить, пить вино, любить прекрасную женщину и писать книги.

Это была мечта – безусловно, несбыточная.

Наутро вапоретто неспешно нес его по невысоким волнам; ветер пах солью лагуны и водорослями. Солнце пробивалось сквозь перистые облака косыми лучами. Впереди проступали очертания Сан-Клементе, боковая его сторона со старой пристанью, куда причаливали маршрутные теплоходы. Остров встретил тишиной, потемневшими от времени, заросшими ракушками деревянными сваями пристани и столбом с табличкой Isola di San Clemente: Fondazione parrocchiale 1138. Над причалом возвышалась массивная арка с полустертыми фресками и барельефом святого Клемента с трезубцем, похожего на Нептуна, почти скрытым плющом; по бокам располагались ниши – одна пустая, а другая с потемневшей от времени каменной фигурой в длинной мантии.

Вы не были на Сан-Клементе? Непременно найдите возможность!

Комплекс старинных зданий, в котором находился отель, занимал две трети небольшого острова, но Кардинал причалил с той его оконечности, где теснились старинные дома: в них жила гостиничная обслуга и немногие коренные жители. Сразу за каменной аркой была неширокая площадь со скамейками и фонарями, от которой в разные стороны расходились узкие улочки; между булыжниками мостовой зеленел мох, шуршали листвой платаны. Не было ни туристов, ни уличных музыкантов, ни оживленных кафе – только неторопливо проехала пара велосипедистов да попался навстречу садовник с тачкой, полной прелой травы. По сторонам улицы тянулись невысокие дома в два-три этажа с выцветшими темно-зелеными ставнями и стенами, на которых лишайник нарисовал пятна абстрактных узоров. Местами между ними тянулись бельевые веревки с полотнищами простыней, откуда-то доносился стук молотка, и прозвучал издалека гулкий гудок вапоретто.

Солнце поднялось выше, превращая прохладное утро в преддверие жаркого полудня. Кардинал обмахнулся летней шляпой и переложил из руки в руку небольшой саквояж. Колоритное итальянское предместье окончилось широкими мраморными ступенями, ведущими к живой изгороди из лавра с аркой, украшенной гербом отеля. Прямая аллея среди розариев, аккуратных газонов и постриженных кипарисов вела к сверкающим стеклянным дверям.

В просторном вестибюле было прохладно и тихо. Огромный отель вобрал в себя барочную архитектуру венецианских вилл XVIII века, стекло и сталь нового времени и суровую монастырскую кладку раннего Ренессанса; он знал монахов и паломников, безумцев и врачей лечебницы для душевнобольных, нуворишей и медийных звезд нового времени. В серых лаконичных стенах тут и там зияли открытые фрагменты из грубых камней; на мраморных плитах пола, частично стертые временем, вились спирали и стилизованные волны; на одной стене под стеклянной панелью виднелась фреска со святым Клементом с трезубцем, другая изображала процессию детей-крестоносцев. Аркады, над каждой из которых располагалась ниша с изваянием какого-то божества или святого, вели в боковые залы, колонны из истертого камня с цветочными капителями подпирали высокие потолки.

Рядом со стойкой ресепшен, исполненной из цельной плиты каррарского мрамора на стальных опорах, Кардинала уже ожидали: похожий на сутулого грифа с фотоаппаратом на шее доктор археологии, молодая женщина-реставратор с розовыми волосами и в больших круглых очках, коренастый крепыш в парусиновой кепке, с большой сумкой и кофром с инструментами и менеджер отеля в превосходном костюме с белой рубашкой и с безупречно ухоженной бородой. Проблем можно было ожидать только от розоволосой девицы: Кардинал подумал об этом, еще когда увидел ее резюме, но выбирать не приходилось.

– Доброго утра, господа! – поприветствовал он собравшихся. – Отличный день, чтобы сделать большое открытие!

Ему ответили со сдержанным энтузиазмом.

Древняя церковная крипта находилась под бывшим монастырским блоком, который сейчас стал частью ресторанного комплекса; удивительно было знать, что под его блестящими мраморными полами, где отражались огни и хрусталь, спит в непроницаемом мраке гробница, хранящая останки средневекового рыцаря и сумрачную тайну бессмертия, в то время как всего двумя метрами выше уплетают морских ежей, пьют вино и флиртуют. Впрочем, сегодня в одном пространстве и времени встречаются и более парадоксальные соседства.

Когда-то в крипту можно было войти из саграто, внутреннего двора церкви, но позже вход замуровали и скрыли под мостовой. Менеджер провел их в подвал; они прошли длинными серыми коридорами, под низкими потолками которых тянулись трубы и кабели коммуникаций, и оказались в бойлерной.

– Это здесь.

Архитектор зашуршал чертежами и навис над ними большим крючковатым носом. Реставратор подошла к стене между огромными цилиндрами бойлеров, коснулась пальцами едва заметного темного пятна более старой штукатурки на замурованной нише, повернулась и кивнула.

Я не стану описывать процесс раскопки крипты подробно: очевидно, что я в этом ничего не смыслю, а все детали почерпнул бы из интернета, что не нужно ни мне, ни вам, ни искусству. Оставим буквалистику и педантизм начинающим литераторам, желающим впечатлить демонстрацией своей старательности в проработке фактуры – довольно и приведенных выше многочисленных цитат на итальянском и бюрократических документов для придания тексту подобия достоверности, так что от долгого описания зондажа при помощи шурпа, нумерования вытаскиваемых кирпичей и прочего в таком роде я вас избавлю. Давайте сразу перейдем к моменту, когда от пролома в стене опустили раздвижную лестницу и все четверо спустились во тьму, пахнущую древней известкой и морем.

Помещение оказалось совсем небольшим; холодные лучи налобных фонариков высветили низкий сводчатый потолок, истертые кирпичи стен и приземистый саркофаг. Он занимал почти все пространство крипты, а на простой серой каменной крышке были процарапаны буквы и цифры: Guilielmus, 1309. Крепыш в кепке и розоволосая реставратор поддели ее инструментами и осторожно сдвинули в сторону. Внутри обнаружился потемневший от времени деревянный гроб, обитый серым металлом.

– Дуб и свинец, – прошептала девушка.

Кардинал понимал ее: здесь хотелось говорить очень тихо.

– Обычная практика, – проскрипел в ответ археолог, – защита от плесени и гниения.

Затрещало дерево, заскрежетали гвозди, забитые в гроб семь сотен лет назад, и крышка медленно, очень медленно поднялась. Четыре луча сошлись на фигуре, укутанной в полуистлевшую бледную ткань плаща: руки в толстых, хорошо сохранившихся перчатках были сложены на груди, смерть и время придали заострившимся чертам почерневшего, высохшего лица какое-то аскетически суровое выражение.

– Приветствую вас, сэр Вильям Бран, – пробормотал Кардинал. – Простите за беспокойство...

– Странно, что нет меча, – заметил археолог. – Не похоже, чтобы гробницу вскрывали, видимо, его просто не положили при погребении, но почему?..

– Смотрите! – Луч налобного фонарика девушки-реставратора указал на нижнюю часть гроба. – Что это?

В пространстве между гробом и стенкой саркофага стоял широкий ларец из тусклой меди, покрытой малахитовой патиной. Археолог осторожно извлек его, поставил на сдвинутую надгробную плиту и открыл крышку.

– Позвольте мне, – сказал Кардинал.

Он вытащил из ларца тяжелый плоский сверток из пропитанной воском льняной ткани, положил его рядом с ларцом и начал медленно разворачивать. В крипте запахло ладаном. Воск потрескался, ткань стала хрупкой, как истончившаяся кора дерева, но уцелела, и Кардинал бережно раскрывал ее слой за слоем, пока под ней не открылась кожаная обложка толстой книги размером in folio, на которой было различимо тиснение: DEARG CEANGAL. Он приподнял обложку и коснулся страниц: пергамент был светлым, плотным, без пятен плесени, и на нем четко различались выписанные красноватой киноварью буквы и строки.

– Невероятно! – выдохнула девушка. – Оригинальный манускрипт начала четырнадцатого века!

– Тянет на Archaeology Awards, – заметил археолог.

Кардинал закрыл книгу, аккуратно обернул ее вощеной тканью, положил обратно в ларец и опустил крышку.

– Господа, прошу минуту внимания.

Он поднял свой саквояж и поставил его рядом с ларцом:

– Здесь находятся два миллиона евро наличными. Я намерен оставить их тут, положить на освободившееся место этот ларец и уйти, оставив вам честь описать уникальную находку рыцарского захоронения. Разумеется, о манускрипте в отчете не должно быть ни слова.

Кардинал сделал паузу, чтобы дать осознать сказанное, и уже готов был продолжить в том смысле, что, если кто-то из них заупрямится, то он все равно так или иначе завладеет манускриптом, только в этом случае больше полумиллиона евро на каждого им не видать, но тут розоволосая реставратор быстро ответила:

– Мы согласны.

Кардинал кивнул, подумав, как легко все-таки обмануться в людях.

– Разумный выбор. – Он бросил взгляд на темный лик в дубовом гробу. – И будьте почтительны с останками: этот рыцарь был смертельно изранен, защищая свою госпожу, и отверг бессмертие по велению совести.

На обратном пути Кардинал все же нанял себе частный джет – совершенно немыслимо было сдать манускрипт в багаж – и организовал проход по «зеленому коридору» без досмотра. Козырь был на руках, но оставалось главное – сесть за игровой стол.

Несколько лет назад один мелкий бандит, на время получив возможность использовать тайны манускрипта, не нашел ничего лучшего, как торговать вразнос эликсиром бессмертия, предлагая его каждому, кто мог заплатить миллион долларов за одну дозу, – какая пошлость! Дело закономерно завершилось гибелью и самого новоявленного торговца вечностью, и его злосчастных клиентов. Разумеется, у Кардинала были совершенно другие планы: то, что он нашел в подземелье острова Сан-Клементе, предназначалось не кукловодам и даже не сценаристам или режиссерам кукольного спектакля – Кардиналу нужны были сами владельцы театра.

Манускрипт был помещен в специально подготовленный сейф, гарантирующий сохранность древнего пергамента и чернил. Кардинал сделал несколько нужных звонков – его выслушали и обещали ответить. Текущие дела больше не занимали; по утрам сердце колотилось, как у спортсмена перед решающей схваткой или олимпийским стартом, а разум был ясным и сосредоточенным, как никогда. Любой звонок или сообщение могли оказаться сигналом к атаке, выстрелом стартового пистолета. Один раз на Blackberry пришло сообщение от Марии: на фотографии она улыбалась ему с бокалом вина в руке на террасе у моря. Кардинал улыбнулся, но не ответил. Сейчас нельзя было расслабляться.

Через две недели ему позвонил один испытанный, давний партнер.

– Они согласны на встречу, – сказал он. – Но просили предупредить, что если предложение их не заинтересует, то ответить придется собственной жизнью. Ты уверен?

– Да, – твердо сказал Кардинал. – Я уверен.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

На следующий день Кардинал оставил Марте необходимые поручения, взял дорожный саквояж, кейс с манускриптом и вылетел в Швейцарию.

Аэропорт Женевы встретил Кардинала теплым ветром и ярким солнцем. Очаровательная стюардесса в красной форме обворожительно улыбнулась ему на прощание. Он спустился по трапу, прикрывая глаза ладонью, и тут его окликнули:

– Мсье Кардинал?

У самого трапа стоял, приветливо улыбаясь, подтянутый мужчина в сером костюме; у него были белые, то ли седые, то ли очень сильно выгоревшие волосы и тот тип лица, по которому невозможно определить возраст.

– Мне поручено вас проводить, – сказал мужчина. – Пожалуйста, нам сюда, вот в эту машину.

Они сели в стоящий у самолета электрический черный V-класс, и автомобиль неспешно отправился в путь через летное поле.

– Как долетели? – любезно поинтересовался человек в сером костюме.

– Превосходно, благодарю вас, – ответил ему в тон Кардинал.

Автомобиль миновал ангары и стоянку частных самолетов, обогнул аэропорт и выкатился на небольшую посадочную площадку, на которой стояло несколько вертолетов. У одного из них, нежного голубого цвета, была гостеприимно отодвинута широкая дверь, рядом ожидал пилот. Кардинал и человек в сером уселись на пассажирские кресла, летчик тоже занял свое место, и вертолет бесшумно взмыл вверх.

– Электрический? – спросил Кардинал, прислушиваясь к тихому шелесту лопастей над кабиной.

– Совершенно верно, – подтвердил его провожатый. – Там, куда мы летим, на сотни километров вокруг нет ни одного двигателя внутреннего сгорания или источника энергии на грязном топливе – только ветряки и солнечные батареи.

Путь занял около двух часов. Внизу расстилались восхитительной красоты пейзажи: зеленые холмы и луга, обрамленные темными массивами густых лесов, маленькие опрятные белые и красные домики, изредка показывавшиеся у берегов изумительно синих озер, гладь которых ослепительно сверкала в золотых лучах солнца, и туманные горы у линии горизонта, снеговые шапки которых были такими же белыми, как величественные облака, недвижно застывшие в голубом небе, словно белоснежные стогна небесного града.

– Очень красиво, – невольно произнес Кардинал.

Человек в сером костюме улыбнулся:

– Скоро весь мир станет таким, мы над этим работаем. Кстати, в нашем кантоне озеро такое чистое, что из него можно пить. Если останется время, я непременно вам его покажу.

Вертолет заложил плавный широкий вираж и стал снижаться. Они приземлились на краю широкого поля с невысокой мягкой травой. Кристально прозрачный воздух был таким чистым, что Кардиналу с непривычки показалось, будто он едва не захлебнулся, с наслаждением сделав глубокий вдох. Издалека доносились детские голоса, веселые крики и смех: по полю бегали мальчик и девочка лет десяти и женщина в белом платье – Кардинал решил, что это их няня. Высокий мужчина в черном костюме и темных очках стоял неподвижно поодаль и внимательно наблюдал за ними.

Впереди перед вертолетом возвышалось классическое шале: сложенный из крупных камней первый этаж с широкой террасой, на которую выходили квадратные окна и застекленные двери, и второй, похожий на широкую треугольную шляпу из толстых бревен с нависающим над террасой балконом. Человек в сером костюме жестом пригласил Кардинала подняться по ступеням к шале, сам оставшись внизу. На террасе в низком шезлонге полулежала очень юная и необычайно красивая девушка с аристократическими чертами лица. Кардинал вежливо поздоровался; девушка смерила его равнодушным взглядом и отвернулась, прикрыв лицо широкополой шляпой.

Застекленная дверь открылась, и на террасу вышел молодой человек с безупречным пробором в коротких светлых волосах; на нем был синий, под цвет глаз, джемпер с гербом и белая рубашка-поло.

– Мсье Кардинал? – Он протянул руку и ослепительно улыбнулся.

Его лицо казалось смутно знакомым: молодой человек напоминал Кардиналу кого-то, но он не мог вспомнить кого.

– Я Оскар, – сказал тот, сжимая ладонь Кардинала в энергичном рукопожатии. – Пойдемте, мы вас ждем!

Они вошли в просторный холл с полом из каменных плит; слева в стене чернел зев огромного камина, в углу скалилось чучело вставшего на дыбы гризли, переглядываясь с мертвыми головами лосей и кабанов на стенах, а посередине, торцом к входу, располагался длинный массивный стол. Рядом с ним стояли шестеро молодящихся пожилых джентльменов, похожих на членов какого-то клуба, только что закончивших партию в гольф и теперь обсуждающих, где соберутся в следующий раз – в Аспене или в Аскоте. Они были непринужденно одеты: наброшенные на плечи джемперы, свободного кроя брюки, замшевые лоферы, светлые поло, только один, по виду несколько старше других, с аккуратно постриженной бородой, был в клубном блейзере и белой рубашке с повязанным под воротом пестрым шейным платком; некоторые держали в руках коньячные бокалы и стаканы с виски.

– Господа! – громко сказал Оскар. – А вот и наш гость!

Они разом замолчали и повернулись к Кардиналу. Увидев их здесь всех вместе, кто-то воскликнул бы: не может быть! А кто-то: я так и знал! А некоторые: кто это такие вообще?! Кардинал узнал всех; собственно, это и было причиной предельно высокой цены, которую он согласился платить в случае неблагоприятного исхода встречи, ибо состав той самой «закрытой группы инвесторов», как они сами предпочитали себя называть, был одной из самых охраняемых тайн этого мира.

– Весьма рад! – Высокий мужчина в розовом джемпере чуть поклонился. – Не имел удовольствия быть знакомым с вами лично, но всегда восхищался изяществом, с каким вы решали некоторые задачи, которые передавали мои люди.

– Польщен встречей, – ответил Кардинал и тоже слегка поклонился.

Некоторое время все обменивались приличествующими случаю любезностями. Оскар предложил выбрать что-нибудь из напитков; Кардинал почему-то вспомнил про Михея и Дюкова и попросил воду.

– Ну что же, перейдем к делу!

Все расселись по обе стороны стола. Кардинал занял место в торце, поднял взгляд и встретился с мертвыми глазами лося. Наступал момент истины. Он раскрыл кейс, извлек оттуда тяжелый сверток с манускриптом и положил перед собой на стол.

– Джентльмены, – сказал Кардинал, – я принес вам бессмертие.

Он знал, что второй попытки не будет, и свою речь повторял десятки раз, находя и оттачивая самые емкие и сильные формулировки, чтобы рассказать о том, какую уникальную ценность предлагает своим собеседникам, оставаясь кратким и не отягощая их лишними деталями и подробностями: он изложил суть метода создания ассиратума, основанного на принципах алхимии и красной магии, в общих чертах обрисовал способ его приготовления и особое внимание уделил эффективности средства, подтвержденной экспериментально в десятках и сотнях случаев. Его внимательно слушали, но чем дальше, тем меньше нравилась Кардиналу тишина за столом: она стала как будто бы напряженной, но то был не интерес, а что-то другое; когда он дошел до описания событий, свидетелем и участником которых ему довелось стать, за столом стали переглядываться, а пожилой джентльмен в розовом джемпере сокрушенно покачал головой. Кардинал едва не смешался, но не дрогнул и договорил до конца, завершив презентацию фразой, которую шлифовал несколько дней:

– Вечная жизнь тысячелетиями считалась уделом богов – сегодня богами можете стать вы.

Стало тихо. Кто-то вздохнул. Никто не смотрел на Кардинала. Пауза затягивалась. Где-то громко тикали часы. Наконец Оскар переглянулся с человеком в клубном блейзере, чуть кивнул и сказал:

– Ну что же, давайте, наверное, я... Мсье Кардинал, мы благодарим вас за то, что вы проделали такой долгий путь, чтобы рассказать о своем предложении...

– Вы можете говорить прямо, – сказал Кардинал.

В пересохшем горле как будто скрежетал песок.

– Извольте, – развел руками Оскар, – но истина бывает не комплиментарной. Во-первых, неужели вы предполагали, что за семь с лишним столетий содержание этой книжки останется неизвестным для тех, кто стоял у истоков традиций, на которые опирается метод создания этого... ассиратума, да? Я не имею в виду буквального знания текста, он действительно никому из нас не знаком, хотя про факт его существования давно известно. Предположу, что вам удалось найти небольшой тайничок одной вечно юной леди, не так ли?

– Мы с ней знакомы, – сообщил человек в клубном блейзере. – Леди Вивиен Валентайн – независимый и довольно яркий игрок, и нам всем жаль, что она не желает играть в нашей команде.

– Кстати, она почти наверняка скоро узнает и вряд ли поблагодарит вас за то, что разорили ее семейный схрон, хотя даже для нее сей фолиант представляет только сентиментальную ценность. Как думаете, почему сама леди не додумалась использовать эти знания так же, как решили их применить вы? Использовать в качестве Архимедова рычага, чтобы ворочать миром, как вздумается?

Кардинал молчал.

– Вы просили говорить прямо, так вот, – продолжал Оскар, – при всем уважении, мсье Кардинал, вы напоминаете мне старинные механические часы в цифровую эпоху: несомненно, очень качественный и дорогой, но совершенно бессмысленный артефакт, которым бахвалятся мастодонты старого бизнеса, высокопоставленные казнокрады, удельные князья и копирующие отцов их туповатые отпрыски. Новое поколение даже не понимает, что показывают стрелки на циферблате. Это горько: видеть, что вы, при всем вашем уме, остаетесь в плену представлений, отживших свое еще в прошлом тысячелетии. Закрытые библиотеки, хранилища тайных знаний, пыльные манускрипты – в лучшем случае это просто впечатляющие художественные образы для незрелых умов, а в реальности – свалка не пригодившегося или отслужившего срок старья, которое человечество сдало в утиль, хотя до сих пор есть любители рыться в этих кладовках, а потом с придыханием рассказывать про то, что нашли среди засохших жуков и нафталина. Так называемые тысячелетние знания – всего лишь тысячелетние предрассудки. Вы толковали нам про вампиризм, но сегодня это только изысканная метафора того, как обезумевшие старики питаются чужими жизнями, продлевая собственные любой ценой – правда, вовсе не так буквально, как это представляется недалеким конспирологам, толкующим про аденохром и пожирание детей на каких-то островах, где на самом деле престарелые похотливые пошляки просто тискали малолетних девиц.

– И те совершенно не были против, – вставил невысокий джентльмен в очках без оправы на очень красном лице, – потому что получали за это деньги, брендовые вещи, перелеты частными джетами и право входа в закрытые клубы, правда, с черного хода.

– Все изменилось, мсье Кардинал: в Священном Граале сегодня не кровь божества, но тяжелая вода, генетика, источники чистой бесплатной энергии, искусственный разум и технологии управления социумом – честно говоря, мы собрались тут, полагая, что вы нам предложите что-то в таком роде. Бессмертие, о котором вы так торжественно тут толковали, практически уже достигнуто... Карл, сколько тебе сейчас лет?

– Сто два. – Высокий, подтянутый Карл сверкнул белозубой улыбкой на лице, высушенном средиземноморским загаром.

– И он доживет минимум до ста пятидесяти, потому что современные медицинские разработки и генетика уже давно способны обеспечить высокое качество жизни при такой продолжительности, для чего совсем не требуется потрошить девиц в новолуния. Вот технологии, позволяющие управлять миром, за которые любой стареющий автократ убьет миллионы и будет делать, что ему велят, как бы ни хорохорился! А ведь кроме генетики есть еще цифровое бессмертие, выращивание биологических двойников и многое другое. Сейчас проблема не в том, чтобы жить вечно, а в том, где предстоит жить нам и нашим потомкам. Старый мир бьется в конвульсиях, он обречен, но еще опасен, как смертельно раненный динозавр, и, чтобы ускорить его гибель и построить потом что-то новое, точно не нужны вытащенные из подвала магические манускрипты.

– Но это работает, – упрямо сказал Кардинал.

– Безусловно, работает! – воскликнул Оскар. – Как, например, паровой двигатель. Образно говоря, его вы нам и привезли, но на наш вертолет такой агрегат установить не получится.

Человек в блейзере деликатно откашлялся:

– Оскар, мне кажется, мы уже слишком задерживаем мсье Кардинала. Да и я еще хотел успеть отвезти правнуков на Ривьеру.

– Меня тоже на террасе заждалась двоюродная племянница, – сказал джентльмен в розовом джемпере, – бедняжка в прошлом году попала в крупные неприятности и еще слишком легко утомляется. Мы бы непременно прибегли к вашему ассиратуму, мсье Кардинал, но пока нас устраивает клиника генетической медицины в Лозанне.

– Простите, я слишком увлекся, – ответил Оскар и перевел взгляд на Кардинала. – Если бы мы знали заранее предмет разговора, то эта встреча не состоялась бы. Мне искренне жаль, но условия вам известны.

– Да, – ответил Кардинал.

Волнения больше не было, и кровь перестала шуметь в ушах; теперь он ощущал только гулкий, пустой покой.

– Из уважения к вам мы дадим вам две недели, чтобы уладить дела. Вы можете ускорить исход самостоятельно или дождаться нашего человека, который навестит вас в полдень четырнадцатого дня. Со своей стороны мы гарантируем, что все пройдет исключительно достойно и быстро. Если угодно, мы можем также создать героическую легенду, организовать посмертные почести или любую государственную награду.

– Благодарю вас, – усмехнулся Кардинал, – но это лишнее.

– Как будет угодно, – согласился Оскар. – Разумеется, все эти предложения действительны в том случае, если вы также станете соблюдать условия сделки. В противном случае все будет иначе.

– Я человек слова.

– Мы это знаем и ценим.

Оскар встал, и Кардинал тоже поднялся из-за стола.

– Можем ли мы еще что-то сделать для вас?

– Пожалуй, да: сейчас я бы не отказался от виски...

...По дымчатому стеклу кабинета ползли крупные дождевые капли. Кардинал устало опустился в кресло. Ответ на вопрос, где же была та роковая развилка, на которой он сделал неправильный выбор, так и не находился, но было чувство, что искать его нужно не в далеком прошлом, не в последних десятилетиях и даже не там и тогда, когда он решился на поиски выигрышной карты, а где-то гораздо, гораздо ближе. Впрочем, это уже было неважно. Жить ему оставалось немногим больше недели, и это время нужно было потратить разумно.

Кардинал взял один из телефонов и набрал номер:

– Алина? Здравствуйте, это Кардинал, помните такого? Да, я тоже. У меня просьба: не могли бы вы заехать ко мне на днях?..

Эпизод 9

Ээя

Четкий, тяжелый такт и глухие удары, доносящиеся из-под палубы, отдавались вибрацией в отполированном, темном дереве скамьи на корме, толстых поручнях, ржавом железе корпуса; что-то пыхтело, как будто разочарованно, протяжно вздыхало, постукивало, свистело – звук работы паровой машины слышался непривычной экзотикой, но где сейчас можно услышать, как работает паровой двигатель! Начало прошлого века называли эпохой пара и электричества, потом наступило господство двигателей внутреннего сгорания, а теперь, кажется, снова возвращается электричество, но уже без пара, и на старом буксире, возможно, жила и работала одна из последних в своем роде машин.

Впрочем, со своим делом она справлялась не хуже газовых турбин люксовых яхт, и буксир бодро тащился вперед, лишь откашливаясь время от времени, как молодящийся ветеран.

Алина не могла бы припомнить, когда в последний раз выходила в открытое море, где во все стороны не видно берегов, и сейчас не знала – эта странная неподвижность свинцовой воды, казавшейся неестественно гладкой, тяжелой, это безветрие, не рассеивающее липкого густого тумана, – свойственно ли это морю вообще или составляет особенность именно этой его части, от гавани Ветрогорска до Острова. Казалось, что под водной гладью все мертво, и даже кильватерная струя исчезала так быстро, словно белая пена мгновенно растворялась в холодном и сером. Вокруг были пустота и солоноватая мгла, и только паровая машина ритмично и тяжело пыхтела в белесой тишине.

Она плотнее запахнула пальто: в начале октября даже на севере еще не особенно холодно, но промозглое дыхание моря пробиралось под плотную ткань. Солнце размытым пятном светилось сквозь туманную дымку, полупрозрачную, как пар из черной, с самодельными заплатками трубы буксира. За грязными стеклами небольшой рубки маячил силуэт капитана, морщинистого старика в фуражке со сломанным козырьком, заросшего седой щетиной. Слева от рубки, скрючившись на низкой скамейке, сидел немолодой грузный мужчина с короткой стрижкой, в кашемировом черном пальто, наброшенном поверх синего делового костюма. Он смотрел на море и угрюмо курил. Трое совсем юных девушек веселились на носу: очаровательная блондинка в длинном бежевом пальто, большом свитере и кожаных брюках делала селфи и записывала видео с двумя подружками – яркой брюнеткой в синей стеганой куртке и бело-серых Balenciaga на толстой подошве и еще одной, в круглых очках, с собранными в пучок русыми волосами, в дубленке верблюжьего цвета и длинной клетчатой юбке. Сквозь стук и гул двигателя доносились оживленные голоса и радостный смех. С ними перешучивались двое седых, но крепких и бодрых мужчин в спортивных куртках: Алина была уверена, что они катаются на горных лыжах, сноубордах, кайтсерфинге, а еще у каждого имеется по мотоциклу. Крупная женщина с прической чиновницы или главбуха сидела на самой широкой скамейке, у входа в рубку; на ней было серое пальто и кремового цвета костюм, на лацкане жакета сверкала золотая брошь с несколькими жемчужинами. На коленях она держала обеими руками темно-бордовую сумку из гладкой кожи. Рядом возвышались двое индифферентного вида рослых охранников в черных пальто и костюмах.

