Глава первая

Париж, весна 1934 г.

Дмитрий Юрьевич Лесовой, нервно озираясь по сторонам без особой причины, шел вдоль улицы Дарю в сторону храма Александра Невского. Была прекрасная солнечная погода. Нудные дождики кончились. Утром даже сквозь плотные шторы гостиницы уже лился яркий лазурный поток, поступающий с безоблачного, словно выполосканного в чистой воде парижского неба. Эта воображаемая вода почему-то напомнила ему реку Бию.

«Мозги бы нам всем сейчас таким макаром промыть», – подумал он и еще быстрее зашагал в сторону храма. Собственно, храм не был целью его вчерашнего приезда в Париж. Большевики презирают этот вид опиума для народа. Шел он в некое заведение под названием «Петроград». Там собираются такие же «артисты погорелого театра», как и он сам.

В 18.00 назначены были слушания по обзору ошибок. Их обзор он называл разбором полетов. А в России, наверное, так еще не выражались. У них вроде еще мало самолетов, куда им. Директория, возомнили о себе. Вдруг шедший впереди него господин резко остановился и повернул стопы назад. Он находился далеко от него, но Лесовой сразу понял, что тот направляется непосредственно на него.

– Гоп-стоп, – криво и рассеянно улыбнувшись, негромко произнес нахал. Больной или просто пьяный? Эта русская фраза, вполне идиоматическая, звучала нелепо. Особенно странно, неорганично – на фоне разодетой парижской толпы, разодетой, как всегда весной, безвкусно, дешево и ярко.

«Пристрелит и поминай как звали. Толпа не спасет. Здесь никому ни до кого нет дела, главное – деньги». Он вспотел липким, холодным потом. Но, как бы он ни боялся, весь облик его нечаянного визави настраивал на доверие, даже сочувствие. А вот этого, пожалуй, не надо. Плавали – знаем таких ангелочков. Чем больше в человеке харизмы, тем больше в нем подлости.

Лесовой снова глянул на сумасшедшего. Это был средних лет, около сорока, скажем так, очень красивый, с тонкими чертами удлиненного лица господин, в котором «все изобличало человека из хорошего общества». Где он слышал или читал эту тургеневскую фразу? Оригинально вспоминать классиков за пять минут до собственной смерти. Тип медленно вынул из кармана игрушечный пистолет. Или не игрушечный? Лесовой посетовал, что стал плохо видеть. Может быть, это даже вообще не пистолет. Мог ли он лет ...дцать тому назад предвидеть для себя такую собачью смерть, он, смелый тогда и восторженный юнец!

Тип продолжал улыбаться уже совсем неуместной и жалкой улыбкой. Явно шизофреник. Не приученный убивать. Но фазы шизофрении, знаете ли, разные бывают. Может быть, тип находится в самой опасной и кто-то должен быть у него первым.

«Каждый мужчина хочет быть первым в жизни женщины, а каждая женщина хочет быть последней в жизни мужчины». Ох и упрощал проблему буржуазный декадент Оскар Уайльд. Мысли в голове Лесового путались, как в калейдоскопе, уже стала суматошно проходить перед глазами вся его жизнь. Похожих на этого парней он видел в Сибири и в Петрограде и, где можно, стрелял по ним. Убивать, чтобы тебя не убили. Лозунг дня, затянувшегося на два с половиной года, но и не окончившегося даже сейчас. Этот тип так похож на кого-то, уже виденного им. Лесовой потрогал его руку одним указательным пальцем.

– Прикосновение извращенца! – насмешливо произнес субчик и брезгливо отбросил свою руку назад. Пистолет оказался сзади, негодяй умело не подпускал Лесового к себе. – Мы с вами уже виделись в подобной ситуации. В Петрограде в девятьсот забытом году. Только «гоп-стоп» говорили вы, а не я. Вы тогда лишили меня инкрустированного дедушкиного барометра. Дед привез его из Монголии, у него была лавка колониальных товаров. И еще, что самое преступное с вашей стороны, – орден в бархатной коробочке с грамоткой от самого царя. Николая Второго, зверски убиенного впоследствии такими же подонками-большевиками, как и вы.

– Царя я не убивал. Странно вы себя аттестуете. И меня тоже, – стушевался Лесовой, следя за пистолетом. – И не говорил я никогда эту блатную фразу «гоп-стоп».

– Господин товарищ Неханович, это были вы, и однажды я это доказал заинтересованным лицам. Заинтересованным в том, чтобы вас ликвидировать. Но я сказал им «фэ», чем спас вам жизнь. Они вас отпустили в Турцию.

– Какая Турция? – картинно завозмущался Лесовой. – Вы несете бред. И я никакой не Неханович, вы путаете.

– Да, теперь вы Лесовой. Красивая фамилия. Тут все ваши поменяли свои фамилии, заметают следы. Здесь вы все якобы единомышленники, а на самом деле друзья, с которыми и врагов не надо. Скоро вы все передеретесь. Если не уже. Это потом войдет в тома истории для благодарных вам русских потомков. Благодарных вам по гроб жизни. И в этот гроб вы вбили гвоздь!

– Послушайте, вы не тянете на обличителя пороков большевиков! – попытался вклиниться в эти монологи Лесовой. – Еще неизвестно, кем сами были во вторую революцию. Глядишь, окажется, что жгли в топке паровоза белых или подрабатывали в ЧК, водя туда девушек полюбоваться на это дело, как некто Есенин.

– Да, я со своими обличениями не гожусь вам в обличители. Вы сами скоро себя будете кушать не хуже ваших французских предшественников. Вот сейчас вы предложите мне пройти в ваш затрапезный «Петроград». А там и без меня обличителей хватает.

– Прекрасная идея! – оживился Лесовой. Неужели этот безумец прикончит его прямо в ресторане, на глазах у партийных товарищей? – Публика там давно уже собралась. И в маленьком отдаленном зале слушает Троцкого.

– Троцкого? Больше некого послушать? Русские не умеют говорить, не обладают тайной и харизмой? Троцкий. Перо. Антид Ото. Седов. Старик. Столько псевдонимов. Плодовит батенька. Настоящее имя Лейба Давидович Бронштейн. Не верит в силу русского народа, вот почему дефилирует теперь по парижским кабакам. Браво. Но я бы на его месте поостерегся. Лучше бы повернул лыжи обратно в Америку. Ему же там раньше нравилось. «Нью-Йорк импонировал мне, так как он полнее всего выражает дух современной эпохи», – это из Троцкого. «США – это кузница, где будет выковываться судьба человечества. Старые европейские державы потеряют свое влияние». Закат Европы...

– Шпенглер? – радостно продолжил Лесовой, увидев уже, что этот сумасшедший завелся на каких-то своих излюбленных коньках.

– Нет, я цитировал именно из Троцкого, – продолжил опасный тип. Женщины, шедшие ему навстречу, самых разных возрастов, иногда пристально и восхищенно вглядывались в него и хотели наверняка понять, о чем глаголет сей красавец. – Хотя он, конечно, знает Шпенглера и многих других, как человек весьма образованный. Ходил даже в Парижскую школу социальных наук. Он был, был там в списках. В 1903 году. Однако в данном случае много значит его природная прозорливость. Патологическая.

– Основанная на эпилепсии, – опять встрял Лесовой. Лишь бы встревать и отвлекать этого параноика.

– Революцию не могут делать здоровые, уравновешенные люди. Только зараженные бесами. Вот мы, примерно сказать, зайдем в ваш трактир и будем сразу окружены пассионариями, то бишь субъектами с возбужденной корой головного мозга.

«А сам-то!» – хихикнул про себя Лесовой. Но вслух обронил:

– Вот и идемте, посмотрите на них. А разве ваши вожди в проклятой богом России не заражены бесами?

– Господа оставьте в покое, это не ваша тема, и Россию оставьте в покое. Это самое нужное для нее сейчас. Как клопы насосались, а теперь отвалитесь от нее. Нацельтесь на Францию, на Германию. Бисмарк: «Если хочешь построить социализм, выбери страну, которую не жалко». Вам не было жалко. В вас нет эмпатии! Ну и стройте далеко от нас. Вы теперь вот на Испанию губу раскатили.

– От России мы давно отвалились. Ну вот все вы путаете. Коммунизм и социализм – это разные материи, – важно вставил Лесовой. Но смазливый психопат его даже не слушал, что тоже неплохо: это уменьшает исходящую от него опасность.

– Во Франции Национальный фронт, и без вас обойдутся, допустим. Ваших агентов пруд пруди в Германии, но тут к власти уже пришли социалисты – национал!!! – шизофреник сделал выспренный жест правой рукой и громкую интонацию, мастерски пропев согласную «л».

– Ну это все нереально, – тихо сказал Лесовой. Голос у него опять пресекся: псих держал вторую руку в кармане. Может быть, он левша?

– Вполне реально. И вот всех коммунистов в Германии прижмут к ногтю. – Псих посмотрел на Лесового злорадно, что, впрочем, не испортило его красивого лица. – Тем более, вы тут все через одного масоны.

– Это проверенный способ выжить в эмиграции, – вставил Лесовой, не отрывая взгляд от левой руки сумасшедшего. – Окажись беляки в эмиграции, тоже ринулись бы в масонские ложи.

– А вы в какой состоите? – сделав руки на секунду как бы фертом, нахально прижал его к дереву параноик. Но только на секунду. Он словно бы обучался где-то психическим атакам. – И скажите это все в гитлеровском лагере, куда вас загонят.

– Вы мне нравитесь, – вскричал Лесовой. Он вспомнил, что главное в таких случаях – сломать сценарий нападения. – Кто мне нравится, с теми хочу выпить! Айдате опрокинуть рюмашечку. Вот прямо в наш «Петроград», в других местах дороже.

– Нет-нет, я не хочу туда заходить. Бесы заразны, тем более в толпе. Бечь людей, бечь людей, как говорили себе старцы в пустыни.

«Нет, он натурально сумасшедший. Вот как бы отобрать у него пистолет», – только и мог подумать в эту минуту Лесовой.

Словно отгадав его замысел, психопат молвил, повысив темп речи и глядя на часы:

– Пистолетик мой игрушечный. Попугал вас – и будет ему. Я приехал сюда к сестре. Играю с ее детьми. Вот купил племяшу игрушечный. Пусть целит понарошку. Девочке не буду. Женщина не должна прикасаться к оружию.

– Это ваша старшая сестра или младшая? – Лесовой продолжал работать на отвлечение внимания.

– Это младшая, сводная. Клод. А мою старшую родную сестру вы близко знаете.

У Лесового резко заныло под ложечкой. Зачем выпивал вчера, да со всяким сбродом и всякую бурду, да под видом партийного поручения.

