Алёна Малухина

Великая река. Другой берег

© Малухина А. Д., 2024

© Балатёнышева А. А., 2024

© ООО «Издательство «Абрикос», 2024

Лодочники

Мне скучно. Мне стало скучно ещё много лет назад, когда я была почти ребёнком, глупым ребёночком, хе-хе-хе. Меня перестали радовать стрекозы, пролетающие над листьями кувшинок, мне разонравилось ловить плодики водяных орехов, похожие на рогатые короны. Меня не волновал лёгкий ветер, не радовал запах весенних цветов, не хотелось больше подбросить седмичник в карман заплутавшему в лесу мальчишке. Мне разонравилось пугать тех, кто приходил к озеру, желая попасть на Другой берег. Наверное, с Дедом тоже что-то такое случилось, уж он-то из нас, лесных душ, лучше других знал скуку. Ведь дольше всех он дрейфовал по Великой реке, не смея надолго пристать ни к одному из берегов. Он знал – о! – но уж с ним-то я никогда бы не стала говорить об этом.

С виду я, конечно, казалась весёлой, как раньше, так что никто ничего-ничегошеньки не заметил. Я всё так же плела самые кривые гнёзда и спала до обеда или даже до заката, всё так же грызла тростник и ловила серебристых рыбок. И всё-таки временами я теперь была грустна. Что там! Временами я была мертва – пусть я дышала, свистела, подражая голосам птиц, и вообще ничем не выдавала свою смерть.

Только однажды я набралась храбрости и задала Деду такой вопрос, который прежде не приходил мне на ум, и это был великий вопрос, самый важный на свете вопрос.

«Дядюшка, – кроме меня, больше никто не отваживался так к нему обращаться. – Скажи мне, куда впадает Великая река и где её Исток? Есть ли на свете место, где Великая река начинается?»

«Все мы спрашиваем однажды, – сказал Дед. – Никто не знает этого».

Он погладил рукой бороду, отряхнул чёрный балахон да ударил веслом по воде, отталкиваясь. И уплыл себе восвояси!

И так бы и была я грустная и мёртвая день за днём, но мне случилось повстречать того, кто мертвее меня, и тут-то всё и началось...

* * *

Этот мальчишка спустился к реке вечером, когда небо охватил весёлый огонь заката. Незнакомец принёс с собой удочку, так что Ойкью сначала подумала, что он собирается рыбачить. Он был бледный, с большим носом, темноволосый и очень взъерошенный, похожий на молодого ворона. Ойкью подумала: временами он наверняка превращается в птицу, потому-то и ушёл из дому. От мальчишки пахло деревней, дымом и собаками, а ещё – страхом. Так сильно, что Ойкью стало не по себе и она притаилась в лодке, пристально следя за мальчишкой сквозь тростники. Её голубой дождевик можно легко заметить – сколько раз ей говорили выбрать серую или болотную расцветку! – но тогда Ойкью просто сделает вид, что тоже из деревни и никакого отношения к лодочникам не имеет.

Сначала мальчишка и правда пытался рыбачить, хотя выходило у него дурно, и поклёвки – единственной за целый час – он так и не заметил. Потом, когда красный огонь в небе потух, уступив место черноте и блеску, мальчишка смотал удочку, положил её на берег и зачем-то полез в воду. Ойкью сначала подумала, что он собирается купаться, и огорчилась: это как-то очень скучно, – но потом вспомнила, что люди не купаются в одежде. Может, он решил утопиться?

Ойкью приготовилась выпрыгнуть из лодки и ловить незадачливого утопленника, но мальчик вдруг остановился. Вода, колыхавшая плоские листья кувшинок, доставала ему до груди. Впереди, покачиваясь на волнах, плавала неверная лунная дорожка. Мальчишка-ворон опасливо, совершенно по-птичьи, огляделся и вдруг закричал:

– Лодочник! Лодочник!

Это он зовёт Деда, поняла Ойкью. Это было занятие совершенно бесполезное: Дед не придёт так просто, – вот если б мальчишка в самом деле утопился, тогда другое дело.

Однако, вопреки всем её ожиданиям, вскоре раздался знакомый звук – такой, словно вдалеке слабо зазвенела ржавая цепь. Мальчишка в ужасе завертел головой, пытаясь увидеть лодочника; Ойкью, которая знала: не так уж легко это сделать, завертела головой тоже. Но вскоре поблизости зашумели камыши, по воде плеснуло тяжёлое весло, и узкий нос лодки Деда прошёл совсем рядом с бортом её лодочки. Дед вывел судёнышко на открытое пространство и направил к мальчику, который дрожал от холода и страха, медленно отходя в воде.

Дед протянул ему руку. Мальчик с ужасом посмотрел на него, на длинную фигуру, закутанную в чёрный балахон, но пути назад для него уже не было. И через мгновение рука мальчика ухватилась за рукав Лодочника, а затем его втащили в лодку. Мальчик сел ближе к корме, позади Деда, и теперь дрожал здесь в своей мокрой холодной одежде. Вид у него был сонный, как у всех, кто направляется на Другой берег.

Ойкью стало вдруг очень жаль этого мальчика: он, конечно, совсем не знает, что делает. Она выпрямилась в лодке, схватилась за весло и погребла вперёд изо всех сил, и ей впервые за долгое время стало весело и немного страшно. Лодка Деда увлекала мальчишку по белёсой от света дороге, колышущейся, словно река из кувшинковых лепестков. Луна висела очень низко над водой, злая и тёмно-жёлтая, почти оранжевая. Ойкью прибавила скорости.

– Эй! Дядюшка! Дядюшка! – предусмотрительно прокричала она, прежде чем протаранить носом лодку Деда.

На такую наглость, наверное, никто никогда не отваживался прежде, так что Ойкью совершила своего рода прорыв в этой области. Дед, видно, до того удивился, что даже не стал ничего говорить, – впрочем, не исключено, что он просто был слишком занят, пытаясь не вывалиться из лодки.

– Дядюшка, можно я его повезу? – воспользовавшись эффектом неожиданности, спросила Ойкью.