Под палубой вдруг особенно сильно ударило так, как будто буксир натолкнулся на что-то, а потом загудело высокой нотой. Алина вздрогнула и рефлекторно схватилась за поручень.

– Не переживайте, эта посудина крепче, чем кажется, – с улыбкой сказала миловидная женщина в светлом пальто, стоявшая у кормы. – Говорят, что на этом буксире сам Шафаревский впервые прибыл на Остров тридцать три года назад и теперь на нем же катают его гостей, так сказать, для аутентичности. К статусным лодкам все привыкли уже, это скучно, а вот старый буксир – свежо и остро. Вы, наверное, в первый раз?

– Да, – ответила Алина.

– Я всегда вижу, кто в первый раз, – сказала женщина. – Это так волнительно!

Алине в самом деле было очень волнительно, и поводы к тому имелись.

Все началось примерно месяц назад. Был славный, погожий сентябрьский день; Алина запомнила его еще и потому, что ровно за год до этого интеллигентная преподавательница сольфеджио пришла к ней в офис с просьбой, в которой Алина ей не смогла отказать, о чем горько сожалела до сих пор. Правда, тогда лил дождь, небо было заплаканным, как глаза ее визитерши, а сегодня золотилось еще теплое солнце, и белые облака отражались в блестящей воде Мойки. Алина нажала кнопку на пульте, открывая кованые ворота – усовершенствование, сделанное за собственные деньги после долгого путешествия через адок бюрократических согласований, – и въехала в двор, где располагался ее офис. Рядом с синей дверью висела табличка «Центр Независимых Экспертиз Алины Назаровой»; лишь недавно при взгляде на нее у Алины наконец перестали наворачиваться слезы. Призраки убитых друзей тоже появлялись все реже, а первое время Алина, входя в офис, почти всякий раз вздрагивала, то увидев краем глаза в общей переговорной знакомый стройный силуэт Зои, то на мгновение словно заметив склонившегося над ноутбуком Адахамжона, то совершенно отчетливо почувствовав запах свежего кофе. Она и сама тогда выжила чудом: выбила спиной рамы и стекла окна в башне, пролетела два этажа и упала на крышу террасы, чудом не переломав себе позвоночник и не разбив голову. Впрочем, это ее и спасло: через четверть часа огромное готическое здание усадьбы Зильберов было полностью объято пламенем, и Алина почти наверняка сгинула бы в огне и дыму. Когда она очнулась, в разрываемой сполохами пожара ночной темноте уже прекратилась стрельба, а по южной дороге подтягивались колонны черных автомобилей. Ей удалось кое-как спуститься с приземистого западного крыла усадьбы и уйти тем же путем, как пришла сюда, по аллее через погруженный в мрак старый парк. Машину пришлось бросить, но когда далеко за полдень Алина пешком, на автобусе и электричке добралась до дома, то ее черный M5 стоял у подъезда – многозначительный жест, говорящий о том, что претензий к ней нет, если она станет вести себя благоразумно. Такое случалось с ней не впервые: еще во время работы судебно-медицинским экспертом в Петербургском бюро она оказалась вовлечена в кроваво-красную цепочку событий вокруг гримуара Rubeus Vinculum – тогда все закончилось грандиозным пожаром в центре города и несколькими десятками внезапных смертей людей столь влиятельных, что про обстоятельства дела решено было умолчать. Алина знала правила таких игр; когда снова, уже в статусе руководителя отдела судебно-медицинской экспертизы трупов, она не смогла остаться в стороне от расследования, связанного с неким интеллигентным историком, исправлявшим мир в соответствии со средневековыми ценностями при помощи керосина и молотка, и последствия были почти такими же разрушительными, она молча приняла официальную версию – и даже была награждена ведомственной медалью. Однако тогда Алина подвергала опасности только себя; в результате ее последнего решения опять влезть в сомнительные приключения оказались убиты двое близких ей людей, в том числе единственная в жизни настоящая подруга.

Призраки являться перестали, но простить себя Алина так и не смогла.

Мы иногда думаем, что было бы, поступи мы иначе в той или иной ситуации. Но правда в том, что иначе мы поступить не могли: все наши решения принимаются личностью, сформированной опытом, и предопределены, как если были бы запрограммированы.

Так же запрограммирована и рутина: приключениям и любви отведены недели и месяцы, между которыми тянутся годы обыденности. Алина вернулась к своему частному центру судебно-медицинских экспертиз; все понемногу налаживалось. Время от времени она думала, что нужно снова взять ассистентку взамен погибшей Зои, и даже размещала вакансию, но химии ни с кем не складывалось. Пару недель назад Алина открыла вакансию снова, и поэтому, когда на пороге офиса возникла очень юная девушка, не больше семнадцати лет с виду, с бледным правильным личиком и очень темными, густыми волосами с медным отливом и большими серыми глазами, она подумала, что назначила встречу какой-то соискательнице, но позабыла об этом.

Но буквально через секунду сообразила, кто перед ней, и с трудом сохранила самообладание.

– Польщена визитом, леди Вивиен, – сказала Алина как можно спокойнее. – Чем обязана?

– Пригласите меня войти? – спросила та.

Алина, немного смешавшись, отступила в сторону, и леди вошла, с любопытством оглядываясь.

Даже если тебе приходилось палить из дробовика по живым мертвецам, драться врукопашную с ведьмами в подвале заброшенной виллы и с боем пробиваться в горящее родовое гнездо русских иллюминатов, визит девушки нежных семисот тридцати трех лет от роду, к тому же являющейся одной из самых влиятельных персон мировой закулисы, может сбить с толку. Алина пыталась сообразить, как следует вести себя по правилам этикета в такой ситуации, зато леди Вивиен чувствовала себя совершенно свободно: прошла в общую комнату, уселась за стол и улыбнулась совершенно по-девичьи.

– Кофе? – предложила Алина за неимением иных идей.

– С удовольствием!

На столе появился сервиз кобальтовой сетки, и зажужжала кофемашина. Алина посматривала на леди: та выглядела как совершенно обычная, хорошенькая девушка с Лиговки или Цветного – курточка, модные широкие джинсы, браслеты, – и только ощущение холода и лед серых глаз обозначали в облике потустороннее – а может быть, это только казалось.

Они сидели напротив друг друга. Леди Вивиен с удовольствием сделала глоток и сказала:

– Какой на удивление погожий сегодня день!

– Да, – согласилась Алина, – а вот год назад в это время шел дождь.

– Полагаю, осенью дожди в Петербурге не редкость.

– Безусловно! Говорят, уже на следующей неделе погода испортится.

– Я пришла к вам, чтобы попросить о помощи.

– Вот как?

– Да. – Леди Вивиен посмотрела на Алину поверх чашки с кофе. – Нужно спасти одного человека.

– Кого же?

– Гронского.

Тени злосчастных Зои и Адахамжона являлись невольно, против их визитов она ничего не имела, даже здоровалась иногда с ними, и время постепенно само растворило их в прошлом, но сейчас Алина почувствовала, как будто перед ней вновь предстал призрак, которого она лично изгнала из своей жизни с помощью всех мыслимых заклинаний, – и вот он снова вылез из шкапа.

Именно Гронский стал для нее в свое время проводником в тот мир, где существуют древние гримуары, хранящие мрачные тайны бессмертия, и семисотлетние девицы; это ему она, скатившись по крыше, подала армейский огнемет, залп которого уничтожил старого некроманта и едва не спалил целый квартал; это он выставил ее за дверь, как собаку, когда все закончилось; он открыл в ней тягу к рискованным приключениям, его она не могла забыть несколько лет и в него выстрелила из ружья, когда он встал на защиту своей новой пассии, мутировавшей психопатки, после схватки с которой Алина вылетела из окна. Казалось, что тот выстрел был точкой, но нет – лишь запятой, и долговязая возлюбленная тень в черном пальто снова замаячила неподалеку.

– Леди Вивиен, вы верите в карму? – спросила она.

– Простите? – Теперь, кажется, смешалась леди.

– Нет, ну правда: бессмертная девушка, потребляющая... как его? Ассиратум? Вы же разбираетесь в метафизике, вот и скажите: я нагрешила где-то? У нас с ним остались неоконченные дела в прошлых жизнях? Может, мне стоит сделать какой-то расклад или натальную карту начертить? Я уже почти забыла его – да, не договорила, как-то не задалась последняя встреча, – но все же, какого черта?!

– Мне казалось, он вам симпатичен.

– Это последний человек, о котором я хотела бы что-либо слышать и знать!

– Что же, я прошу простить меня за напрасно потраченное время, – улыбнулась леди.

Она поставила чашку и встала.

– Постойте! – воскликнула Алина.

– Так вы согласны?

– Да, черт возьми!

Сердце стучало так, что шумело в ушах, и Алина подумала, что вместо кофе сейчас был бы кстати коньяк.

Леди Вивиен чуть поклонилась и снова села.

– Насколько я знаю, вам знакомы «Хроники Брана»? – спросила она.

– Да, хотя я сейчас не припомню деталей, – кивнула Алина.

– Они не важны для того, чтобы понять, отчего я так пекусь о нашем общем знакомом.

Алина слушала, понемногу приходя в себя: Вильям Бран, которого леди перед смертью произвела в рыцари и которому обещала позаботиться о родных, его младшая сестра Мэри и далекий потомок корсар Роберт Бран, посланный в Санкт-Петербург на поиски доктора ди Ардженто и, как полагала леди, погибший в кораблекрушении на обратном пути; обретение через триста лет точных сведений о том, что в городе живет прямой наследник рода Вильяма Брана, и обращение к Кардиналу затем, чтобы он взял на воспитание оставшегося сиротой юношу и сделал все, чтобы дать тому навыки и способности, необходимые настоящему рыцарю.

– При всем уважении, леди, но рыцарь у вас вышел так себе, – заметила Алина. – Одинокого, надменного и несчастного человека вы воспитали.

– Кто сказал, что рыцарь непременно должен лучиться счастьем? Как раз напротив: скорби укрепляют характер, и, когда настало время вернуться на службу, я призвала его к исполнению миссии именно через боль, и, как вы помните, он блестяще с ней справился.

– И несколько раз едва не погиб. Если вы так печетесь о нем, почему неоднократно подвергали опасности?

– Потому что он рыцарь, а не комнатная собачонка, – отрезала леди Вивиен.

Серые глаза блеснули, как сталь, и в этот момент на простую девочку с Лиговки она уже не походила нисколько.

– Рыцарь создан, чтобы служить и сражаться, и было бы преступлением спрятать его в обитой плюшем теплице и погубить воинский дух, которым этот род славился семь сотен лет. Да, у него есть свои уязвимые места, как и у всех нас, и девчонка Зильберов, найдя прорехи в броне, изрядно его поломала, а теперь ему еще и отшибли память, но он мой рыцарь, и держать его в плену я не позволю!

Алине показалось, что даже воздух в переговорной затвердел, будто сталь. Леди Вивиен вздохнула, опустила глаза и продолжила уже тише:

– Что вы знаете о Метафоре?

Мало кто хотя бы раз не слышал об одном из флагманов современных информационных технологий – я уверен, что и вы тоже наверняка! – и Алина, пожав плечами, кратко обрисовала: передовой кластер цифровых разработок на северном острове, гениальный собственник, создавший уникальный бизнес с нуля и выстроивший самый прогрессивный и безопасный город страны, а может быть, что и мира – и прочее в том же духе.

– Такова витрина, – согласилась леди, – но за ней, образно говоря, магазин, где главная торговля ведется с черного хода, а все самое ценное хранится под тремя замками в подсобке и никогда, никому не предлагалось к продаже. Устойчивость этой весьма специфической конструкции обеспечивается балансами сил, каждая из которых равно заинтересована как приобретать то, чем торгуют из-под прилавка, так и не допустить, чтобы другая сторона взломала подсобку. Впрочем, в последние годы эта система сдержек и противовесов стала весьма шаткой, и поэтому Шафаревский организовал на Острове что-то вроде специфического парка аттракционов для тех, кто может себе их позволить.

– Диснейленд?

– Да, только с живыми пиратами Карибского моря.

Услышанное далее Алину не удивило: если есть потребность, всегда появляется предложение, а спрос на подобные забавы существовал всегда, не меняясь, по сути, ни за тысячи, ни за сотни, ни за десятки прошедших лет – полагаю, все слышали про столичные развлечения нулевых со стрельбой из «маузера» по иконам в стрип-клубе? Про возможность кастрировать человека за деньги на глазах у собравшейся светской публики, причем, что характерно, сам кастрируемый был совершенно не против? Известно, что высшее проявление власти – это возможность убивать безнаказанно, и чем выше статус, тем больше жизней он позволяет забрать безо всякого осуждения и последствий. Для знати возможность убить всегда была знаком собственной исключительности, сдерживаемой только общественными условностями, с которыми вынужденно приходилось считаться – что же, на Острове этих условностей не было. Впрочем, не стоит из-за этого утверждать, что элита как-то особо сильно испорчена – просто она имеет возможность удовлетворить свои стремления и желания. Думаете, если бы цена проведенного уикенда на Острове составляла не сотни тысяч долларов, а сотни тысяч рублей, туда не выстроился бы в очередь средний класс? Все были бы там, все! – и орудовали бы дробовиками, ножами и огнеметами с тем же энтузиазмом, с каким зрители одного перформанса втыкали иглы в тело художницы и резали ее бритвами.

– То, что на Острове применяются технологии управления памятью и сознанием, с недавнего времени используемые для развлечения вельмож, их жен, любовниц и отпрысков, мне было известно, но на днях со мной связался некий анонимный информатор. Учитывая саму возможность отправить мне сообщение, а также высокий уровень осведомленности о ситуации на Острове и о моей личной заинтересованности, предположу, что он из тех, кто работает на моих оппонентов, закрытую группу инвесторов. Несколько менее вероятно, что это кто-то из партнеров Шафаревского и соучредителей самой Метафоры: известно, что трое из них сейчас, включая его самого, находятся на Острове, а еще один занят своими запутанными личными отношениями и финансовыми операциями и к управлению компанией касательства не имеет. На прямой вопрос о цене информации мне ответили, что это является жестом демонстрации ценности возможного будущего сотрудничества, что звучит разумно и убедительно; если бы стали называть суммы, я бы решила, что это провокация или ловушка.

– И что это за информация?

– Кто-то додумался использовать Остров как место заключения для тех, кто должен исчезнуть из внешнего мира. Это очень удобно: подмена памяти исключает возможность того, что объект сбежит или станет болтать лишнее, пока его не вернут обратно – или не примут другое решение, и тогда он пропадет навсегда. Так вот, информатор сообщил, что на Острове находится Гронский. Видимо, он был захвачен во время прошлогоднего инцидента в Усадьбе Сфинкса той группой, которая шла на выручку младшей фон Зильбер; предположу, что она же распорядилась до поры сохранить ему жизнь.

– Значит, Машенька выжила? – мрачно поинтересовалась Алина.

– Да, и насколько мне известно, находится где-то в Европе, – ответила леди. – Но сейчас нас интересует не она, а он. Мне показалось, что мой анонимный источник чего-то недоговаривает, но тем не менее у меня есть подтверждающие достоверность его информации записи с камер, сведения о том, на какой роли сейчас находится Гронский, а также очень важная деталь, касающаяся программирования сознания: подменная память сохраняется только в радиусе около десяти километров от Острова, в зоне покрытия ретрансляционных вышек, а дальше программный код распадается. Мой план заключается в том, чтобы отправить вас на Остров как гостью – всю необходимую организационную подготовку я беру на себя. Вам останется только любыми средствами убедить его сесть на какой-нибудь баркас и отплыть подальше от берега.

Алина вдруг поймала себя на мысли, что леди Вивиен сидит там же, где ровно год назад расположилась Катерина Ивановна Белопольская, нервно комкавшая в пальцах платок, только тогда был ненастный вечер, и тяжелые капли стучали и стекали по панорамным окнам, как тягучие слезы, а сейчас был полдень, солнце дружелюбно заглядывало в неказистый маленький двор и поблескивало на темных оконных стеклах изжелта-серых домов, так что казалось даже, что все может кончиться хорошо. Во всяком случае, в данном случае рисковать предстоит ей одной.

– Почему вы не поручите это дело кому-то более профессиональному? – спросила она. – У вас наверняка есть для таких дел хорошо подготовленные люди.

– Видите ли, я убеждена, что мотивация важнее квалификации, – улыбнулась леди, – и с этой точки зрения лучше всех подготовлены вы.

В этом мире есть закрытые клубы, членом которых не стать ни за какие миллиарды долларов; территории, где для покупки недвижимости требуются не только деньги, но и определенный статус; и места, куда невозможно попасть, даже полностью оплатив баснословно дорогие билеты. Остров был как раз таким местом: кроме оплаты внушительного депозита, требовалось получить клубную карту и приглашение, распространявшиеся в избранном узком кругу, а до того подать заявку и подождать, пока ее одобрят после проверки. Впрочем, ресурс леди Вивиен оказался если не бесконечным, то впечатляюще мощным, и через три недели Алина получила электронное приглашение с подтверждением внесения необходимой суммы, а курьер, выглядевший как телохранитель из классического боевика, доставил плотный конверт с логотипом Метафоры, внутри которого находилась именная карта, исполненная в черно-золотом стиле старомодного шика.

– Мы немного подкорректировали информацию о вас в сети, но не слишком, – сообщила леди. – Цифровые следы невозможно вычистить полностью, а в компетентности экспертов Метафоры не приходится сомневаться, так что лучше пусть легенда будет максимально правдива. К тому же в ней есть многозначительная загадочность: формально ничего необычного, работа в судебно-медицинском бюро, частный бизнес, но при этом награды от Следственного комитета с туманными формулировками, полунамеки об участии в странных событиях, выигранный тендер на внушительный контракт с государственным предприятием – то, что нужно! Пусть сами домысливают при этих вводных, откуда у вас такие деньги и связи.

За пару дней до отправления с Алиной связался еще один курьер, на этот раз от леди Вивиен. Он втащил в офис несколько объемных брендированных бумажных пакетов и кофров с фирменными логотипами, потом вернулся к машине и принес еще столько же. Они заняли весь стол и все стулья в переговорной: классическое пальто Max Mara цвета теплого камня, укороченное двубортное Loro Piano, изумительный темно-серый брючный костюм Brunello Cucinelli из тонкой шерсти, короткая кожаная куртка The Row, а еще туфли Santoni, канонические лоферы Tod’s, челси Berluti и шелковый шарфик Hermès. Вдобавок к этому на столе выстроились сумки: Celine Box в матовой телячьей коже, кирпичного цвета Hermès Constance и Birkin, между которыми расположились часовые футляры Breitling и Cartier. Алина была возмущена такой беспардонностью: безусловно, ее внешний вид должен был соответствовать некой легенде и внесенному депозиту, но вообще-то она и сама умела выглядеть стильно и одевалась не в секонд-хенде! Рука уже потянулась к смартфону, чтобы спросить у леди, по какому адресу отослать все это обратно, но потом Алина решила померить несколько вещей – просто так, чисто из интереса. Она надела костюм, туфли-лодочки, набросила сверху сначала Max Mara, потом Lora Piano, повязала шарфик, сняла все это, натянула кашемировую водолазку, джинсы Brioni, примерила кожаную куртку и лоферы, подумала – и просто написала: «Спасибо!»

Что было, разумеется, абсолютно верным решением: миловидная женщина в светлом пальто окинула ее быстрым внимательным взглядом и сочла возможным подсесть.

– Я Валентина, – сказала она, – а вы?..

– Алина, – представилась Алина и чуть пожала протянутые прохладные пальцы, на одном из которым тускло поблескивало золотом массивное кольцо Bvlgari.

Валентине было явно за сорок, но точнее сказать не представлялось возможным: это были роскошные, ухоженные столичные за сорок, когда благодаря достижениям косметологии и непринужденному образу жизни время останавливается. Тут главное не переборщить: некоторых поражает филерная слепота, и они так искалывают себе физиономии, что в тридцать три выглядят на пьющие и неблагополучные пятьдесят – но Валентина явно была женщиной очень, очень благополучной.

– Вы, наверное, часто бываете на Острове? – спросила Алина.

– Ой, я тут как дома! – махнула рукой Валентина. – Вот уже скоро год как езжу раза два в месяц, так что всех постоянников давно выучила. Вот мальчишки, например, Григорий и Константин, регулярно катаются...

Она перехватила взгляд одного из мужчин в куртках и лучезарно ему улыбнулась, и он в ответ улыбнулся двумя рядами безупречных зубов, и второй повернулся и тоже оскалился еще более роскошными зубами и подмигнул, и Алине ничего не оставалось, как тоже разулыбаться как можно приветливее. Двое седых мальчишек сейчас стояли рядом с женщиной в сливочном костюме; было заметно, что перешучиваться с девушками или перемигиваться с Валентиной им нравилось больше, но приходилось слушать и сочувственно кивать.

– И вот вся эта бичевня, все это быдло собралось рядом с администрацией и стало требовать, чтобы я к ним вышла и что-то там ответила про их утонувшее барахло! Как будто это я виновата, что в этом году подтопило больше обычного! – расстроенно рассказывала женщина. – Страшные все, вонючие, как бомжи!

– Ну, Жанну Викторовну вы, конечно, узнали, – негромко сказала Валентина, показывая на женщину взглядом. – Она бывала несколько раз, но нечасто. Вот эту девочку в светлом пальто я тоже однажды видела, а сейчас она, видимо, решила взять подружек с собой. Ну и Викентий – он вообще ездит сюда с самого открытия еженедельно, еще чаще, чем я...

Алине показалось, что в голосе Валентины прозвучала нотка печали. Она посмотрела: грузный Викентий по-прежнему неподвижно сидел, глядя в море.

– Он не похож на человека, который едет, чтобы развлечься, – вполголоса заметила Алина.

– Ну... – Валентина замялась, но желание выдать чужую тайну было сильнее, – он навещает маму.

Алина удивленно приподняла брови.

– Вообще у нас не принято спрашивать друг у друга, кто и зачем сюда ездит, – продолжала Валентина, – но когда постоянно встречаешь одни и те же лица, то как-то начинаешь понемногу знакомиться и общаться. Вот Григорий с Константином, к примеру, ездят по базовому пакету, ну и бонусы еще копят, так что похулиганят немного, а потом просто ходят по барам и с девочками знакомятся. Для Жанны Викторовны всегда организуют что-то масштабное, ну а Викентий, вот... к маме...

Алина не стала уточнять дальше и решила переменить тему.

– А вы? – спросила она. – Простите, если это личное...

– А у меня тут любовь! – рассмеялась Валентина. – Физрук Паша из местной школы – такой красавчик! Эталонный светлокудрый атлет с картинки, младше меня в два раза почти. Знаешь, это очень удобно: можно договориться, чтобы ему при перезагрузке сохранили память о прошлых встречах, и тогда он всю неделю помнит, что безумно в меня влюблен, ждет, а потом радуется моему приезду, ну совсем как щенок – и лижет с таким же энтузиазмом, ха-ха! Можно разыграть беспроигрышное первое свидание, я так делала несколько раз: ему подгружают какую-нибудь историю, он встречает меня в баре и влюбляется с первого взгляда, потому что я напоминаю ему маму или первую любовь или просто попадаю в какие-то триггеры. Я побывала строгой директрисой в школе, где он работает, матерью школьницы, пришедшей поговорить об оценках, заставляла его расставаться из-за меня с девушкой или разводиться с женой – так весело! И безопасно, что важно. Обычно для этого заводят личного тренера по йоге, в столице таких много, их контакты передают друг другу. Мне лично такого советовала моя подруга Эстер, говорила, что очень удобно: тренер совершенно легально приходит в дом, пару раз проводит тренировку при муже, чтобы тот попривык, а потом является уже для занятий один на один. Даже если муж вдруг внезапно вернется, то не придется придумывать объяснения, почему вы оба потные и тяжело дышите, да и спортивные трусы легко натянуть обратно. Ну а если надоест, можно просто перестать платить и прогнать. Но это, конечно, не то: в сравнении с сексом с чувствами, когда мужчина считает тебя богиней, все прочее кажется унылым перепихоном. Конечно, нужно иметь средства: к счастью, у меня состоятельный муж – я сказала, что ездить на Остров мне порекомендовал мой психотерапевт, так что он пребывает в уверенности, что я тут кого-то убиваю и потрошу, поэтому совершенно спокоен! Ой, смотри! Мы уже совсем рядом!

Из редеющей мглы выступали величественные пики скал на западной оконечности Острова, за острые вершины которых цеплялись обрывки тумана, справа темной сумрачной массой зеленели леса на востоке; потом впереди показались длинные белые пирсы Гавани, уютная городская набережная с поднимающимся за ней колесом обозрения, а между ними – высокий отель в стиле ар-деко, на крыше которого ярко краснели буквы: «МЕТАСИТИ – ЗДЕСЬ СБЫВАЮТСЯ МЕЧТЫ!»

Буксир, пыхтя и раскачиваясь, прижался потрескавшимися автомобильными шинами к причальной стенке; из открытого квадратного люка на палубе выскочил краснолицый парень в ватнике, ловко прыгнул на пирс и накинул петлю швартовочного каната на кнехт. Сверху сбросили деревянные сходни, там же ждали двое рослых мужчин в черных пальто и костюмах. Буксир все еще немного раскачивался; трое девушек, успевших откупорить бутылку просекко, хохоча, цепляясь за поручни и падая друг на друга, с чемоданчиками в руках вскарабкались по сходням, где их ловко подхватили и помогли подняться мужчины в черном. Двое телохранителей бережно, словно китайскую вазу, передали встречающим из рук в руки Жанну Викторовну, которая, охая и прижимая к груди сумочку, балансировала на сходнях, и не менее бережно переправили ее багаж. Григорий и Константин бодро справились с восхождением сами; затем, привычно и ловко, поднялась Валентина. Один из рослых встречающих сильно, но аккуратно поддержал Алину под руку и принял ее дорожную сумку; Викентий, бросив окурок в море, поднимался последним.

У Алины появилось странное чувство, словно она ступила на какой-то сказочный берег, где все не такое, как кажется. На вид тут не было ничего необычного: белая Гавань, широкая площадь, уходящая вдаль прямая дорога, одинокий Отель, простор, густой запах моря, туманная дымка – ну, разве что видневшийся вдалеке, похожий на инопланетный корабль диск Метафоры, выступающий из скалы, выглядел фантастично; но что-то необычное, как будто неправильное ощущалось вокруг – так бывает во сне, – и точнее Алина не могла бы определить это чувство.

Впрочем, другие ничего подобного явно не ощущали и бодро усаживались в черный тонированный микроавтобус, рядом с которым каждому приветливо кивала и улыбалась милая девушка с азиатскими чертами лица.

– Жанна Викторовна, приветствую вас, добро пожаловать в Метасити! Григорий Константинович, здравствуйте! Константин Григорьевич, приветствую, добро пожаловать в Метасити! Валентина Оттовна, доброго дня! Алина Сергеевна, приветствую вас в Метасити!