– Собственно, о ее делах я и хотел бы с вами поговорить, – наблюдательный псих, заметив отпечаток боли на лице Лесового, продолжал невозмутимо и вальяжно. – С участием нашего семейного адвоката. Она пока не может приехать в Париж. Но она нуждается в вашем содействии.

– Содействии в чем? О какой сестре вы говорите? Да вы в своем уме, батенька?

– Полноте грубить, товарищ Неханович! Идите на свое собрание. Там и грубите. У большевиков это лучше всего получается. Я вас позже разыщу.

– У вас есть визитка? – радостно спросил Лесовой. Он понял, что достиг зоны безопасности и в прямом, и переносном смысле. Они уже у дверей «Петрограда». Швейцар в буденновке и с картонным штыком уже приветствует его:

– Там давно началось. Ждут вас, – шепчет горячо и заинтересованно.

Псих резко останавливается.

– Я вам даю только свою фотографию. Вспомните лето 1917 года. Познакомились мы с вами через год. – Он просверлил Лесового безумным взором и протянул ему пожелтевшую, с узорчатыми краями сепию портрета красивого юноши, почти мальчика. Огромные миндалевидные светлые глаза с густыми ресницами, наивно-тревожный взгляд – в ожидании грядущих бед. Еще только слегка намечающаяся бородка, не очень густые, но аккуратно уложенные короткие светлые, чуть волнистые волосы. Пиджак явно с чужого плеча. Форма лица слегка треугольная, треугольник, конечно, правильным углом вниз, как у таких красивых худых мальчиков. И одарил же господь... Ну-ка, а что мы имеем теперь?

Растерянный Лесовой елозил глазами по своему попутчику. Фигура высокая, худощавая, определенно стройная. Выправка белогвардейская, не хватает только оттянутого носка. Треугольник красоты лица стал несколько шире, но годы всегда делают лицо более широким, я и сам не отказался бы вернуть свой юношеский овал, от которого падали ниц все девушки моей округи. Ресницы и брови – да, вот они прежние и составляют главное украшение всего облика. Это он на снимке. И самое неприятное, действительно, чем-то знаком. Это может стать опасным. Иначе зачем он нарисовался передо мной? Как он вообще настиг меня в Париже, когда я обретаюсь и совершаю свои маленькие подвиги в Шалон-Сюр-Марне?

– Константин Васильич, через одного выступаете вы! – теперь уже не зашептал, а почти закричал буденновец, захлебываясь слюной. Лесовой посмотрел на фото, перевернул его. Руки у него дрожали, и этот псих опять все заприметил. Но выражение его лица не было злым и торжествующим. Скорее буднично-деловое. Деловой псих. Новая порода, порожденная веком-волкодавом. На обороте фото только изящная темно-синяя печать Grand Hotel de Voyageur.

– Все. Я скоро выступаю. Было бы предложено. – Лесовой собрал свою волю в кулак. – Итак, вы живете в этом отеле? Я приду к вам. Когда снова приеду в Париж.

– Нет, не так и не «итак», – безумный пристальный взгляд снова стал деловым. – Я вам не нужен, и вы не придете. Не кормите меня завтраками. Это в моих интересах, точнее в интересах моей сестры, увидеть вас. Я приду к вам, когда мне будет удобно. Или приеду. У меня еще есть телохранители. Я надеюсь решить наши дела мирно. Основной пункт нетривиален. Но от вас много и не потребуется.

Буденновец показал на часы.

– Ступайте, Костя! Вот и часовой знает ваше имя, не только я. Я же вас позднее заслушаю. Нам предстоит интересный разговор.

– Но вы меня так заинтриговали. Нехорошо таким образом делать нервы, как говорили в Одессе при отступлении. Я, наконец, старше вас! Над старшими не издеваются. Напротив, их щадят.

– Наша встреча произойдет бардзо быстро, не волнуйтесь, пан Неханович, да ненамного вы меня старше, – почему-то с польским акцентом произнес сумасшедший. – Идите выступать. Ваш черед, – почти приказал этот странный тип. – И никогда не предлагайте мне выпить. У Николая Второго была шхуна «Трезвость». И это он ввел сухой закон. Он сдал вам, большевикам, трезвую страну. Успехов на ораторском поприще. Где уж нам до вашего Лейбы Бронштейна. Но и вы, славяне, на его фоне тоже вполне сойдете. Честь имею.

Сумасшедший первый повернулся к нему спиной и зашагал прочь, к метро. У Лесового еще мелко дрожали колени, когда он вошел в трактир и заставил себя вслушиваться в то, что говорил Троцкий.

Льва Давидовича специально попросили выступить, потому что из-за опоздания Лесового происходила заминка. Лесовой же от неприятного волнения почему-то слышал не все слова.

– Преследования франк-масонов в Португалии... 18‑й век, религиозная направленность, а вот 19‑й век... многие братья в Испании посвятили себя освобождению южно-американских ... от владычества, за что поплатились. 20‑й век: братьями стали многие видные коммунисты, до 1922 года это не возбранялось. Марсель Кашен пробрался в ... году (Лесовой не расслышал) в Россию и через своих братьев уговаривал в ложах повлиять на царя, заставить его... Антант Кордиаль. Он продолжил войну... Это стоило России свержения царя.

– Почему нельзя было после 1922 года, раз все так хорошо получилось? – выкрикнул с места какой-то наглый по виду тип, сидевший рядом с Лесовым и чем-то напоминающий ему недавнего собеседника с игрушечным пистолетом.

– Тише, – брезгливо поморщился Троцкий. Лесовой пересел поближе к нему, все-таки этот наглец-сосед по столику его чем-то запугал. – Впредь, если новые товарищи хотят участвовать в наших дискуссиях, просьба заранее зарегистрироваться и представить также заблаговременно свои тезисы. А я тут больше распространяться не буду, вот и Дмитрий Юрьевич пожаловали.

Троцкий кивнул ему и одновременно сделал козью морду, которую Лесовой интерпретировал однозначно: не вздумайте продолжать масонскую тему. Потеряв этот выигрышный мотив выступления, Лесовой выступил крайне бледно и невразумительно. Даже хуже, чем обычно. Никто его за блестящего оратора не держал, ему все прощали за его тяжелую молодость с партизанскими набегами и контузиями, но Лесовой был вконец убит. Он даже сразу забыл, что там наплел, точнее, напел в своей короткой речи. Отрадно, что за ним выступал еще один человек, который его выгодно для себя отнюдь не оттенил: это был высокий сутулый старик, в прошлом вроде бы профессор социологии, он тоже нес пургу в позднетроцкистском стиле плюс говорил слишком драматично и замедленно, короче, склеротичный старик, оторвавшийся от корабля современности.

Однако, когда уже все покончили с речами и прениями, когда стали подавать закуску и выпивку и даже пригласили на сцену скромный, немудрящий квартет музыкантов, высокий старик подошел к страждущему напиться Лесовому и участливо спросил: «Что с вами?» Больше к нему никто не подходил. У Лесового денег почти не было. Из гостиницы он откровенно удрал, надеясь успеть на полуночный поезд.

– Давайте пересядем за двухместный столик, вот за тот, как раз освободился. Лучше, чтобы никто не подслушивал. Я знаю, вы тут редко бываете, я только видел вас, но не знаю. Щербинский, – протянул ему старик чуть дрожащую руку. Если бы старик вскоре так назойливо не выпоил ему полстакана беленькой, Лесовой ни за что не вынул бы из кармана это зловещее фото.

– Боже, какое совпадение! – произнес старик и вдруг заплакал. – Извините. К старости человек становится сентиментальным. Вы же видели, я не пил.

Хитрый Щербинский и правда не пил. Чехов писал, что не пьют, не курят и не волочатся за женщинами только отъявленные негодяи. Однако любят признанные классики упрощать жизнь, а потом учить читателя нравственности и внутренней, так сказать, свободе. Какая пошлость.

– Это мой сын, – важно, картинно прижав фотографию к груди где-то напротив сердца, погладив и прижав ее к старому, чем-то нафталинным пахнущему пиджаку, проскандировал Щербинский.

Глава вторая

Лето 1918 г. Бийск, Россия

Николай Щербинский, проведя полтора года в военных госпиталях Великой войны простым санитаром, затем проведя полтора тоже года (симметрии его всегда пугали) в самом сердце революции – Петрограде – и возненавидев эту революцию, стал выглядеть почти старичком. Эдаким мальчиком-старичком. Хотя при всем его старообразии ему было всего 20 лет.

Если рассматривать его деятельность сугубо последовательно, он: перевязывал раненых, кормил их с ложечки, научился махом делать корпии, выносил и хоронил трупы, заразился испанкой и чудом выжил, тосковал по маме и по сестре и еще по одной девушке, с концом исчезнувшей, демобилизовался после испанки, уже когда все рушилось, но успел получить из рук государя георгиевского кавалера, видел бои, смерти, холод и убийственную жару. Зарекался не слушать, но не мог не слушать рассказы о сплетенных в смертельной схватке телах женщин из батальона смерти, защищающих Зимний...

Для одного юноши, хрупкого и такого странного, мало приспособленного к жизни, все это было чересчур. Перед самой поездкой в Бийск заболел возвратным тифом, очень тяжело. Еле выжил, но выжил же. Он мечтал о своем особом предназначении, но не знал, в чем оно состоит. Он постоянно читал молитвы. И наизусть, и по книжкам, которые стал прятать. Чтобы спастись, из Петрограда решил добираться в Бийск вместе с мамой, которой дорога очевидным образом была не по силам. Но мама считала, что Коле одному она тоже была не по силам. За месяц дороги насмотрелись таких ужасов, что по приезде онемели от счастья на несколько дней, оба одновременно плакали без видимой причины или вдруг истерически смеялись. В Бийске снова заболел возвратным тифом, на то он и возвратный. Но эта атака была немножко терпимее предыдущей, очень помогало то, что дед и бабушка ухаживали, а мама и Коля были рады тишине и тому, что можно подкормиться. Колю мучили ночные кошмары, бабушка заваривала ему вкусные душистые травы: «с-под Белокурихи», говорила она, подергивая ртом. В этом году после гриппа у нее начался тик и не проходил, портя ее милое, добродушное лицо. От бульона из курицы, спрятанной от колчаковцев (вторую отдали все-таки им: своя жизнь дороже), отказывался твердым голосом: «Бабушка, Петров пост!»

– А ты разве веруешь, Николенька? Ой, тогда ты у нас в роду единственный праведник, а мы все пошли вразнос. Вот и Юля наша. Имею серьезные подозрения.

Юля была старшей сестрой Николеньки, ей было 25 лет.