– Тебе что, мало? – оторопело отозвался Дед. – Хочешь теперь ещё и на Другой берег угодить?

– Ну пожалуйста, – просительно проныла она. – Эй, мальчик! Поедешь со мной?

Она наклонилась вперёд и тронула мальчишку за плечо. Он широко распахнул глаза – те оказались пронзительно-чёрные, как у настоящего ворона, – и вдруг удивлённо вскрикнул и принялся оглядываться. Наконец взгляд мальчика остановился на тёмной фигуре в капюшоне, и он стал отползать в сторону.

– Ты его разбудила! – заорал что есть мочи Дед, замахиваясь на Ойкью веслом.

Она уже приготовилась уворачиваться, но в это самое мгновение случилось непредвиденное: мальчик выпрыгнул из лодки. Лодку качнуло вместе с Дедом, и так нарушившим равновесие своим замахом, и он, не устояв, с громким воплем полетел в воду, которая взметнулась под ним колышущимся лунно-кувшинковым безумием. Ойкью засмеялась от радости и страха и крикнула путающемуся в водорослях мальчишке:

– Эй! Плыви сюда!

И она протянула ему весло. Мальчишка в панике огляделся, посмотрел на Деда, извергающего неслыханные ругательства, и в самом деле поплыл к лодке Ойкью и схватился за скользкое дерево. Она подтащила весло ближе и протянула мальчику руку, и он вцепился в неё, неуклюже забираясь на борт.

– А теперь – отчаливаем! – весело подмигнула мальчишке Ойкью, удостоверившись, что тот нашёл себе место в лодке.

И она изо всех сил погребла вперёд. Погони не было, но Ойкью хотелось поскорее оказаться подальше от разгневанного Деда. Её лодка вскоре покинула озеро, устремившись в воды Великой реки, и Ойкью немного успокоилась. Мальчишка тем временем продолжал дрожать и оглядывался растерянно, с каждым вёсельным гребком всё растерянней. Наконец он выдавил:

– Ты кто такая?

Ойкью стало вдруг очень смешно.

– Я из лодочников, – как могла серьёзно ответила она.

– Лодочник другой, я его видел только что, – возразил мальчик.

– Это Дед, – фыркнула Ойкью. – Он не единственный, есть другие. Дед возит на Тот берег реки. Я так не могу. Я могу, например, твою лодку в камыше запутать или устроить тебе хорошую рыбалку. В общем, так, по мелочи. Но все мы в чём-то похожи на Деда...

– Ага, ясно, – кивнул мальчик, хотя – Ойкью знала – ничегошеньки ему не ясно.

– Меня зовут Ойкью, – прибавила она, рассудив, что пора представиться. – А ты кто такой? Ты из этих, людей-воронов?

Мальчик посмотрел на неё печальными чёрными глазами.

– Вовсе нет. Я Варн. Я из села Чернуха.

– Это где половина жителей – гробовщики? – припомнила Ойкью. – Ну хоть иногда-то ты превращаешься?

– Не половина, поменьше. – Варн нахмурился. – И вовсе я не превращаюсь, я не могу, видишь: на мне рубашка из крапивы. И вообще, давай весло, нехорошо, что ты одна гребёшь.

– Какой серьёзный, – умилилась Ойкью. – А зачем крапиву нацепил?

– Неудобные вопросы задаёшь. – Варн нахмурился вновь, и чёрные брови почти сошлись на переносице. – Давай я буду грести?

Ойкью пожала плечами и в самом деле протянула ему весло, а сама легла в лодке, удобно подложив руки под голову. Вообще-то лодочники никому не давали грести – это считалось дурным тоном, – но Ойкью было решительно наплевать на хорошие манеры. Она знала: лежать в лодке и насвистывать себе под нос куда лучше, чем размахивать тяжеленным веслом. Вдобавок этот мальчишка на вид такой худой и слабый, что всё равно скоро запыхается. Некоторое время они плыли в тишине, нарушаемой лишь негромким плеском и далёким криком ночных птиц, окутанные тихой звёздной музыкой ночи. Луна побледнела, из жёлтой сделавшись серебристой, и наполовину спряталась за лёгким облаком, и вид у неё, у прячущейся, был теперь не зловещий, а какой-то кокетливый.

Ойкью усмехнулась этой мысли. Варн бросил на неё быстрый взгляд:

– Чего смеёшься?

– Как думаешь, может луна быть кокетливой?

– По-моему, она скорее застенчивая, – мальчик рассеянно пожал плечами, в очередной раз опуская весло в воду. – Вон как прячется...

Ойкью хихикнула снова и довольно принялась насвистывать весёлую песенку. Варн тем временем выпутывал её лодку из телореза, и она наблюдала за ним с интересом: выглядел он очень сосредоточенным. Наконец мальчик справился, и они вновь поплыли вперёд, по серебряной лунной дороге, туда, где исчезал, растворяясь в непроглядном тумане, Другой берег.

– Э, нет, – сказала Ойкью, поднимаясь в лодке. – Нам туда не надо. Где это видано: человек везёт лодочника к Другому берегу?

– Тогда ты греби. – Варн покорно вздохнул, протягивая ей весло.

– Я тебя туда не повезу, – она нахмурилась. – И никому не дам тебя туда везти: я потому и отняла тебя у Деда. Ты молодой и глупый. Зачем тебе туда?

– Мне интересно, что там, – мальчик наклонил взъерошенную голову, и Ойкью почувствовала, что он врёт. Варн, немного подумав, прибавил: – Мне больше ничего на свете не интересно.

И это уже была правда.

Это существенно осложняло дело. Ойкью поглядела на него, раздумывая: мальчишка рассматривал петельки на своей мокрой рубашке из крапивы и казался совершенно смирившимся. Наконец явилась мысль. Она была светлой и радостной, как сердцевинка водяной лилии, и лодочница, повертев её так и сяк, решила, что идея вполне подходит моменту.

– Хорошо! – ещё немного подумав, сказала Ойкью и хлопнула себя по коленям. – Хорошо, я отвезу тебя туда. Но сначала скажи: где начало Великой реки?