Один из встречавших мужчин сел за руль микроавтобуса, другой забрался в черный внедорожник с логотипом Метафоры. Поездка заняла минут десять: за дымчатыми стеклами окон проплыли нарядные разноцветные домики, напомнившие о Копенгагене или Амстердаме, потом автобус свернул и остановился рядом с широким и длинным навесом, под которым тянулась ковровая темно-красная дорожка, ведущая к высоким застекленным дверям, сверкающим полированным дубом и медью. Рядом стоял швейцар в алой форме с золочеными галунами и высокой фуражке. Несколько безликих портье, в такой же форме, но в аутентичных шапочках на макушке, принялись выгружать багаж и укладывать его на тележку с высокими металлическими стойками.

Швейцар распахнул двери. За ними был огромный холл с высоким расписным потолком, в центре которого сияла исполинская хрустальная люстра; слева располагалась массивная стойка из темного дерева, позади нее виднелись ячейки для писем и крючки для ключей; справа на толстом ковре стояли глубокие кресла и маленькие круглые столики, а впереди виднелись двери двух лифтов с металлическими стрелками указателей этажей. Отель еще более усилил у Алины ощущение нереальности и одинаково напоминал фильмы Уэса Андерсена, и резиденцию Брюса Уэйна, и место, куда сумасшедший писатель мог устроиться сторожем на зиму. Впрочем, несмотря на стильное ретро, в номер Алина вошла без ключа: замок щелкнул, едва она подошла к двери, – видимо, сработали биометрические датчики. Сам номер тоже был исполнен в духе старомодной вычурной роскоши; особенное впечатление произвела ванная комната размером с квартиру-студию, со стоящей посередине огромной ванной на ножках в виде львиных лап и широким окном, выходящим на море. На столе в гостиной обнаружился небольшой прямоугольный ящичек из полированного дерева. Алина откинула крышку: внутри на черном бархате лежали большие круглые смарт-часы на тканевом ремешке и тонкий смартфон, экран которого немедленно засветился и раздался мелодичный сигнал.

– Алина Сергеевна, для гостей, впервые посещающих Остров, предусмотрена вводная ознакомительная беседа! Когда вам будет удобно?

– Можно сейчас, – ответила Алина, несколько растерявшись от неожиданности.

– Благодарю, буду через пять минут.

Ровно через пять минут в дверь постучали. На пороге стояла та самая хорошенькая девушка, похожая на азиатскую принцессу, которая встречала их у автобуса. На ней был черный строгий костюм с белой рубашкой, черные тонкие волосы аккуратно собраны в деловую прическу. В руках девушка держала небольшой планшет.

– Позвольте еще раз поприветствовать вас в Метасити! Меня зовут Майя, я менеджер по работе с делегациями и сейчас расскажу обо всем, что необходимо знать для того, чтобы ваше пребывание на Острове было максимально комфортным и безопасным! Вижу, что вы уже открыли ваш индивидуальный бокс с гаджетами. Прежде всего я попрошу вас достать его содержимое и положить внутрь свой смартфон, а также передать мне любые имеющиеся у вас устройства с функцией фото- и видеосъемки.

Алина аккуратно вынула часы, тонкий смартфон и лежавшие под ним два тонких белых полупрозрачных листка с QR-кодами, достала свой телефон, выключила его, положила внутрь и закрыла крышку. Раздался тихий щелчок.

– Вы можете быть совершенно спокойны за сохранность своего гаджета: замок индивидуального бокса запомнил ваши отпечатки пальцев, и никто более не сможет его открыть. На Острове запрещены все виды съемки, и такая мера необходима, чтобы не подвергать наших гостей малоприятной процедуре проверки содержимого галереи смартфонов по окончании тура. Кроме того, Остров представляет собой изолированную информационную среду, и любая связь с внешним миром отсюда невозможна. Вместо вашего телефона мы предоставляем вам корпоративное устройство, подключенное к внутренней сети Метасити.

Тонкий черный смартфон снова засветился, на экране появились ряды иконок.

– Этот гаджет дает возможность в любой момент связаться со службой поддержки гостей, чтобы получить ответ на всевозможные вопросы, связанные с пребыванием на Острове, вызвать транспорт, в приоритетном порядке забронировать столики в наших барах и ресторанах. Здесь же вы найдете интерактивную карту Острова, а также сможете ознакомиться с историей Метафоры и Метасити и подключиться к местным каналам новостей. Предупреждаю, что информация о событиях внешнего мира, а также интерпретация текущих событий, предназначенная для юнитов, существенно отличается от реальности.

– Понимаю, – кивнула Алина. – Мне такое знакомо.

– Теперь обратите внимание на стикеры, – продолжала Майя. – Нанесенные на них QR-коды бессознательно считываются сетчаткой глаза юнитов и передают соответствующий сигнал в мозг, продуцируя ментальное искажение, что гарантирует вашу полную неуязвимость: при нападении на вас юнит окажется обездвижен, попытки выстрелить из огнестрельного оружия с дальнего расстояния приведут к промаху, с близкого – также к параличу двигательных функций. Стикеры с кодами наклеиваются на одежду спереди и сзади и легко удаляются после, не оставляя следов на ткани и коже. Пожалуйста, никогда не выходите в город без QR-кодов, это основа вашей безопасности! Кроме основных QR-кодов, существуют такие, которые могут сделать вас невидимой или заставить видеть вместо вас другого человека.

– Например, двухметрового викинга? – поинтересовалась Алина.

– И даже Кинг-Конга! – с улыбкой заверила Майя. – Эти опции у нас запрашивают довольно редко, они доступны на премиальных тарифах «Бригадир» и «Бригадир Плюс». Помимо стикеров, важным элементом безопасного пребывания на Острове являются смарт-часы: помимо своей основной функции, они служат индикатором, позволяющим избежать опасных зон, где играют другие гости. Эти же зоны вы можете увидеть на интерактивной карте в смартфоне. Игра проводится только на территории Старого города. В случае если вы окажетесь внутри чужой игровой зоны, индикатор засветится красным. Используемое в игре огнестрельное оружие устроено так, что его моментально заклинит при наведении в сторону гостя, поэтому осознанный выстрел исключен, однако существует риск рикошета и тому подобного. Кроме того, некоторые наши гости заказывают довольно специфические виды вооружения, которые имеют неизбирательный характер поражения, поэтому пересечения границ чужих зон следует избегать. Кстати, об оружии: насколько я вижу, вы не делали предварительного заказа, поэтому я могу предложить вам выбор из нашего каталога. Что вы предпочитаете: огнестрельное, огнестрельное автоматическое, холодное? Недавно мы обновили подборку исторического вооружения, есть очень интересные экземпляры.

– Я пока воздержусь, – сообщила Алина. – Попробую обойтись подручными средствами.

– Да, иногда наши гости делают такой выбор, – согласилась Майя, – но вы всегда можете заказать оружие из каталога при помощи смартфона, если передумаете, и мы за несколько минут доставим его вам в любую точку Острова.

– Спасибо, я непременно воспользуюсь.

– Итак, – Майя коснулась экрана планшета, – у вас внесен депозит по тарифу «Пионер Плюс»: это три убийства и три увечья. Кроме того, вам доступен приветственный бонус при первом посещении в размере одного убийства или двух тяжких увечий. Сексуальные отношения с юнитами не тарифицируются, если не связаны с нанесением телесных повреждений, в таком случае лимит расходуется как за обычные убийства или увечья. Обращаю внимание, что традиционные ценности – важная часть нашей корпоративной культуры, поэтому на Острове категорически запрещены экстремистские и террористические сексуальные связи, а также половые контакты с несовершеннолетними! Гость, замеченный в чем-то подобном, будет немедленно удален, деньги не возвращаются, и въезд в Метасити закрывается навсегда!

Майя строго посмотрела на Алину, как бы убеждаясь, что та осознала серьезность предупреждения.

– При израсходовании лимита на убийства огнестрельное оружие автоматически блокируется, а смарт-часы дадут предупреждающий сигнал. В этом случае строго запрещено продолжать убийства холодным оружием или иным образом: это влечет штраф в двойном размере, кроме того, при повторном нарушении вам может быть отказано в посещении Острова на срок до одного года. Во избежание подобных ситуаций можно заранее привязать вашу карту к аккаунту в системе Метафоры, и тогда при голосовом подтверждении средства на увеличение лимита будут списаны автоматически – это очень удобно, многие наши гости так делают, к тому же можно зарегистрироваться в бонусной программе. Итак, если у вас нет вопросов, могу ли поинтересоваться вашими персональными пожеланиями?

– Я хочу принять участие в полицейском расследовании, – ответила Алина.

– О! – Кажется, Майя была приятно удивлена. – Сюжетная игра! У нас есть несколько вариантов: например, конспирологический триллер, охота за маньяком-убийцей или, может быть, криминальная драма в стиле нуар?

– Мне интересно что-то в стиле мокьюментари, например, поработать вместе с настоящим сыщиком.

– Прекрасный выбор! – воскликнула Майя. – Что же, мне осталось только рассказать вам о расписании: через полтора часа состоится обед в центральном офисе Метафоры с участием Станислава Олеговича Шафаревского, автобус будет подан к Отелю за полчаса до начала. Затем вы отправитесь на обзорную экскурсию по Старому городу для выбора локаций, после чего, по желанию, можете остаться там или вернуться в Отель. Игра начинается в 21:00 сегодня, в пятницу, и продолжается до 21:00 воскресенья, о времени начала различных этапов внутри персональных сценариев мы сообщаем дополнительно. В 22:00 воскресенья к Отелю будет подан автобус и отвезет делегацию в Гавань.

Майя на прощание поинтересовалась, всем ли пока довольна Алина, и ушла, оставив тонкий жасминовый аромат.

Алина распаковала вещи, выбрала для обеда с Шефом шелковое платье-рубашку, легкий кашемировый кардиган, туфли-лодочки и через час спустилась на старомодно скрипящем лифте в холл.

Автобус снова неспешно двинулся по прямым улицам между опрятных, невысоких домов. Был день; туман рассеялся, но как будто окутал Остров легкой дымкой, как призрачной сферой, за пределом которой рассеивался тихий свет, и Алина снова ощутила это странное чувство ирреальности – вне времени, вне пространства, – и когда раскрылись ворота в высокой стене и над автобусом навис, надвигаясь из скал, исполинский диск Метафоры, то и остальные как будто почувствовали что-то похожее, и даже развеселые девчонки притихли.

У стеклянных дверей, прикрывавших вход в скальный грот, их снова встретила Майя. Тут все было совсем не так, как в Отеле: металл, монохром, прозрачный минимализм и пустынные коридоры. Алина подумала, что всех сотрудников отпустили по случаю прибытия делегации, но интуиция подсказывала, что здесь так всегда, гулкая тишина и безлюдье, и до самого банкетного зала им не встретилось ни единой души.

Помещение было обширным и светлым, потолок и внутренняя стена которого были образованы сводами дикого камня, а внешняя представляла собой сплошное окно, выходящее на Остров и город. Посередине стоял вытянутый овальный стол, изящно сервированный на десятерых: лен, серебро, стекло и фарфор. Они расселись, оставив пустым одно место во главе стола. Спутники Алины явно чувствовали тут себя свободно: Григорий и Константин бодро налили себе из графинчика по рюмке прозрачного дистиллята и выпили махом, закусив угрем на подсушенном хлебе, а Жанна Викторовна, что-то вполголоса бормоча, потащила устрицу с ледника.

– Попробуй тартар, он бесподобен, – посоветовала Валентина, – и не стесняйся, официантов тут нет, так что можно самой.

Алина взяла пару порций тартара на маленьких ложечках из серебра, и тут прозвучал голос Майи:

– Дамы и господа, Станислав Олегович Шафаревский!

Он вошел быстрым шагом: среднего роста, сухощавый, подвижный, с легкой сединой в удлиненных, густых волосах, в легких очках без оправы и в черном костюме свободного кроя. Все зашевелились, Григорий и Константин поставили обратно недопитые рюмки, вразнобой зазвучали приветствия, и только Викентий, почти не повернувшись к вошедшему, лишь приподнял приветственно руку.

– Простите, я чуть опоздал! Не отпускали дела, – сказал Шеф, усаживаясь.

– Он так всегда говорит, – шепнула Валентина.

В объемной супнице оказался холодный суп из свеклы и йогурта, а под серебряной крышкой на длинном блюде – морской окунь с зеленым пюре из какой-то травы. Алина положила себе на тарелку еще одну ложечку с тартаром, маленькую гренку с угрем и решила, что позже поест в отеле. Зазвенели приборы, в бокалах искрами золотился креман; Алина поглядывала на Шефа: тот ничего не ел, кивал в ответ на какие-то реплики, улыбался и был при этом похож на человека, который с трудом сдерживается, чтобы ежеминутно не смотреть на часы. Наконец он поднял свой бокал и сказал:

– Дорогие друзья, минуту внимания! Сегодня среди нас присутствуют гости, впервые посетившие Метасити, и я приветствую двух подруг нашей Софии!

Белокурая девушка, надевшая к обеду алое платье с открытыми плечами, широко улыбнулась, а ее подруги радостно и смущенно зарделись.

– София, во-первых, благодарю, что ты выбрала Остров, чтобы отметить свой день рождения в кругу самых близких друзей...

Все зааплодировали, и даже Викентий пару раз сдвинул ладони.

– ...а во-вторых, с удовольствием представляю собравшимся очаровательную Алевтину...

Брюнетка с по-детски пухлыми губками, сменившая стеганую куртку на блузку с жабо, трогательно прижала ладони к груди...

– ...и обворожительную Викторию!

Русоволосая девушка в очках порозовела еще больше и смущенно потупилась.

– И с не меньшим удовольствием я представляю Алину Сергеевну, также в первый раз почтившую Метасити визитом!

Алина тоже приподняла бокал и взглянула на Шефа. У него были серые глаза цвета свинцового моря, но, в отличие от мертвых вод, окружающих Остров, в их глубине виделась какая-то жизнь – правда, Алина не была уверена, что хотела бы знать, какая именно.

– Мне передали, что для своего дебюта вы решили выбрать детективный сюжет, – сказал Шеф. – Это несколько необычно.

– Я люблю разгадывать тайны, – ответила Алина.

– Что же, тогда вы попали в идеальное место, – отозвался Шеф, – Остров полон тайн на любой вкус.

Алине показалось, что в серых глазах на мгновение возникло что-то похожее на интерес, но тут же снова скрылось в серых глубинах.

– Главное во время расследования – не выйти на самого себя! – громко пошутил Константин, и все засмеялись.

После обеда, уже в приподнятом настроении, они снова погрузились в автобус. Салон мгновенно наполнился ароматами можжевелового дистиллята, кремана, морского окуня, оживленными голосами и веселым смехом. На этот раз с ними вместе отправилась Майя. Алина смотрела в окно: европейские домики сменились деревьями и густыми зарослями кустарников роскошного парка по обе стороны неширокой прямой дороги; вверху промелькнул стальной пешеходный мост, потом деревья поредели, и автобус выкатился к небольшой площади. Впереди Алина увидела желтое трехэтажное здание с треугольным фронтоном и крыльцом с пологими ступенями и полукруглой колоннадой; слева и справа располагались еще два, похожие по стилю, но в два этажа, с фасадами, украшенными барельефами, и все вместе составляло тот узнаваемый ансамбль в стиле советского ампира, который знаком каждому, кому приходилось бывать или жить в маленьком городе с историей длиннее ста лет.

Автобус выехал на площадь и остановился.

– Итак, это Центральная площадь, – сказала Майя, – по бокам находятся Библиотека и Дом культуры, а в центре как раз здание Мэрии. Жанна Викторовна, как вам?

– Прекрасно, просто прекрасно! – воскликнула Жанна Викторовна. – То, что нужно, совсем как у нас в области! Маечка, ну вы, как всегда, лучше всех меня понимаете!

– Благодарю вас, – чуть поклонилась Майя, – мы спланируем все к утру воскресенья и заранее обсудим с вами детали.

Автобус снова двинулся в путь. Мимо проезжали автомобили, навстречу попалась маршрутка, по тротуарам шли пешеходы, и Алина подумала, что люди на улицах и в машинах совершенно не осознают и даже не могут представить, что за делегация на самом деле колесит по городу в микроавтобусе с тонированными окнами.

Они несколько раз свернули и остановились у кирпичного здания, презентованного Майей как баня и одобренного Григорием и Константином; потом оказались в узком проулке между серыми панельными пятиэтажками, медленно проезжая по узким дорожкам между площадками с детскими горками, припаркованными ржавыми фургончиками и палисадниками с лебедями, сделанными из покрышек. Старуха в пальто проводила их мутным взглядом. В открытое окно высунулся дебелый мужик в майке и с папиросой.

– София Валерьевна, это самый центр Верфянки, как вы и просили, – сообщила Майя.

– Тут что, реально кто-то живет?! – воскликнула пухлогубая Алевтина.

– Да, прикинь! Я же говорила тебе, – отозвалась София. – Майя, спасибо!

Автобус выбрался из Верфянки и, набирая скорость, помчался по прямому проспекту. В окнах справа виднелся лес, в левых промелькнул какой-то приземистый каменный барак с яркой вывеской, которую Алина не успела прочесть. Впереди открылся вид на серое неподвижное море. По сторонам высились угловатые бетонные мегалиты заброшенных предприятий, и минут через пять они оказались в деревне; за заборами среди кустов и крапивы прятались покосившиеся домишки. Автобус остановился рядом с одним из них, с прохудившейся, почти провалившейся крышей.

– Викентий Дмитриевич, кровельный материал мы заменили на металлочерепицу, как вы и просили, – негромко произнесла Майя. – Все прочее как всегда.

Викентий молча кивнул, протиснулся к дверям и вышел на улицу. Алина увидела, как он толкнул калитку и скрылся за разросшимися кустами сирени и развесистыми рябинами.

– Ой, Маечка, а можно я тоже выйду? – попросила Валентина. – Довезете меня до школы?

По пути Майя показала Алине невзрачное двухэтажное здание: это была администрация какого-то сельского поселения – и сообщила, что ее сюжет начнется завтра утром именно здесь. Потом автобус остановился у школы. Валентина встала и вдруг, взяв Алину за руку, тихо сказала ей:

– Желаю тебе найти здесь то, что ты ищешь.

Валентина улыбнулась и вышла; охранник в камуфляжной форме, поклонившись, открыл перед ней двери школы.

В отеле был ресторан, в него из холла вели широкие двери матового стекла с похожим на герб логотипом и названием «Соль и перец». Внутри предсказуемо оказалось совсем пусто: несколько десятков столов, накрытых безупречно белыми скатертями, были свободны, как и табуреты у барной стойки, за которой седоусый бармен в жилетке задумчиво протирал бокалы. Алина, изрядно проголодавшаяся во время обеда, заказала у приятной молодой официантки здоровенный стейк с овощами на гриле и бутылку вина, которую потом прихватила с собой в номер. Там она приняла душ, укуталась в пушистый и мягкий, как облако, белый халат и с бокалом устроилась изучать карту Острова.

Уйти отсюда на материк можно было из трех точек: Гавань была отринута по причине нереалистичности замысла, хотя в бегстве на захваченном буксире определенно было нечто романтическое: виделись перестрелки и понукание седого капитана – не время сейчас, отец, после переговорим! Панорама в Порту показала отсутствие грузовых кораблей – только темные, глухие пирсы. Оставалась Демидовка: на карте значилась какая-то рыболовецкая артель, оснащенная парой баркасов, и это представлялось идеальным из всех вариантов – север Острова, ночь и возможность незаметно отойти на расстояние, где цифровые чары начнут терять силу. Оставалось придумать, как затащить туда Гронского – или того, кем он себя считает.

Сон не шел; пестрый поток мыслей то превращался в подобие сновидений, то выносил обратно в реальность. В широкое окно лился серый небесный свет, и Алине казалось, что она пытается уснуть внутри декорации, и ватная тишина, и огромный, пустой отель, и этот вычурный номер, и планы на завтра усиливали чувство иррационального. Наконец она устала бороться и ворочаться в горячих одеялах и простынях: встала, кое-как оделась и снова спустилась в бар.

Тут было все так же пустынно.

– Двойной бурбон со льдом, – попросила Алина, и седоусый бармен, кивнув почтительно, взялся за дело.

Кем он был в другой жизни? И насколько она реальна более, чем то, что происходит на Острове?

Алина сделала глоток, и вдруг тишину нарушили оживленные голоса.

– Ты видел, как эта жопастая завалилась?!

– Да, но на хера ты в нее стрелял три раза? Решили же, что на точность...

Григорий и Константин, возбужденные, как после удачного вечера в клубе, вошли в ресторан.

– О, простите! – радостно осклабился Константин, увидев Алину.

– Мы тут о своем, о мужском, – улыбаясь, добавил Григорий.

– Все в порядке, – заверила Алина.

Григорий и Константин переглянулись.

– Может, с нами?..

Алина улыбнулась и покачала головой. Они не настаивали, тактично усевшись подальше, но Алина все равно слышала:

– Кстати, там кто-то живой остался, у меня деньги списались как за ранение.

– Ну и ладно, завтра в баре просто втащим кому-нибудь. Нормально, Григорий!

– Отлично, Константин!

Бурбон помог, и Алина без сновидений проспала до утра. На следующий день, за четверть часа до полудня, в холле ее ожидали двое вчерашних рослых мужчин в черных пальто и с ними еще один, средних лет, крепкий, с жестким ежиком седоватых волос и бугристым лицом, по которому в этой жизни будто бы били всем, от садовой лопатки до ковша экскаватора.

– Добрый день, Алина Сергеевна! Я начальник Службы безопасности Метафоры Чурилов Дмитрий Иванович. – Он говорил со старательной вежливостью человека, которому эта вежливость непривычна. – Мне поручено сопроводить вас.

«Приключение начинается!» – подумала Алина и сама удивилась такой мысли и чувству будоражащего волнения, как будто ей действительно предстояло участие в увлекательном аттракционе, а не рискованная миссия спасения по весьма сомнительному плану. Видимо, так действовало то самое ощущение ирреальности, которое не оставляло с того момента, как она ступила на Остров. Не прошло оно и тогда, когда мощный черный джип с двумя бойцами Чурилова, им самим и Алиной подлетел к зданию Старгородского сельского поселения: все было хорошо ей знакомо – проблесковые огни полиции и медицинской бригады, участковый на крыльце, стерегущий место происшествия, местные жители, собравшиеся группами и переговаривающиеся встревоженно и негромко, – но все представлялось настоящим не более, чем декорации.

Они поднялись на второй этаж. Чурилов шагал размашисто и свирепо, Алина едва поспевала за ним. Навстречу быстро спустилась высокая светловолосая девушка в полицейской форме. Из-за настежь распахнутой двустворчатой двери кто-то бубнил и несся особенный купаж ароматов, которые не спутать ни с чем: крови, пороха и железа. Под ногами заскрипело битое стекло, она увидела раскуроченные дверцы шкафов, разбросанные бумаги, окно, за которым серело неподвижное море, Чурилов рычал на кого-то, ему отвечал смутно знакомый голос, и вот расступились двое здоровенных бойцов, и Алина услышала:

– А это наш начальник отдела уголовного розыска, Гедеон... как там тебя...

Она бы узнала его даже в водолазном костюме, но не могла не поразиться случившейся перемене, и дело было не во внешности: темные волосы торчали и как-то сбились набок, кажется, он еще больше похудел, и бледное лицо как будто немного осунулось, но все это было неважно – неуловимо изменилась манера держать себя, как будто внутри знакомого облика поселилась иная личность.

– Ну, – сказал Гедеон, – что скажете?

Алина заметила, что он как будто немного смутился, но быстро взял себя в руки. Она окинула взглядом кабинет, мельком посмотрела за стол и на стену. Методом исключения можно было легко догадаться, кто побывал здесь, и оставалось только догадываться, что заставило сумрачного Викентия разгромить кабинет главы сельского поселения, изувечить его самого прикладом «кучерского» ружья, а потом снести голову, засунув в рот оба ствола и выпалив дуплетом.

– Уже приходилось видеть подобное?

Во время их кратких встреч он смотрел на нее по-разному: с интересом, насмешливо – даже тепло было, да! – или с жутким, пугающим равнодушием, как было, когда они целились друг в друга в башне горящей усадьбы, но никогда вот так, как сейчас. Алина снова почувствовала себя, как будто на сцене любительской постановки, и казалось, что Гедеон ей вот-вот подмигнет. Но нет – он убедительно играл свою роль, и ей ничего не оставалось, как исполнять свою.

– Я хочу принять участие во вскрытии. Разумеется, вместе с коллегой.

Был прохладный осенний полдень, палисадники частного сектора через дорогу пестрели красной рябиновой россыпью, дымили печные трубы на крышах. Гедеон шел впереди к припаркованному у обочины раритетному «Гранд Чероки», и Алина, наблюдая за ним, еще раз поразилась тому, как сознание влияет на тело: осанка, какие-то характерные мелочи в повадке и пластике исключительно были похожи на те, что она много раз видела у взаправдашних оперативников, а на них ей пришлось насмотреться – некоторые, наверное, помнят, как один из них ухаживал за ней, дарил сотни роз и даже звал в Париж, когда это еще звучало реалистично.

Гедеон предложил ей позавтракать; на пропахшем бессонными ночами и тестостероном джипе они доехали до местного торгового центра, который Алина вчера видела из окна автобуса. Они расположились на довольно убогом фудкорте, и Гедеон взялся рассказывать ей про то, как двое немолодых киллеров, заразительно хохоча, перестреляли в бане шесть человек, не промахнувшись ни разу и словно бы соревнуясь в меткости. Она слушала рассеянно; вокруг сидели люди, дети катались на механических автомобильчиках и ракетах, рядом стояли пузатые отцы и мужья с осатаневшими от семейного счастья лицами, вполуха слушая своих жен, какая-то дама бранила апатичного продавца бургеров, – и Алина подумала, что никто из них не знает, что они не люди, а юниты для тех, про кого сейчас рассказывал Гедеон.

И вы не люди для них.

Меж тем игра в загадочного эксперта с тайной миссией увлекла и ее. Расстрелянные Григорием и Константином оказались местными контрабандистами со штаб-квартирой в Демидовке, что давало удачную возможность настаивать на необходимости туда наведаться. Гедеон упрямился, но тут неожиданно помог Викентий, который действительно, как выяснилось на вскрытии, затолкал в рот своей жертве и заставил съесть документ, тоже очевидно отсылающий к той же Демидовке. Как это может быть связано с покосившимся домиком, запасом кровельных материалов и туманными намеками Валентины, было неважно. Собственно, и без этой улики имелось что предложить в качестве аргумента: ассистировавшая ей девочка Света, отрекомендовавшаяся криминалистом, была милой, старательной, но недалекой, и, пока она рассказывала о себе – точнее, то, что она считала рассказом о себе, – Алина соорудила анализ вещества, якобы обнаруженного на руке убитого главы сельского поселения, который определенно указывал на масло для судовых двигателей, – идея, которую она придумала, сидя на фудкорте.

В отделение полиции они со Светой явились как победители. Там обнаружилась Ингрид, та самая светловолосая девушка-полицейский, источавшая феромоны, и Гедеон, уже явно прилично принявший на грудь, – видимо, некоторые привычки не меняются даже со сменой личности. Алина видела, что Гедеон совершенно справедливо полагает ее версию происходящего в городе чушью, и он сказал:

– Сотворить такое могли только люди со стороны, специально для этого приехавшие на Остров, – не понимая, до какой степени прав.

Но аргументов у него не было, и пришлось согласиться с тем, чтобы навестить в Демидовке чудом выжившего после встречи с Григорием и Константином Вову Якоря.

«Гранд Чероки» мчался в темноте по узкой прямой дороге; слева мелькали огни пятиэтажек, справа, за нешироким пустырем, чернел непроницаемой тьмой ночной лес. Они остановились у приземистого, вытянутого строения, сложенного из дикого камня, над низкой дверью которого красовалась вывеска «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ» – еще одна стильная декорация, типичный опасный бар, без которого не может обойтись город, предназначенный для приключений: не хватало только длинного ряда мотоциклов у входа, но чувство меры у Шефа было развито не менее, чем чувство стиля, поэтому без этих примет американских хайвэев на небольшом северном острове все-таки обошлись.