– Хоть бы скорее замуж вышла, и по-церковному бы.

– Бабушка, у тебя довоенные замшелые понятия. За кого замуж прикажешь? Всех женихов перестреляли, либо они в большевики пошли. И какой поп ее будет венчать? Всех попов поставили к стенке.

Коля сам отвернулся к стенке, почувствовав жуткую усталость.

– Колюня, слышала анекдотик в очереди за хлебом. Может, не так поняла. Ты же говоришь «замшелая». Только поняла, что это касается будущего времени. Есть же такие анекдоты, мудреные. Слушай! – Она потрогала ему лоб. – Вроде нормальная. Низкая температура тоже плохо. Надо смерить. Сейчас градусник из тумбочки достанем. Так вот: «Прошло много лет. Одна замуж не вышла...»

– Большевики скоро общих жен введут! При чем здесь одна не вышла!

– Так вот, подожди. В общих жен не верю. Замуж – и весь сказ. Так вот, ее и спрашивают: «Что же ты замуж не вышла?» А она и говорит: «За красных не хотела. А белые меня не брали». Смешно, правда, Колюнь? Ой, да ты дремлешь. Поспи, поспи, малыш.

Сквозь болезненную полудрему в голове Коли роились назойливые мысли: неужели наш русский народ будет делиться на белых и красных, и еще долго? Плюс зеленые есть. Могут появиться синие, как во Французскую революцию. Перед глазами Коли встал отец во весь рост, Коля понимал, что это еще до революции, отец в той еще одежде и в парижской квартире.

«Есть разделенные нации и есть цельные. Французы – разделенная нация. Филипп Бродель», – уверенным голосом лектора почти скандировал папа. Потом почему-то приласкал его и поздравил с орденом.

– Бабушка, этому малышу сам царь вручил орден! – прошептал Коля.

– Бредит, а температура нормальная, – тоже прошептала бабушка.

– Мама, не бредит! Был орден, Георгий, он не сказал, какой степени. За храбрость. В коробочке синего бархата, там и бумага с печатью и подписью самого императора, – вошла мама и сразу заговорила громким горячим шепотом. Она не умела говорить тихо.

– Куда же делся орден? – нахмурясь, спросила бабушка.

– Куда-куда, на кудыкину гору. Я его сама видела. Не вгляделась, какой степени. Он понес Валединским похвастаться, на Марсово поле. И вдруг подходит к нему какой-то хмырь, шкет, буквально гопник, гоп-стоп – и выворачивает карманы. Берет орден и показывает ордер на реквизицию.

Коля проснулся от резкого голоса мамы. Не нужно было бабушке вообще рассказывать эту печальную историю, но в то же время ему было приятно, что мама за ним ухаживает. Сейчас она сменит бабушку, будет гладить его своими нежными руками. Еще хотелось бы, чтобы поухаживала Юля. В Петербурге, еще в той, довоенной и счастливой жизни, они все трое друг за другом ухаживали, если кто-то из них заболевал или встревал в какую-нибудь смешную, нелепую ситуацию. А с братом Васей оба воевали, объединяясь против него, словно в невинной игре. Но теперь мысли Юли были заняты другим. Николенька удивленно и ревниво прочитал это другое в ее глазах. Когда она поворачивалась к нему своей широкой, как у мамы, но теперь сильно похудевшей, почти костлявой спиной, он словно видел это другое. Это не только нечто другое, это некто другой. Это был негодяй, последний из последних супостат, большевик. И с какой-то странной фамилией – Неханович. Хотя на вид славянин, уверяла Юля. Еще не видя его, Николенька почувствовал, что в упор не признает этого типа. Батюшка Илиодор, тот на уроке Закона Божьего настаивал никого не презирать. Запрезирал кого, впал в презорство, кайся. Где теперь этот батюшка Илиодор? Некий красный подонок застрелил его на глазах прихожан. Придется лицезреть прохвоста Нехановича завтра. Он придет вместе с моим старшим братом Васей завтра вечером. Какая лихоманка его принесла в Бийск? Он вроде из Белоруссии. А вот кого еще Коля не хотел видеть, так это брата Васю. Вася давно и серьезно захороводился с большевиками, занимал там какой-то пост в Бийской ячейке РСДРП(б). Это «б» Николеньку особенно бесило. Они сейчас ушли в подполье – где живут, вообще непонятно.

И вот назавтра вечером все в боевой готовности уселись под лампой, пили варенец, заедали сухариками. Дедушка называл это продпаек. Наконец бабушка метнула на стол китайский фарфоровый сервиз. В этот момент Вася, согласно сценарию, отлучился на пять минут. И действительно, буквально через считанные минуты заявился с этим Нехановичем. Юля слегка покраснела, и мама почему-то тоже.

Покинув мезонин и свою уютную лежанку в нем, Коля слегка оторопел при виде этого типа, смело протягивающего свою руку поочередно всем присутствующим. Коля руки не подал. Он где-то видел его раньше. Но тогда свет на него падал по-другому, это было на закате. Но где? Неужели в Питере? Или раньше, на фронте? Какой-то вечный жид, всюду он. И голос этот, бархатистый, глубокий тенор, слегка нервно дрожащий, он тоже почему-то запомнил. Хотя столько встреч было, на всю оставшуюся жизнь хватит. Что за чудеса. Я еще не выздоровел. Возможно, это бред.

– Царизм я возненавидел с детства, – Неханович заменил изложение своей биографии, более уместное в этой ситуации, броскими политическими лозунгами. – Мы были мелкопоместными дворянами. Всего у папы с мамой пять человек детей нас. Недалеко от Гродно. Столыпинские реформы. Будь они прокляты. Мой папа был тогда офицер. Отказался вешать крестьян за столыпинские галстуки в одной деревне в Псковской области. За это неповиновение Николаша его разжаловал. Как бесчеловечно. Мы тогда все потеряли. Нас же пятеро у папы было. Я из гимназии вынужден был уйти. Кормился у пастуха в подпасках. Я даже жил у них, потому что и имение мы потеряли. В 14‑м году папу призвали на фронт простым солдатом, ведь погоны с него сорвали. Геройски погиб на фронте в 16‑м. Николаша ему все вернул, даже наш родовой замок под Вильнюсом. И посмертно звание дворянства.

– А другой бы царь не возвратил, – вклинился дедушка. – Вы хотите справедливости? Справедливости нигде нет. Да вы и неточны. Николаша – это не царь, а его дядя. В другую бы партию вступили, в кадеты, например.

– Недолго мы понаслаждались возвращенными благами. Потому что тут и Николаша полетел, а я с 17‑го года в большевиках, – не слушая деда, продолжал гость.

– Ну вы много хотите! И царя свергнуть, и блага вернуть, – почему-то уже поникшим голосом протянул дедушка. Николя же успокоил себя тем, что с дедом у них мнения совпадут насчет этого Кости (так звали Нехановича). Колю особенно раздражала Костина манера строить такие рубленые фразы. За версту видно, что гимназиев не кончал.

– Если насчет партий, то я сначала эсером был. Эсеров народ любил! Вот на одном собрании к нам молоденький такой парнишка подошел, из евреев, не из иудеев, вроде из лютеран. Маленький такой, а держится прямо и гордо, даже головку назад опрокидывает. И подарил нам свое сердце – стих.

Костя взял протянутую Васей невесть откуда взявшуюся гитару с бантом (вот подготовились, полный восторг!) и, перебирая пальцами довольно примитивную, почти речитативную мелодию, стал петь своим бархатистым, дрожащим, но очень задушевным, грустно-задумчивым тенором:

Тут он посмотрел почему-то на странно улыбающуюся Юлю, она вся сразу подтянулась и перестала улыбаться.

Коля почему-то снова почувствовал температуру, кровь словно ударила по его лицу, а дедушка спросил:

– Так зачем из эсеров-то ушли, голуба вы душа? Ведь любили вас, и где же логика? Большевики не решат земельную проблему, наобещают, а потом расстреляют, об этом и в романсе вашем поется, – прокомментировал концертный номер дедушка, это было хорошо, а то Коля чуть не счел его предателем.

Неханович решил не вступать в дискуссию, он, видимо, перестал волноваться и вплотную заинтересовался бабушкиными пирожками с тонким подсолнечным жмыхом. В конце вечера Костя неловко бухнулся в ноги Николенькиной маме:

– Клавдия Константиновна! Я прошу у вас руки вашей дочери.

Мама не особо удивилась, видимо, она уже была подготовлена Васей и Юлей, была в курсе.

– Просить-то вы можете, Константин Васильевич, вы в своем праве, если вы увлечены Юлей. Но насчет благословения надо бы подумать. Не торопите меня, с кондачка такие вопросы не решаются, – с достоинством возразила мама. Хотя она явно симпатизировала Косте, пыль в глаза она должна была пустить. Она это называла «работать под выпускницу Смольного». Хотя происходила из самых что ни на есть мещанских слоев.

Глава третья

Все то же лето 1918 г. Бийск

Коля был потрясен всем увиденным и услышанным. Он вообще был очень впечатлительным, еще с детства и вплоть до самой войны хотел стать писателем, потому что в гимназии отменно писал сочинения, а в глубине души считал, что для писателя главное – это впечатлительность.

Но после своих мытарств 1915–1918 годов он стал о себе предполагать, что отупел. А сейчас словно с сердца содрали кожу. Особенно ему было жаль Юлю, о чем он с солдатской прямотой ей поведал на следующее утро.

– Что ты в нем нашла, в этом Костечке? – крикнул он ей, когда она стала мерить ему температуру.

– Тридцать семь и два, – сказала она. – Самая противная. Если с утра такая, что же дальше. У тебя субфебрилитет.

– Это у тебя субфебрилитет, – парировал Коля. – Отвечай, что нашла в этом уроде моральном и физическом?

– Какой урод, побойся Бога, Николя. Он красивый. Я таких красивых лиц еще не встречала. Ну разве твое. Ты, может быть, ревнуешь?

– Ревную? Вздор! Ревновать к таким ничтожествам. Это не ревность. Это недоумение. В твой адрес. Повторяю вопрос для тех, кто не понял. Что в нем нашла?

– Я нашла? Выбирают не женщины, а мужчины. Просто он меня выбрал. А не я его.

– В чем это выражается?

– Ну ты прям как дед. Он против Кости. Но я ему сказала, деду: ты нарушаешь личные границы. Мои личные границы. Дед не понял, а ты поймешь, ты на войне был.

– Война – это сплошное нарушение персональных границ. И революция тоже. Вот твой Костя будет их нарушать постоянно.

– Со мной – нет.

– С тобой в первую очередь! Да не вышел он рылом тебе в женихи. Он никому мужем быть не может.