Мальчишка моргнул удивлённо:

– Я думал об этом, но, говорят, никому не известно, где она начинается.

Вот как, он думал про реку! Значит, она, Ойкью, не одна такая.

– А я хочу знать, – сказала она и увидела, как в тёмных глазах Варна зажглись огоньки интереса. – Я хочу знать, что это за место и как оно выглядит... Наверняка там нет ни Деда, ни Другого берега – да, там всё совсем по-другому! Я уже давно собираюсь сплавать туда, только одной это не так уж весело. Хочешь со мной?

– Даже не знаю, – Варн вцепился в свою крапивную рубашку и бросил тоскливый взгляд в сторону Другого берега.

– Туда всегда успеешь, – сказала Ойкью. – Если тебе станет очень скучно – обещаю, я тебя туда отвезу.

Варн подумал ещё немного и ответил ей неуверенным кивком.

– Ладно, так и быть. Только поплывём скорей подальше отсюда! – он оглянулся и посмотрел в ту сторону, где река соединялась с озером.

И Ойкью поняла, что оказаться «подальше» – единственное, чего он на самом деле хотел. Ничего-ничего, думала она, ещё запросишься домой, а мы будем уже далеко, и вернуться не получится. Тем не менее Ойкью взяла весло и начала грести как могла быстро: она готова была отвезти его куда угодно, если только он от этого перестанет проситься на Другой берег. Лодка свернула с лунной дороги в безопасные чёрные воды, и они поплыли всё вперёд и вперёд, петляя возле прибрежных зарослей камыша и речного хвоща, огибая островки из кувшинковых листьев и коряги, похожие на тёмные крокодильи спинки. Очень далеко кто-то играл на дудочке – быть может, Хозяин Клёна, – и Ойкью захотелось достать свою окари́ну и сыграть ему в ответ или спеть. Но её новая цель была превыше всего, и музыку пришлось отложить до лучших времён.

А если подумать, как давно ей в последний раз хотелось петь?

Одно это желание само по себе стоило сохранить и надёжно запомнить, как первую увиденную падучую звезду, как первый поцелуй.

Ойкью посмотрела на мальчишку: тот явно совсем не хотел петь, а вовсю уже клевал носом.

– Через час небо немного посветлеет, – сказала она. – Тогда поплывём ко мне домой, я даже могу уступить тебе своё гнездо. Только оно очень кривое, имей в виду.

Варн смотрел на неё недоумённо.

– У меня самые кривые в мире гнёзда! – важно прибавила Ойкью: она этим очень гордилась.

Варн удивлённо моргнул.

– Ты спишь в гнезде? У тебя что, нет дома?

– Раньше я жила у родителей дома, – сказала Ойкью. – Теперь нет. Да и что ты так удивился? Ты же ворон, тебе гнёзда должны быть привычны...

Мальчишка недовольно фыркнул. Несколько секунд спустя он громко чихнул. Ойкью взглянула на него и увидела, что его одежда всё ещё мокрая, что сам он усталый и замёрзший, и поняла, что если Варн и спал когда-то в гнезде, то это было очень давно. Она мученически вздохнула.

– Ладно тебе, это не так уж плохо, – проговорила она примирительно. – Мы сперва разведём костёр, и ты посушишь одежду, а я погреюсь. А завтра дойдём до моего дома, там тепло и есть еда. Всё равно придётся предупредить родителей, куда я отправляюсь, – в конце концов, они меня вырастили и имеют некоторое право знать. Ты своих предупредить ни о чём не хочешь?

Варн хранил невозмутимое молчание. Ойкью вновь взялась за весло и скоро привела их в знакомую, окружённую тростником и рогозом заводь. Они вытащили лодку на берег, спрятали её в тростнике и развели костёр. Варн сушил одежду прямо на себе, наотрез отказавшись снимать свою несчастную рубашку из крапивы, поэтому их пребывание в рассветном лесу растянулось надолго. Небо медленно розовело, выпуская на волю нежные рассветные звёзды, повсюду просыпались птицы, вплетая голоса в музыку ветра и шелеста листьев. Ойкью чувствовала себя довольной: она радовалась теплу костра и тому, что у неё получилось кого-то спасти.

– Послушай, как поёт малиновка, – охваченная счастьем, сказала Ойкью, желая передать Варну часть своего чувства. – Как стеклянный ручеёк.

– Угу.

– Я могу так же, но только когда у меня очень хорошее настроение.

– Угу.

– Хочешь послушать?

В ответ раздалось неопределённое хлюпанье.

– Не кисни, скоро согреешься, и пойдём, – ободрила его Ойкью.

Варн почему-то не выглядел сильно обрадованным этим заявлением. Они погрелись ещё немного, затушили костёр и побрели вдоль берега туда, где исстари селились лодочники. Это была небольшая площадка у реки, со стороны озера окружённая ивняком, а со стороны леса спрятанная в густых зарослях бересклета и бузины, так что попасть сюда было не так уж легко.

Бо́льшую часть площадки занимали шалашики – лодочники на самом деле редко селились в гнёздах. Гнёзд, по правде сказать, было только три: два располагались в ветвях раскидистого дуба, далеко протягивающего ветви над площадкой, а ещё одно – гнездо Ойкью – в ветвях черёмухи.

Обычно на рассвете лодочники ложились спать, но в этот раз на площадке царило странное оживление. Похоже, лодочники тоже жгли костёр – чего прежде на памяти Ойкью никогда не случалось, потому что рядом с шалашиками это делать опасно.

– Что это с ними сегодня? – настороженно проговорила она вслух.

Однако Ойкью была не из тех, кто легко отступает, поэтому она без страха протащила упирающегося Варна через бересклет и, оказавшись на краю площадки, весело прокричала:

– Эй-эй! А вот и я! Неужели никто не скучал?

Фигуры в дождевиках обернулись. Глаза, смотревшие на Ойкью из-под капюшонов, были одинакового – болотного – цвета. Честно сказать, она до сих пор не совсем различала некоторых лодочников между собой.