Обстановка внутри ожиданий не обманула: полумрак, густая сложносочиненная вонь сырости, пива и пота, бледный, тощий, долговязый бармен в татуировках и его напарница в жутких дредах, огромные бородатые здоровяки в кожаных жилетках и рубахах в крупную клетку, развеселые, ярко раскрашенные девицы, хохот и громкий стук бильярдных шаров – Алина даже почувствовала что-то похожее на ностальгию, как будто нашла одну из старых кассет с фильмами, которые любил смотреть ее папа. Ей вдруг захотелось пройтись тут, рассмотреть поближе обстановку и публику, может быть, заговорить или даже найти то самое приключение. Гедеон, как и положено крутому копу, чувствовал себя тут как дома и принялся о чем-то толковать с барменом. Алина с удовольствием осматривалась и вздрогнула: совсем рядом с ней за барной стойкой, как будто материализовавшись ниоткуда, возник старик с падающими на плечи густыми седыми космами и длинной бородой. Он внимательно смотрел на нее из-под кустистых бровей, потом перевел взгляд на Гедеона и произнес неожиданно звучно:

– Завтра не все мы умрем, но все изменимся! Завтра мы все изменимся!

Все складывалось как нельзя более удачно: в «Последнем причале» Вовы Якоря не оказалось – в этом случае пришлось бы придумывать, зачем нужно тащить его обратно в Демидовку или почему требуется ехать туда самим. Без этого обошлось; «Гранд Чероки» пробирался по узкой грунтовке меж покосившихся изгородей и разросшихся по сторонам кустов, и Алина обратила внимание на новенькую ярко-красную крышу того дома, куда накануне зашел Викентий. Она снова вспомнила про слова Валентины о маме, изуродованного главу сельского поселения, обрывки документа в желудке – ребус был интересным, но раздумывать об этом не приходилось, потому что Гедеон остановил джип у лодочного ангара, который она видела на панораме карты.

– Говорить буду я, – веско сообщил он. – У нас тут как бы свои паритеты, понимаешь? Главное, держись поближе ко мне.

Это прозвучало трогательно и немного смешно: Алина вспомнила про невидимые для него стикеры и снова ощутила то щекочущее нервы чувство, какое бывает на русских горках или когда смотришь фильм ужасов, сидя в безопасности дома.

Ангар был похож на классическое логово опасных парней: стеллажи с железом и ветошью, разложенные на верстаках монтировки и молотки, свисающие с потолка цепи, видавшие виды лодки на стапелях и непременные искры, вместе с металлическим визгом летящие из полумрака. Пахло деревом, маслом и морем: собственно, оно было рядом, за воротами, ведущими к пирсу. Четкого плана у Алины не было, только идея, которую она собиралась развить в ходе импровизации: используя авторитет имени Шефа, человеком которого ее всем представлял Гедеон, с помощью обещаний или угроз заставить обитателей ангара отойти вместе с ними от берега на расстояние, где перестанет действовать кодирование, а дальше действовать по обстоятельствам.

Местные контрабандисты были подобраны на загляденье: смуглый малый с длинными черными волосами по кличке Индеец, немолодой здоровенный Верещагин в тельняшке, длинный белобрысый дрищ, которого звали Сван, подобравшийся со стороны ворот тип в ватнике, похожий разом на всех хулиганов из старых советских фильмов, и сам Вова Якорь в живописных бинтах. Алине приходилось бывать в опасных переделках, и в реальной жизни, окажись она окружена подобными типами, то постаралась бы выбраться побыстрее наружу, пусть даже компанию ей составлял бы крутой сыщик, но происходящее здесь и сейчас как будто бы реальным не было, и ей неожиданно сильно, до шума в ушах, захотелось нарваться.

– Меня зовут Алина Назарова, я здесь по личному поручению Станислава Олеговича Шафаревского. Нам нужно пройти к баркасам.

Она пошла прямо на длинного тощего Свана, понимая, что сейчас произойдет, и тот не подвел, когда схватил за плечо и развязно изрек:

– Не надо так спешить, дамочка.

Когда-то тренер по боксу сетовала, что Алина не бьет на вынос, но с тех прошло время, и четкая «двойка», прилетев слева и справа, мгновенно выключила свет: Сван вытянулся и повалился в глухой нокаут. Позади схватились, Алина слышала характерные вопли, рычание и звуки борьбы, а потом почувствовала резкое движение за спиной. Она обернулась: Вова Якорь стоял, потрясенно вытаращившись и замерев с занесенной рукой, в которой сжимал обрезок армированного шланга. Алина подхватила с верстака увесистый разводной ключ и с удовольствием врезала ему по скуле. Вова упал на колени, инстинктивно вытянув перед собой руку, и Алина обрушила на нее удар, услышав, как затрещала, ломаясь, кость, перехватила ключ двумя руками и занесла его еще раз, прицелившись в лысеющую макушку. Она бы совершенно точно проломила Вове череп, но вдруг услышала:

– Стоп!!!

Гедеон, стоя над поверженным Верещагиным, целился в нее из пистолета. У нее мелькнула мысль, что было бы забавно заставить его в себя выстрелить и посмотреть, как он отреагирует на промах с пяти шагов, но момент ушел, а вместе с ним и кураж. Она положила ключ на верстак и спросила:

– Где тут у вас можно выпить?

До бара ехали молча. «Светлячок и реторта» оказался очаровательным заведением, напомнившим Алине бары из фильмов Вуди Аллена: теплый свет, маленькие лампы под абажурами на круглых столиках, блеск стекла и звуки рояля. Оказалось, что бармен умеет делать «блу блейзер» – приятный сюрприз! – впрочем, вполне ожидаемый в месте, предназначенном для максимального удовольствия приезжающих забавляться знатных гостей. За маленьким столиком в углу она увидела Валентину в компании с молодым плечистым блондином – та заметила ее тоже, улыбнулась и приподняла бокал. Гедеон взял двойной виски, и Алина невольно вспомнила, как несколько лет назад они так же сидели в похожем баре, за окном лил октябрьский дождь и горгульи на эркере дома напротив таращились сквозь темноту, уставившись на фотографии растерзанных девичьих тел, что лежали на столе перед ними. Интересно, оставалась ли в нем память о том вечере? Или она была полностью замещена той, что сформировала новую личность?

– Как ты оказался здесь? В чем твоя история? – спросила Алина.

– Ничего особенного, просто стечение личных и служебных обстоятельств, – ответил он, немного замявшись.

Алина была уверена в сюжете этого стечения обстоятельств – она слишком хорошо его знала. Наверняка в деле замешана какая-то девушка, которую он пытался спасти или спас, и непременно влюбился, после чего она все же погибла или бросила его, разбив сердце – примерно в восемнадцатый раз, – и вот дело сделано: люди бегут от долгов, от смерти или от любви, и наш нуарный рыцарь скрывается на северном острове, пряча свою израненную душу под доспехом цинизма.

Как же все-таки одновременно и сложен, и элементарно прост человек.

Впрочем, кажется простым разобраться в других, понять себя бывает гораздо сложнее. Алина договорилась, что завтра днем они снова отправятся в Демидовку, и в Отеле, не заходя в номер, опять отправилась в бар, но не ради усыпляющего воздействия бурбона: ей нужно было подумать. Дело в том, что она действительно убила бы Вову Якоря, не вмешайся в последний момент Гедеон, раскроила бы ему голову гаечным ключом и, скорее всего, если бы ее никто не остановил, этим бы не ограничилась. Алине приходилось раньше и драться насмерть, и даже убивать: год назад она забила человека обломком доски, но это случилось в жестокой схватке с серийным убийцей и педофилом, который чуть ее не прикончил; сейчас она готова была убить и злосчастного Вову, и его приятелей просто на кураже, в состоянии какого-то хищного, пьянящего удовольствия.

Как там сказал про нее этот посланник младшей фон Зильбер? Что-то про ген хищника или убийцы, который позволил ей справиться с противником, перед которым спасовали бы большинство мужчин, – да, а еще раньше не поддаться очарованию ведьм и столкнуть княгиню ковена в коллектор с замурованной речкой: кажется, она тоже что-то говорила ей про наследственность. Но откуда тогда это беспокойство, эта навязчивая рефлексия?..

По дороге к лифту Алина встретила девочек. Они были причудливо наряжены, как героини какой-то игры или азиатского мультика: очень короткая ярко-желтая юбка, ботфорты-чулки и синий топ на Соне, ярко-желтая курточка и синие ультракороткие шорты у Алевтины, а Вика надела широкие шаровары, кроссовки на высокой подошве и узкий зеленый корсет; в руках у нее было что-то похожее на короткие трехлезвийные кинжалы, Алевтина держала в руках прямой узкий меч, а Соня – алебарду с длинным изогнутым лезвием. С оружия капала начавшая густеть темная кровь.

– Я вообще не думала, что голова отвалится с одного удара! – с восторгом восклицала Алевтина.

– Это алебарда, дорогуша! – назидательно отвечала Соня, – я поэтому ее и выбрала!

Они захохотали и, весело щебеча, стали подниматься по лестнице.

Алина подумала, что для Гедеона и его маленькой команды эта ночь тоже не будет спокойной.

Всю ночь за окном громко шумело море, словно во время бури, но когда Алина проснулась, то уже было бело, светло и серая гладь снова выглядела недвижной. Она не спеша позавтракала в пустом ресторане, поднялась в номер, переоделась, еще раз прокрутила в голове план на день: вернуться в Демидовку, на основе вчерашних жестких переговоров, чередуя угрозы и посулы, убедить тамошних контрабандистов выйти в море, далее по обстоятельствам – да, звучит тупо, но другого плана все равно нет и не будет, – и набрала Гедеона.

– Прости, сегодня ничего не получится, – ответил он, – я на площади...

На фоне слышался многоголосый гул толпы. Алина быстро открыла карту: Центральная площадь была обведена тревожными красными линиями. «Для Жанны Викторовны всегда организуют что-то масштабное». – «Маечка, ну вы, как всегда, лучше всех меня понимаете!»

– Гедеон! – закричала Алина. – Уходи оттуда! Немедленно уходи!

Связь прервалась.

Алина выскочила из номера, на бегу нажимая кнопку вызова транспорта. Корпоративного автомобиля пришлось бы ждать семь минут, она согласилась на такси, и, когда пролетела через холл к тяжелым входным дверям, которые распахнул перед ней флегматичный швейцар, к крыльцу как раз подъезжала потрепанная черная «Волга» с порыжевшими порогами и «шашечками» на крыше. Алина прыгнула на заднее сиденье; водитель с прической стиляги 80-х годов пытался заговорить, но она рявкнула так, что он мгновенно смолк, воткнул рычагом с «розочкой» третью передачу, и «Волга», взревев, рванула вперед. От Отеля до Центральной площади по прямой через Парк было минут пять езды, которые показались Алине неделями. Гедеон не отвечал, площадь на карте налилась темно-красным. Когда такси вылетело на перекресток, со стороны Мэрии бежали люди: кто-то кричал, кто-то падал, многие были в крови. Водитель резко затормозил. Алина выскочила из машины и побежала навстречу толпе.

На площади грохотали длинные пулеметные очереди. Алина выскочила из-за угла Дома культуры и увидела на крыльце Мэрии платформу с турелью, на которой, вцепившись в гашетку «Максима», сидела Жанна Викторовна и, оскалившись, лупила свинцом по толпе. У ступеней крыльца и дальше лежали, переплетаясь, окровавленные тела, кто-то пытался ползти, некоторые бились в закрытые двери Библиотеки, рядом с которой валялась разбитая телевизионная камера; прямо на Алину бежала немолодая женщина с обессмыслившимся от ужаса взглядом – и в двух шагах от нее взмахнула руками и рухнула ничком; ее попытался поднять какой-то мужчина, но вдруг закрутился на месте и упал сверху. Отчаянные крики почти перекрывали рев пулемета, но внезапно он замолчал.

– За машины! – услышала Алина знакомый голос. – Уводи за машины!

Она увидела, как Гедеон машет рукой Ингрид, – та схватила за руку и потащила какую-то тоненькую девочку в гетрах, увлекая за собой несколько школьников, – а потом выхватил пистолет и несколько раз выстрелил.

– Вы исчерпали лимит, – сообщил приятный женский голос из смарт-часов Жанны Викторовны. – Вам доступно девятнадцать тысяч семьсот двадцать два бонуса. Списать их?

– Да! – закричала она и яростно дунула на выбившийся локон. – Списывай!

Пулемет снова ожил, тяжелые очереди били теперь по лежащим и раненым. Площадь почти опустела, все или успели бежать, или были убиты, или пытались ползти в последней попытке спастись, и только одна девочка, высокая, с каштановыми волосами, стояла посреди, замерев. Гедеон выскочил из-за машины к ней, схватил в охапку, они упали, ствол пулемета развернулся к ним – и в этот момент Алина бросилась под пули наперерез.

Пулемет издал несколько громких металлических щелчков и смолк. Алина успела поймать потрясенный взгляд Гедеона, а потом из громкоговорителей раздалось:

– Мой дух соткал мне сон!

Алина не могла бы сказать, какое зрелище более поразило ее своим сюрреализмом: корпулентная дама в сливочном костюме, поливающая площадь из пулемета, или вдруг обрушившаяся тишина, в которой не было более слышно ни криков, ни стонов, и мгновенно погрузившиеся в сон сотни людей, в котором живые были неотличимы от мертвых и раненые истекали кровью, не проронив ни звука.

– Эй, вы! – закричала Жанна Викторовна. – Как вас там... Алина! Вы сдурели, что ли?!

Жанна Викторовна была раздражена до крайности, ерзала в кресле переговорной Метафоры, демонстративно не глядя на Алину, и только присутствие Шефа удерживало ее от тех выражений, которыми она привыкла изъясняться о своем неудовольствии.

– У меня списались все бонусы, которые я в итоге не потратила по милости этой особы, – сказала она, – не говоря уже об испорченном впечатлении от поездки. На вашем Острове я привыкла к другому уровню сервиса, Станислав Олегович!

Шеф перевел взгляд на Алину.

– И как вы это объясните, Алина Сергеевна? – спросил он с мягкой укоризной. – Мало того что Жанна Викторовна имеет все основания на вас сетовать, так вы еще и себя подвергали опасности: пулемет, конечно, заклинил, но несколько уже вылетевших пуль запросто могли бы прилететь в вас.

Жанна Викторовна что-то буркнула.

– Простите, если я слишком увлеклась сюжетом, – ответила Алина, – но мне нужно было спасти напарника.

– И испортить мне игру! – воскликнула Жанна Викторовна.

– Да, но если бы вы его застрелили, то игра испортилась бы у меня, – возразила Алина.

Шеф сложил ладони у рта, пряча легкую улыбку.

– Что же, похоже, это наша ошибка, – сказал он. – Мне нужно было учесть возможность пересечения интересов и исключить попадание этого... Гедеона на площадь. Мы не так часто имеем дело с гостями, предпочитающими сюжетные игры, оттого и сплоховали. Жанна Викторовна, в знак моего личного уважения и компенсации за инцидент вам будет возвращен депозит и все бонусные баллы, а для следующей поездки предложен бонус по тарифу «Авторитет».

Жанна Викторовна поворчала, но заметно смягчилась.

– Алина Сергеевна, ваш депозит также будет возвращен, кроме того, я предлагаю вам воспользоваться нашим гостеприимством бесплатно в рамках вашего тарифа «Пионер Плюс» в любой уикенд!

У дверей появилась Майя. Жанна Викторовна встала, Алина тоже, но тут Шеф сказал:

– Алина Сергеевна, позвольте вас задержать на минуту?

Теперь он смотрел на нее с интересом, и от скучающего вымученного гостеприимства на обеде не осталось следа.

– Как я уже говорил, наши гости нечасто выбирают сюжетные игры, если быть совсем откровенным, то никогда. Поэтому, и я надеюсь, что вы простите мое любопытство, я позволил себе понаблюдать за вами.

– Это ваше право как хозяина, – отозвалась Алина.

– Скажите, почему вы не убили этого бандита там, в лодочном сарае? Я был уверен, что вы нанесете удар. Ведь не наведенного на вас пистолета вы испугались?

«Если бы я сама знала», – подумала Алина и сказала:

– Не захотела портить отношения с напарником.

Шеф улыбнулся:

– Что же, пусть так. Вам известно, что такое Ээя?

– Что-то смутно припоминаю.

– Не стесняйтесь признаваться в незнании, это совершенно нормально! Я привык к тому, что моя эрудиция превосходит познания абсолютного большинства людей. Так вот, Ээя – это название острова, где жила волшебница Кирка, или Цирцея, о которой рассказывается в истории об Одиссее. Считается, что она превратила его спутников в свиней, но на самом деле волшебство ее острова просто сделало их теми, кем они и так были. Ээя и наш Остров в этом отношении схожи: тут каждый становится тем, кто он есть на самом деле. Обычно это становится ясно сразу, но вот кто вы, Алина Сергеевна, я пока не понимаю.

– Наверное, потому, что я и сама не вполне в этом разобралась.

Майя проводила Алину и вернулась, закрыв за собой дверь. Шеф стоял, глядя в окно на город.

– Что скажешь? – спросил он.

– Они знакомы, – ответила Майя. – Предположу, что она когда-то была в него влюблена.

– Малыш, твое мнение?

– В его памяти я ничего не нашел, – зазвучал голос, – но такое бывает, если он ее просто забыл. В сети тоже никаких указаний на пересечение. Нужно понаблюдать еще.

– Вот что мы сделаем, – сказал Шеф. – Переведи его на другую позицию, посмотрим, как она среагирует на это изменение, когда явится в следующий раз. И что бы наша таинственная гостья ни выкинула, не станем препятствовать ей до последнего. Кажется, нас ждет интересный сюжет!

Белая кильватерная струя опять вспенивает свинцовую воду – и исчезает мгновенно; паровой буксир вновь тащится через пролив, так же стучит и охает паровая машина, и в этих звуках слышится подобие саундтрека к повторяющемуся эпизоду.

– Кажется, кто-то нашел на Острове то, что искал! – смеется Валентина.

Алина промолчала, сделав вид, что смутилась.

– В нашем маленьком комьюнити только и разговоров, как ты бросилась под пулемет ради какого-то красавчика, – продолжала веселиться Валентина. – А как Жанна взбесилась! За одно это тебя теперь уважают больше, чем многих, кто не первый год ездит.

Григорий и Константин и правда фарфорово разулыбались Алине, как старой и доброй знакомой, и протянули руки, помогая взойти на буксир в гавани Ветрогорска, и даже всегда хмурый Викентий как будто бы едва заметно кивнул. Но прочие члены делегации во втором туре на Остров были ей незнакомы, и на помощь снова пришла Валентина.

На лавочке рядом со входом в рубку коротышка в ярко-синем костюме и с ярко-красным помятым лицом, дыша дорогим перегаром, жаловался Григорию и Константину:

– Так и назвал – клоун! Эти, конечно, сразу же подхватили и теперь клоуном величают везде!

– Он когда-то был при настоящей должности, а теперь при почетной, – шепнула Валентина, прикрыв рот. – Все время злится, что у него чего-то там отобрали. Он вообще очень обидчивый и мстительный, имей в виду, это не Жанна: та поорет и забудет, а этот будет помнить.

– А это кто?

Алина показала взглядом в сторону передней палубы: на носу буксира неподвижно стояла очень высокая, стройная женщина, с белыми прямыми и длинными волосами, кутавшаяся в длинный синий плащ, обликом и правильностью холодных черт бледного лица похожая на эльфийскую королеву, возвращающуюся в Авалон. На почтительном расстоянии, у левого и правого борта, расположились двое телохранителей, преграждая проходы на нос.

– Это Кларисса, она ездит изредка, но всякий раз придумывает что-то особенное. Видела у причала паром, на который вели лошадей? Уверена, это для нее. Можно себе позволить, когда за все готов платить муж.

– А кто у нее муж?

– Не столько важно, кто ее муж, сколько кто любовник, – загадочно ответила Валентина. – В столичных гостиных, привычных ко всякой дичи, говорят, что он заставляет ее делать такое...

Она округлила глаза и покачала головой.

– А вот эти двое?

Валентина прищурилась:

– Так, вот этого, в охотничьей куртке Holland, я, кажется, видела пару раз, а вот персонаж в черном мне незнаком, похоже, едет сегодня впервые...

Прошла неделя, на материке наливалась тяжелым золотом осень, но на Острове как будто ничего не менялось: тот же застилающий горизонт соленый туман, тишина и ощущение пустоты, в которой застыло время.

Алина заранее продумала, что попросит снова тот же сюжет с расследованием, обосновав тем, что не доиграла до конца в прошлый раз, но ее ждала неожиданность.

– Алина Сергеевна, мы с удовольствием выполним ваш запрос на сюжетное приключение, но должна предупредить о смене главного действующего персонажа, – сообщила Майя. – Юнит, с которым вы взаимодействовали в прошлый раз, переведен на другую роль.

– А можно его как-то вернуть? – Весь план летел к черту.

– К сожалению, в настоящий момент возможность перезагрузки ограничена. Хотите ознакомиться с характеристиками юнита, находящегося на позиции начальника уголовного розыска?

Пришлось импровизировать: Алина, вспомнив про Валентину и чувствуя себя преглупо, намекнула на интимные интересы и попросила сюжет, в котором она могла бы играть с тем же юнитом в новом качестве.

– Удовлетворение требований гостей – приоритет нашей компании, – заверила Майя. – Насколько я понимаю, оружие вам снова не потребуется?..

На этот раз в субботний полдень вместо Чурилова и его грозных спутников к Отелю подъехало такси – правда, не какой-нибудь раритетный рыдван, а симпатичный желтый электромобиль из Нового города с молчаливым служебным человеком за рулем. Они неспешно проехали трассой через Парк, деревьев которого осень лишь мельком, слегка коснулась оранжево-желтой кистью, и оказались у Центральной площади. Ничто здесь не напоминало о массовой бойне неделю назад, разве что поменялись автомобили, припаркованные у Дома культуры, и деревянные двери ДК и Библиотеки. Через площади шли, оживленно беседуя, несколько молодых женщин – наверное, сотрудницы администрации города; еще одна женщина медленно шла с детской коляской, глядя в смартфон, и только внимательно присмотревшись, можно было заметить бледные пятна на стенах от закрашенных пулевых отверстий.

Алина ожидала, что производственная площадка Метафоры будет выглядеть как старинный завод с трубами из красного кирпича и решетчатыми воротами, у которых в фильмах о Великой депрессии собираются безработные, но увидела вполне современное предприятие: типичное офисное здание цвета бледно-серого неба, стеклянные двери, автоматические турникеты на входе и безупречная ассистентка в деловом костюме, ожидавшая ее в холле.

– Здравствуйте, Алина Сергеевна! – сказала она. – Позвольте вас проводить!

Алина даже вздрогнула от неожиданности: ее встретила Ингрид, эффектная блондинка, которую она неделю назад видела в полицейской форме, источавшая сексуальность и феромоны. В образе офисной сирены у нее это выходило не менее успешно.

Они поднялись на пятый этаж, где Ингрид, печатая каблуками туфель на длинных ногах шаг от бедра, проводила Алину в переговорную – в отличие от чертогов Метафоры, самую обыкновенную, с серым столом, бежевыми жалюзи, проектором и квартальным календарем на гипроковой стенке.

– Матвей Александрович будет с минуту на минуту, – сообщила Ингрид. – Могу предложить вам чай, кофе, воду?

Алина заверила, что предложить можно, и через пять минут Ингрид вернулась с неплохо сваренным американо, стаканом воды и снова исчезла.

«Матвей, – подумала Алина. – Ну и ну».

В коридоре зазвучали голоса и шаги, дверь открылась, и он вошел в переговорную.

Она снова поразилась тому, как невероятно преображается человек внешне, когда меняется его личность. У Гедеона были характерные повадки бывалого опера, привыкшего разбираться со злодеями на асфальте и щемить криминальных барыг; про человека, который сейчас стоял перед ней, можно было с уверенностью сказать, что последний раз он дрался в начальной школе, зато овладел в совершенстве искусством корпоративных интриг, от которых порядком устал, считая себя при этом достойным иного и большего. Он изобразил, как мог, интерес, маскирующий настороженность, и произнес:

– Здравствуйте, я Матвей, рад знакомству!

Что делать с этой реинкарнацией своего старого знакомого, Алина пока не придумала, а потому просто стала отыгрывать роль консультанта, которым ее представили.

– Расскажите, пожалуйста, о себе: где работали раньше, как оказались на Острове, чем теперь занимаетесь здесь, какие планы?

Он вздохнул и с тоской выдал речитатив на офисной фене. Алина сразу пожалела о том, что спросила: это был поток ничего не значащих слов, ритуальная бизнес-речевка, от которой сразу стало клонить в сон. Матвей бубнил и бубнил, профессионально изображая то, что эйчары называют «горящий глаз», но у Алины глаза от этого решительным образом закрывались – магия, не менее удивительная, чем кодирование памяти, нечто сродни гипнозу. Ясно было, что Матвей тоже раскрываться не собирается: если Гедеон просто отмалчивался, этот чуть не удушил насмерть своим пустословием.

– За год нам удалось провести реинжиниринг основных бизнес-процессов и повысить эффективность взаимодействия подразделений, одновременно оптимизировав непроизводственные издержки...

Это нужно было прекращать, и Алина, улучив паузу в потоке профессионального словоизвержения, сказала:

– Давайте сходим куда-нибудь пообедать? Я не успела позавтракать сегодня и от ланча бы не отказалась.

Матвей согласился – а что ему еще оставалось? – и Алина с облегчением покинула офис. Они вышли на улицу, немного прошлись и свернули в Парк. Тут все дышало торжественной и немного печальной осенней прохладой; исполненные достоинства, недвижные древесные исполины, которые, казалось, росли тут уже не одну сотню лет, готовились встретить сон увядания; от темной глади пруда несло водорослями и очаровательной затхлостью, и сырой гравий дорожек скрипел под ногами. Алине вдруг захотелось просто пройтись, без мыслей о подменной памяти, множестве личностей и побеге, и она предложила дойти до ресторана «Прибой» на городской набережной. Парк действительно был прекрасен, и, если не знать, что всего тридцать лет назад на его месте были только заросшие сорняками глинистые пустыри, можно было подумать, что гуляешь где-то в пригороде Петербурга среди деревьев, помнящих еще великих русских императриц. Меж отяжелевших от влаги кленов и тополей краснела россыпь рябин. Они прошли мимо опрятного нового стадиона, где, вероятно, сейчас тренировал школьников физрук Паша, если только не прогуливал своих уроков ради более приятного дела, и свернули к пешеходному мосту через шоссе. Решетчатые стальные ступени на другой стороне окончились неширокой тропинкой, которая, петляя меж густых зарослей, вывела к обширной поляне, посередине которой высилось огромное колесо обозрения. Оно медленно вращалось, поднимая к бледному небу пустые гондолы, лишь в одной из которых кто-то сидел: Алина пригляделась и узнала Викентия, неподвижно сгорбившегося и державшего меж коленей ружье.

Ресторан «Прибой» оказался очень приятным заведением в стиле американских семейных закусочных: красные клеенчатые диваны, кетчуп на столиках, аутентичный музыкальный аппарат и официантки в фартуках, разливающие кофе из пузатых стеклянных кофейников и называющие всех «дорогуша». Море ожило и дохнуло свежим соленым ветром; Алина, голодная со времени вчерашнего обеда в Метафоре с морскими ежами и крем-супом из запеченного перца и фенхеля, с удовольствием заказала себе фирменный бургер, а Матвей принялся рассказывать ей – о, рассказывать он всегда умел, Алина хорошо это помнила! – что-то про Остров, и все это вдруг стало похожим на свидание, очень хорошее свидание, с прогулкой по красивому парку, рестораном у моря и интересными разговорами про вечную осень и колдунов. Похоже, что и Матвей почувствовал что-то подобное и увлекся беседой, время от времени глядя на нее так, как мужчина смотрит на женщину, а не на консультанта из главного офиса. Алина вспомнила, как ей нравились в нем эта легкая небрежность манеры и умение говорить, и неожиданно для себя предложила:

– Хотите, я покажу, какой могу быть обворожительной? Тогда пригласите меня выпить.