– Чем он тебе не нравится?

– Вот лицо и не нравится. И глаза. Я такие глаза на войне видел. У парней – медиков и ратников, мы в одной прифронтовой клетушке были много дней, рядом с госпиталем. У нас одна девушка была только. Медсестричка. Дворянка. Только полненькая очень. И ее за это все дразнили. А я подло молчал. Она еще так на меня жалостно смотрела, защити мол. Но я не понимал, что ей хотелось. И чего она боялась. И тут один мой сосед по клетушке, ближайший, сказал: «Я на нее смотрю и все время мысленно ее насилую. Бью, к стулу привязываю, роликовые коньки ей надеваю и вперед». И глаза такие дурные, как у твоего Кости. Я ему велел взять себя в руки и покаяться священнику. Но он сказал, что не будет. Бога нет, мол, раз он такое попустил. Но это же софизм! Бога нет, потому что он ведет себя не так, как нам хочется. Бред сумасшедшего. И все. И на меня волком смотрит с тех пор. Мне надо было эту Наташу предупредить. Но какой же я дурак был. А потом вижу: у них явно что-то началось. Я все насквозь вижу у людей. И даже сквозь тело. Я всегда видел, в какое место у солдата пуля вошла, я хирургам безошибочно показывал. За это мне орден пожаловали.

– Не хвастай, дело говори.

– Я не хвастаю. Тебе просто неприятно про царя. Тебя Костечка напропагандировал.

Итак, точно началось у них, уяснил себе Николя. Стремительно. А это ведь плохо. Значит, парень эгоист и нарцисс, если так стремительно. А потом скажет ей же: «Слишком все быстро произошло». Фарисей.

– Откуда ты все это знаешь?

– Откуда? От верблюда. Она сама мне все рассказала. Плакала у меня на плече. Сказала, что я ей всегда нравился. Но все теперь. Почему все, спросил я. Давай просто разговаривать каждый вечер. А на войне чего не бывает. Забудь про него. Тем более он куда-то в другое место попросился. А потом вижу: она в столовой так садится аккуратно на стул. С чего бы это.

– Ну и с чего? У вас было с ней что-то?

– Нет! Я только по плечам ее гладил, когда она плакала. Я понял, что она беременная. А она говорит: нет, скоро менструации придут, у меня вообще не каждый месяц, нам в фельдшерском объясняли, что есть аменорея военного времени.

Ну-ну, думаю. Подождем-посмотрим. А сам уверен. Через неделю затошнило ее. Точно, говорит, я беременная. Потом позиционка кончилась, очень много стали раненых привозить. Невпродых. Я ей говорю: война скоро кончится, не вздумай от ребенка избавляться, воспитаем вместе. В крайнем случае в Бийск поедем. А она мне: нет, война не скоро кончится. И революция тоже. Она из-за войны. Не надо было России братушек-сербов защищать. Солдатики даже не понимают, кто такие сербы и вообще славяне. Они даже не понимают, что они русские. Им главное в жизни, из какой они деревни и чтобы туда поскорее удрать. Она мне такая говорит, как Богородица в Фатиме: сколько русских теперь погибнет! Великая беда идет. И вообще по всему миру.

– Кто такая Фатима?

– Я тебе потом объясню. Мало газет читаешь. Это в Португалии. А Наташа мне сегодня ночью пришла. Нет, я не спал. Говорит: нормальных семей уже вообще не будет. Кто прошел военные действия, кто убивал, кто резал раненых, кто нагайкой восставших бил, он уже нормальным мужем не будет. И, говорит, знаешь, как мне на небе теперь хорошо с малышом. Рай не рай, но малыш такой милый, красивый, на тебя почему-то похож.

– У вас точно ничего не было? И почему на небе?

– Не было у нас ничего. Говорю: по плечикам только гладил по мягоньким. Она права насчет войны и семьи. Я не способен на любовь уже. Я видел бесстыжие случки там, я ненавижу физическую близость.

– А почему на небе?

– Она умерла. Мы оба заразились испанкой. Я чудом выжил, она нет. Сгорела в одночасье. Мне потом рассказали. Я в бреду тогда лежал, я даже не видел, как ее хоронили. У нас многие болели. Ты почему стоишь? Сядь рядом со мной. Можешь на кровать. Я не монах. Это монахам нельзя, чтобы женщина на постель садилась. Но, может быть, я уйду в монастырь. От всего. Только если Нехановичи нас не уничтожат вконец.

– Ты что? Мы в церкви венчаться будем.

– Это еще ничего не гарантирует, он сейчас готов на все, чтобы с тобой расписаться. И это для него индульгенция перед Колчаком. А потом головы монахам рубить будет. Ну-ка, сядь на стул. Повернись ко мне в профиль. Всей фигурой повернись.

– Ты что мне, как портной Изя, юбку хочешь шить? Сядьте туда, сядьте сюда.

– Тебе скоро на стульчик рядом с врачом придется сесть. И все ему рассказать. Ты ждешь ребенка. Девочку. 4 недели. Не вздумай избавляться. Если Неханович заерепенится, а он в самом деле заерепенится, я тебе буду материально помогать. Вместе вырастим. Девочку назовем Наташей. Не доверяй ему. Никому нельзя доверять, Наташа права оттуда! Никому-никому, мне можно.

Юля побледнела, посмотрела, словно в полной прострации, вверх и мягко сползла со стула в полуобмороке. Коля тупо посмотрел на стенные обои, они были другие теперь, не такие, как в их счастливом детстве, они тогда вдвоем прыгали с кроваток, а баба с дедом называли это «дурить перед сном». Коля вскочил с постели, стал удерживать Юлю и тоже впал в полуобморок от слабости.

– Вы почему на раскоряку оба? Опять баловство устроили, дак ведь не дети же! – вошел в комнату и резко закричал дед. – Мама, бабушка, срочно нашатырный спирт, есть он у вас?

Глава четвертая

Париж, 1934 год

Куратор Николая Щербинского Виталий Лебедев встретил его около храма Александра Невского, в усадьбе при храме, во флигеле для гостей и паломников. Виталий завел его в машину, отвез в отель. Виталий был вежливый, предельно корректный, хотя и выходец из крестьянской семьи, и скрытый эсер.

– Тебе долго пришлось ждать? Я ведь в «Петрограде» был от силы час. На Лесовом лица нет. Не перегнул ли ты, беря его на пушку вот так? Выступал бледно, никакой он у них не теоретик.

– Я и не говорил такого.

– Потом посмотрим, чем он занимается.

– И так ясно. Я же его насквозь вижу. Я не всех насквозь вижу, но его-то однозначно насквозь.

– Не насквозь, а наскрозь, – пошутил Виталий и стал безудержно хохотать.

В принципе он был весельчак и хохотун, хотя, может быть, шифровался под весельчака. Вся его работа была связана с шифровкой и перешифровкой. Консервативная революция должна уметь защищать себя. Он отвечал за сеть «Державной агентуры» во Франции. В ближайших целях были Испания и Германия.

– Давай без шуток, я устал. Я не очень был уверен, что пистолет игрушечный, бывает ведь... Случайно мог бы убить, – заметил Николай.

– Ну туда и дорога. Знал бы ты, скольких он порешил.

– Отмщение се Аз воздам. Аз, а не мы!

– Если мы будем их щадить, от мира и от державы ничего не останется. Кстати, совсем давно! Помнишь, у тебя друг был, в Бийске? Из солярных братьев. Он тогда очень важное предупреждение сделал. А у него еще брат-близнец.

– Да, первый брат куда-то пропал, Емельян. Я потом имел дело только лишь со вторым. С Георгием. А ты откуда их знаешь?

– На видных большевиков составлено досье, на каждого. И работа эта будет продолжаться до смерти последнего убежденного большевика.

– Ну, лет на двести нам работы хватит. Потому что там, где капитализм, там и большевики, – решил слегка упростить задачу Николай.

– Более рациональное противопоставление, лучшая альтернатива – это социалисты. Для России – артельный социализм. Который самопроизвольно стал получаться от реформ Столыпина. А ребят-солярников я не знал. Я же никогда не был в Бийске. Так вот, Емельяна ликвидировал Неханович – Лесовой. Всего лишь за то, что тот распространял листовки от Деникина «За что мы боремся». Ты почему-то потом... Вспомни 1920 год, когда мы решили выслать их всех к черту на кулички, в Турцию, решили по ходу отстреливать только тех, кто фанатично убивал. На Нехановича имелась информация. На него заведено было досье. А ты сказал: его надо отпустить. Мы и отпустили. В чем дело?

– Про близнеца из Бийска я не знал, что Неханович убил.

– Мы не во все тебя посвящаем. Твоя профессия – не смерть, а жизнь. И видение наскрозь. – Виталий опять захохотал. – И что ты увидел про него?

– Троцкий не дал ему зачитать данные по Германии. К 1933 году, то есть это сведения годичной давности, к моменту прихода к власти Гитлера, большинство масонских лож Германии, а это около 600, и большинство членов лож, это около 70000, пытались выжить при новом нацистском режиме, скомпоновавшись с ним. Состыковавшись с ним, если точнее. Думаю, что эти сведения были словно козыри на руках у Лесового, но Троцкий не хотел, чтобы это было широко оповещено. По крайней мере, в «Петрограде». Много случайных людей приходит... ты был один из них. Ты насторожил Троцкого. Да и самого Лесового. Не ходи больше туда. Большевики неисправимы. Убьют – недорого возьмут. Я думаю, они по масонским ложам по своим это распространят.

– Ты хотя бы примерно знаешь их адрес?

– Пока я вижу только известную всему Парижу улицу Кадет. Там сразу несколько масонских лож. Их и русские монархисты не чурались, и основатель Русской школы социальных наук в Париже Максим Максимыч Ковалевский. Где у меня папа работал.

– Ты хочешь увидеть своего отца?

– Да, конечно. Я давно не был в Париже. Но сейчас он наверняка окучивает Лесового, смотрит на мое фото и рассказывает. Лесовой не признается, даже сильно выпив, что он был влюблен в мою сестру и имеет от нее ребенка. Дочь, которую я воспитываю. Наташу. Сейчас Наташа живет в Петербурге, учится в гимназии. Я держу гувернантку и оставляю Наташу на нее. 15 лет – опасный возраст. Лишь бы не проявилась наша наследственная повышенная щитовидка.

– Дай Бог. А что сестра?