Наконец тот из них, которого звали Арох, поднялся с земли и тихим шелестящим голосом, напоминающим шипение змеи, проговорил:

– Зачем ты теперь вернулась, Ойкью? Ты помешала естественному ходу вещей.

Ойкью понимала, о чём он говорит.

– Ну, раз я смогла помешать, не такой уж естественный этот ход, правда?

– Но от этого человека пахнет Другим берегом, – прошелестел Арох.

– Так и есть, но разве ты не говорил однажды то же самое мне? Раз он передумал, Дед не может его заставить, и моей вины здесь нет. К тому же он ведь не был на Другом берегу, и ему не надо платить за возвращение.

Арох колебался, Ойкью видела, как он хмурится. Она знала: Арох точно понимает её, но слишком уж боится Деда, чтобы сделать хоть что-то наперекор.

«Сейчас я узнаю, каков ты, Арох», – подумала Ойкью.

– Даже если ты и права, Дед так не считает, – произнёс лодочник наконец. – Он потребует с тебя платы за возвращение и прерванный ритуал. Тебе лучше уйти от нас и скрыться. Он будет искать тебя.

Потом ещё один лодочник поднялся с земли и достал из складок своего одеяния маленькую деревянную дудочку. Это была Раф – Ойкью только по дудочке её и узнавала.

– Позвольте остаться хотя бы на один день. Мне и Варну. Мы уйдём с наступлением темноты.

– Нет, – печально, но твёрдо сказал Арох. – Дед вернётся сюда и найдёт тебя. Да ты и сама знаешь: тебе не место здесь, с нами. Уходи.

Для Раф эти слова прозвучали как сигнал – она поднесла дудочку к губам и заиграла. Ойкью тотчас ощутила нестерпимое желание как можно скорее уйти прочь – такой силой обладала эта музыка. Может быть, покинуть это место и правда было лучше всего для неё и Варна, но зачем же прогонять так грубо? Она уже готовилась позорно броситься бежать прочь, когда Варн рядом с ней вдруг засмеялся. Такого хохота Ойкью никак не ожидала от него услышать: с виду мальчик казался ей спокойным и тихим. Но он смеялся и смеялся, и она даже заволновалась: вдруг кто-нибудь из присутствующих пошутил, а она не заметила? И в этот миг что-то произошло. Качнулись, глубоко вздохнув, деревья, тёплый ветер налетел издалека, с верхушек крон с громкими криками сорвались птицы. Земля задрожала у Ойкью под ногами, а музыка – музыка Раф в этот миг совершенно утратила любую силу.

Варн отсмеялся. Раф тщетно пыталась извлечь из дудочки хоть звук.

– С ума сойти, – проговорил мальчик. – Ну у вас тут и музыка!

Лодочники повскакивали с мест, и глаза их стали совершенно дикими. Ойкью увидела ярость на личике Раф, наполовину скрытом воротником дождевика: та очень дорожила своей дудочкой. Арох с удивлением и злостью обернулся к Варну, будто впервые его заметил.

– Что ты такое сделал? – воскликнул он.

В следующий миг Арох запел. Это было тягучее, заунывное пение, почти совсем лишённое слов; он пел песню тоски и пошатывался, словно ощущал себя старой скрипучей дверью. Лодочники стали присоединяться к его голосу по одному, синхронно раскачиваясь из стороны в сторону. Варн смотрел на них с выражением ужаса и недоумения, и Ойкью поняла: какой бы силой ни обладали его эмоции, в этом волшебном поединке ему не стать победителем.

Она быстро схватила его за руку и потащила прочь, уводя подальше в лес. Мох скользил и пружинил под ногами, ветки хлестали по лицу, деревья мчались им навстречу, молчаливые и угрюмые. В спину им ещё нёсся тёплый ветер, призванный Варном, и оттого бежать было легче, чем обычно. Наконец они остановились, тяжело дыша.

– Слушай, а если ты заплачешь, что тогда? – спросила Ойкью Варна. – Случится наводнение? А если заскрипишь зубами – землетрясение?

Мальчик покачал головой:

– Было бы неплохо, вообще-то... Но силой обладает только смех.

– Слава дождю! – воскликнула Ойкью. – Хотя шутить придётся теперь поосторожнее... Но ты ведь специально это сделал, а? Я имею в виду, тебе не было так уж смешно.

– Если бы лес просыпался только оттого, что кому-то смешно, случилась бы катастрофа, – очень серьёзно проговорил Варн. – На самом деле в этот раз колдовство было довольно слабым.

Ойкью вспомнила, какой неискренний, сдавленный смех был у него, и пришла к выводу, что для хорошего колдовства, должно быть, требуется более значительное усилие.

– Подумать только! – она всё же никак не могла успокоиться. – У самого унылого человека в мире – волшебный смех!

– По-твоему, я унылый? – мальчик спросил это с таким непередаваемо печальным видом, что Ойкью не выдержала и расхохоталась сама.

Отсмеявшись, она с надеждой посмотрела наверх, но деревья так и не начали раскачиваться, а ветер оставался обычным ветром.

– Я так понимаю, тебя выставили, да? – уточнил Варн, мужественно переждав приступ веселья.

– Ага, – Ойкью кивнула и поняла вдруг, что это её совсем не печалит. – Всё-таки зря ты так с ними, они нас прогоняли не со зла. Надеюсь, Раф починит свою дудочку.

– Очень уж эта Раф была пугающая, – буркнул Варн.

Ойкью хотела сказать ему, что с колдовством стоит быть поосторожнее, особенно когда дело касается лодочников, но решила приберечь нравоучения на потом.

– Тебе везёт сегодня, – проговорила она вместо этого. – Мы пойдём ко мне домой. Я имею в виду, в другой дом, где живут мои родители.

– О, – Варн посмотрел на Ойкью с надеждой. – И у них найдётся лишняя кровать?

– Вполне возможно, – сказала Ойкью неопределённо: она знала, очень важно сохранять ощущение непредсказуемости грядущего.