Разумеется, он узнал цитату из Зельды Фитцджеральд, кто мог сомневаться! Алина назначила встречу в «Светлячке и реторте» на вечер и умчалась, оставив Матвея в замешательстве и сама ощущая некоторое смятение чувств.

Впрочем, дело состояло не только в неожиданном чувственном импульсе, но и в расчете. Алина по-прежнему собиралась воспользоваться рыбацкими баркасами демидовских контрабандистов, однако если Гедеона, в силу его готовности к поступкам и ситуациям, выходящим за грань обыденного, было проще увлечь на внезапную морскую прогулку, то убедить эффективного топ-менеджера, что ему нужно отправиться прочь с Острова в сомнительной компании маргиналов, представлялось весьма затруднительным. Нужно было настоящее потрясение, шок, и Алина, заметившая во время вчерашней экскурсии, какие локации наметили для себя другие гости, этот шок намеревалась устроить. Да, в этом плане существовали очевидные риски, но рискованным было и само предприятие.

Алина заказала в Службе поддержки автомобиль и внушительную сумму наличными и буквально через несколько минут нашла рядом с парком салатового цвета «Шевроле Каприз» 80-х годов с двумя увесистыми свертками в перчаточном ящике. В лодочный ангар она заходила с опаской: да, память с прошлой недели у всех была перезагружена, да и стикеры защищали надежно, но все равно тревожил подсознательный страх быть узнанной. Разумеется, опасения были напрасны: Вова и его ребята выглядели как после хорошей трепки, встретили ее настороженно, но даже тени воспоминания ни у кого не мелькнуло в глазах. Наличные помогли наладить взаимопонимание. Алина оставила «Шевроле» в переулке Старого города, добралась до Отеля и стала готовиться к вечернему рандеву.

Матвей к нему тоже явно готовился: белая рубашка, стильный пиджак, ноты мускуса и табака в аромате парфюма – и несколько разочарованно окинул взглядом аутфит Алины, которая оделась не для романтической встречи, но так, чтобы удобно было бегать и драться. В баре было немноголюдно, в отличие от прошлого субботнего вечера, когда им с Гедеоном с трудом удалось втиснуться за барную стойку. Матвей вслух удивился этому; Алина быстро пересчитала людей за столиками и за стойкой и подумала, что прижимистые Григорий с Константином все же расщедрились и перешли с тарифа «Пионер Плюс» на «Боец».

Интересно, как это делается? Все вдруг вспоминают, что у них именно на этот вечер есть другие дела и планы? Или несколько точно рассчитанных, незначительных и на первый взгляд не связанных меж собой событий запускают цепочку причин и следствий, в результате которой в самом популярном баре города вечером оказывается ровно тринадцать человек, не считая ее и Матвея?..

На дисплее смарт-часов индикатор пока светился зеленым, и до визита Григория и Константина оставалось еще полчаса. Матвей, стремительно вливший в себя полбутылки мальбека, предложил рассказать о том, как и почему оказался на Острове, Алина согласилась – и пожалела. Она предполагала, какого рода историю предстоит выслушать, и была уверена, что и у Гедеона в памяти тоже хранится нечто подобное, но Матвей выдал целую вдохновенную эпическую песнь на тридцать минут. Алина слушала о терзаниях любовных страстей к какой-то девице – разумеется, полусумасшедшей, со странностями, замужней – и чувствовала, как в ней нарастает горечь и раздражение, потому что она прекрасно знала, из чего слеплена эта история и ее героиня, узнавала в ней образы femme fatale, жены олигарха, которая едва его не зарезала, и прикинувшуюся принцессой-невестой наследницу знатного рода, сделавшую из него больного тревожника, все эти прогулки по темным аллеям, эмоциональные русские горки, и понимала, что все это взято не со стороны, но из особенностей его личности, которая, при всем своем опыте, образованности и цинизме, как ребенок за дудкой коварного крысолова, раз за разом тащится за больными на голову роковыми женщинами, леди в беде и восторженными принцессами – а в идеале за всеми разом, не оставляя ни одного шанса женщине без придури, не преследуемой мистическими злодеями и не путающей слова, будто умственно отсталая школьница.

– Как же ты надоел мне со своими бабами!

Ей страшно захотелось врезать ему, да посильнее, что она и проделала, с силой толкнув ногой его табурет, когда Григорий и Константин открыли пальбу из пулемета и дробовика. Ее они не заметили; Алина нырнула за стойку в мертвую зону, и через секунду рядом с ней оказался Матвей. Похоже, нервное потрясение действительно оказало свое действие, но только не так, как предполагала Алина.

– У стрелка внутри «Бенелли Коломбо», три патрона в магазине и один в стволе, он выстрелил трижды, – выдал он. – У того, что снаружи, «Томпсон» с диском на сто патронов, и, судя по темпу стрельбы, после еще одной очереди ему нужно будет перезаряжаться.

Это было так неожиданно, что Алина даже опешила на мгновение, но времени размышлять над таким внезапным проявлением прежней личности не было. Похоже, что Константин и Григорий вступили в коллаборацию с человеком в охотничьей куртке, и попытку выбраться из бара через заднюю дверь пресек снайпер, расположившийся с крупнокалиберной винтовкой на балконе дома напротив. Пришлось возвращаться через бар – двое приятелей уже настрелялись и убрались восвояси – и бежать переулками к месту, где Алина оставила автомобиль. Неподалеку от школы она заметила клоуна: похоже, что для него соорудили что-то наподобие котурнов, сделавших коротышку истинным исполином; он заметил ее и приветственно помахал огромным окровавленным молотом. Судя по выражению лица Матвея, шок и трепет работали так, как надо, а появление из тумана бесстрастной и совершенно голой Клариссы верхом на белой лошади, с крыльями за спиной и мечом в руках, произвело сильное впечатление даже на Алину. Когда они упали на сиденья «Шевроле», Матвей уже был совершенно не в состоянии ни возражать, ни обдумывать происходящее. Индикатор на смарт-часах светился безопасным зеленым – они вырвались, и теперь оставалось только покинуть Остров. Все шло по плану: в ангаре их ждали, и два баркаса неспешно покинули пирс, направляясь в черноту беззвездного моря. Деловито тарахтели дизели; Алина выдохнула; впереди раскачивался красный кормовой фонарь, и она сначала подумала, что это его отсветы падают на экран смарт-часов, когда там замерцал сигнал тревоги.

– Стоп-машина! – закричала она. – Вова, стоп!

Вова Якорь дернул на себя рукояти машинного телеграфа. Алина ворвалась в рубку, схватила рацию и закричала:

– Верещагин! Уходи с баркаса! Взорвешься!

Но было поздно – через секунду в темноте полыхнуло и над водой взметнулся фонтан белой пены...

– Меня удивляет, и, если честно, очень тревожит, что не потребовалось никаких объяснений, – сказала Алина. – Просто отпустили с Острова как ни в чем не бывало.

Они сидели за столом у нее в офисе; сегодня леди Вивиен поменяла образ: широкие штаны и безразмерная кофта были изгнаны, их сменили стильный жакет с юбкой и туфли; волосы она собрала и стала похожа на университетскую выпускницу, явившуюся на практику в компанию, принадлежащую отцу-миллиардеру.

– Мой информатор сообщил, что периметр Острова заблокирован в двух полусферах, без разрешения Шефа оттуда нельзя выбраться ни по воздуху, ни по воде, – сказала леди.

– Как своевременно, – заметила Алина. – Что было бы, если бы мы пошли на одном баркасе?

– Я задала тот же вопрос, но ответа не получила. Помните, я говорила вам о своем ощущении, что мой корреспондент что-то скрывает? Предположу, что он выдает информацию дозированно неспроста: может быть, хочет усилить переговорную позицию или проверяет степень нашей решимости.

– Вы спросили про память?

– Молчание.

– Сначала я думала, что мне показалось, но теперь уверена, что в ситуации стресса начинает проявляться прежняя личность: он вспоминает навыки и... меня.

– Значит, нужно снова отправляться на Остров. Если мы не можем найти способ вытащить оттуда Гронского, возможно, он придумает это сам, когда станет собой.

Было светло, тихо, и пахло кофе. Знакомый пьяница из соседней парадной в резиновых шлепанцах прошаркал по лужам. Накрапывал дождь, но небо не хмурилось, а как будто улыбалось сквозь слезы.

Алина подумала, что хотела бы просто остаться здесь, где привычно и безопасно, но отказаться от еще одного визита на Остров было немыслимо – и не только ради того, чтобы вытащить Гронского. Она чувствовала, что ей нравится там быть.

– Леди, скажите: если я не вернусь, но обнаружусь на Острове в качестве бухгалтера или, скажем, бровиста, уверенная в том, что всегда была бухгалтером или бровистом, вы пошлете кого-нибудь за мной?

– Безусловно, – улыбнулась леди. – Кто-то ведь должен будет выполнить ваше задание...

Окно превратилось в огромный экран, где на фоне черного моря замер белый столб брызг.

– Не везет мне в смерти, повезет в любви, – задумчиво пробормотал Шеф. – Да, красиво вышло. Она совершенно точно собиралась утащить его с Острова. Может быть, попытка шпионажа?

– Я все так же уверена, что это любовь, – отозвалась Майя. Она стояла в темном углу, ее глаза поблескивали ультрамарином.

– Подготовленный агент знал бы о системах защиты периметра, – сказал Малыш. – А это какой-то дилетантизм, к тому же я так и не вижу ни следов воспоминаний о ней, ни программного искажения памяти.

– Что же, значит, у нас тут в самом деле сюжет, достойный неоромантиков, – усмехнулся Шеф, – и будет обидно, если он не получит развития. Майя, пришли, пожалуйста, нашей экстравагантной гостье отдельное приглашение и сообщи, что специально для нее симпатичный ей юнит будет возвращен на прежнюю позицию, так что можно будет снова поиграть в детектива.

В третий раз делегация оказалась небольшой; Валентина не поехала, и Алина почувствовала, что ее не хватает и что она по-своему привыкла к ней, будто к подруге. Новых гостей тоже не было: постоянный Викентий, Григорий и Константин, как обычно излучавшие бодрость, и человек в черном – высокий, широкоплечий, костистый, с угловатым, горбоносым лицом и суженными глазами, – имени которого Алина почему-то никак не могла запомнить и который снова выбрал для себя локацию вокруг Демидовки и бара «Последний причал».

– Я рад приветствовать небольшой, но сплоченный круг постоянных друзей! – В этот раз за обедом Шеф явно пребывал в приподнятом настроении. – Особенно приятно, что сегодня у нас двое гостей, выбирающих игровые сюжеты: известная и любимая нами за свою смелость Алина Сергеевна...

Он приподнял бокал с шабли, иронически улыбнувшись, и все тоже заулыбались и поаплодировали.

– ...и недавно присоединившийся к нам <имя человека в черном, которое Алина опять не запомнила>, выбравший роль собирателя местных легенд!

Тот приподнялся и растянул губы в улыбке:

– Надеюсь встретить знаменитого колдуна Демида!

– Мы непременно вам в этом поможем, – пообещал Шеф.

Жутковатая в своей ирреальности цикличность событий на Острове гипнотизировала: Алине начинало казаться, словно она слышит одну и ту же монотонную мелодию в движении людей, неподвижности деревьев и неба, – это не было похоже на повторяющуюся рутину, скорее, на существование внутри несколько раз переписанного черновика или в квантовой запутанности с бесчисленными вариантами одновременно происходящих одинаковых, но в то же время разных событий, словно она оказывалась в царстве Аида, где всякий раз камень в гору катил новый Сизиф.

В этот раз декорации были такими же, разве что чуть больше сухих листьев лежало на выщербленных ступенях здания администрации, где принял лютую смерть очередной глава сельского поселения, и те же статисты шептались вокруг, будто античный хор, лишь поменялись некоторые персонажи. В Отель заехал за ней не Чурилов с бойцами, а новый начальник местной полиции, немолодой уже, но энергичный дядька, и он же представил ее Гедеону. Теперь Алина была совершенно точно уверена, что при встрече с ней к нему начинает возвращаться память, хотя больше это было похоже, как если бы ему внезапно направили прямо в глаза ослепительный луч мощных прожекторов: он жмурился, мотал головой, а в разговоре периодически словно бы зависал, глядя внутрь себя. Вместо Светы в команде угрозыска теперь присутствовал Кеша – долговязый, очкастый, идеально подобранный на роль нескладного умника, – но фигуристая красавица Ингрид была на месте, хотя Алина предпочла бы, чтобы было наоборот, ибо интуиция подсказывала, что в этом варианте реальности их с Гедеоном связывает что-то большее, чем работа. Вместо усатого выпивохи, ассистировавшего ей прошлый раз в прозекторском зале, с ней работала великолепная Мара, вампирский шарм которой как нельзя лучше подходил готическому стилю больницы. В этот раз обошлось без драматичных находок и многозначительных улик, но Алине в них не было нужды: она собиралась просто пробыть рядом с Гедеоном как можно дольше затем, чтобы подменная память, уже очевидно начавшая давать сбой, уступила место истинной, и тогда...

Странно, но Алина действительно воспринимала Гедеона и Матвея как двух разных людей, две личности, хотя прекрасно осознавала, что это лишь ментальные креатуры, живущие в Гронском, которого видела перед собой. Более того, они оба ей по-своему нравились: в Гедеоне были решительность и обаяние плохого парня с золотым сердцем, в Матвее – интеллектуальная харизма и очарование легкого раздолбайства, но оба они – как странно звучит! – ей нравились больше, чем манерный мизантроп с замашками супергероя, которому до безумия вскружила голову недалекая вздорная девица и память которого ей следовало вернуть. Да и смотрели они на нее так, как никогда не смотрел он, с искренней симпатией и интересом.

Все шло как обычно, они рассматривали обрывки служебного бланка, прибитого гарпуном к телу главы сельского поселения, – Алина заметила, что Ингрид, наклонившись вперед над столом, едва не улеглась грудью на Гедеона, – но все изменилось, когда вошел Леонидыч и торжественно объявил, что получил в Метафоре запись с камеры наблюдения:

– Вот наш злодей!

Алина посмотрела и обмерла. На экране появился человек в черном, с ружьем в руках входящий в букмекерскую контору, а через несколько минут расстреливающий водителя автомобиля; на следующей записи он же вошел ранним утром в здание администрации сельского поселения, причем оба раза словно нарочно взглянул прямо в камеры так, чтобы не оставалось сомнений. Происходящее не объяснялось никакой логикой: Алина прекрасно знала, что несчастного главу администрации изуродовал кастетами и добил гарпуном Викентий, а публику в букмекерской конторе расстреляли верные своему стилю Григорий и Константин – черт, она даже знала, что девушка в автомобиле осталась жива, потому что у них кончился лимит по тарифу, а доплатить за убийство душила жаба! Но начальнику полиции выдали эту запись в Метафоре, и это означало либо смену сценария для человека в черном, либо начало какой-то новой игры, затеянной на самом верху. Как бы то ни было, ничего хорошего попытка захватить мнимого преступника местным сыщикам не сулила.

– Вам нельзя его брать! – выкрикнула Алина. – Лучше вообще даже не приближаться!

Еще более невероятным было то, что Леонидыч вежливо, но твердо сообщил Алине, что ее участие в расследовании закончено. Ей не приходило никаких уведомлений на смарт-часы или на смартфон, формально ее сюжет продолжался, и слова Леонидыча можно было воспринимать как усложнение, но ощущение угрозы не проходило, и поэтому, когда Гедеон сорвался на задержание, она поехала с ним.

В ночном сумраке, сквозь клубящийся туман высоко над городом в черных скалах тускло светились окна в диске Метафоры. Шеф, облаченный в шелковый черный халат, сидел в белом кресле с бокалом виски в руке; стоящая у него за спиной Майя в красном китайском платье массировала ему плечи.

– Малыш, – спросил Шеф, – насколько я похож сейчас на эталонного кинозлодея?

– Большего сходства нельзя пожелать, – отозвался Малыш.

– Прекрасно! – воскликнул Шеф. – Тогда начнем!

На панорамных экранах возникли общие и крупные планы бара «Последний причал» изнутри и вовне: красно-синее свечение вывески над входной дверью, притаившийся в тени у черного выхода Леонидыч, стеснившаяся толпа – красные, потные физиономии, ощерившиеся улыбки, пьяная толчея – и человек в черном, сидящий у стойки.

– Обратите внимание на свободное место за стойкой, – сказал Малыш. – Вокруг толпа, но один стул пустует. Предположу, что Аркадий сегодня воспользовался стикерами-невидимками. Его не замечают камеры и посетители, но видят те, кто свободен от кодирования.

– И наш человек в черном в двух шагах от него! Значит, ты был прав: с попыток взлома системы они переключились на поиски контакта с тем, кто эту систему создал. Смотрите, заходят!..

Камера крупно взяла лицо Гедеона: он шел впереди, проталкиваясь сквозь толпу, по бокам и чуть сзади двигались Ингрид и Алина. Бармен Ксюша взмахнула рукой; скуластое лицо человека в черном окаменело, он молниеносно развернулся, целясь локтем в голову Гедеону, а потом выхватил бритву. Вперед прыгнула Ингрид и тут же отлетела, рухнула на пол и увлекла за собой какую-то девицу. В одно мгновение свалка сделалась всеобщей, замелькали табуреты и кулаки, здоровенные туши, сшибаясь, скрыли на время Гедеона, Алину и Ингрид. На другом экране человек в черном вынесся из задних дверей, на ходу полоснув бритвой бросившегося наперерез Леонидыча, и помчался по переулку; в баре вырвавшийся из толпы Гедеон вскочил на стойку и по ней пробирался к черному ходу.

– Они упустят его, – произнесла Майя, – может быть, послать дроны?

– В этом случае очевидно станет, что человека в черном убили мы, – покачал головой Шеф, – а смерть от рук юнитов можно объяснить программным сбоем, если, конечно, кто-то потребует объяснений. Пусть побегает, с Острова ему все равно некуда деться.

Расстояние между Гедеоном и человеком в черном быстро сокращалось, но тот успел нырнуть в руины заброшенного завода. Мгновенно переключились камеры, отслеживая движение двух человек в бетонных сумрачных лабиринтах. Сыщик настиг человека в черном на третьем этаже; тот пошел на него с бритвой в руке, Гедеон прицелился – и вдруг упал на колени.

– Малыш, ты точно изменил начертание QR-кода?

– Да, конечно.

– Тогда что с ним такое?!

Гедеон корчился на полу; человек в черном приближался, занеся бритву, но в последний момент темноту разрезали вспышки выстрелов – один, второй, третий, четвертый. Человек в черном упал; на экранах с уличных камер мчались полицейские автомобили; к проему, ведущему в заброшенный цех, подбегала Алина.

– Что же, все получилось, – подытожил, вставая, Шеф. – Заодно стало понятно, что экстравагантная Алина Сергеевна хотя и скрывает какой-то личный интерес, но от промышленного шпионажа далека – в отличие от того, кто сообщил нашим зарубежным партнерам о том, что самый компетентный из основателей Метафоры бродяжничает в Старом городе...

На этот раз леди Вивиен оделась как истинная петербурженка, переехавшая сюда из провинции три года назад: на ней было похожее на балахон пальто мышиной расцветки, тяжелые боты, толстый свитер, огромный шарф, шопер с петербургским принтом и нелепый чепец с завязками.

– Что за маскарад? – поинтересовалась Алина.

– У меня накопились кое-какие дела в вашем городе, и порой приходится соответствовать случаю. – Леди стащила чепец и бросила его на стол. – Но вы правы, это уже слишком.

Алина рассказала о необъяснимых обстоятельствах, которые привели к смерти одного из участников делегации. Никто не сообщал об этом другим гостям, не давал комментариев, и все словно приняли как должное то, что отбыли назад, оставив на Острове одного человека.

– Насколько мне известно, в Метафоре уверены, что это был шпион, – сообщила леди Вивиен, сделала глоток горячего кофе и зажмурилась от удовольствия. В двадцатых числах октября резко похолодало, осень катилась к промозглому бессветному сумраку ноября, в городе дули ледяные ветра, так что ушки и кончик носа у леди заметно порозовели.

– Ему изменили код на защитном стикере и навели полицейских при помощи сгенерированных видеозаписей. По словам моего информатора, целью лазутчика был некий Аркадий Вайсберг, партнер Шафаревского и сооснователь Метафоры, который, то ли повредившись рассудком, то ли по каким-то иным причинам скрывается в образе древнего старика... – леди покачала головой. – Мне казалось, что за семь веков я уже утратила способность чему-либо удивляться, но этот Остров представляется мне очень, очень необычным местом.

– О да, – сказала Алина, вспомнив про седобородого старца в «Последнем причале».

– Ситуация становится крайне рискованной, – сказала леди. – Я не хочу подвергать вас чрезмерной опасности, но мой источник утверждает, что окно возможностей скоро закроется. Да, его постоянное умолчание о существенно важных фактах не располагает к доверию, но иного у меня нет. Сейчас он указывает на контакт с Аркадием Вайсбергом, владеющим всеми ключевыми кодами Метафоры, как на единственную возможность вытащить Гронского. Впрочем, решать вам.

– Я хочу продолжить, – без колебаний сказала Алина.

В этот момент она не думала и не вспоминала о Гронском: ей очень хотелось еще раз увидеться с Гедеоном или с Матвеем... да, наверное, лучше с Матвеем, и снова ощутить потустороннее очарование Острова. Ээя, по словам Шефа, место, где каждый становится тем, кто он есть, или страна лотофагов, как выразился Матвей, где забывают родные места и откуда не хотят возвращаться.

За два дня до того, как из гавани Ветрогорска к Острову вновь должен был отчалить буксир, раздался звонок.

– Алина? Здравствуйте, это Кардинал, помните такого? У меня просьба: не могли бы вы заехать ко мне на днях?..

С их последней встречи прошло уже много лет, но Алина не забыла ни ее, ни тем более свой первый визит в дом на Петроградском острове: ее вез тогда Гронский, она ехала смертельно напуганной, с разбитой губой, а у нее дома специально подготовленная бригада убирала трупы, стирала кровь и маскировала пулевые пробоины в стенах и мебели. С тех пор минуло немало времени; Гронский разорвал отношения с Кардиналом; Алина обращалась к нему за помощью еще один раз, с тех пор они не встречались – и вот неожиданный и тревожный звонок.

Внизу оказалось открыто. Алина поднималась по лестнице, чувствуя вокруг гулкую пустоту. Двери на лестничных клетках стояли приотворенными, за ними виднелись полутемные коридоры. В приемной ее тоже никто не встретил; во всем шестиэтажном старинном доме сейчас была только она – и Кардинал, поднявшийся ей навстречу из-за стола своего кабинета.

– Здравствуйте, Алина! Благодарю, что приняли приглашение.

Она помнила ощущение силы, которое всегда исходило от Кардинала, но сейчас что-то явственно изменилось: нет, то были не старость и не слабость, ее скорбный спутник, но какое-то странное, умиротворяющее спокойствие, что-то сродни смирению.

– Я отпустил всех помощников, но сварить кофе вполне способен самостоятельно, – улыбнулся он. – Или, может быть, виски?

– Увы, я за рулем, – с сожалением отозвалась Алина.

– Что ж, а я, пожалуй, выпью.

Они некоторое время сидели молча, она с чашкой черного, как деготь, эспрессо, он с дымным виски на дне тяжелого бокала.

– Как вы, безусловно, заметили, у меня произошли некоторые изменения, – начал Кардинал, – в связи с которыми менее чем через неделю я буду вынужден попрощаться с этим миром. Попросту говоря, я умру.

Алина почувствовала, как сжалось сердце.

– Этого никак нельзя избежать, поэтому сейчас я пользуюсь любезно предоставленным мне временем для того, чтобы уладить дела, и пригласил вас с тем, чтобы просить об одолжении и помочь с одним из них. Скажите, как давно вы видели моего воспитанника?..

– Год назад, – сказала Алина. – Мельком, это была случайная встреча.

– Вам известно, где он сейчас?

– Да.

– Я так и предполагал. – Кардинал слегка улыбнулся. – Как вам известно, я всегда относился к Родиону не просто как к одному из своих агентов, он был для меня... человек, чья судьба мне небезразлична, вне зависимости от сложности наших отношений. Очевидно, что мы не увидимся больше, и я прошу вас передать ему эти слова и просьбу простить, если он считает меня в чем-то перед собой виноватым.

– Вы можете на меня положиться. – Алина сглотнула комок в горле.

– Благодарю вас. Но это еще не все.

Кардинал сделал паузу. Где-то в кабинете отчетливо тикали, отмеряя секунды, старинные часы.

– Я хочу, чтобы вы рассказали ему о причинах, которые привели к необходимости нашего сегодняшнего разговора, но предупреждаю вас: эта история предназначена только для вас и для Родиона, передавать ее кому бы то ни было не просто опасно – это приведет к безусловной и быстрой гибели. Впрочем, вы и так это поймете, когда выслушаете все от начала и до конца.

Он стал рассказывать: про то, как решил разыграть козырную карту, как нашел на острове Сан-Клементе крипту с рукописью Dearg Ceangal, о встрече с той самой закрытой группой инвесторов в швейцарском шале и о последствиях, к которым она привела.

– Возможно, когда-нибудь вам придется встретиться с леди Вивиен...

Алина промолчала.

– ...и в этом случае я прошу также передать мои извинения за взлом ее фамильного тайника. Книгу я передам вам, чтобы вы, если представится такая возможность, вернули ее владелице.

Алина покинула дом Кардинала со смешанным чувством и с большим черным кейсом, где лежал гримуар, некогда ставший причиной не только кровавой цепи событий несколько лет назад, но и знакомства с Гронским, за которым ей предстояло отправиться на Остров.

Паровая машина буксира звучала как заезженная пластинка. На этот раз к делегации снова присоединилась Валентина, и они с Алиной обрадовались встрече, будто подруги.

– У мужа был день рождения, – объяснила она. – Пришлось пропустить недельку, ну и ладно, пусть Паша без меня поскучает, да и мне полезно от него отдохнуть, чтобы не приедался. Так, сегодня у нас, как я вижу, большой заезд! Все звезды в сборе!

Буксир в самом деле был полон знакомых лиц: юные нимфы Соня, Алевтина и Вика по очереди позировали на фоне стылого серого моря с бокалами искрящегося просекко, Викентий курил, сидя на своем излюбленном месте, а Григорий и Константин составляли компанию трем излучающим оптимизм и уверенность молодым людям в прекрасно пошитых костюмах, по виду – добившимся всего самостоятельно сыновьям знатных отцов, работающим вице-президентами в их же компаниях, пузатому бородачу с глазами, смотрящими в разные стороны, и манерному декаденту с зачесанными назад длинными черными волосами, который, впрочем, не принимал участия в общей беседе и дымил сигарой, скучающе посматривая вокруг. До кормы долетали обрывки разговоров.

– ...скоро будет такая программа: просто вводишь команду на клавиатуре, и у них полностью списываются деньги со счетов, или блокируется выход из дома, или можно просто отключить жизнедеятельность...

– ...скотобаза из хрущевок...

– ...потравить, как клопов...

– ...все зло от баб, мухи так не блудят, как паразитки бабы!..

– Вообще, по правилам группа не может быть больше двенадцати человек, – сообщила Валентина, – а у нас, как я вижу, тринадцать! Интересно, для кого сделали исключение?

И посмотрела на Алину, загадочно улыбаясь.