– Когда они приехали в Турцию, в Галлиполи, там было очень тяжело. Лесовой нервничал и доводил мою Юлю истериками. Кроме того, он изменял ей, просто серийно, как говорится. У Юли как раз проявилась тяжелейшая базедова болезнь, и она не хотела ее лечить, чтобы остаться худой, как настаивал Лесовой. Но у нее произошло осложнение на психику. Еще бы! Постоянный страх за себя и за ребенка. Лесовой гонял их по квартире с пистолетом. Юля попала в психолечебницу. Я тайно выкрал Юлю и Наташу, когда Лесовой уехал с кем-то развлекаться. Вы же тогда меня в Турцию послали присмотреть за тем, как большевички разлагаются и эдак приятно пахнут, вдали от родных осин. Юлю я содержу в закрытой психолечебнице в Питере, ей лучше пока без дочки. Пусть она там восстанавливается. Но скоро надо с дочкой познакомить ее. Вроде там ей помогли. Лесная клиника. Я, да, первое время хотел, чтобы она выехала с Лесовым в Турцию. Это была моя ошибка. Пожалел и его и ее. Она всегда была влюблена в него. Она не могла без него и шагу ступить. Кстати, теперь она никого не узнает. Ей пробуют разные лекарства давать, но пока воз и ныне там.

Виталик невозмутимо выслушал, не показывая своего волнения. Потом спросил:

– А что скажешь насчет Германии?

– Знаю, что Лесовой туда ездит, ему из своего Шалон-сюр-Сен удобно ездить. Оно близко к Германии. Вижу, как едет на поезде. На деньги Троцкого. Мой прогноз: через год Гитлер распустит все ложи. Сажать масонов официально будет не по этому мотиву, а по мотивам принадлежности к оппозиции и к нациям, подлежащим уничтожению. Пусть коммунисты пока питают иллюзии. Надежда юношей питает. Хотя возможно, что они все-таки договорятся между собой. Коммунисты, масоны и нацисты.

Глава пятая

Лето 1918 г. Бийск

Насчет беременности Юли решили железно держать язык за зубами. На вопросы дедушки из серии: «Что с Юляшей, чего она бледная такая и падает, что скажешь, медбрат его величества?» – Николенька твердо отвечал: «С ней то же, что со всей Россией: довели до ручки. Авитаминоз и недоедание». Дедушка робко говорил: «Да вроде стараемся, кормим, это вы там в Питере с Клавой оголодали».

Однако решили поехать на дедушкином авто пособирать лесную землянику. Хорошие ягодные места были расположены рядом с пригородным сельцом Малое Угринево.

В этом сельце жил единоутробный брат Колиного отца, тоже Щербинский, именно ему, мелкопоместному, но со стабильным доходом, Колина семья была благодарна по гроб жизни: он вместе с дедом финансово выручал всю семью, которая осталась на бобах после того, как ее глава Станислав Щербинский остался в Париже, «заработавшись» профессором социологии.

За рулем дедушка почему-то сильно нервничал, особенно когда проезжали по понтонному мосту через Бию, кричал из раскрытого окошка, торопя такие же авто: «Чего расшаперился, расхабарил рот, едят тебя мухи!» Коля дремал, Юля сидела рядом на заднем сиденье, радостная оттого, что перестало тошнить, как ни странно, и даже тихо мурлыкала какой-то романс. Бабушка, сидящая впереди и добровольно взявшая на себя роль второго пилота, прикрикнула на деда: «Костя, не груби! А то кондрашка хватит!»

– Ты моя кондрашка, Соня. Распустили мы женщин на Руси, отсюда и революции.

– Да ладно, Костя, еще скажи, жена да убоится мужа своего, но только успокойся, Бога ради. И Колчак вроде бы поставит все по местам. Такие слухи.

– Слухи! Нет никакого Бога, мы теперь совсем без царя в голове, – нервно выкрикнула с места мама.

– Дискуссии прекратить, – вставил последнее слово дедушка и все-таки заулыбался при виде бегущих к машине Колиных кузенов. Они были такие же высокие и статные, как Коля, а кузина Оля немножко похожа на серую мышку, как и Юля. Природная красота почему-то была несправедливо подарена братьям. Старший Щербинский энергично показывал, куда ставить машину: около забора на зеленую травку. Кузены улыбались и даже чуть подпрыгивали, почти как в детстве, в ожидании встречи с родней. Из их братства осознанно выпадал только Вася. Угриневский деревянный дом был скромен, но добротен. Вышитые занавески (упорно вышивала Оля, она всегда была с пяльцами и вышивала даже ковры), образа с лампадами, хорошо настроенное пианино. Коля сразу сел за него и стал жадно наяривать гаммы Черни.

– Смотри-ка, не узнать Николя, давно ли сопротивлялся гаммам? – громко произнесла мама, когда все стали усаживаться вокруг самовара.

– Мама, это было очень давно. Того, меня прежнего, уже давно нет, – заметил из-за ширмы, продолжая играть, Николя.

– Нам в Петрограде пришлось обменять пианино на муку. Мы совсем опухали с голоду, а мука оказалась с жуками, – словно оправдываясь, пояснила мама.

– Как бы нам не пришлось это фортепьяно тоже на что-то съедобное менять, нас же пятеро все-таки, – робко заметила дядина жена Ефросинья.

Коля почувствовал опять невероятную усталость, чуткая бабушка это заметила и сказала тете Фросе:

– Тут среди нас есть раненные вражьей пулей. Может, прикажешь парня уложить где-нить?

Колю быстро уложили на топчане во флигельке. Хорошо, что он вроде теперь не заразен, иначе бы не поехал в гости. Сил идти по ягоды у него не было. Разбрелись по лесу все, кроме Оли, которая не спускала с Коленьки восторженных глаз, то отпаивая его какими-то травами, то прикладывая марлю на лоб. Пришли с полными корзинами часа через три, варенье решили не варить, а съесть витамины живьем. Вечером сыграли под лампой в лото и порассматривали семейные фото. Коле отдали лишнюю сепию с него самого, датированную 1917 годом. При взгляде на это фото Колю охватило странное сочетание нежного счастья и дикой тревоги. В ушах опять зазвучали гаммы Черни, перебиваемые сверчками со двора. Он хотел спать, но заснуть не мог. Невысокий, яркий, очень привлекательный мужчина возраста его отца, но в начальственной шинели, с не вполне правильными и не совсем обычными для русского глаза чертами лица, почему-то пошел к Коле. В руках солдатская папироса. Зачем ему она? Это портит весь его образ.

«При дочках курил, да, при Алеше – нет, никогда», – словно извиняясь, пояснил зачем-то он.

Кто это? Да разве я мог забыть Его? Коля даже привстал с топчана. Волосы словно поползли по его голове и стали подниматься. Он весь задрожал.

– Меня нет, – сказал Николай Второй. – Меня не стало, когда твой дедушка еще крепко спал. Ночью. Ты не спал. После температуры долго не спят. Ты выздоравливаешь, ты путаешь день с ночью. Нас всех расстреляли. Моих детей, супругу, даже врача, собаку и повара.

– Как расстреляли? Почему? – Коля похолодел.

– Не почему, а зачем.

Глава шестая

Париж, весна 1934 г.

Старик Щербинский почел своим долгом приволочь, словно на буксире, опьяневшего Лесового в свою скромную квартирку рядом с Булонским лесом. Дочь Клод не спала, она только что с трудом угомонила в сон малышей. Всего 24 года, а уже трое детей. За два года трое детей: сначала мальчики-близнецы, потом девочка. Как выстрелила. То ли брошена, то ли не брошена своим небедным муженьком, который вечно в аферах как в шелках, последняя его гастроль – это прохвост Стависский. Удивительно, что уцелел. Уверяет, что не имел к Стависскому никакого отношения.

Наутро Лесовой проснулся от лекторского голоса старика, приплясывающего в каком-то ужасном смокинге перед зеркалом. Старик так выразительно махал длинными руками, что задел даже дешевый абажур, тот посыпался.

«Одну из первых и плодотворных теорий развития общества в мировой социологии создал, так сказать, Эмиль Дюркгейм, годы жизни 1856–1918. В своей книге „О разделении общественного труда“ он выразил, так сказать, идею о том, что общество движется от механической солидарности к органической».

На слове «органической» Лесовой окончательно проснулся, прокашлялся и сказал: «Если бы! Как раз все наоборот. При капитализме солидарности вообще не будет, ни органической, ни неорганической. Страшное дело».

– Проснулись, Дмитрий! Как я рад. А может быть, хотели еще поспать. Я тут со своими лекциями и воображаемыми студиозами. Мне это необходимо. Знаете ли, как балерине, которой в старости, на подагрических ногах, а надобно каждый день к станку перед зеркалом.

Старик снова неловко взмахнул рукой, как указкой, и рассеянно улыбнулся в зеркало.

«Вот урод, – подумал Лесовой. – Какой же красавицей надо было быть его жене, чтобы сфабриковать такого красавца-сына в постели с этим крокодилом и уравновесить банальность его лица. Правда, его жена тоже особой уравновешенностью, видимо, не отличалась. И папа с приветом, и сын с приветом. Болен русский народ, серьезно болен. Один из РКПбистов, Каменев, временно инкогнито вернулся на родину через Финляндский вокзал и так прямо и доложил потом в „Петрограде“: весь тамошний народ там безнадежно болен. Ему, правда, какой-то меньшевичок, контрик, на ходу бросил: „Да вы и убивцы народа, сами довели“, – а потом на всякий случай покинул собрание...»

– Чайку, стало быть? – любезно предложил старик. – Да и поговорить не мешало бы. Вы мне нравитесь, хотел бы с вами встретиться, да хоть снова в «Петрограде».

Лесовой вспомнил, что эту уловку «Вы мне нравитесь» он еще вчера днем сам употребил.

– Я опаздываю на поезд, – сухо отрезал Лесовой.

«Старик явно хотел рассказать о том парне с фотопортрета, но не дождется. За этим просматривается какая-то провокация, поэтому лучше проигнорировать. Никаких контактов, никаких разговоров! Даже не надо благодарить за постой. Скорее бы с глаз его долой и забыть эту подлую семейку».

– Вы в следующий раз можете на меня рассчитывать, на приют у меня здесь, – растерянно залопотал старик, несколько удивляясь грубому равнодушию гостя.

Лесовой закинул за плечо холщовый старый мешок, кивнул старику и предпочел смыться через внутренний дворик, где в песочницах играли дети, а чинные бонны на скамеечках неторопливо перекидывались словами, поглядывая за детьми. Одна бонна в бархатном чепце показалась ему до боли знакомой. Чепец смотрелся нелепо, это в Питере так модно было ходить в 1917 году. Пока чепцы не стали менять на муку.