Семья

Ойкью пошла в маму, как и полагается душе вроде неё. Мама Ойкью была низенькая и беловолосая, и ещё у неё были такие же, как у Ойкью, маленькие белые рожки. Если не считать рожек, она выглядела совсем как человек; она и притворялась иногда человеком, когда ходила в ближайшую деревню ради веселья. Папа Ойкью... папа Ойкью оставался во всех смыслах очень неустойчивым. Неустойчивее всего был его рост: зимой он казался не выше мамы, а летом его голова обычно пряталась где-то в верхушках деревьев, и до него никак не получалось докричаться. Но мама всё равно кричала. В конце концов папа замечал её, и тогда они принимались ругаться. Ойкью в детстве это очень не любила, но потом поняла, что иначе родителям скучно. В одном доме с родителями Ойкью ещё жили бабушка – маленькая и беловолосая, как и мама, – и дедушка, серый и весь заросший мхом; говорят, среди его предков были настоящие северные тролли. Бабушка очень любила чем-нибудь угощать Ойкью, как часто бывает принято у бабушек, а дедушка любил ворчать и терпеть не мог, когда его заставляли куда-нибудь идти.

Их дом прятался в чаще леса, в достаточном отдалении от Дома-с-огнями, чтобы семья чувствовала себя спокойно. Ойкью, когда решила присоединиться к лодочникам, покинула это место и теперь впервые с тех пор возвращалась.

...Поэтому она весело прыгала с кочки на кочку, предчувствуя встречу с семьёй. Варн с сонным и тоскливым видом плёлся за ней, и ей было жутко интересно: всегда у него такое выражение лица или только тогда, когда он не выспался? Идти, однако, нужно было немного дальше, чем помнила Ойкью, вдобавок они чуточку сбились с пути, когда бежали, и в результате несколько часов бестолково проплутали по лесу. Так что к дому Варн и Ойкью приблизились в самый разгар дня.

День оказался прохладный и неприятно-пасмурный: то и дело принимался накрапывать мелкий дождик. Ойкью поняла, что уже близко, когда лес стал гуще; они с трудом продирались через кустарник и перепрыгивали через упавшие стволы. Вскоре из-за ветвей черёмухи и орешника показалась знакомая серая крыша, едва поросшая мхом. Они ускорили шаг, Ойкью почти бежала: она и не знала, что так соскучилась по дому.

– А твои родители, они тоже лодочники? – настороженно спросил её Варн.

– Нет, – ответила Ойкью, выпутывая из ветвей терновника дождевик.

– Я думал, лодочники – это народ, – удивлённо проговорил мальчик.

– Они и есть народ. А я к ним вроде как примкнула... Да дались они тебе! Смотри: ставни открыты!

Мама, как всегда, поняла, что Ойкью скоро вернётся, хоть та её и не предупреждала. Они обошли низкий заборчик из вбитых в землю колышков и по маленькой тропинке приблизились к крыльцу.

Их дом был не очень большой, двухэтажный, но без чердака; на коньке острой крыши сидела деревянная птица с человеческим лицом. Ставни, украшенные резными ромбиками и цветками вьюна, негромко поскрипывали на ветру, потому что их давно никто не чинил. Над дверью висела сухая веточка чертополоха, здесь же, под крыльцом, сушились маленькие связки трав. Ойкью взлетела по ступеням птицей, Варн, почуявший тепло, тоже почти бежал.

Ойкью подёргала сперва дверную ручку, а потом весело забарабанила в закрытую дверь своим особым стуком, который всегда узнавали, и скоро та отворилась – слишком скоро, чтобы Ойкью поверила, будто её не ждали.

– Мама! – воскликнула Ойкью и бросилась обнимать полненькую беловолосую женщину, вышедшую на крыльцо.

– Ну, ну, милая моя!

Её обняли в ответ, и мир стал спокойным и светлым, словно озеро в летний полдень.

– Куда ты пропала так надолго? – серебристые глаза мамы смотрели с укоризной. – Мы так скучали, Ойкью! Мы так волновались! Мы думали, вдруг...

– Ой, ну что со мной могло случиться? – Ойкью пренебрежительно фыркнула. – Смотри, кого я привела!

Мама выглянула из-за её плеча и уставилась на замершего в нерешительности Варна. Тот нервно пригладил рукой взъерошенные волосы и шмыгнул носом:

– Добрый день. Или, если вы спите днём, по-вашему это вечер?

– Доброе чем-бы-оно-ни-было, – оторопело проговорила мама и повернулась к Ойкью в ожидании объяснений.

– Это Варн, – просто сказала та, решив проявить такт и не заострять внимания на том, что мальчишка – ворон и носит рубашку из крапивы. – Я его спасла из лодки Деда, но это недорого будет стоить, если он заблудится в лесу.

– Вот как, – кивнула мама и обратилась к Варну: – Здравствуй, дорогой. Моё имя – Люсциния. Очень приятно познакомиться с тобой. Но заходите же скорее, солнце давно уже высоко!

– Да, мне тоже приятно. – Варн поспешно поднялся по ступеням, и было видно, что приятнее всего ему наконец оказаться в тепле.

До наступления ночи было ещё далеко, и в доме все, кроме мамы, спали. Ойкью решила, что это к лучшему: неизвестно, как переживут встречу с Варном домочадцы. Бабушка ещё, чего доброго, решит, что она, Ойкью, опять кому-то подсунула седмичник. Ойкью сняла дождевик и повесила на гвоздь.

Варн прошёл в их дом совершенно по-хозяйски, уселся на пол прямо перед очагом и протянул к огню руки – да что там! – почти сунул их в огонь. Вот тут Ойкью действительно поняла, что значит его «ничего не интересно».

– Мог бы хоть поблагодарить уже, – фыркнула она.

Ойкью вдруг вспомнила, что так и не дождалась даже простого «спасибо» за своевременное вмешательство.

– Я не просил мне помогать, – ровно отозвался Варн.

– Не просил! – воскликнула Ойкью. – Он не просил! От него пахло страхом, он весь дрожал и смотрел на Деда большими глазами! Не просил! Да весь твой вид молил о помощи, глупый мальчишка!