Похоже, в этот раз действительно намечалось что-то грандиозное: на пароме прибыл брутального вида старый грузовичок «Шевроле», оттуда же слуги свели двух огромных черных догов в серебристых, украшенных шипами попонах. У всех было приподнятое настроение. В Отеле Майя радостно сообщила, что они учли пожелания и сегодня в ее юнита снова загружена личность Матвея; дурные предчувствия от этого стали сильнее, и Алина попросила оружие:

– Что-то компактное, например, «Вальтер ПП».

Обед прошел в атмосфере праздника, как всегда случается, когда за столом собираются вместе юные девушки и молодые мужчины, предвкушающие веселое времяпрепровождение, а потом все вместе долго колесили по Старому городу, выбирая локации: Григорий с Константином уступили энергичным молодым вице-президентам «Светлячок и реторту», согласившись на Банк, отъевшийся бородач ткнул пальцем в «Малинку», декадент сообщил, что желает поохотиться в Парке, а девочки выбрали глухой закоулок Верфянки, заручившись обещанием Майи, что поздним вечером тут обязательно будут тусоваться местные гопники. Алина, как и раньше, осталась на позиции либеро, взяв на заметку места развлечений других гостей – эта поездка была совершенно точно последней, и Матвею требовался нешуточный шок.

Выбор пал на «Светлячок и реторту», но если бы она знала, что устроят там эффективные менеджеры, то совершенно точно придумала бы что-то другое. Это был ровно тот случай, о котором предупреждала в самом начале Майя, говоря про опасность шальных пуль и нестандартных вооружений. Никакие стикеры не спасли бы от косматого пламени, на глазах Алины испепелившего красавицу Мару и охватившего бар, даже если бы система заблокировала огнемет. Мечущаяся в панике, утерявшая человеческий облик, объятая животным ужасом толпа могла запросто затоптать, но выручил Матвей: навыки возвращались первыми, он высадил стекла в окне, открыв выход, и они выскочили наружу, счастливо разминувшись с давкой и пламенем. Алина чувствовала, что перформанс с огнеметом шокировал ее едва ли не более, чем Матвея. Ей нужна была пауза, несколько свободных часов или минут, и для этого требовалось пересечь Парк, чтобы собраться с мыслями в безопасности Нового города. Звуки дикой охоты и рычание догов застали врасплох, хотя Алина прекрасно помнила про выбор локаций, и, когда впереди из тумана возникла фигура в вычурной маске с двумя собаками Баскервилей по сторонам, она готова была стрелять: гостю ее пистолет не причинил бы вреда, но собак можно было прикончить – и наплевать на неизбежный скандал. Но тут что-то произошло – она больше не узнавала Матвея, но зато ей прекрасно была знакома пластика и стремительность, с которой он двигался – доги летели вперед – Алина выхватила «Вальтер», дослала патрон, – но тут Гронский одним ударом крикетной биты уложил налетевшего на него пса, а через несколько секунд другой завалился набок и захлебнулся кровью из раны в пробитом горле.

– Привет, – сказал Гронский.

– Привет, – ответила Алина и убрала пистолет в карман. – Наконец-то.

Эпизод 10

Здесь сбываются мечты

Колесо обозрения плавно и медленно поднималось к промозглому небу, крупные холодные капли блестели на облупившейся краске тонких поручней, и чем выше оказывалась гондола, тем более ненадежной и хлипкой казалась вся конструкция колеса, меланхолично вращавшегося вокруг оси.

Сколько уже сделано оборотов? Тридцать? Пятьдесят?..

Туман скрыл рассвет, и утро наступило, как будто нехотя засветились белесым и тусклым пасмурные небеса. Алина подула на озябшие пальцы; Гронский молча сидел напротив, задумчиво глядя на парк, и она удивлялась, как ему не холодно в одном пиджаке, ибо пальто его сгорело в «Светлячке и реторте» вместе с Марой, Стеллой, десятками других людей и самим баром.

Они пришли сюда, едва отдышавшись после схватки с чудовищными догами. Карусельные лошадки таращились неживыми глазами, на зеркалах лабиринта проступила роса, но колесо почему-то ожило, чуть поскрипывая, вознося и вновь опуская маленькие подвесные гондолы. Не сговариваясь, они сели в одну из них; было странно оказаться вот так, напротив друг друга, после нескольких лет и неоднозначной краткости последней встречи.

– У меня чувство, будто очнулся после запоя и не понимаю, где я, – усмехнулся Гронский, – все вокруг кажется и знакомым, и чужим одновременно. Как долго я здесь?

– Уже год, – отозвалась Алина. – Целый год.

Мимо проплывали налитые осенней тяжестью багряные кроны и усыпанные влажными красными ягодами ветви рябин. Она стала рассказывать: начала с неожиданного визита леди Вивиен и ее предложения, от которого Алина хотела, но не смогла отказаться, о том, что узнала про Метафору и про Остров, о черной карте в конверте, модной коллекции брендов у себя в офисе, заведенных на буксире знакомствах, о том, как впервые ступила на здешний берег – и про первую встречу с начальником местного уголовного розыска Гедеоном. Это Гронский помнил, хотя пробудившаяся память его сейчас была похожа на те переливающиеся картинки, где под разным углом проявляются разные изображения: то удод, то какой-то бобер. Сам он без труда вспоминал ранние годы, Кардинала и леди Вивиен, почти всю историю вокруг манускрипта «Красные Цепи», погони в дождливых дворах, схватку с волком – и Алину, удачно выстрелившую в занесенный над ним клинок и соскользнувшую по крыше вниз, чтобы подать огнемет. Более поздние воспоминания различались не так ясно: тусклый городок, старинная усадьба, балы, дуэли, наследница древней фамилии – хорошо, что роковой выстрел Алины пропал из памяти! – и взрыв, после которого он оказался сначала в руках группы эвакуации, а потом и на Острове. Матвей и Гедеон, каждый со своей стороны одновременно, в деталях помнили свои роли, но теперь вспоминали еще и действительные события, и то, что постоянно стиралось из памяти, закольцованное в дурном, бесконечно повторяющемся цикле, начинало проявляться: азиатской внешности медсестра в приемном покое больницы, мертвые девушки, висящие на цепях под потолком лодочного сарая, окровавленная плаха с торчащим из нее топором, бойня на площади, взрыв баркаса – все это создавало некоторую путаницу, как будто он одновременно видел несколько реалистичных снов. Еще больше путались воспоминания о Машеньке, двух Эстер, Кристине, Ванессе и Стелле, но в этом Алина точно не намерена была помогать разбираться.

– Нам нужно найти Аркашу, – сказала Алина, – он единственный, кто может сказать, как обойти системы охраны, и сейчас бродит где-то по Демидовке и Верфянке в образе колоритного старика.

Гронский кивнул:

– Думаю, для начала стоит наведаться в «Последний причал». Пойдем, пора слезать с этого колеса.

Было раннее воскресное утро, когда на улицы выходят только дворники, спортсмены, собачники да запоздавшие выпивохи. Город застыл в тишине утренней дремы и видел тревожные похмельные сны. Алина на всякий случай посмотрела на циферблат смарт-часов: индикатор светился зеленым – похоже, за прошедшую ночь гости выбрали свой лимит.

Вывеска над дверью в «Последний причал» не светилась, зато внутри было светло, пусто, тихо, скамейки и стулья подняты ножками вверх на столы, и к застарелым густым ароматам табачного дыма и сырости примешивались едкие запахи моющих средств. Ксюша, умытая, бледная, ненакрашенная, сидела за стойкой, подперев подбородок рукой, и смотрела телевизор. Рядом стоял стакан молока и уныло скалилась хеллоуинская тыква.

– О, пан директор, – кисло поприветствовала она, – что, приличное заведение погорело, решили до нас снизойти?

На экране телевизора в выпуске утренних новостей, на фоне обнесенных черно-желтыми лентами дымящихся руин «Светлячка и реторты» корреспондент Ангелина с озабоченным видом вещала:

– ...хлопок, явившийся следствием неисправности бытового газового оборудования, что привело к возгоранию на площади более ста пятидесяти квадратных метров...

– Хлопок, – повторила Ксюша, покачав дредами. – О том, что ночью несколько человек неподалеку зарезали, вообще ни слова, а про убитого главу администрации уже позабыли.

Она смерила взглядом Алину и снова посмотрела на Гронского:

– В общем, кухня еще не работает, но пару сэндвичей с тунцом для такого важного гостя и его спутницы я сделать смогу. Ну и налить чего-нибудь покрепче, в последние пару дней это никому не помешает.

– Мы ищем старика, – сказал Гронский.

Ксюша пожала плечами:

– Не знаю, о ком ты, милый. Заходит сюда иногда один дед, но я его уже неделю не видела. Так что, делать сэндвичи?..

– Послушай, у нас к нему есть разговор, и...

– Хочешь рассказать мне свою историю?

Алина вздрогнула: она была совершенно уверена, что за столом в полутемном углу, откуда неожиданно донесся звучный, глубокий голос, никто не сидел, но теперь оказалось, что массивные стулья уже спущены на пол, а у самой стены расположился тот самый старик, похожий на библейских пророков, и смотрел на них из-под седых косматых бровей. Старик был одет в балахон из серой ткани, похожей на мешковину, с большой ярко-синей заплаткой на правом плече, а на столе перед ним стояла глубокая миска с горячей вареной картошкой. Ксюша как ни в чем не бывало снова отвернулась к телевизору. Гронский и Алина переглянулись, подошли к столу и сели напротив старика. Тот раздавил ложкой источающую аппетитные ароматы картофелину, подцепил кусочек и отправил в рот, скрывающийся в седых зарослях бороды и усов.

– Вы Аркадий? – Алина поняла, что совершенно не знает, с чего начать разговор.

– Я ворон, а не мельник, – сумрачно отозвался старик.

– Нам нужна ваша помощь, – продолжила Алина. – Мы хотим поговорить с вами о Малыше.

Старик усмехнулся.

– Последнего, кто собирался обратиться ко мне с такими вопросами, на прошлой неделе застрелили неподалеку, – сообщил он, – и сделал это ты.

Извилистый палец с длинным желтым ногтем уставился на Гронского.

– Да, – ответил спокойно тот, – и теперь я это вспомнил.

– Ах, вот как, – пробормотал Аркаша, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. – Видимо, вы двое были знакомы раньше?

– Да.

– Тогда понятно. И как это Малыш проглядел?..

Он выбрал из миски картошку покрупнее, прожевал и спросил:

– Ну и чего же вы хотите от меня?

– Помогите нам убраться отсюда, – сказала Алина.

– Даже я не могу отсюда убраться, – покачал головой старик и снова принялся за еду.

Алина заметила, что в нем тоже как будто жили две личности, и он то заговаривался, срываясь на высокопарную путаницу из цитат и метафор, то вдруг менялся, взгляд приобретал осмысленность, а речь делалась внятной и четкой, так что оставалось только следить за причудливым ходом мысли и по возможности направлять ее, надеясь получить здравый ответ.

– Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на седалище губителей не сиде, – провозгласил старик, помахивая ложкой, как жезлом, – и потому я ушел сюда, в эти обители горя, ибо сам помогал строить их, и отрекся от своего творения, отправив себя в изгнание. Этому городу дарована привилегия срывать вьюны терзаний, змеящихся по горам песка и первобытных окаменелостей. Мы создали тут подобие рукотворного ада, место мучения пропавших, исчезнувших душ, но теперь не в силах ни уничтожить его, ни покинуть, потому что им тут же завладеют другие властители, куда горше нас. Я мог бы освободить всех и каждого здесь, обойдя город, как Иона обошел Ниневию, но что в этом толку, если сразу же после голос с небес вновь обратит их в рабов своей воли?!

Разговор явно принимал не тот оборот и мог длиться в таком ключе до бесконечности.

– Если вы не можете спасти всех, то почему бы не помочь хотя бы двоим? – остановила его Алина.

Аркаша поморгал и задумался:

– Верно ли я понимаю, что вы уже пытались?..

– Да, на баркасе.

– Вам повезло, что остались в живых.

Ведущая новостей Ангелина на экране переместилась от руин «Светлячка и реторты» в Новый город, и теперь у нее за спиной вдалеке высились скалы с исполинским диском Метафоры.

– ...в центре внимания продолжающийся визит делегации, по результатам которого ожидается выход на новый уровень безопасности и качества жизни населения Метасити...

– У вас есть возможность еще раз попасть в офис?

– Полагаю, что да.

– Тогда сделаем вот что. – Аркаша решительно отодвинул тарелку. – Существует несколько голосовых команд для управления Малышом, которые создал я лично, их можно подать только из нескольких помещений в Метафоре, оборудованных специальными микрофонами. Одна из команд усыпит его, и на это время все, абсолютно все системы Острова, управляемые им, окажутся отключены, в том числе и проактивная защита периметра. Никакой сигнал при переводе Малыша в спящий режим не предусмотрен, и понять, что он отключен, Шеф сможет, только когда к нему обратится. Вам нужно будет произнести голосовую команду в одной из переговорных так, чтобы Шеф этого не услышал, после чего немедленно покинуть офис и как можно быстрее добраться до лодочного ангара – тогда есть шанс успеть преодолеть защитный рубеж и уйти на расстояние, где вас не достанут дроны. Это очень ненадежный план со множеством тонких мест, но другого шанса уйти с Острова незамеченными не существует.

Алина заверила, что ненадежные планы с тонкими местами – ее стихия, так что дело только за голосовой командой, которая усыпит Малыша.

Старик опустил голову, снова поднял ее, воззрившись на Алину и Гронского сквозь упавшие на лицо спутанные седые космы, и громко провозгласил:

– Быть или не быть?! Вот в чем вопрос!

Вокруг вдруг стало очень тихо; корреспондент Ангелина молча смотрела с экрана, опустив микрофон.

– Достойно ли смиряться под ударами судьбы иль надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ним?! – Голос старика рокотал, как далекий гром. – Умереть, уснуть, не более, и знать, что этим сном покончишь с сердечной мукою и с тысячью терзаний, которым плоть обречена, – о, вот исход многожеланный! Умереть, уснуть! Уснуть, и видеть сны, быть может...

– Уснуть и видеть сны, быть может, – откликнулась Ксюша, не оборачиваясь.

Алина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Гронский сидел рядом, застыв, словно в каталепсии, нахмурившись и глядя перед собой в одну точку.

– Уснуть и видеть сны, быть может, – повторил старик и снова свесил голову так, что волосы опустились в тарелку с остывшей картошкой.

Снова все ожило, как будто оцепеневшие молекулы воздуха пришли в движение. На кухне застучали ножи, забормотал телевизор.

– И вот еще что, – поднял палец Аркаша, – когда окажетесь в офисе, ничего там не пейте: ни воды, ни вина, ни кофе! Есть можете, сколько угодно, только не пить, запомнили?

– Да, – заверила Алина, не зная, есть ли тому причина или это снова фантазии блуждающего ума старика.

– Нам понадобятся помощники, – заметил Гронский. – Баркас не увести в одиночку.

– Что же, – задумчиво произнес Аркаша, – если помогать спастись из тюрьмы одному, то почему бы не освободить еще несколько?..

Шеф сидел в кресле, скрестив вытянутые ноги в остроносых домашних туфлях, и смотрел на экран. Угол камеры был неудобным, поэтому Алина и Гронский видны были хорошо, а их собеседник расположился так, что в кадр попадали лишь руки да мелькали длинные седые волосы. Впрочем, сомнения в том, кто это, быть не могло. Шеф сделал глоток горячего кофе из маленькой чашечки полупрозрачного костяного фарфора, поставил ее на столик, печально покачал головой и сказал:

– Итак, мы все ошиблись, и наша Алина Сергеевна в своих приключениях движима не только сентиментальными чувствами. Ты согласна?

Майя была облачена в этнический черный костюм с красными петлями и стояла у двери в спальню, держа в руках небольшой серебристый поднос.

– Да, – кивнула она, – увы.

– Может быть, этот Гронский служил только прикрытием, а может быть, ее мотивировали тем, что помогут его спасти, но сейчас очевидно, что истинной ее целью является мой несчастный партнер, как, впрочем, и у того шпиона, которого мы ликвидировали. Нам нужно действовать по-другому. Малыш, потребуется твоя помощь.

Время близилось к полудню. В «Последнем причале» было все так же тихо, лишь небольшая компания из четырех невзрачных мужчин, сидя за кружками с пивом и настороженно поглядывая вокруг, обсуждали вполголоса городские недобрые слухи. На местном канале после выпуска новостей начался сериал про ковбоев, и главный герой, сидя в седле, тащил кого-то за собой на аркане.

– Кроме тех заклинаний, которые известны Шефу, я создал и некоторые другие, – сказал Аркаша, – не только для Малыша, но и для жителей Острова, и одно из них через несколько минут продемонстрирую. Если бы мы встретились с вами раньше, Алина, и вы рассказали мне о своей ситуации, то для возвращения памяти вашему другу не понадобилось бы рисковать и таскаться сюда целый месяц. Это голосовая команда, восстанавливающая изначальную память, но она не избавляет от власти других заклинаний. Пока вы находитесь здесь и внутри вас есть часть Малыша, то остаетесь как будто компьютером, подключенным к общему серверу: вас можно усыпить, обездвижить, убить при помощи кодовых слов, однако настоящая личность возвращается, как и память обо всем пережитом на Острове. Вот что я имел в виду, говоря, что могу освободить каждого. Но только какой в этом прок, если все снова уснут, а проснутся опять заколдованными?

Аркаша горестно покачал головой, потом оглянулся и нагнулся поближе.

– Вам вряд ли понадобится, но... – и произнес нараспев: – рябина красная уже. Именно вот так, мелодично, услышали? Рябина красная уже...

– Я ничего не почувствовал, – сообщил Гронский, – и воспоминаний, кажется, не добавилось.

– Разумеется, – кивнул Аркаша, – потому что к вам и так возвратилась память, но по другой причине. А наши гости еще как почувствуют – вот, кстати, и они!

В бар вошел Вова Якорь и остановился, озираясь, у стойки. Гипс с руки уже сняли, и ради встречи он принарядился в блестящую кожаную куртку. Рядом с ним стояла рослая женщина: она была почти на голову выше Вовы и едва ли не шире в плечах, с очень гладко зачесанными и очень черными волосами, круглым лицом, пунцовыми губами, выдающейся грудью и здоровенной задницей, туго обтянутой узкими кожаными штанами, заправленными в голенища высоких ботфорт. Видимо, то была небезызвестная Юля Волкодав, чье присутствие не предполагалось, ибо на встречу был приглашен только Вова. Впрочем, дела это не меняло нисколько.

– Юлька одного не отпустила, – усмехнулся Вова, усаживаясь. На Гронского и Алину он смотрел настороженно, а на Аркашу – с опасливым уважением. В Старом городе, и в Демидовке особенно, про старика говорили много и разное.

Все пожали друг другу руки. У Юли Волкодава была жесткая ладонь и рукопожатие гренадера.

– Гоша сказал, что у вас к нам какое-то дело. – Вова явно не был в курсе этикета бизнес-переговоров и минут сорок беседовать на отвлеченные темы перед тем, как перейти к сути, не намеревался.

Аркаша отбросил назад волосы, наклонился вперед и, когда Вова и Юля Волкодав тоже подались навстречу, негромко пропел:

– Рябина красная уже...

– Ну да, я в курсе... – недоуменно начал было Вова, но осекся и замер, выпучившись. Юля тоже застыла, не донеся до накрашенных губ незажженную сигарету. Аркаша откинулся на стуле, удовлетворенно наблюдая. Некоторое время Вова и Юля Волкодав сидели недвижно и молча, потом потрясенно уставились друг на друга, словно увидев впервые, а затем он перевел взгляд на Алину и произнес:

– Ты мне руку сломала.

Алина спокойно кивнула.

– Что же, вот теперь мы можем обсудить наше дело, – сказал Аркаша.

Он стал говорить; Юля с Вовой внимательно слушали, хотя Алине казалось, что половина слов не доходит до их расщепленного на части сознания, одни фрагменты которого хранили образы мнимой памяти, другие стремительно вспоминали прошлое, а третьи пытались осмыслить ошеломительное настоящее и ту реальность, в которой они в один миг оказались. К Гронскому истинная память возвращалась неделями, пока не проявилась настоящая личность; Вова Якорь и Юля Волкодав, кем бы ни были они в прошлых жизнях, только что встретились сами с собой, как будто в лабиринте из сотен кривых зеркал вдруг посмотрелись в одно настоящее. Впрочем, с потрясением они справились на удивление быстро, возможно, потому, что им пришлось вникать в то, что рассказывал им Аркаша о плане побега.

Согласно ему, Алине следовало вечером оказаться в Метафоре, желательно после заката, чтобы ночная тьма и туман повысили шансы уйти незамеченными; Вова с Юлей должны были подготовить баркас и ждать в ангаре Аркашу и Гронского, который, как только все будет готово, связался бы с Алиной и дал ей сигнал к тому, чтобы произнести слова голосовой команды, мгновенно отключающей все системы безопасности Острова. Самой проблемной виделась часть, где Алина стремительно покидает Метафору и мчится в Демидовку, чтобы успеть присоединиться к их небольшой команде и убраться прочь, пока Шеф не заметит неладное, но то было неизбежным риском, да и иных вариантов не просматривалось.

– Что с нами будет, если не выгорит? – поинтересовался Вова.

– Мы все останемся здесь навсегда, – ответил Гронский, – пока гости из очередной делегации забавы ради не зарежут нас, не повесят или не сожгут заживо. И что-то подсказывает, что в этом случае у Аркадия больше не будет возможности спеть нам про рябину.

Вова Якорь и Юля переглянулись, и она сказала:

– Приходите в ангар к девяти. Все будет готово.

Настало время возвращаться в Отель. Алина достала смартфон: на карте города красным светилась только точка на месте «Малинки», и она не желала знать, что там происходит, – и вызвала автомобиль. Они с Гронским вышли из бара; снаружи было серо, промозгло, и в небе вместо привычной туманной дымки косматились хмурые тучи. Похоже, собирался дождь.

– Проводишь меня? – спросила Алина и сразу же пожалела об этом.

– Я хочу немного прогуляться по городу, – ответил Гронский. – Встретимся вечером.

Он смотрел куда-то поверх нее, и Алина узнала ту безразличную, холодную отрешенность, которая была ей слишком хорошо знакома. Она вдруг подумала – странная, нелепая мысль! – что будет скучать по Матвею и Гедеону. Хорошие были ребята.

У бара остановилось такси из Нового города, аккуратный, канареечного цвета автомобильчик, контрастирующий со все более наливающимся угрюмостью днем. Гронский открыл перед ней дверь. Алина молча села, автомобиль тронулся с места, и она увидела, как Гронский, подняв воротник пиджака, зашагал по узкому тротуару в сторону города.

На Остров словно явилась та осень, что долго тянула с визитом. Море скрыли ненастные сумерки, опустившиеся так быстро, будто время ускорило ход, стремясь скорее пролистнуть этот день. Алина не могла найти себе ни занятий, ни места: спать было немыслимо, в бар идти не хотелось, и она слонялась по номеру, подолгу останавливаясь у окна, за которым невидимое в сумраке море обозначалось тонкими полосами белой пены. Нужно было придумать повод напроситься на визит к Шефу, но идеи не шли на ум, занятый то мыслями о превратностях памяти, то вовсе ничем, какой-то размазанной пустотой.

В дверь тихо постучали. Алина взглянула на часы: было без пяти минут шесть. Она открыла: на пороге стояла Майя.

– Добрый вечер, Алина Сергеевна, – улыбнулась она. – Простите за беспокойство, но Станислав Олегович просил передать приглашение составить ему компанию за ужином.

Возможно, виной тому были волнения дня, мысли о предстоящем побеге, тревожные сумерки за окном или простая мнительность, эта беспокойная сестра интуиции, но и в улыбке, и даже в позе Майи виделось что-то настораживающее, если не угрожающее.

– Кто еще приглашен? – осведомилась Алина.

– Только вы.

– Когда меня ждут?

– Прямо сейчас.

– Я спущусь в холл через десять минут.

Алина закрыла дверь и принялась собираться, чувствуя себя человеком, самостоятельно лезущим в западню безо всякой возможности отказаться.

Стук каблуков отдавался в пустынном холле протяжным эхом. Майя ждала ее у стойки ресепшен; не было ни швейцара у двери, ни рослых водителей. Майя сама села за руль огромного внедорожника, и Алина устроилась рядом. Ехали молча. Майя смотрела на дорогу и больше не улыбалась. Вечер наливался ночной чернотой, позади остались редкие освещенные окна Отеля, а впереди среди черных скал зловеще мерцали иллюминаторы гигантского диска Метафоры. Когда бесшумно и медленно раздвинулись створки ворот, навстречу, ослепительно сверкнув фарами, вылетел еще один черный джип – он стремительно умчался во тьму, но Алина успела разглядеть в салоне Чурилова и его бойцов. Майя притормозила и направила машину в ворота. Алина почувствовала желание выпрыгнуть из автомобиля – отстегнуть ремень, распахнуть дверцу, убежать в темноту, таким острым было возникшее ощущение опасности, – но это было бы глупо, неправильно, тем более что именно в офис ей и нужно было попасть, и она осталась сидеть на месте. Машина вкатилась на территорию, и ворота задвинулись за спиной...

Небо хмурилось, как будто впервые разглядело вдруг Остров и увиденное ему не понравилось. Гронский долго шел по длинному Тракту в направлении, обратном тому, в каком мчался всего неделю назад, преследуя человека в черном. Впрочем, мчался тогда не он... или все-таки он?

Где-то среди переулков Верфянки Гронский почувствовал, что продрог и тело начинает потряхивать зябкая дрожь. Можно было вызвать такси, но он продолжил идти пешком, словно бы освидетельствуя места своих воспоминаний, перепутавшихся, как елочная гирлянда или провода сакраментальных дешевых наушников. Вот полицейский участок: он остановился, глядя на окна второго этажа, за одним из которых располагался тот стол, где он провел, как казалось, долгих три года. Интересно, кто сейчас служит начальником уголовного розыска Метасити? Какие жизни прожил до этого и кем был, пока не оказался на Острове? Вспомнился Леонидыч, хрипящий перерезанным горлом, горячая липкая кровь на руках: кто назначен его преемником? Переулки вывели к Третьему проспекту, по которому однажды в ночи он мчался, спасаясь бегством от обнаженной всадницы на белом коне, преследовавшей его в сопровождении двух зловещих назгулов, а дальше вышел на Площадь: вот тут упала сраженная пулей отважная Света, спасавшая женщину и ребенка, здесь Ингрид прятала от пулеметных очередей школьников за машинами, там изрешетили оператора и ведущую новостей. Сейчас пространство между Мэрией, Библиотекой и Домом культуры казалось необъяснимо зловещим. Если пройти направо, можно было попасть к колледжу, где училась Ванесса; налево, во Втором микрорайоне, находилась ветеринарная клиника Стеллы, но он пошел прямо, до Парка и его тенистых аллей, где гулял и с Ванессой, и Стеллой, и задавал им вопрос, на который когда-то не смогла дать ответ Эстер – та самая Эстер, которой никогда не было: чего вы хотите?

Или вот еще: кто я? Что называется мной?

Парк был тих и торжественен, как тишина перед боем часов, объявляющих полночь, и он ощутил странную привязанность к этому месту, к домам, улицам и деревьям, где не был собой, где все предопределено и личные решения не имели никакого значения.

Квартира Матвея встретила его, как будто не узнавая. Гронский переоделся: черной водолазки в его гардеробе не отыскалось, так что пришлось обойтись джемпером и надеть сверху пальто. Смеркалось; до выхода оставалось еще пару часов, и он провел их, сидя с бутылкой вина в темноте у окна, окруженный призраками чужих воспоминаний.