«Она знакома именно до боли, эта бонна. Это самая сильная любовь моей жизни. Неужели она здесь? Этого не может быть. И не пошла бы она в услужение никому. Она давно затерялась где-то на просторах Российской постимперии – Директории. Не исключено, что в тюрьме. Ее могли засадить как жену большевика. И все-таки это она. Ее изгиб шеи, капризные красивые губы. Не очень густые, но аккуратные, как у Жизели в балете, волосы. Не такая красивая, как ее братовья. Но „душа тобой уязвлена...“ Стоп, фамилия ведь та же. Они же Щербинские. Значит, старик – отец этого сумасшедшего и еще и моей Юли. Ну да, он мне об этом и говорил в „Петрограде“. Возвратиться снова к нему и спросить про Юлю? Почему я так плохо соображаю?»

Вместо квартиры Щербинского ноги сами повернули по направлению к старомодной бонне. Но она оказалась довольно молодой девахой, которая вопросительно-тревожно, опасливо вздрогнув, посмотрела на Лесового. Лет двадцать – двадцать пять, Юля не может так молодо выглядеть, даже если у нее шизофрения. Юле сорок с хвостом.

– Юля, ты? – на всякий случай тихо спросил и протянул к ней руку Лесовой.

На ее молодых упругих коленях, которые словно просвечивали через плотную драповую юбку, лежал игрушечный пистолет. Лесовому показалось, что он уже сошел с ума.

– Je ne comprends pas le russe. Quant à Julie, elle n’est pas là, – спокойно ответила девица, не мигая рассматривая Лесового.

Нахальные глаза вчерашнего сумасшедшего, почти смеясь, смотрели на него и жестоко буравили. Он хотел спросить, а где собственно Юля, но язык его не послушался. Он словно прирос к небу и заледенел.

«Надо бежать. Бечь людей, бечь людей, как справедливо говорил твой братик вчера, Юля. А я много бы отдал, чтобы снова увидеть тебя. И всю вашу подлую семейку. Весь ваш дурдом, всю вашу палату номер шесть, где и мне найдется место. Но почему-то не нашлось...»

Глава седьмая

Лето 1918 г. Бийск

Оля развернула бархатный старый альбом, который уже несколько лет вела, как водится, секретно. Последнее наклеенное фото с вензелями принадлежало Мите Кузьмину, который жил тут неподалеку и в свое время ходил с ее братьями в одну гимназию. Митя отказался писать ей в альбом, ишь каков гордец. Оля с присущим ей спокойствием опытной рукодельницы сделала запись под Митиным фото сама, из Брюсова. А рядом приклеила сваренным крахмалом фото Николеньки. Стала рассуждать: теперь я люблю Колю. Пусть он кузен. Не детей же нам крестить. У меня будет долгая и свободная от условностей любовь к нему. Его невозможно не любить, Колю, Колюнчика, Николя. Она слегка прикоснулась губами к фото. На отдаленной опушке леса, там, где на песчаной земле росли кривые южные сосны, завезенные до войны сюда из Узбекистана, прогремели выстрелы. Оля даже не вздрогнула. Она рылась в своей записной книжке. «Есть ласка, святая, как сказка, И есть в ней нездешняя власть». Опять Брюсов, только другое четверостишие. Ласка бы не помешала, думала она. Я бы не отказалась. Интересно, как Он целуется.

Мертвенно-бледный, Он резко подошел к двери гостиной, где колдовала Оля. Постучался и быстро возник перед ее глазами.

– Я выздоровел, – вместо приветствия сказал он куда-то в сторону, будто не замечая Оли. – Мне пора действовать.

– Какое ж вам выздоровел! У тебя температура, надо смерить, – Оля слегка растерялась, но потом быстро взяла себя в руки и медленно закрыла альбом.

– Температура вовсе теперь не важна, – почти прошептал Коля. – Слушай меня внимательно. Все еще спят?

– Ну, допустим, – с ожиданием близкого счастья рассматривая Николя, уклончиво произнесла Оля. Она с восторгом смотрела на его губы.

– Тогда я скажу пока тебе. Царя нет! Мы теперь без царя. Его убили.

– Не может быть! Кто тебе сказал? У нас не было гостей. А бумагу об отречении все читали.

– Он сам сказал, мне! Насчет этой бумаги тоже большие сомнения. Там нет подписи его руки.

Оля на секунду смутилась, пожала худыми плечами.

– Я не поняла, кто тебе сказал? Газеты только на вокзале иногда можно купить.

– Этого еще не может быть в газетах. Ну как тебе объяснить? У меня свойство такое есть: я вижу на расстоянии.

– А ты предсказываешь?

– Только иногда. В основном я вижу на расстоянии. На огромном расстоянии. До Екатеринбурга сколько километров? Он пришел ко мне сейчас.

– Уже убитый?

– Да. – Коля почти по-детски стал тереть глаза. – Но как живой. Такое где-то описано, такое бывает. Редко. Знаешь, такой священник есть – Войно-Ясенецкий. Он такие случаи в брошюре описывал. Как доказательство бессмертия души.

Глава восьмая

Шалон-сюр-Сен, весна 1934 г.

Невыспавшийся, с хорошего перепоя, на дрожащих ногах и, как всегда, ругая себя за слабоволие, Лесовой шел по окраине города с вокзальчика. Из большой кухни многокомнатной общей квартиры, где жила Лиза со своим сыном Илюшей – уже сложившимся мелким коммерсантом, доносились запахи жаренной с мягким луком рыбы. Лиза радушно накормила Лесового рыбой с рисом и креветками и принялась играть на скрипке. Илюша откуда-то появился из дальних комнат (половина комнат принадлежала именно Илюше, он довольно успешно торговал недвижимостью, надеясь выкупить вторую половину квартиры, пети-а пети, как говорили французы), взял вторую скрипку, точнее альт, и стал подыгрывать матери. Лесового поразил выбор ими мелодии. Это была «Сарабанда» Генделя. Потрясающего драматизма мелодия. Словно по заказу. Он опять вспомнил Юлю. Они сидели на набережной в Стамбуле в кофейне. Хлебцы и кофе у турков были великолепные, а вот мелодии подкачали. Слишком заунывные. Хозяева кофейни запускали в очередной раз нудный граммофон. В кофейню неожиданно вошел старик с молодой женщиной, оба еврейской национальности, положили на стол скрипки. Они были слегка знакомы Лесовому, обычно они играли рядом с армянской церковью с кружкой у ног для монеток. Кто-то попросил их сыграть. Они дружно встали с креслиц, вышли из-за стола и, нисколько не ломаясь, принялись играть эту мелодию. Лесовой был в восторге. Попросил сыграть на бис. Они играли с удовольствием, поскольку нашлись ценители. Те стали бросать монетки на стол.

– Юля, кто это? – спросил Лесовой. Они только что помирились после очередного глупого скандала.

– Если ты спрашиваешь про композитора, то это Гендель. Он и немецкий, и английский композитор, – голосом папочки-лектора холодно ответила Юля. Но надо отдать ей должное, она никогда не дулась и не молчала. Что ей не нравилось, она сразу формулировала.

– А какая вещь? – не унимался Лесовой. Юля немножко удивлялась, откуда такой интерес, обычно Лесовой был глух к культуре.

– Вещь? «Сарабанда». Кажется, это испанский танец.

Они вдруг встали, вышли на середину площадки и принялись по-детски, неуверенно, но с душой, отплясывать неведомый испанский танец. Он словно символизировал их страдания, их унижения на чужедальней стороне. У Юли было врожденное изящество и чувство ритма. Лесовой был не прочь, чтобы Юля танцевала по кафешкам, но она отнекивалась. Говорила, что турки пристают. И вот теперь, слушая Лизу с Ильей, он не мог понять, как Генделю удалось отгадать то, что будет с этим глупым человечеством через 300 лет после его смерти.

– Что-то случилось? – нежно спросила Лиза. Умные карие еврейские глаза робко смотрели на него. Вряд ли они ожидали подвоха. Илюша опять ушел в дальние комнаты.

– Да, случилось, – ответил Лесовой. Он уже почувствовал растущий в нем ком садизма и раздражения. – Нам надо расстаться, Лиза. Я видел сегодня детскую площадку в Париже. Дети в песочнице, бонны рядом. Все чин чинарем.

– Не понимаю, как ты оказался в детской песочнице. Может, ты еще и помочился туда, с бодуна?

– Ты не дослушала. Люди могут сходиться, если они выросли в одной песочнице. Чуешь, куда клоню?

– Признаться, нет! – И Лиза начала бесслезно, тихо рыдать. Только плечи ритмично вздрагивали. Почти как в том танце.

– Наша совместная жизнь не вытанцовывается, Лизун. Ты нежная, ласковая. Но мы слишком разные, Лиза. Я погибал вместе с Юлей, при бегстве из Крыма я прошел немыслимые испытания. И потом. Сколько наших погибло. Самое страшное – это та казарма на горе. Бесконечные эпидемии, скученность. Вши. С потолка не просто капает – льет!

– Ты меня бросаешь только потому, что я не отдавалась за деньги грязным туркам... – Лиза решила методично-спокойно перечислить причины, но в ее глазах уже зажегся маниакальный огонь. – Второе, что я не рисковала жизнью в этих казармах, третье – что я девочка из приличной богатой семьи, которая совсем немножко остановилась в Константинополе, почти проездом, на минуточку, застряв там на три года, и мой папочка вас всех выручал, арендовав там у своих турецких родственников столовку для всех вас – голодранцев из Мухосранска, и его родственники-дипломаты передали вашему Троцкому, что Ататюрк, конечно, Ленина уважает, но нельзя, мол-дескать, долго держать вооруженную Красную армию под носом у центральных держав и у Белой России-Директории. Благодетелей ненавидят, в них плюют. В самый неподходящий для них момент. У меня сейчас какое-то непонятное недомогание, я должна лечь в больницу, и сей же час ты меня бросаешь. Забыл, кто тебя вызволял из французских бесплатных больниц, кто вбухал огромные деньги на твое избавление от алкоголизма у лучших психиатров? Забыл, что я тебя возила даже к самому Залманову?

– Не припоминай мне свои заслуги. Все равно я для тебя гой, а ты богоизбранная. Это вы, богоизбранный народ, побросали русских дурачков свергать царя только за то, что он предложил вам сменить ваше иудейское исповедание на православное и тем самым покончить с чертой оседлости.

– Это Ленин ваш побросал. Евреи тут вообще не при делах. Недаром наша Фанни в него стреляла.

– Это была не Фанни Каплан. Ею просто пожертвовали. Организовал все Свердлов. Скажешь, он простой русский паренек? А когда в Кремле белые вскрыли его кабинет после его ликвидации, там было неслабо много золота. Откуда оно? И кто приехал в Россию на немецком бронепоезде доделывать революцию в обмен на сепаратный мир с немцами? Человек, фамилия дедушки которого была Бланк. Это вы-то не при делах? Бедные вы сиротки.