– Вид, может, и молил, а за собой я такого не помню, – невозмутимо отвечал Варн. – Слушай, почему у тебя кожа на руках серая?

Ручки у Ойкью и правда были серого цвета, как лесная земля: пальцы казались почти чёрными, а у локтей серый становился совсем светлым, плавно перетекая в белый.

– Это чтобы мыть лишний раз не приходилось, – с достоинством отвечала Ойкью.

– А лицо почему прячешь? – не унимался Варн. – Сначала воротник дождевика, теперь шарф...

Ойкью потрогала рукой шарфик, закрывавший нижнюю часть её лица. Шарфик был тонкий, расшитый мелким орнаментом, и очень нравился ей. В отличие от вопроса.

– Зачем тебе рубашка из крапивы? – огрызнулась Ойкью.

– Понял, – мальчик кивнул и начал вновь: – А почему...

– Одну девочку в одной сказке после третьего вопроса съели, – отрезала Ойкью.

Варн странно на неё посмотрел и вдруг испуганно огляделся. Он внезапно растерял всю беспечную дерзость и стал очень серьёзным.

– Ойкью, ты ведёшь себя невежливо! – строго сказала мама, со сливовым вареньем вернувшаяся из погреба.

– Да ну, он же не верит, что мы в самом деле станем его есть, – фыркнула та.

– Про лесной народ в деревнях говорят всякие вещи, – очень тихо протянул Варн.

– Но ты ведь наш как минимум наполовину, правда, милый? – мягко проговорила мама Ойкью. – Ты должен знать, что всё это ерунда. Лично я ни разу в жизни не съела человека, зато очень люблю варенье из сливы. А ты что о нём думаешь?

Как выяснилось чуть позже, Варн думал о варенье из сливы только хорошее. Ойкью, в общем-то, тоже, но мальчишка бросал такие любопытные взгляды на её шарфик, что она решила выпить чаю потом.

Мама скоро ушла, оставив их в комнате вдвоём, и Ойкью сидела и смотрела на слишком яркое, ослепительно-голубое дневное небо, такое светлое, что его вполне можно было принять за ненастоящее.

– Там мягкий ветер, – проговорил Варн, сонно щурясь.

– Ты чувствуешь это даже здесь? – удивлённо спросила Ойкью.

Мальчик кивнул. Они немного помолчали.

– Ойкью, скажи... – Варн вдруг замялся, посмотрел в сторону, потом вновь взглянул на неё прямо. – Я решил, если ты думала про реку, как и я, может, ты тоже это знаешь...

– Что знаю? – она подалась вперёд.

Ей вдруг показалось, он собирается сказать что-то необычайно важное. Но Варн молчал и никак не мог собраться с духом.

– Тебе казалось когда-нибудь, как будто ты скучаешь о чём-то? – наконец выпалил он. – О чём-то, чего даже никогда не видела. Это как сон, который даже никогда не снился, он ощущается – и то едва-едва. Как будто бы когда-то давно где-то далеко было место...

– Тише! – оборвала его Ойкью. – Нельзя так прямо говорить об этом!

Её сердце колотилось сильно-сильно: о, конечно, она знала это чувство. Именно это место она и надеялась найти у Истока Великой реки.

– Почему? – удивился Варн.

– Когда пытаешься запереть это в слова, оно всегда исчезает.

Варн несколько секунд молчал, потом понимающе кивнул, и Ойкью показалось: на самом деле он гораздо старше, чем кажется. Она подумала, не сказать ли ему об этом, но мальчик вновь заговорил первым.

– Зачем ты меня спасла? – спросил он, обратив к ней печальный взор.

Ойкью посмотрела в его глаза и не увидела в них своего отражения. Глаза Варна были глубоко-чёрные, как две пропасти со множеством звёзд внутри, и такие грустные, словно видели смерть Вселенной. Ойкью снисходительно вздохнула.

– Я спасла себя, глупый, – сказала она. – А ты – иди спать. Поздно. Или, наоборот, уже слишком рано.

...Ойкью уснула прямо за столом, сидя на табуретке и положив голову на скрещённые руки. За всё то время, пока была лодочницей, она научилась засыпать в разных неожиданных местах, так что уснуть, сидя за столом, казалось чем-то почти обыденным. Её разбудил вопль проснувшейся бабушки:

– Ойкью! Вредная девчонка! Опять седмичник кому-то подсунула? И как мне его теперь выпроваживать?!

– Как-как, отворотом, конечно, – сонно ответила Ойкью, но, стоило ей задуматься над тем, что, собственно, происходит, она подскочила, мгновенно проснувшись. – Погоди! Это Варн, и его никуда не надо выпроваживать. Дай человеку поспать!

– Здрасьте приехали, – бабушка застыла на одной из ступенек лестницы, ведущей наверх.

Вообще-то предполагалось, что седмичник действует как приворот, но в руках Ойкью это растение обретало совершенно неожиданные свойства. Никого приворожить ей ни разу так и не удалось, зато все жертвы её специфического – Ойкью и сама понимала это – юмора сразу засыпали глубоким сном. В итоге ей приходилось тащить этих несчастных домой, где бабушка, наконец, их расколдовывала.

«Это потому, что ты сама считаешь привороты такими скучными, что заснуть можно», – объясняла ей бабушка. В общем-то, бабушка была совершенно права – привороты ни капельки не развлекали Ойкью: когда она смотрела на чужое подобное колдовство со стороны, ей казалось оно грустным, глупым и чуточку противным.

Тем временем бабушка стояла и глядела на внучку почти обиженно: она сознавала, что явно чего-то не понимает.

– Это Варн, и я его украла из лодки Деда, – терпеливо объяснила Ойкью. – Я не подкладывала никакого седмичника. Он вроде как сбежал из дома, поэтому ночует сегодня у нас. Он по доброй воле сюда пришёл.

– Это-то меня и пугает, – удивлённо проговорила бабушка. – Ты хоть понимаешь, кто он такой?