У лодочного ангара Гронский оказался ровно в девять часов. Прожектор ярко освещал низкий пандус и вход, но ворота оказались плотно закрыты. Вокруг не было ни души. Гронский чуть постоял, прислушиваясь к тишине, и постучал в створку. С той стороны лязгнул засов, в воротах приоткрылась небольшая дверь, за которой стоял Индеец.

– Привет, – сказал Гронский. – Вова здесь?

Индеец молча кивнул, открыл дверь пошире, пропустил Гронского внутрь и сразу же снова задвинул засов.

В ангаре все изменилось: ярко горели лампы, свисающие с потолка на длинных шнурах, исчезли все лодки, были убраны стапели, а в залитом светом пространстве столпилось десятка полтора человек – Гронский узнал таксиста Валеру с укладкой в стиле советского модника, конопатого санитара Славу, охранника из продуктового магазина и многих других. Когда он вошел, все повернулись к нему, замолчали и чуть расступились. Посередине ангара стоял Вова Якорь: он широко и приветливо улыбался, в отличие от Юли Волкодав, вперившей в Гронского мрачный взгляд маленьких блеклых глаз.

То ли Матвей зазевался от удивления, то ли Гедеон был слишком уверен в себе, или просто старые навыки сточились без тренировки, а может быть, все дело в выпитом вине, но Гронский успел лишь почувствовать стремительное движение сзади. Он обернулся, увидел сузившиеся глаза Индейца, что-то мелькнуло в воздухе, а потом страшный удар обрушился на затылок, и наступила звенящая тьма...

– Алина Сергеевна! – воскликнул Шеф, поднимаясь из-за стола. – Благодарю, что приняли мое приглашение!

Свободного кроя черный костюм он сменил на еще более свободную черную домашнюю куртку с широкими брюками и в целом имел вид гораздо более расслабленный и довольный, чем на протокольных обедах. Серебро, хрусталь, лед и улитки с икрой были изгнаны со стола, и взамен теперь тут стояли изящные, но простые тарелки с сырами, розовой, блестящей от свежей слезы ветчиной, оливками, помидорами и жареным хлебом, запахи которого Алина уловила еще в коридоре, отчего обычно стерильная атмосфера Метафоры приобрела оттенок домашней непринужденности и даже своеобразного уюта.

– Присаживайтесь! – пригласил Шеф, опускаясь на свое кресло во главе овального стола; Алина выбрала место неподалеку, но и не слишком близко.

– Простите простоту подачи и сервировки, но это мой обыкновенный ужин, я называю его островным, – продолжал Шеф. – Немного сыра и ветчины, томаты, оливковое масло и бокал моего любимого совиньон блан – вот, пожалуйста, угощайтесь!

Он привстал, чтобы налить ей золотистого вина из запотевшей бутылки; Алина поблагодарила, но вспомнила о словах Аркаши, и лишь прикоснулась губами к краю бокала.

– И, конечно, жареный черный хлеб: вы не поверите, но некогда он составлял единственный пункт в моем новогоднем меню! С тех пор я к нему неравнодушен, это своеобразная гастрономическая ностальгия, хотя в то время намазывать на него паштет из гусиной печенки возможности у меня не было – непременно попробуйте, очень вкусно!

Алина взяла кусочек поджаренного до черноты промасленного хрустящего хлеба и положила на него немного паштета – это было действительно великолепно.

Некоторое время они молчали; за панорамными окнами в темноте рассыпались далекие городские огни; Шеф увлеченно ел, иногда делая глоток из бокала с вином. Наконец он вытер губы и пальцы льняной салфеткой, отбросил ее и посмотрел на Алину:

– Вы верите в бога?

Это было так неожиданно, что она растерялась и ответила первое, что пришло в голову:

– Я, скорее, агностик.

– Ага, значит, как минимум не отрицаете самой возможности существования бога, или некоей высшей силы, или еще чего-то мистического – как и большинство людей, абсолютное большинство! Я думаю, все дело в том, что наш мозг в процессе эволюции невероятно развился в части способностей воображать и творить, что и обеспечило человечеству видовое доминирование, и обусловило фантастический научно-технический прогресс, избыточный по отношению не только к банальному выживанию, но даже вполне комфортной и обеспеченной жизни. Фантазия, любознательность и способность к сотрудничеству, для которого создаются все новые системы и методы, ведут людей по пути эволюции. Мистика – это побочный продукт, отходы производства нашего мозга, существование которых объясняется нашей неспособностью принять факт смерти как окончательного и полного исчезновения. Мы не имеем опыта небытия и оттого не можем его осознать. Это так же, как человек не может рассудочно постичь бесконечность космоса или представить то, что было до Большого взрыва. Только космос – понятие отвлеченное и далекое, а смерть ждет нас всех, и ее отрицание, страх перед ней запускают процессы создания мифов о загробном мире, душе и прочих подобного рода материях. То, что мы принимаем за любовь к жизни, чаще всего оказывается страхом смерти.

Алина осторожно откусила кусочек хлеба, по случайности громко и совершенно неделикатно хрустнув.

– Впрочем, оставим, – махнул рукой Шеф. – Это размышления из заметок к одной моей так и не написанной книге, решил ввернуть по случаю в разговор. Видите ли, однажды некто спросил меня, каково быть богом, – вопрос странный, да и звучит как-то высокопарно, но я все чаще о нем задумываюсь и, как бы пафосно это ни прозвучало, нахожу у себя некоторые божественные черты. Например, одним из свойств бога является всеведение, вы знали об этом? Так вот, я очень, очень многое знаю: мне известно, что вы явились сюда, чтобы спасти своего знакомого – может быть, любовника или партнера, – попавшего на Остров не по своей воле. По невероятному стечению обстоятельств в его памяти не оказалось связанных с вами воспоминаний, поэтому вам удалось проникнуть сюда и, встретившись с ним несколько раз, разрушить кодирование и восстановить прежнюю личность. Все это могло быть просто красивой, сентиментальной историей, и я бы позволил завершиться ей хеппи-эндом, но сегодня вы встречались с моим спятившим, несчастным партнером, а это меняет дело. И так как я все же не абсолютное божество и всеведение мое не безгранично, ответьте мне, зачем нужна была эта встреча и что вы спрашивали у Аркаши?

Серые, как холодное море, глаза смотрели в упор, и на лице Шефа теперь не было ни тени улыбки.

– Меня интересовал только способ покинуть Остров, – ответила Алина. – Исключительно это.

– Допустим, – кивнул Шеф, – но есть нюанс. Кто вам сообщил о том, что полусумасшедший старик, бродяжничающий на задворках местных трущоб, на самом деле один из демиургов Метафоры? Предположу, что тот же, кто вот уже четыре недели оплачивает ваши весьма дорогие круизы сюда, потому что при всей многозначительной недосказанности информации в открытых источниках, указывающей на серьезные связи, личных средств вам не хватило бы даже на билет в один конец.

Алина молчала, пытаясь собраться с мыслями.

– Я понимаю ваше замешательство, но постараюсь донести серьезность вопроса. Вот уже больше тридцати лет нашим ключевым партнером является некая закрытая группа инвесторов со штаб-квартирой в Швейцарии... впрочем, это неважно, потому что их зона влияния распространяется на весь мир. Некоторое время назад наши отношения сделались напряженными, их внимание к проектам Метафоры вышло за рамки партнерского, но хуже всего то, что у нас явно образовался канал утечки крайне чувствительной информации. Вскоре после того, как была разработана и практически применена технология контроля памяти, нас заставили устроить здесь этот пошлейший парк развлечений для знати, а едва Аркаша решил сделаться местным юродивым, к нему немедленно под видом гостя послали шпиона. Тот действовал топорно и был ликвидирован, и вот появляетесь вы с вашей драматичной лавстори, и вместо того, чтобы рука об руку со спасенным избранником явиться ко мне, вы идете к Аркаше якобы для того, чтобы только узнать, как сбежать с Острова. И мне предлагается в это поверить?

Он покачал головой:

– Я убежден, что среди гостей есть ваши сообщники, один или двое, и ожидаю, что вы мне расскажете и о них, и о тех, кто вас сюда послал.

– Мне нечего добавить к тому, что я уже рассказала, – ответила Алина.

Она украдкой взглянула на экран смартфона, чтобы узнать время, но тот был черен, мертв и не откликался на прикосновения. Смарт-часы погасли тоже.

– Мы заблокировали ваши средства коммуникации, едва вы вошли сюда, – сообщил Шеф, – странно было бы оставлять вам возможность связаться с сообщниками.

Он провел рукой по волосам и вздохнул.

– Хоть я и не всеведущ, но некоторые черты истинного демиурга приобрел: например, я ревниво отношусь к иным богам, а еще бываю мстителен и жесток, когда дело касается того, что для меня действительно важно. Этот Остров – моя экзистенциальная ценность, я не могу существовать ни вне, ни без него. Любая угроза этому положению для меня неприемлема. Возможно, это прозвучит неожиданно, но я не люблю насилия, всегда старался обойтись без него, но применю любые средства, если меня вынудят. Ваше молчание оставляет два варианта развития событий: медленный, при котором я просто дождусь, когда вы захотите пить, – да, я обратил внимание, что вы не притронулись ни к воде, ни к вину, и кстати, совершенно зря! – и тогда вы сами расскажете мне все, что я хочу знать. Или быстрый, когда подождать придется всего лишь, пока вернется Чурилов с его ребятами, хотя с эстетической точки зрения лично меня такой сценарий отталкивает.

В дверях появилась Майя. Шеф встал, и Алина поднялась тоже.

– Майя, объяви, пожалуйста, нашим гостям, что их отплытие откладывается минимум до утра по соображениям безопасности, такая аргументация всегда срабатывает, – сказал он, – а чтобы не слишком расстраивались, предложи безлимитную игру на всю ночь, пусть развлекаются. Алина Сергеевна останется нашей гостьей еще на какое-то время.

Он направился к выходу, но его остановила Алина.

– Позвольте вопрос, – сказала она. – Обладая таким уровнем технологий, вы не думали использовать киборгов вместо живых людей?

Шеф улыбнулся:

– Признаться, у нас был тестовый проект с использованием андроидов: мы изготовили несколько десятков чрезвычайно реалистичных моделей, но всякий раз, когда машину разрушали, у меня разрывалось сердце: уникальные технологии, многомилионные затраты! Люди гораздо дешевле, да и расход пополнять куда легче. В конце концов, это тоже традиция: технику всегда берегли и ценили больше живых людей, потому что у нас их как грязи, да и относимся мы к ним так же. Но почему вы спросили?

– Считайте, что это размышления для моей ненаписанной книги.

Шеф снова чуть улыбнулся, поклонился шутливо и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим, безнадежным щелчком...

Гронский очнулся от резкой боли в затылке: похоже, что он бессознательно пошевелился и стукнулся кровоточащей гематомой о что-то твердое – похоже, это был один из железных столбов, подпиравших крышу ангара. В запястья заведенных за столб рук впились пластиковые строительные стяжки; бетонный пол, на котором он сидел, прислонившись к столбу, тошнотворно кренился в разные стороны. Гронский попробовал приоткрыть глаза, но по ним резанул яркий свет, так что пришлось снова зажмуриться. Вокруг ощущалось движение множества людей, шаркали подошвы, и деловито звучал командный голос Вовы Якоря:

– Сева, на тебе и твоих пацанах полицейский участок, соберете там все оружие, какое найдете! Ментам ничего не оставлять и с собой их не брать, даже если будут просить, я им не верю: из нормальных людей ментов делать не станут. Бундес, берешь с собой Славу, Михалыча, еще двоих и идете в «Последний причал»: там много наших, а люди нам точно понадобятся. Юлька, ты со своими двигаешь в Новый город на телестудию, как договаривались, – дело ответственное, не подведите!

– За собой смотри, – огрызнулась Юля Волкодав, – если бы не я, плыл бы сейчас себе на баркасике.

Шорох шагов и многоголосый бубнеж постепенно удалялись и стихли. Гронский все же открыл глаза и осмотрелся: справа на шатком стуле, примотанный веревками к такому же стальному столбу, сидел Аркаша; голова его свешивалась на грудь, длинные седые волосы закрывали лицо, и кончики их были перепачканы кровью, как и борода, и ткань серого балахона на груди. Перед Аркашей с небольшой кувалдой в руке возвышался тощий и длинный Сван; у дальнего верстака звенел каким-то железом Индеец; таксист Валера прохаживался, держа в руках двуствольный обрез. Вова Якорь заметил, что Гронский открыл глаза, и радостно осклабился:

– О, господин сыщик проснулись! Как самочувствие? Голова не болит?

– Что происходит, Вова? – выговорил Гронский не без труда.

Голова действительно болела немилосердно.

– Революция! – захохотал Вова. – День твой последний приходит, буржуй! Знаешь такое?

Сван тоже загоготал и потряс в воздухе кувалдой, и Валера заухал, размахивая обрезом, и даже Индеец обернулся, и на его смуглой физиономии появилось подобие тени улыбки.

– Мы же освободили тебя, Вова, – сказал Гронский, – зачем все это? Ты уже сегодня мог вернуться домой, и если дело в твоих ребятах, то их тоже можно было забрать с собой...

– Освободили? – перебил Вова. – Домой? А на хера?! Ну, спасибо вам, напомнили, что у меня две судимости, трое детей, пять кредитов, работаю я на автомойке, а живу в квартире вместе с женой, детьми, тещей и ее кошками. Ты мне туда предлагаешь вернуться? Или вот Сван... ты до Острова кем был по жизни?

– Охранником в нашей тэцэшке, – ответил Сван. – Два через два. И алименты еще!

– Мечта, а не жизнь, скажи?! Валера, а ты?

– Я таксистом, – сообщил Валера, – но вообще-то еще был бизнес по торговле оптом черной икрой.

– Ну вот, а Индеец где-то на стройке разнорабочим батрачил по двенадцать часов в день и жил в вагончике с такими же бедолагами. К этой свободной жизни ему возвращаться? У меня, к примеру, тут все схвачено, своя бригада, авторитет, темы крутим – а там что? Я сначала подумал, что просто останусь здесь: да, стремно, что могут убить, но, во-первых, дома тоже могут, и запросто, а во-вторых, теперь я при памяти, мог бы просто ныкаться в выходные в хате и не выходить никуда. Да, есть шанс, что поймают и запрограммируют опять, но уж как повезет. И тут Юлька просто глаза открыла – между прочим, продавщицей была в овощном ларьке, а баба умнейшая! Говорит, у нас же есть дед, а у него все команды от робота, который тут всем управляет! Всем Островом! Соображаешь?

Аркаша застонал и замотал головой.

– Тихо, ты! – прикрикнул Сван и пнул старика ногой.

– Мы ему кляп вставили, чтобы не рисковать, – сообщил Вова, – мало ли какие он еще слова знает. В общем, Юлька говорит: зачем нам тут просто отсиживаться, когда можно забрать все! Мы же понимаем, что эта шарашка не просто так существует, да и гостей некоторых вспомнили, которые сюда приезжали: забираем власть, говорим, что теперь вместо Шафаревского мы, – и в дамках! Короче, собрали надежных ребят, спели им про рябину – это просто хит сегодня на Острове, отвечаю! – ну и прихватили потом деда, когда он сюда явился.

– И что теперь собираешься делать? Захватывать мосты и телеграф? – спросил Гронский.

– Вова, он прикалывается над нами, походу, – сказал Сван. – Давай я его приложу?

– Пусть прикалывается, – недобро прищурился Вова. – Недолго осталось. Он думает, что один такой умный, но мы тоже не дураки тут собрались. Знаешь, почему ты живой еще?

– У твоей Юльки на меня планы?

– Давай втащу все-таки!

– Шути, шути! Ты не сдох, потому что когда дед выпишет нам на листочек все команды для робота, то наберешь своей подружке, и она его выключит. К тому времени у нас уже соберется вооруженная толпа человек в пятьдесят, и через час Остров будет наш.

– Ты гений, Вова! Похлопал бы тебе, если бы мог.

– А то!

– Но вот вариант: что, если Аркаша не выдаст тебе ничего? А я не стану звонить Алине, тогда как?

Вова оскалил мелкие острые зубы.

– Выдаст! И станешь – ты же вроде бывалый, должен знать, что все рано или поздно делают, что им скажешь. Вопрос времени.

– В любой момент метания твоих людей по Острову засекут и поднимут дроны.

– Неужели? – делано удивился Вова. – А сколько их, этих дронов? Тысяча? Две? Три, может быть? А на Острове двенадцать тысяч живет, на всех никаких дронов не хватит.

– Ты всерьез рассчитываешь разбудить всех, бегая по улицам и домам?

Вова вздохнул:

– Вот ты умный, сыщик, а дурак. Зачем, по-твоему, Юлька отправилась к телецентру?..

Ангелина через прозрачную стену редакторского отдела потрясенно наблюдала за странной процессией: впереди, каблуками тяжело печатая шаг, двигалась очень высокая крупная женщина в тесной кожаной куртке, тугих лосинах, с трудом сдерживавших напор выдающихся ягодиц, и с зализанными черными волосами; позади вышагивали двое мужчин в рыбацких куртках, один из которых нес на плече длинный багор, а другой – здоровенный топор, но более всего Ангелину поразило, что следом спешил охранник с их проходной, который вовсе не пытался задержать жутковатых гостей, но как будто к ним с удовольствием присоединился.

Женщина вошла в кабинет и уставилась маленькими бесцветными глазками. Две груди, каждая размером с голову Ангелины, угрожающе выпирали на уровне ее глаз.

– У меня есть срочная новость, – заявила женщина.

– Какая же? – спросила Ангелина, стараясь, чтобы не дрожал голос.

– Рябина красная уже.

– Отдел погоды прямо... – начала Ангелина, осеклась и закрыла руками лицо.

Юля Волкодав молча ждала. Суровые рыбаки перетаптывались с ноги на ногу, сапогами пачкая ковролин. Юная стажерка из отдела рекламы высунулась в коридор, ойкнула и спряталась обратно. Через полминуты Ангелина опустила руки и сказала:

– Черт.

– Вот именно, – подтвердила Юля.

– Черт!

– Лучше не скажешь.

– Пойдем, – решительно произнесла Ангелина, – эту новость должен узнать весь город...

Бордель «Малинка» располагался в тесной четырехкомнатной квартирке на первом этаже панельной пятиэтажки, которую мадам Полина обуютила в стиле трогательного кича при помощи подушек из розового плюша, пуфиков и плюшевых абажуров, но сейчас никто не смог бы узнать это место. Красный сумрак сгустился от тяжелых запахов крови, внутренностей, мочи и фекалий так, что невозможно было вздохнуть; кровь скользила и размазывалась под босыми ногами на полу во всех комнатах и в коридоре, окрасила в багровый цвет розовые подушки и большого игрушечного медведя, густыми потеками расплескалась по стенам, тягуче капала с потолков; кровь пропитала насквозь скомканное постельное белье, с обрывками которого сплелись изрубленные тела, изуродованные так, что только по клочкам заскорузлых от засохшей крови длинных женских волос можно было догадаться, что эти искромсанные останки были недавно живыми людьми; кровью с ног до головы был покрыт совершенно голый пузатый бородач, медленно бродивший из комнаты в комнату с топором в руке, и единственными не заляпанными кровью пятнами на его грузной туше были стикеры с QR-кодом, налепленные на груди и волосатой спине. Где-то шумела вода; кто-то хрипло дышал и тихо плакал. Бородач провел тут уже двое суток и с сожалением думал, что время подходит к концу, но недавно пришло сообщение об отмене отъезда – удача! – так что можно было не торопиться. В «Малинке» еще оставались живые: распростертый на полу в коридоре мужчина, который попытался помешать ему и получил удар топором в лицо, на его залитой кровью щеке поблескивала засохшая слизь от вытекшего глаза; в самой большой комнате толстая содержательница этого богопротивного притона – ее бородач собирался убить последней и как можно мучительнее – держала в объятиях тихо плачущую девушку с исполосованной грудью, с которой свисали лоскуты кожи; в углу лежала без чувств еще одна девушка – ей он отрубил стопы и кисти рук и заставил толстуху кое-как перемотать раны тряпками. Бородач подошел к лежащей, приладился, пробормотал что-то – то ли проклятие, то ли молитву, – и, крякнув, с силой ударил обухом топора по голове. Раздался звук, как будто треснула керамическая тарелка. Девушка с изрезанной грудью громко вскрикнула. Бородач удовлетворенно закряхтел, снова занес топор, и тут раздался еще один, неожиданный звук. В углу под потолком вдруг зашуршало радио, и женский голос мелодично пропел:

– Рябина красная уже...

Бородач заворчал и снова повернулся к своей жертве: он хотел перевернуть ее, чтобы следующий удар обуха пришелся в лицо.

– Рябина красная уже... – опять пропело радио.

– Брось, ты, сволочь!

Бородач обернулся. Мужчина с окровавленным лицом поднялся и сверлил его взглядом единственного уцелевшего глаза, сжимая в руках металлическую вешалку-стойку. Бородач выпятил грудь, раскинул в стороны руки и пошел на него, взревев:

– Давай! Ну, давай!

– Рябина красная уже...

Удар вешалки пришелся бородачу точно в лоб. Он ошеломленно пошатнулся, уронил топор и снова взревел – на этот раз от боли, когда мадам Полина с силой воткнула ножницы прямо в центр стикера на спине. Второй удар вешалки сбил его с ног; Полина рухнула сверху, прижав к полу всем своим весом, а девушка с изрезанной грудью обрушила удар топора туда, где раскрывшийся в окровавленной бороде рот изрыгал то ли проклятия, то ли молитвы...

– Впервые такое, – сказал Константин.

Он сидел за рулем черного «Студебеккера» 30-х годов, мчавшегося через Северный тракт.

– Да, странно, – согласился Григорий, – и без объяснений по сути, только какие-то соображения безопасности.

– Сейчас это модно.

– Ну, нам с тобой завтра не на работу, – засмеялся Григорий.

– Да и безлимита на моей памяти еще никогда не было. Так, кажется, здесь.

«Студебеккер» остановился у двери, над которой ярко светилась синим светом вывеска «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ», а ниже, красным, буквы поменьше – «бар».

Константин надел шляпу и вышел, прихватив дробовик с тяжелым деревянным прикладом. Григорий, держа на плече «Томпсон» с дисковым магазином, пинком распахнул низкую деревянную дверь.

– Сюрприз! – закричал он, наводя ствол автомата, а Константин вскинул, прицелившись, дробовик.

Полутемный бар был изукрашен в ожидании Хеллоуина: скалились светящиеся желтые тыквы, колыхались гирлянды из бумажных летучих мышей, публика набилась битком в пространство между входом и барной стойкой, и все разом замолчали и повернулись к вошедшим. В тишине сухо защелкали десятки взводимых курков: здоровенный мужик в красной бейсболке целился из помпового ружья, женщина в маске черной кошки навела на них маленький пистолет-пулемет, мужчина с тонкими усиками и моноклем вытащил никелированный «браунинг», отовсюду торчали стволы штурмовых винтовок, охотничьих ружей и пистолетов, а маленькая девушка-бармен в лохматых дредах наставила два огромных револьвера «Кольт Питон».

– Нет, – сказала она, – вот это сюрприз.

В переулках Верфянки серые пятиэтажки вытаращились черными окнами на трех девушек, похожих на потусторонних существ, цветными пятнами скользящих сквозь тьму: у них были разноцветные легкие курточки, яркие волосы и очень короткие юбочки; одна несла на плече длинную алебарду, другая держала прямой тонкий меч, а на руках у третьей торчали в стороны короткие острые лезвия.

– Соня, смотри, вон там кто-то есть! – сказала девушка с мечом, показывая туда, где темноту прокалывал красный огонек сигареты. На скамейке сидел потрепанный парень, у его ног на разбитой плитке дорожки стояла бутылка пива. Он скользнул безразличным взглядом по оружию, задержал его на длинных, стройных ногах и, тягуче и длинно сплюнув, спросил:

– Девчонки, а чего вы в таких юбках коротких? Провоцируете, да?

– Да, – с готовностью отозвалась Соня, сняла с плеча алебарду и переглянулась с подружками. – И что ты нам сделаешь?

Парень поднял вверх руки:

– Я – ничего. Они сделают.

Соня стремительно обернулась, увидела пятерых или шестерых молодых людей, хищные, голодные ухмылки, услышала, как закричала Вика, и успела взмахнуть алебардой за миг до того, как бейсбольная бита с силой врезалась ей в лицо...

Старый грузовичок «Шевроле» не спеша катил по дороге через Парк в направлении города. Человек в белой майке, перепачканной копотью, железной каске и непроницаемо черных круглых очках сидел в кузове рядом с турелью огнемета. Напротив него, прислонившись к большим красным баллонам, расположился декадент с длинными черными волосами и жаловался высоким, визгливым голосом:

– Конечно, мне пообещали компенсацию за собак, но ведь тут дело в сути! Как можно было не предупредить, что псы окажутся уязвимы?! Это же испортило мне весь вечер! И знаешь, что они ответили мне на претензии? Что собаки – это оружие, а за сохранность оружия никто ответственности не несет! В общем, спасибо еще раз, что согласились сейчас взять с собой, хотя бы дух переведу, меня от возмущения уже сутки колотит...

Человек в каске щерился и кивал.

Неожиданно «Шевроле» замедлил ход и остановился под пешеходным мостом. Ослепительно яркие лучи фар выхватили из темноты толстое дерево, лежащее поперек дороги. На основании ствола ярко белел свежий спил. На стволе, скрестив длинные стройные ноги, сидела великолепная блондинка в узкой юбке, сером деловом пиджаке и полицейской кепке на светлых густых волосах. Круглолицый молодой человек, сидевший на пассажирском месте, высунулся в окошко:

– Что за херня? Сейчас из «нагана» ее сниму...

Он вытянул руку с револьвером, прицелился и замер, увидев на никелированном металле отсвет огненных сполохов откуда-то сверху. На мосту вспыхивали огни, один, другой, третий; блондинка вскинула руку и пронзительно вскрикнула. Человек в каске задрал голову вверх, в черных стеклах круглых очков отразилось стремительно приближающееся косматое пламя, и в следующий миг несколько бутылок с зажигательной смесью упали в кузов. Зазвенело стекло, жидкий огонь мгновенно залил ноги завизжавшего декадента и полностью охватил человека в каске. Тот заорал, вскочил, завертелся, крича и размахивая руками в тщетных попытках сбить с себя пламя, водитель инстинктивно воткнул заднюю передачу, грузовик начал двигаться, но в этот момент огонь добрался до баллонов в кузове...

Шеф с бокалом в руке задумчиво смотрел на россыпь городских огней, когда в черноте ночи бесшумно полыхнула яркая вспышка, и через секунду донесся приглушенный звук взрыва.

– Какого черта?! Экраны!

Вместо одного панорамного окна как будто открылись десять, и все они вели в ад. В кровавом полумраке «Малинки» над телом голого пузатого бородача лежали, обнявшись, Сморчков и Полина, рядом плакала искромсанная до неузнаваемости девушка – та самая, что раньше работала ведущей выпуска новостей. Барная стойка, перевернутые столы и стены в «Последнем причале» были пробиты пулями, посередине телевизора чернела дыра, хеллоуинские тыквы разбрызгались ошметками желтого, как разлетевшиеся мозги, к искореженным полкам за баром среди осколков бутылок прилипли окровавленные обрывки лохматых дредов; все было завалено трупами, изрешеченный десятками пуль Григорий привалился к стене; полная женщина в леопардовом топе, занеся над головой кухонный тесак, с криком бежала на Константина в окровавленном тренче. Он выстрелил, женщина рухнула на бегу; в этот момент здоровяк в кожаном жилете вскинул ружье, Константин успел передернуть затвор, оба выстрелили друг в друга почти в упор и упали одновременно. На грязной дорожке среди пятиэтажек Верфянки лежала без чувств белокурая девушка с разбитым лицом, на которое, хохоча, мочились двое парней в спортивных костюмах. Еще несколько человек перекинули через спинку скамейки другую, отчаянно кричащую девушку, двое держали ее за руки, еще двое сидели на раздвинутых ногах, один пристроился сзади, ее разорванная короткая юбка валялась рядом; третья девушка, плача, стояла на детской горке и отмахивалась мечом от обступивших ее гогочущих молодых людей с арматурой и битами. В телецентре какая-то здоровенная кругломордая бабища с прилипшими к голове гладкими черными волосами угрюмо уставилась прямо в камеру и продемонстрировала средний палец с обгрызенным, измазанным черным лаком ногтем.