– Я всегда думала, что ты по дедушке тоже еврей.

– В каждом белорусе есть капля еврейской крови. Ну и что. Мы не считаем себя евреями. Это ж только капля. Какие-то случайные связи. И не припоминай мне своих заслуг. Разбежалась. Могу тебе вернуть все деньги, которые ты на меня потратила.

– Не надо. Подавись ими. Тем более знаю, что у тебя их нет и не предвидится. Все пропьешь за милую душу. Если ты не еврей, то сказать тебе, кто ты? Нарциссист. Это человек, полный дьявольского обаяния. Именно дьявольского! На него глупые женщины клюют, как вороны на яркую игрушку. А ему нужно только подтверждение своей ценности. Сначала он превозносит любимую женщину, а потом обесценивает ее. «Жить приучил в самом огне, а бросил в степь заледенелую». Мариночка знала, о чем писала.

– Что же ты, такая умница и девочка из приличной фамилии, клюнула на такое барахло, как я?

– Нарциссы предпочитают ресурсных женщин. Тех, которые могут вас выручить, вызволить, осыпать любовью, деньгами или по крайней мере привезти в Петроград, когда в Бийске под Колчаком ваше дело запахло керосином.

– Ты не зря лекции Фрейда слушала в Вене, Лизавета! Поднабралась. Но Юлю попрошу не трогать. Мы из-за нее расстаемся. Это самая сильная любовь моей жизни. У меня не было никакого расчета с ней.

– Не было? Чтобы у тебя-то не было?! Не смешите мои тапочки.

Лиза могла бы поведать о некоторых наблюдениях ее папы еще по Константинополю, но поняла, что разговор с Лесовым принял уж очень низменный характер, а она не хотела пачкаться в грязи, напротив, она рассчитывала выйти из их поединка смиренно. Пускай Лесовой запомнит ее поверженной на колени, но благородной и достойной девушкой. Она всегда мысленно представляла себя девушкой, несмотря на свои 42 года, девушкой в стиле Тургенева, которого любила. К тому же он наверняка скоро пожалеет, что бросил ее. Ведь с ней можно обсудить самые разные темы, даже еврейский вопрос, с ней можно ругать большевиков и масонов и хвалить Директорию, все это они проделывали с Лесовым, когда его конфетно-букетные ухаживания перемежались со страстным сексом в гостинице «Негреску» на побережье Ниццы. Сначала он был очень открытый, а потом схлопнулся, как подержанный чемодан. Она видела, что он перестал ей доверять. И пусть! Это же именно чемодан без ручки. Она устала его нести. Но сама бы не бросила. Интересно, кто его натолкнул на воспоминания о Юле. Ведь за 9 лет он ни разу о ней не вспомнил. Кто-то пришел и резко напомнил о ней. Словно прочитав ее мысли, Лесовой снова занервничал и неожиданно для Лизы сам стал рассказывать. Она давно отвыкла от таких его откровений.

– Пойми меня, Лизяка. Я сам жалею, что нам придется расстаться. Я не один раз буду вспоминать тебя. И буду вспоминать только хорошее. Хотя было много неприятного, плохого.

– Что плохого я тебе сделала?

– Не перебивай! Я позавчера видел Юлиного брата. Потом тем же вечером ее отца. Я даже ночевал у него. Потом мне показалось, что я видел Юлю в их том дворе. Но нет, это была не она. Мистика, да и только. Меня все это бесконечно взволновало. Их отца я совсем не знал раньше. Он предлагает к нему заезжать. Мне не разрулить эти проблемы.

– Какие конкретно проблемы? Я могу чем-то помочь? – Лиза утерла слезы и с робкой надеждой посмотрела на Лесового.

«Еще один акт благотворительности? Да не вынесу я ее благодеяний», – подумал Лесовой. Ему вконец надоело. Ему захотелось забежать в рюмочную за углом, как когда-то Герцену в его «Былом и думах».

– Никакие! Нет проблем! Нет проблем! Одно я только понял: Юля мне дорога по-прежнему. Парадокс, но горький парадокс. Я, собственно, никого и не любил так, как ее.

– Это твоя первая женщина? Натурально так и бывает, первых любят сильнее всего, – Лиза попыталась словно успокоить себя – в очередной раз.

– Первая! Смеешься? То ли пятая, то ли седьмая. Но вот как-то так получилось. Фрейда не проходил, не знаю, почему же так. Тайна сия великая есть.

– Физическая близость разве не привязывает? – опять заплакав, но уже без рыданий, спросила Лиза.

– Меня не привязывает. Если ты хочешь про себя спросить, то нет. Да и ты ничего особенного из себя не представляешь.

– Про себя я не спрашивала! Опять бьешь ниже пояса! Я и говорю, ты нарциссист. Сейчас ты занимаешься обесцениванием меня. Хорош гусь! Иди от меня на все четыре стороны. Вещи твои все сложу завтра в Илюшкин чемодан, и он тебе отдаст их завтра.

– Даже переночевать нельзя? Ведь поздно уже. Ты же знаешь, я без единого су.

– Раньше надо было думать, а не после того, как помножил меня на нуль! – Лиза махом распахнула дверь на лестницу.

– Так не поступают даже с собакой, – переступая через порог, промолвил Лесовой.

– Собака предана своему хозяину и благодетелю. Нарциссист же хуже собакена. – Лиза даже слегка толкнула его в спину.

Захлопнув дверь, Лиза решила, что несколько перегнула палку, но ее подозрительный для врачей левый бок заныл так мучительно, что она все забыла, упав на огромный, во всю комнату, турецкий ковер, и зарыдала во весь голос, не стесняясь даже того, что ее может услышать сын.

Глава девятая

Шалон-сюр-Сен, весна 1934 г.

Да, первым делом в рюмочную.

Герцен ведь не зря хотел. За углом дома была маленькая рюмочная. Люди еще сидели на ротонде, наслаждаясь теплым весенним воздухом. Еще несколько посетителей играли в шахматы под лампой внутри заведения. Женщин практически не было, кроме одной довольно известной здесь куртизанки и еще какой-то странной женщины, которая тихонько плакала в углу и сморкалась в кружевной платочек. Где-то он видел ее. Ах да, кажется, на заседании местной ячейки коммунистов. Интересно, русская она или нет? Жаль, заседания проходят нечасто, и, кстати, в этом кафе. Если бы он знал хоть чей-нибудь адрес, попросился бы на постой. Лесовой нерешительно, прихрамывая от робости даже на обе ноги, подошел к столику плачущей женщины. Она как раз в этот момент захлопнула пудреницу. Видимо, проверяла, не слишком ли красный у нее нос. Женщины неисправимы. Как бы тяжело ни было, а внешность надо контролировать. Наверняка только что брошена каким-то негодяем, типа меня самого.

– Что-нибудь идет не так? – бросил Лесовой стандартную французскую фразу. Много бы отдал, чтобы не продолжать по-французски. На душе было так муторно, что лучше бы обойтись без французов. В лице женщины было мало красоты, но привлекала оригинальная форма длинных глаз и странная для француженки, сильная и почти спортивная фигура. Лицо тоже было волевое, с чего тогда так рыдать?

– Товарищ Лесовой? Вы же иногда к нам на заседания ходите. Можно не по-французски, я заодно в русском потренируюсь, – с легким французским акцентом произнесла странная женщина.

Да, он не ошибся. Ну словно Бог послал ее. Не хватало еще впасть в православие.

– Вы не знаете, поезд на Париж уже ушел? – спросил для затравки Лесовой.

– Конечно. Они так поздно не ходят. Есть еще какой-то ночной, из Страсбурга, но ведь тогда надо до четырех ночи где-то кантоваться. А на вокзале нельзя.

– Вы русская? В России всегда на вокзалах можно было переночевать хотя бы на собственном чемодане. Или на чужом.

– Ну не знаю, как теперь. Давно не была в России. Хочется, но туда так просто не попадешь. Визы, деньги. На всех границах шмонают, особенно немцы, – она опять всхлипнула и поднесла кружевной платок к глазам. Он был совсем мокрый.

– Что-то случилось, что вы плачете?

– У меня умер отец. Как раз в России. И я поняла, что не смогу к нему приехать. По вот этим причинам. Папа русский, мама француженка, точнее, смесь француза и испанца. Я живу тут с мамой и ее вторым мужем. Она еще ничего не знает.

– Напомните мне, как вас зовут? – Лесовой вспомнил, что их уже знакомили на ячейке.

– Мартина Поэльо. Мама захотела, чтобы у меня все было французское в имени. Она говорила мне: не выходи за русского, ищи среди французов.

– Нашли? – пристально вглядываясь в плачущую женщину, спросил Лесовой. Она притягивала его все больше и больше.

– Хм. Меня нашли, – опять без интонации сказала женщина-магнит. Голос монотонный и невыразительный, в чем же тайна ее обаяния? – Симпатичный молодой человек, испанец. Уже давно. Сейчас немолодой, но и я тоже постарела.

– К вам это не относится, такие красавицы всегда молоды, – решил польстить Лесовой. Вообще, разговор хорошо складывался, и это радовало его. – Не заказать ли по рюмашечке? Что вы пьете? Перно, бордо?

– Вы же видите, я пью только чай с лимоном. Все равно сегодня не усну, буду плакать всю ночь. Я вообще не пью алкоголя. Пришла сюда, потому что знаю хозяина. И вы его тоже знаете. Симпатизирует нам, но в ячейку вступать не будет. Вот когда наступит мировая революция, тогда может быть.

– А она будет, как вы думаете?

«Сейчас станет строить из себя умную, как Лизка, – подумал Лесовой. – Все женщины одинаковы!» Но она молчала и сдержанно всхлипывала. Хозяин принес Лесовому перно и даме пирожное, шепнув: «Угостите бедняжку, у нее умер отец».

– Для этого нужна еще одна мировая война, – решил пофилософствовать Лесовой. – Но выдержит ли ее человечество? Франция точно нет. Она понесла огромные потери. Россия тоже вряд ли. Она понесла меньшие потери, но потеряла империю. А потом голод и эпидемии.

– Вы так говорите, как будто это не большевики наделали.

– А вы так говорите, как будто не входите в ячейку компартии.

– В компартию и Анатоль Франс вступил, а потом сразу вышел. Я вхожу в ячейку, хожу на собрания. Но я делала это из-за папы. Он в России был эсером, потом большевиком. А когда пришла Директория, они его не выслали, хотя он и просился за границу к маме. Но они сказали, что он себя не запятнал убийствами. И он еще пригодится России. Пусть-де остается. Так и произошло. Он работал в Институте истории партий и заодно присматривал за ними.