Она ещё раз внимательно посмотрела на внучку, сокрушённо покачала головой, а затем всё-таки спустилась и принялась собирать на стол. Ойкью бросилась ей помогать, влекомая целью узнать, что будет на завтрак.

Следующим по лестнице спустился дедушка. Ойкью заметила, что мха у него на затылке чуть-чуть убавилось, а на лице, наоборот, чуть-чуть прибавилось.

– Явилась не запылилась, – прокряхтел он, неодобрительно глядя на внучку. – Мы уж думали, канула в во́ды реки – ан нет...

– Я тоже скучала, – заверила его Ойкью. – Правда-правда.

Дедушка неопределённо крякнул и очень медленно сел за стол.

Следом спустились мама и папа. Последний с вечера, как всегда, был нормального роста, даже почти не задевал головой потолок.

– Ойкью! Глазам не верю! – воскликнул он, и голос его звучал радостным шелестом листвы.

Папа обхватил Ойкью руками-ветвями и поднял, так что она смогла обнять его за шею.

Папа Ойкью был сыном дриады, которая жила в липе, и могущественного лесного духа: от дриады он унаследовал родство с липой, золотистые глаза и ворох листвы вместо волос, от духа – неустойчивость облика и способность к древнему тайному волшебству.

– Ты выросла, – проговорил он, опуская дочь обратно на пол.

– Я – нет, а вот ты – точно вырос с зимы, – лукаво улыбаясь, проговорила Ойкью, и папа негромко засмеялся.

Они уже почти садились за стол, когда на кухню всё же удосужился явиться проснувшийся Варн. В его сторону обратились четыре пары любопытных глаз. Мама Ойкью решила проявить такт и не стала таращиться на гостя, зато сама Ойкью наблюдала за мальчиком с интересом. Наконец она видела живые эмоции на его лице: замешательство, смущение, лёгкое (а может, и не очень) потрясение. Ойкью ещё помнила, как непростительно смело он вёл себя вчера при встрече с лодочниками, и теперь ей приятно было видеть его растерянным. Поэтому она не спешила представить Варна семье, вовсю наслаждаясь ситуацией.

– Добрый... Добрый вечер? – в голосе мальчика зазвучали восхитительные вопросительные интонации.

Впрочем, оно и неудивительно: он явно сейчас не знал, стоит ли считать этот вечер добрым.

– Добрый или нет, это потом известно будет, – прокряхтел дедушка. Только он больше, чем Ойкью, любил выбивать окружающих из колеи.

Замешательство Варна, судя по выражению его лица, начало постепенно переходить в панику, поэтому Ойкью сжалилась и, неторопливо заворачивая творог в холодный блинчик, проговорила:

– Это Варн. Я спасла его вчера из лодки Деда, и теперь мы собираемся вместе плыть к Истоку Великой реки. Варн, это бабушка, это дедушка, а это мой папа. Ты можешь тоже сесть за стол, вот здесь, рядом со мной, есть место.

Ойкью подумалось, Варн овладел способностью перемещаться в пространстве со скоростью света – так быстро он оказался сидящим около неё. Впрочем, таращиться на него и так уже перестали – теперь четыре пары любопытных глаз обратились к Ойкью. Она продолжала невозмутимо заворачивать блинчик.

– Никто не знает, есть ли вообще у Великой реки исток, Ойкью, – осторожно заметила мама. – Не думаю, что искать его такая уж хорошая идея. А тебе, Варн, мне кажется, стоит отправиться домой. Твои родители, наверное, беспокоятся?

– Мы с Ойкью заключили соглашение, – на удивление спокойно проговорил мальчик. – И никто, кроме меня, никак не может понять, чего мне стоит делать.

– О как! – Ойкью не удержалась и воздела палец, такой уморительно серьёзный был тон у Варна. – А вообще, это ведь и хорошо, что никто не знает, есть ли у реки исток: мы как раз собираемся выяснить.

– Это будет очень тяжёлый путь, а мы очень давно тебя не видели, – печально проговорил папа. – Может, оставите это открытие кому-нибудь другому? И так очень опасно, что ты решила стать лодочницей...

– Папа! – Ойкью грустно рассмеялась. – Мне уже никак не быть лодочницей! Я помешала Деду везти человека на Другой берег! Теперь он будет искать меня, пока не поймает, и неизвестно, что случится в этот раз. Мне совершенно точно нужно уходить отсюда.

– А тебе сразу было говорено, что ничего путного из твоей затеи с лодочниками не выйдет! – вмешалась бабушка. – Всё равно назад ничего не вернёшь!

– В самом деле, Ойкью!

– Мы тебя спрячем, не бойся Деда, Ойкью!

– А этот мальчик? Он-то разве выдержит такой тяжёлый путь?

– Мы ведь хотим тебе только добра! Ты подумай как следует, ну разве это дело?

– Ну вот, началось. – Ойкью тоскливо вздохнула.

– Пойдём отсюда? – Варн встал из-за стола.

Ойкью нахмурилась: ей, может, было и не очень приятно, но она уж точно не хотела уходить вот так.

– Если вы, маленькие обормоты, в самом деле собрались к Истоку Великой реки, вам надобно знать некоторые вещи, – неожиданно подал голос дедушка.

Все прочие члены семьи тотчас умолкли. Варн сел обратно за стол. Ойкью устремила в сторону дедушки радостный взгляд.

– Дедушка! Ты тоже пробовал добраться до Истока? – спросила она, внутренне замерев от восторга.

– Было дело, – неопределённо проворчал тот, весело глядя на Ойкью из-под косматых бровей.

– И добрался?

– Это как посмотреть. – Дедушка сипло, крякающе рассмеялся. – Я про другое хочу сказать. Слушайте внимательней: чем дальше вверх идёшь по Великой реке, тем севернее, тем холоднее становится и тем труднее путь. Там, наверху, живёт совсем другой народ, не такой, как здесь... Ну, вы сами увидите. Некоторые из них могут быть опасны, другие могут и помочь, только этого так сразу не поймёшь. Тебе, Ойкью, тяжело придётся: ты сделана из двух составляющих, и они плохо ладят друг с другом...