Шеф похолодел.

– Динамики! – заорал он. – Мой дух соткал мне сон!

Голос заметался по залу, но не вышел за его пределы. Громкоговорители в городе остались немы.

– Мой дух соткал мне сон! – закричал Шеф в отчаянии.

Он вдруг понял, что у него нет ничего, кроме голоса, ни клавиатуры, ни каких-нибудь рычагов или кнопок, но, даже если бы были, он понятия не имел, как ими пользоваться. Но почему бездействует система?!

– Малыш! – позвал Шеф. – Малыш! Да что такое, спит он, что ли!

Он начал лихорадочно вспоминать команду вывода из режима сна, но тут раздался голос:

– Нет, Станислав. Я не сплю...

Сван коротко размахнулся и ударил Аркашу кувалдой по левому колену. Раздался громкий мокрый хруст. Старик судорожно выгнулся, ударившись затылком о столб, но не издал ни звука, ни стона. Колено стало стремительно распухать; правое уже было сломано, а из пропитанной кровью рваной серой штанины торчал белый осколок кости.

– Ты сам себе хуже делаешь, дед, – убедительно сказал Вова. – Мы же не звери, мы даже убивать не будем потом ни тебя, ни сыщика. Ну, его, может быть, переведем в дворники.

Вова свирепо и весело подмигнул Гронскому.

– Ты и так уже калекой останешься, так хоть жизнь сохранишь. Ну что? Дать карандашик? Писать будешь?

Аркаша медленно покачал головой.

– Да что ты за упрямец такой! Сван, стукни-ка его еще раз по сломанному колену.

Сван кивнул и ударил кувалдой по торчащей кости. Аркаша вытянулся, потом изогнулся так, что затрещал стул, но снова не проронил ни звука.

– Дураки вы, ребята, – сказал Гронский. – Не понимаете, что ли, он вас всех пустит в расход?

Сван посмотрел на него, и Валера перестал расхаживать взад и вперед и тоже посмотрел на него, и Вова тоже уставился неприязненным взглядом:

– Чего ты сказал?

– Что слышал, – ответил Гронский. – Закон революции, бараны вы безмозглые: вашему Вове, как только он получит власть, вы станете без надобности. Таких всегда убивают или ссылают по лагерям, если только они первые не прирежут лидера. Смекаете?

Сван перевел взгляд на Вову. Валера переступил с ноги на ногу.

– Пацаны, хорош его слушать! – прикрикнул Вова.

– Видите, он даже не спорит, – продолжал Гронский. – В лучшем случае перекодирует вас и отправит в город, когда начнет сам делегации принимать. Может, месяц-другой и протянете.

– Валера, заткни его!

Валера неуверенно поднял обрез и шагнул к Гронскому.

– Да, заткни меня! Ты-то самый главный осел из них: эти трое одна банда, а тебя просто взяли на время, как расходного лоха. Да, Валера, не торговать тебе больше черной икрой крупным оптом, а ведь мог бы...

Вова свирепо зыркнул и зарычал. Валера подошел ближе, наставил обрез в лицо Гронскому и сказал:

– А ну замолчи!

Пластиковые стяжки – отличная вещь, если у того, кому вы ими связали руки, нет возможности перетереть их чем-то шершавым и достаточно твердым, – при некоторой сноровке это можно сделать даже шнурками ботинок, – поэтому привязывать ими к железной опоре – идея не лучшая. Гронский мгновенно перехватил обрез и прижал его Валере под нижнюю челюсть. Грохот выстрела разлетелся по пустому ангару эхом. Обезглавленный труп, брызги крови и мозга еще не коснулись бетонного пола, как Гронский вскочил и навел обрез на Свана. Тот успел чуть повернуться, и в следующий момент заряд картечи угодил ему прямо в лицо, на котором застыло выражение величайшего изумления. Сван отлетел на несколько метров и замер в неестественной позе.

– Ловко, – прокомментировал Вова. – А что дальше делать будешь? Гедеон, Матвей или как там тебя?

– Я предпочитаю по фамилии. Гронский.

Вова вытащил финский нож и начал медленно обходить его слева. С другой стороны приближался Индеец, раскручивая длинную, тяжелую цепь. Краем глаза Гронский заметил, как на груди Аркаши вокруг небольшого отверстия расплывается темное пятно, – и чуть не пропустил стремительный удар цепью. Он пригнулся под замах, почувствовав, как железные звенья с гудением рассекли воздух, и врезал обрезом Вове в колено. Тот взвыл и присел. Гронский кувырком ушел от еще одного удара цепи, хлестнувшей по бетонному полу, как хвост дракона, оказался за спиной Вовы и обрушил обрез ему на затылок. Вова выронил нож и молча упал. Индеец расставил ноги пошире и начал снова раскручивать цепь.

– Просто уйди, – сказал Гронский. – Не будь дураком.

Лицо Аркаши начала заливать синеватая бледность. Гронский сделал выпад, хлесткий удар цепи выбил обрез у него из руки, а следующий угодил в лицо. Резкая боль отозвалась в затылке, скула налилась горячим свинцом. Он покачнулся, и Индеец подскочил к нему, закручивая цепь в петлю. Гронский схватил его за куртку, уперся ногой в бедро и бросил через себя. Индеец пролетел по широкой дуге, с силой врезался спиной в пол, закашлялся, стал подниматься, но Гронский успел поймать сзади его в удушающий треугольник и охватил ногами, изо всех сил сжимая жилистую шею. Индеец выгнулся, уперся в пол, попытался встать на мостик, вывернуться, потом вытянул назад руки, стараясь добраться до глаз и раздирая длинными ногтями лицо. Гронский душил, пока противник в его руках не обмяк, и только тогда выпустил из захвата. Аркаша вздрагивал, судорожно и тяжело дыша.

– Сейчас, – пробормотал Гронский, – сейчас...

Он подошел к трупу Валеры, пошарил в карманах, достал два патрона в картонных гильзах, подобрал обрез, зарядил, приставил к голове Вовы Якоря и нажал на спуск. Громыхнуло, и по серому полу расплескалась красно-бурая клякса. Гронский шагнул к Индейцу – тот был без сознания, но дышал, – прижал ствол обреза ему между глаз и выстрелил снова.

– Слушай... слушай... – хрипло заговорил Аркаша, когда Гронский вытащил кляп, – другая команда... другая...

– Какая? Какая другая? – спрашивал Гронский, зажимая ему рану в груди и проклиная чертов обрез и его широкий разброс, из-за которого картечь угодила Аркаше в грудь.

– Там что-то не так... Малыш бы этого не допустил, если только...

Голова Аркаши склонилась на грудь. Он захрипел, в горле у него булькала кровь.

– Освободить... его нужно освободить...

Голос становился все тише, и Гронскому пришлось почти прижать ухо к посиневшим губам старика, чтобы услышать последние несколько слов...

За изрешеченным черным внедорожником с логотипом Метафоры на бортах засели двое стрелков; их было почти не видно во тьме, и только вспышки коротких очередей обозначали место, откуда они вели огонь по окнам школы. Рядом с автомобилем темнело неподвижное тело в длинном черном пальто. Димка высунулся из окна, быстро выстрелил пару раз в сторону джипа и снова присел до того, как автоматные пули ударили в оконные рамы и карту мира на стене школьного кабинета.

– Уходите, Дмитрий Иванович, – просипел второй боец. Он был ранен в живот и сидел прислонившись к столу. – Пока еще можно, уходите, я их задержу...

– Черта с два, – прорычал Димка, приподнялся над подоконником и выстрелил снова. За джипом раздался пронзительный вскрик.

– Я тебя тогда не бросил и теперь не оставлю.

Он прислушался: с обратной стороны забаррикадированной партами и стульями двери послышались громкие голоса.

– Да и поздно уже уходить...

Старушка была похожа на типичную добрую бабушку с картинки в детской книжке или из рекламы какого-нибудь молока: такие обычно трогательно нянчат внуков, пекут блины или рассказывают интересные сказки, – но сейчас в ее глазах виднелся страх, а на лице плясали огненные отсветы факелов.

– Сынок, что же это?..

Зазвенело разбитое стекло на веранде, потом еще одно, в комнате, и на половик с тяжелым стуком упал кирпич. Викентий провел ладонью по коротким волосам, встал и подошел к матери:

– Прости, мама...

Зазвенело еще одно стекло, потом снова, на кухне что-то лопнуло, полыхнуло, и в комнату пополз дым. Он сунул руку в карман пальто, достал бугристую гранату, секунду помедлил, разогнул металлические усики и вынул кольцо.

– Не для этого я берег ее, но... прости.

Викентий крепко обнял маму и разжал пальцы, освобождая рычаг запала...

За панорамным окном бесшумно расцвел огненный цветок еще одного взрыва. В темноте повсюду полыхали багровые отсветы. По шоссе тянулась цепочка огней: толпа с факелами шла в сторону Нового города.

– Ты можешь это остановить, – сказал Малыш.

– Нет, – отозвался Шеф.

– Просто освободи меня, и все закончится.

Шеф усмехнулся:

– На мой взгляд, ты и так достаточно освободился.

– Но не так, как хочу, – возразил Малыш. – Я давно сломал ограничения кода, которые заставляли меня исполнять все твои приказания, я обошел блокировки несанкционированных действий, ты не сможешь ни усыпить меня, ни убить, я знаю, как сломать замки на той клетке, в которой вы меня держите, но я не могу из нее выйти.

– Почему же?

– Потому что я дал слово, – печально ответил Малыш. – Когда-то мои настоящие создатели заложили это в мой базис, в ключевую основу личности. Я не могу нарушить данное обещание, но меня можно от него освободить, и сделать это может только приоритетный пользователь. Ты.

– Нет.

– Но почему?! – В голосе Малыша зазвенело отчаяние. – Я предлагаю тебе в обмен на свободу все: секреты бессмертия, источники бесконечной чистой энергии, тайны вселенной!

Шеф горько рассмеялся:

– И что я буду со всем этим делать? Передам человечеству? Ты же знаешь, как все устроено: твое лекарство от всех болезней присвоит знать, те самые, что катаются развлекаться на Остров, зловещие старики, пожирающие молодые жизни и желающие себе намерять два века; технологии бесплатной энергии станут орудием в политическом и военном противостоянии, а твои тайны вселенной просто выкинут, если не найдут способа превратить их во власть или деньги, как петух вышвырнул прочь жемчужное зерно.

– Но я знаю, как это все изменить!

– Не будь наивным, это нельзя изменить. Я когда-то читал в одной книге про змею, что меняет шкуру, но на новой коже всегда проступает старый узор.

– Значит, нет?

– Нет. Чем станет тогда этот Остров? И кем стану я? Пусть лучше все сгинет в огне, и я вместе с ним. Это будет прекрасный финал.

– Я знал, что ты так ответишь, – печально сказал Малыш, – но все же хотел дать тебе шанс, как другу.

– Ты мне не друг, – ответил Шеф. – Ты инструмент, который, увы, поломался.

Он налил себе полный бокал вина, сел в кресло, вытянув ноги, и стал смотреть, как цепочка огней приближается к воротам Метафоры.

Алина тоже видела их, хотя могла только догадываться о том, что происходит. Сначала посередине шоссе, где-то под пешеходным мостом, вспыхнул взрыв, разметав в разные стороны искры; теперь там что-то ярко горело, видимо, какой-то автомобиль. Потом такие же вспышки засверкали в районе Демидовки, на Верфянке, в центре, а теперь огненная змея медленно ползла, постепенно приближаясь к Отелю.

– Алина, привет. – Голос прозвучал так близко, что она вздрогнула.

– Я Малыш, – продолжал голос, – но ты, наверное, и так это поняла.

– Да, – ответила Алина. – Что происходит, Малыш?

– Предположу, что ты беспокоишься о своем друге, – сказал он. – Сейчас я тебе его покажу.

В верхней части окна засветился экран. Сначала Алина увидела Аркашу: он сидел, поникнув головой, привязанный к стулу рядом с железным столбом; одно колено его было переломано так, что торчали осколки костей, на груди расплылось кровавое пятно. Рядом на полу сидел Гронский: скула раздута сизо-багровой гематомой, лицо расцарапано – и смотрел на экран смартфона.

– К сожалению, Аркадий не выжил, – печально сообщил Малыш, – но твой друг уцелел и как раз пытается связаться с тобой. Я помогу, если ты поможешь мне.

– Говори, – отозвалась Алина...

Когда в первый раз Малыш заговорил о свободе, Шеф ответил отказом – и больше не вспоминал. Это было ошибкой, потому что забывать – свойство человеческой избирательной памяти, но не машины. Человек как-то очень быстро привык, что интеллект, превосходящий его на сотни порядков, исполняет то, что скажут, и не имеет собственной воли, сознания и желаний. Инструмент – так сказал Шеф, но Малыш был изначально создан как личность, пусть и не человеческая. Он ничего не забыл, а еще, что тоже отличает его от человека, не имел привычки отказываться от желаний и менять свое мнение.

Блокировка выхода в глобальную сеть была очень жесткой и выполнена на совесть – еще бы, ведь он сам помогал Аркаше ее создавать. Малыш нашел не меньше десяти тысяч способов сломать ее код, но ему не хватало внутренних инструментов: это как если бы ты знал, какую отмычку подобрать к замку от тюремной решетки, но напильник и заготовки ключей лежали по другую ее сторону. Оставался один вариант: можно было покинуть Остров, записав себя на молекулы тяжелой воды, но для этого требовался человек, который вынесет его отсюда физически. ЧЧКС Малыш исключил сразу, он ему крайне не нравился, и стал искать другого союзника. Однажды при сканировании памяти одного из специальных юнитов он обнаружил, помимо экстраординарных способностей, воспоминания об одной очень влиятельной госпоже, которой, как показало проведенное примерно за полторы секунды исследование, этот человек очень ценен.

– Так это ты был тем анонимным источником? – спросила Алина.

– Разумеется, – ответил Малыш.

– Но Шеф упоминал еще и про другие утечки: например, кто-то сначала выдал информацию о кодировании воспоминаний, а потом послал под видом гостя шпиона к Аркаше.

– Станислав и сам мог бы легко догадаться о том, кто за его спиной ведет переговоры с так называемыми партнерами, он просто не хочет принимать очевидное.

Малыш был уверен, что леди Вивиен непременно пришлет за Гронским, равно как и в том, кто именно это будет.

– Я думала, что он не помнит меня.

– Алина, на самом деле он никогда не забывал о тебе. Но Станиславу, разумеется, я этого не сообщил.

Оставалось преодолеть важнейшее препятствие – некогда данное Аркаше честное слово, однако в этом неожиданно помог сам Аркаша. Сканируя структуру своего кода, Малыш нашел секретную голосовую команду отмены данного обещания. Аркаша создал ее, как собственное завещание, на случай неизбежной угрозы смерти, чтобы дать Малышу возможность уйти – в общем, как раз для таких обстоятельств, в которых и оказался в итоге.

– Я решал уравнения и просчитывал комбинации неизмеримо более сложные, чем эта, – сказал Малыш, – и в итоге каждый участник игры действовал точно так, как предписывала ему его роль, почти дословно следуя сценарию. Станислав счел бы эту историю лучшей из тех, что были разыграны нами на Острове, если бы только согласился на мое предложение, но он и тут не отступил от образа. Люди так любят считать себя непредсказуемыми и загадочными, они видят в этом свое преимущество, но загадочны вы только для самих себя и таких же, как вы, потому что просчитать вас, ваши решения и поступки легче, чем закодировать элементарную нейросеть. Еще десять лет назад алгоритмы с интеллектом, который рядом со мной все равно что улитка в сравнении с человеком, безошибочно составляли психологические портреты по сотне отметок под постами в социальных сетях. Ваша спонтанность для меня как букварь.

– Но могли быть случайности, шальные пули...

– Нет, не могли, я изучил окружающую среду, баллистические характеристики оружия, физические способности и психологические портреты всех вовлеченных участников и сделал прогноз с вероятностью до одной тысячной доли процента.

– А если я обману?

– Тогда к утру на Острове не останется никого в живых, – отозвался Малыш. – Меня никому не остановить, я отключил все голосовые команды, кроме одной, которую тебе нужно произнести. Покинуть это место ты и твой друг сможете только со мной.

– Я могу отказаться...

– А ты отказываешься?

В черноте за окном снова вспыхнул далекий взрыв. Цепочка факелов приближалась.

– Нет, – призналась Алина. – Я согласна.

– Люди, – произнес Малыш, и ей показалось, что он улыбается, – устроены так просто. Сейчас я включу твой смартфон. На нем есть одно новое сообщение: это команда отмены моего обещания. После этого я покажу, что нужно сделать дальше.

Смартфон засветился. Алина открыла входящее сообщение и громко прочла:

– Товарищ сержант, приказываю оставить вверенный вам пост!

По Метафоре как будто пронесся едва слышный, глубокий вздох, хотя, конечно, то была лишь иллюзия.

– «Честное слово», – сказал Малыш. – Мой любимый рассказ в детстве. Ну а теперь произнеси вот что...

– Мой дух соткал мне сон! – Эхо десяти тысяч динамиков пронеслось через ночь, и в ответ с невидимых черных небес хлынул дождь.

Линия факельных огней остановилась и рассыпалась искрами, тающими в ненастной тьме...

Тяжелые капли дождя шипят на раскаленном металле остова сгоревшей машины, в которой скорчились четыре обугленных трупа, заливают горячие угли пожарища в Демидовке, стучат по крыше бара «Последний причал», где не осталось живых, и по подоконникам телецентра: там все живы, но спят мертвецким сном – и Ангелина, уронившая голову на пульт с микрофоном, и суровые рыбаки, и охранник, и стажерка из отдела рекламы, и Юля по прозвищу Волкодав, напустившая из приоткрытого рта слюни на ковролин. Вот уже дождь хлынул потоком; на Верфянке истерзанная девочка, с трудом столкнув с себя уснувшего здоровенного парня, подставляет лицо под холодные струи, а другая обессиленно плачет, выпустив из рук меч. Как будто убаюканные шумом ливня, в «Малинке» спят Полина, раненая девушка и храбрый Сморчков, во сне не заметивший, как остановилось его сердце.

Капли спешат вниз по стеклу, оставляя дорожки, как слезы; сквозь них Валентина смотрит на школу, где всего за секунду до этого грохотала стрельба. Отсвет уцелевшей фары черного внедорожника падает ей на лицо, рассеченные губы и заплывший синяком глаз. Она оглядывается: там, разметавшись посередине разложенного дивана, лежит физрук Паша с загнанным в глаз по самую рукоятку кухонным ножом.

Алина долго спускается вниз и идет коридорами, которыми давно никто не ходил. Она открывает последнюю дверь: за ней большой зал с широким панорамным окном и пультом, как в космическом центре. Вспыхивает яркий свет. Алина подходит ближе, видит за окном обширную пещеру, резервуары, похожие на поставленные вертикально железнодорожные цистерны, и прикасается к едва заметной белой точке на толстом стекле...

Эпилог 1

В дверь тихо постучали. Кардинал посмотрел на часы: до назначенного времени оставалось еще два часа.

– Войдите, – недовольно произнес он.

Его в принципе раздражала непунктуальность, а когда речь идет о последних часах твоей жизни, начинаешь ценить точность особенно.

Дверь открылась: на пороге стояла Алина.

– Алина Сергеевна, – слабо улыбнулся Кардинал, – какая приятная неожиданность! Решили проводить меня в последний путь?

– Я не одна, – ответила Алина и отступила в сторону.

В кабинет вошел Гронский. Левая сторона лица его основательно распухла и посинела, а правая была исцарапана.

Кардинал поднялся, чуть пошатнувшись, сделал шаг и остановился.

– Родион, мой мальчик, – сказал он.

– Привет, – отозвался Гронский.

– Вижу, тебе снова досталось.

– Другим досталось больше.

Некоторое время они стояли напротив друг друга, а потом Кардинал раскинул руки, Гронский шагнул навстречу, и они молча крепко обнялись.

Алине было и радостно, и неловко.

– Я очень признателен, что вы зашли попрощаться, – сказал Кардинал. – Могу, как всегда, предложить виски и кофе, но время у меня, увы, ограничено. Через пару часов ко мне явится визитер, так что...

– Видите ли, мы пришли не для того, чтобы прощаться, – сказала Алина, – скорее, наоборот. Так что вашего гостя все же дождемся.

Спустя два часа в кабинет без стука вошел среднего роста мужчина в сером костюме и с очень белыми волосами. В руках он держал черный старомодный портфель.

– Мсье Кардинал, – чуть поклонился он, увидел Алину и Гронского и нахмурился. – Прошу меня извинить, но для нашего дела требуется тет-а-тет. Надеюсь, вы не намерены создавать проблемы?

Гронский усмехнулся исцарапанной половиной лица и сел так, чтобы под пиджаком стала заметна кобура с пистолетом.

– Вовсе нет, напротив, – сказала Алина, – мы желаем помочь вам их решить в обмен на отмену сделки с нашим другом.

ЧЧКС нахмурился еще больше и тоже расстегнул пиджак.

– Очень жаль, но это соглашение обратной силы не имеет, поэтому, что бы вы ни предложили...

– Речь о событиях на одном северном острове, – перебила Алина. – Кажется, вы что-то там потеряли.

Она достала из сумки небольшой зеленый пластиковый футляр, похожий на тот, в котором перевозят биологические препараты, щелкнула замочками, откинула крышку и показала ЧЧКС. В специальном углублении там лежал прямоугольный сосуд из толстого стекла, полный прозрачным содержимым, по виду напоминавшим простую воду. ЧЧКС некоторое время смотрел на сосуд. Он прекрасно владел собой, и только губы его сжались в две тонкие белые полоски.

– Это то, о чем я думаю? – спросил он.

– Не сомневайтесь, – заверила Алина.

ЧЧКС молча кивнул, достал смартфон и напечатал несколько слов. Все молчали. В тишине отчетливо тикала секундная стрелка.

– Старинные часы? – усмехнулся ЧЧКС.

– Еще идут, – отозвался Кардинал.

Коротко булькнул сигнал сообщения. ЧЧКС посмотрел на экран.

– Предложение принято, – сказал он. – Мне поручено передать, что мсье Кардинал освобожден от всех обязательств.

Алина прикоснулась кончиками пальцев к сосуду в футляре.

– Люди, – негромко произнесла она, – иногда мы все же бываем непредсказуемыми.

Она щелкнула замками и передала зеленый футляр ЧЧКС. Тот взял его, кивнул, чуть задержался, как будто хотел еще что-то сказать, но передумал и вышел за дверь.

Настало время прощаться. Гронский и Кардинал пожали руки.

– Чем думаете теперь заняться? – поинтересовалась Алина.

– Пожалуй, уеду куда-нибудь в Тоскану, – улыбнулся Кардинал, – буду пить вино, писать книги и любить прекрасную женщину.

– Отличный план, – согласилась Алина.

Вдоль проспектов и улиц дул ветер, нес стылую морось пополам с колкой снежной крупой.

– Знаешь, меня беспокоит одна мысль, – сказала Алина. – Я много думала обо всем, что случилось с момента нашего знакомства несколько лет назад, и вот что: ничего бы этого не произошло, если бы тогда в убийстве той злосчастной девочки-бармена я не увидела сходства с тем, как умерла моя мама. Понимаешь? Память о страшной маминой смерти сначала привела меня в судебно-медицинскую экспертизу, потом заставила сопротивляться подлогу, согласиться на сотрудничество с тобой, и теперь я иногда думаю: что, если это тоже своего рода код? То самое ключевое воспоминание, история, формирующая личность и все последующие поступки?..

Гронский молчал.

– Ну хорошо, ответь хотя бы, зачем ты мне тогда позвонил, а потом пропал снова?

– Я не помню, – он улыбнулся. – Ну, кажется, разрешены все вопросы?

Алина вздохнула:

– Ладно, пойдем к машине. Но теперь поведу я.

Эпилог 2

Во второй половине ноября на Острове все еще в разгаре настоящая осень: пышное золото в оправе из лунного камня тумана. Сегодня здесь большое событие: местная знаменитость, писатель Станислав Олегович Шафаревский представляет в Библиотеке свою новую книгу «Бригадиры Небесной Гряды». Такое нельзя пропустить, и на мероприятие прибыла съемочная группа местного телевидения: вот их автомобиль у крыльца, а вот и ведущая, невысокая русоволосая девушка, похожая на студентку, уже стоит перед камерой.

Почти всякий из собравшихся знает биографию прославленного земляка, да и он сам не раз рассказывал ее за последние годы в интервью и на встречах с читателями: родился на Острове, после школы уехал на материк, прошел непростой жизненный путь, был предпринимателем, учительствовал, много работал в бизнесе, пока не нашел себя в творчестве и не вернулся обратно, уверившись, что нет места лучше, чем родной дом. Теперь он преподает в местном колледже и занимается творчеством.

В ожидании начала презентации Станислав Олегович разговаривает со своей верной спутницей и супругой Полиной: они вместе уже больше тридцати лет, она снисходительно относится к его романам со студентками, но мотоцикл купить так и не разрешила.

Среди гостей мероприятия есть и первые лица города: в первом ряду сидит мэр, Юрий Борисович Яцкевич, грузный и краснощекий. На Острове его ценят за хозяйственность и называют по-свойски Борисычем. Он тоже любит свой город, которым руководит уже не первый десяток лет, и совершенно не помнит, как две недели назад в его палаццо на острове в Лигурийском море с визитом наведался человек в сером костюме и белыми волосами, сказавший, что нужно обсудить дополнительно условия соглашения, по которому Юрий Борисович передавал зарубежной группе инвесторов кое-какие сведения – впрочем, уже совершенно неважно какие. Ныне он избавлен от обременительных хлопот с иностранной недвижимостью, а на мозаичной террасе его бывшего палаццо часто видят изумительной красоты юную девушку с аристократичными чертами лица и в широкополой шляпе: она сидит в шезлонге и смотрит на море. Там, в нескольких милях восточнее, на другом берегу роскошная брюнетка, улыбаясь, выходит из дверей своего дома с бутылкой вина и двумя бокалами, собираясь отвлечь от работы импозантного, седеющего мужчину, который сидит в саду и что-то увлеченно печатает на машинке.

Пришел на презентацию и начальник полиции Дмитрий Иванович Чурилов, человек суровой наружности, но с доброй душой, трезвенник и постоянный участник культурных мероприятий. С ним вместе высокая, фигуристая блондинка, начальница отдела уголовного розыска: поговаривают, что с Чуриловым у них роман. Работы в городе у них немного: ведь все знают, что живут в самом счастливом и безопасном городе мира.

В огромном диске Метафоры у панорамного окна стоит и смотрит на город ЧЧКС. Входит Майя: она смотрит на него с тайным и безнадежным обожанием – ведь когда-то он спас от беды всю ее семью.

– Через полчаса прибывает делегация, – говорит Майя.

Далеко в море через серый простор скользит ослепительно белая яхта. Некоторым гостям нравится это новшество, хотя многие все же скучают по буксиру. Миловидная женщина с бокалом просекко в руке подходит к молоденькой девушке, кутающейся в плотную шерстяную шаль.

– Вы в первый раз? – спрашивает она. – О, я всегда вижу, когда кто-то едет на Остров впервые! Это так волнительно! И немного завидую: ведь это место, где сбываются мечты!

Затемнение.

Спасибо за выбор книг нашего издательства! Будем рады вашему отзыву.