– За кем «за ними»?

– За эсерами. Тогда все партии были запрещены, но на короткое время. Он под видом цензуры смотрел все их материалы. И их газеты, партийная направленность в них была скрыта. Ну, а что? Что еще остается делать Директории? Вот они через 10 лет разрешили партии. И сразу один из бывших эсеров написал стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны». Передрались, да и все до сих пор дерутся, когда же это кончится...

– А что сделали с этим поэтом-эсером?

– Хотели отправить в ссылку в Воронеж, но потом навели про него справки, оказалось, что он в тяжелейшей депрессии. Предложили не увлекаться партийной идеологией и партийной фразой. Положили даже подлечить в больничку доктора Газа. Спешите, мол, делать добро. Он сразу пошел на поправку. Он лежал в одном отделении с Луначарским и Чичериным. Луначарский тоже поправлялся, про потом не знаю, вроде бы его министром культуры сделали. А Чичерин не выздоровел. Будет там пожизненно лежать, очень тяжелая патология. Эсеры еще могут перековаться, поэтам-эсерам нельзя мешать писать стихи, а вот что касается большевиков, то их ничего не вылечит, очень тяжелая патология.

– Вы не любите большевиков, Мартина? Зачем тогда вам ячейка?

– Ну, во‑первых, я там просто работаю. Секретарем-стенографисткой. Им как раз нужно, чтобы секретарь не лез в идеологические бои, а то может что-то не так записать, или перевести, или запротоколировать. Намеренно. Другую работу я не найду, хотя я знаю еще и испанский язык благодаря мужу. Здесь же, во Франции, огромная безработица. Во-вторых – и это самое главное – я с большевиками кучкуюсь, или стыкуюсь, как это лучше по-русски сказать, из-за отца. Мне кажется, я так к нему ближе. Я лучше его понимаю. Но теперь уже никогда окончательно не пойму. Что-то еще пойму со временем, но в целом – нет. Ужасная судьба отца и сына: жить розно и в разлуке умереть. А с дочками это еще сильнее.

– Что сильнее? Спрашиваю вас так потому, что у меня в России дочь. Совсем юное существо. 15 лет! У меня ее подло отнял один человек. И позавчера я увидел его. Он меня еще в чем-то нагло обвиняет. Постыдился бы сам! – Лесовой позвал пальцем хозяина, чтобы принесли вторую высокую рюмку перно. – Все семейство это отняло у меня ребенка. Бестактные и безжалостные. Я ранен в борьбе с царизмом, я контужен, я хром. Через что пришлось пройти! А сегодня комедь продолжается! Моя гражданская жена вдруг заявила, что ей надоело мое безделье и безденежье. У нее-де и самой уже ничего нет, чтобы меня содержать. Сколько я вложил в нее и в ее сыночка-оболтуса. Правильно говорил Александр Дюма-папаша, есть такие благодеяния, на которые можно ответить только черной неблагодарностью. Вот они мне и ответили.

– Товарищ Лесовой, успокойтесь. Если Вам негде ночевать, я подумаю, где вас уложить и даже пожить вам дать на время. У себя я не могу. Я до некоторой степени все-таки замужем, хотя муж опять в своей Испании. Он горячий, как все испанцы. Если что узнает, мне несдобровать. Подождите меня здесь.

Она прошла в конторку хозяина и что-то горячо стала ему говорить, потом вернулась к Лесовому. Тот поник головой, но тем не менее был потрясен красотой ее длинных и абсолютно прямых, почти балетных ног. Матильда Кшесинская отдыхает. Хотя у той вроде ноги короткие были.

– Товарищ Лесовой, у Анри здесь комнатка для гостей, ее как раз готовили к ремонту, она на втором этаже. Там полный бардак, разруха, ну, знаете, как бывает перед ремонтом. Он вас может там поселить, он даже отложит ремонт. Ну, конечно, ненадолго. А потом мы у товарищей повыспрашиваем, для одинокого мужчины место у кого-нибудь найдется, мы же камарады все, – Мартина говорила медленно, монотонно и спокойно, не переставая утирать глаза, теперь уже бумажными нежными салфетками с цветочками.

Она провела его на второй этаж, уверенно держа за спину, потому что он практически падал от выпитого. Там его уже ждал Анри (хозяин). За шкафом была постелена скромная лежанка с белоснежным накрахмаленным бельем.

– Гражданин кантона Ури висел за стенкой! – неожиданно для Мартины проскандировал Лесовой. – Кстати, вы гражданочка какой страны? Или апатрид с паспортом Нансена?

Арно не понимал русского и растерянно улыбнулся. Мартина пожала плечами. Оба они быстро уложили Лесового, лежанка оказалась коротковата для него. Мартина подложила высокую подушку и разместила голову Лесового набок.

– Вы тут присматривайте за ним, а то вдруг стошнит, – попросила она Анри и вскоре исчезла. Анри поставил медный тазик на тумбочку и тоже исчез.

Лесовой забылся тяжелым наркотическим сном. Он всю ночь маялся головной болью, танцевал сарабанду Генделя попеременно то с Юлей, то с Мартиной, с Юлей все-таки было лучше танцевать, хотя он почему-то постоянно наступал ей на ноги и нижайше просил у нее прощения.

«Ладно, хромым можно», – отрешенно глядя в сторону, что свойственно всем этим безумцам Щербинским, бормотала Юля. Сарабанду крутили много раз, ближе к позднему утру к танцу присоединилась Лиза.

Глава десятая

Париж, весна 1934 г.

Нужно было спуститься от храма Сакре-Кер и пройти по этой улочке Монмартра метров двести. Она не сразу увидела это кафе (хотя с 1927 года встречались там примерно раз в сезон) и сидящих в нем тех двоих – Николая и Виталика. Неужели ее по-доброму ждут, с распростертыми объятиями?

Сердце забилось бешено, привет тебе, Оля, от гиперфункции щитовидки! Почки на липах только еще немного распушились и выпускали сладкий аромат, как и тогда, именно той весной. Коля мягко схватил ее за руку (ради этого момента она притворилась, что не видит их). Трепыхание сердца усилилось. Примерно так, как было в 1927 году, когда она случайно его увидела на бесплатном уроке французского для иностранцев, сидя в полуподвальном просторном зале Сакре-Кер, где монахи и монахини разбили их на несколько групп и писали на доске мелом спряжения глаголов. Двери в зал были приоткрыты, сверху доносился звук органа. На самой бьющей по нервам ноте Баха она увидела его, сбоку от себя через ряд. Ураган прежнего, еще по Бийску, безумного увлечения вышиб ее из привычного французского состояния легкой апатии и усталости. После урока он тоже ее узнал, они по-братски расцеловались и медленно пошли под ручку именно в это кафе. С аппетитом поедая луковый суп, купленный щедрым Николя, она стала бормотать совсем неумные жалобы на скупердяя-мужа, который вечно торчит в Испании со своими дружками-анархистами, никогда не хотел заводить ребенка и не удосуживается ей найти работу среди знакомых, ей, с ее дипломом Московского Института Человека!

– Работа тебе будет, если согласишься, – тихо произнес Николя и через два дня познакомил ее с Виталием.

– Ты молодец! – с привычным плебейским хохотком сейчас хвалит ее Виталий. – Он попался на удочку. Ни свет ни заря нарисовался у старика Щербинского, расспрашивал про Юлю и как-то косвенно про тебя. Ну, с Юлей все очевидно, и Клод обрабатывает его на тему документов в Россию и как увидеть Юлю и где. Тебя мы тут никто не знаем! Щербинский-старик тоже наш человек, и он тебя не знает. Он его будет держать в своей квартире до последнего.

– До какого последнего? – сухо спросила Ольга. А нечего перед ними рассыпаться.

– До последнего патрона! – опять деревянно засмеялся Виталик. – Да не бойсь. Может быть, ты его никогда и не увидишь, твоего Нехановича. Мы уже взяли его в оборот, теперь же главное – не спускать с него глаз. Папа Щербинский обещает субсидировать его поездки в Германию к камарадам-коммунистам, но при условии, что жить он будет у него. А у нас в Германии свои камарады, они живым или мертвым доставят его в Россию.

– Зачем? – так же сухо и тихо спросила Ольга.

Николя незаметно и мягко нажал ногой ей на туфлю.

– У Николая сверхзадача. Если Юля увидит Лесового, к ней может вернуться память. Так обещают врачи, по крайней мере.

– Не поняла. Ради этой цели везти Лесового в Россию? Надеюсь, его не будут убивать, он уже совсем беспомощный и больной. И не возлагайте дальнейшие действия на меня.

– В любом случае убивать будешь не ты, – посерьезнел Виталик. – И учти, это как в русской сказке: за битого двух небитых дают. Забыла букварь?

Николя теперь решил пнуть под столом Виталика, чтобы тот снизил накал непонятных угроз.

– Опять убивать и убивать! Вы еще ни разу не давали мне таких поручений, – Ольга решила парировать спокойно, хотя Виталик уже начал раздражать ее.

– Оля, помнишь Емельяна Кудряшова? – спокойно вмешался Николя. – Солярного братца? Его убил Неханович. Доказано. А старший Кудряшов теперь большой человек в Директории, отвечает за всю внешнюю разведку. Другой его сын – Георгий – просто серый кардинал. Они давно от нас добиваются Нехановича. Обещают вообще прервать финансирование, если мы не... Представляешь, что будет, если перережут канаты? Нам также известно, что стоит задача доставить кое-кого из Турции, из Болгарии, из Сербии. Задача не наша. Но им там тоже перережут канаты, если что. Эра милосердия еще не началась. Все было так недавно!

– Недавно? – поразилась Ольга. – И неужели вы не оставите его в живых? – Она могла артистично разыгрывать удивление. Образование ей это позволяло. Она пристально посмотрела на Колю, стараясь спрятать искру обожания, горящую в ее глазах. Еще несколько лет, и она превратится в спокойную холодную француженку. Не за горами еще одна великая война, она заставит нас всех постареть раньше, забыть про свой пол, на фоне животного страха за жизнь, страха перед незнакомым оружием гуннов, жаждущих реванша. Русская восторженная девушка в ней умрет, а пока она позволяет себе Его безумно любить, тщательно скрывая свои чувства, впрочем, все равно Он их не замечает, Он не нуждается в них. Разве что молитвы не повредят. Но век-волкодав раздавит и свечу перед иконой, и монахинь в подвале Сакре-Кер.

– Убивать или не убивать – это решает Директория, – смущенно и нелепо отвернувшись, прошептал Николя, вложив в эти слова все-таки больше чувств, чем Виталик ^[2].