– Знаю! – фыркнула Ойкью. Она терпеть не могла, когда ей об этом напоминали.

Дедушка кивнул и продолжил:

– А тебе, парень, не поможет там рубашка из крапивы, и сон, в котором ты живёшь, тоже не поможет. Хочешь не хочешь, придётся проснуться.

Варн нахмурился, но ничего не сказал.

– Вот так, – подвёл итог дедушка. – Да, и возьмите с собой побольше сушёных слив.

Варн и Ойкью удивлённо переглянулись.

– Неужели ты в самом деле думаешь, что они могут... – начала было бабушка, но дедушка тотчас её перебил:

– Взять сушёные сливы? Не вижу причины, по которой не могли бы. Я их много заготовил...

В конечном счёте остальные члены семьи были вынуждены с ним согласиться, хотя отъезд дочери и внучки их изрядно опечалил.

Оставшуюся часть ночи Ойкью и Варн потратили на сборы. В основном процесс заключался в том, что они бегали по дому в поисках чего-нибудь необычайно важного, а когда оно не находилось, бегали по дому в поисках мамы Ойкью и спрашивали её, где это важное лежит. Та с мученическим видом отвлекалась от дел и находила важное за полминуты на том самом месте, где до этого все уже смотрели несколько раз.

Ближе к рассвету сборы были закончены, а припасы – погружены в лодку. Правда, отплыть всё равно получилось только к вечеру, потому что мама Ойкью – ну как всегда! – наотрез отказалась отпускать дочь в путь днём. Незадолго до заката начался долгий ритуал прощания, который затянулся ещё на несколько часов.

Но к вечерней заре с ритуалом было покончено тоже, и Варн и Ойкью вслед за поклажей погрузились в лодку. Папа помог оттолкнуть её, и лодка медленно закачалась в красноватых от закатных отсветов водах Великой реки. Родители Ойкью и её бабушка с дедушкой стояли на берегу и махали им вслед, и ей пришлось отдать весло Варну, потому что надо же хорошо попрощаться со всеми, правда?

И Ойкью махала до тех пор, пока четыре силуэта на берегу совсем не исчезли из виду, растворившись в наступающих сумерках. Лодка зашла за поворот. Тогда Ойкью вздохнула – этот вздох был в равной степени печальным и счастливым – и отняла весло у Варна.

– Ах, милый дом! – с грустной насмешкой проговорила она, смахнув с глаза несуществующую слезу. – Как я буду скучать по теплу и покою! А также по упрёкам и наставлениям...

– Тебе всё шутки! – неожиданно вспылил Варн. – А у тебя такая хорошая семья! На твоём месте я бы и правда скучал!

Ойкью всегда терялась, когда он утрачивал свой сонный безразличный вид и начинал вдруг проявлять эмоции.

– Я буду скучать, – искренне сказала она. – Я говорю глупости, чтоб мне самой не было так грустно...

Варн тотчас перестал быть раздражённым и стал печальным и сочувствующим.

– А ты? Ты совсем не скучаешь по своей семье? – попробовала Ойкью, решив, что сейчас подходящий момент для вопроса.

Если Варн захочет держать свою историю в секрете – что ж, он имеет право, у Ойкью у самой достаточно грустных тайн. Но ей было так любопытно, что не спросить не получалось.

– Я не уверен, что ты хочешь это услышать, – сказал мальчик, глядя на отражение луны в воде.

– О, я уверена, что хочу, – возразила Ойкью. – Раз уж мы с тобой в одной лодке...

Она хихикнула, порадовавшись собственной удачной шутке. Варн посмотрел на неё не особенно воодушевлённо. Ойкью в ответ только довольно зажмурилась.

– Может, тогда и ты расскажешь про свой шарфик? – хитренько сощурившись, спросил мальчик в следующий миг.

Ойкью перестала хихикать и решительно помотала головой.

– Ладно. – Варн вздохнул. – Я всё равно хотел с кем-нибудь поговорить об этом...

И Ойкью приготовилась слушать.

История Варна

Ты верно поняла, что я ворон, хоть и не знаю, как тебе удалось. Ну, таким уж я уродился. У моей матери было много детей: одни могли скользить высоко в потоках воздуха, другие летали совсем низко над землёй, среди них были создания дня и создания ночи, сделанные из крови и плоти или из пепла и огня. Они все имели крылья и грезили небом.

Некоторые красиво пели, другие могли далеко смотреть, третьи запоминали чужие голоса, четвёртые ярко сияли в ночи. Я немного отличался от них.

Те сыновья и дочери были детьми её и леса, я же был сыном её и жившего в деревне оборотня. Наверное, из-за этого и оказался чуть более земным, чем мои братья и сёстры. Я родился затем, чтобы защищать лес, и затем, чтобы убить одиночество, которое привело оборотня к встрече с моей матерью.

Я родился быть стражем и хорошим сыном, и эти две роли не очень-то подходили друг другу и мне.

Поэтому я могу казаться и человеком, и птицей, только оба эти состояния случайны, и мой облик меняется, когда это нужно меньше всего. Поэтому мой смех обладает силой будить лес, только я редко смеюсь: мой отец был всегда угрюм, а я на него похож.

Первые годы я жил вместе с матерью. Отец много работал и появлялся дома очень редко, так что я почти не помню его в то время. Иногда он учил меня резьбе по дереву или показывал лекарственные травы и те места, где их можно найти.

Меня радовали эти короткие моменты, пускай они и случались нечасто. Зато мать постоянно находилась рядом со мной.

Мы были близки, хотя плохо понимали друг друга: её мир был миром порядка, миром холодной вышины и знакомых звёздных дорог, в моём же мире правил хаос, где мешались земля и небо, а звёзды не указывали путь, но разлетались на крохотные осколки. Тогда я так думал. Тогда я не знал, как выглядит хаос.

Мы разнились, как различаются ветер и дождь, но она была моя мать, а я – её сын, и нам этого хватало, чтобы любить друг друга.

Она научила меня узнавать голоса других своих детей и определять путь по звёздам. Она научила меня летать, хотя я боялся высоты, и подхватывала меня, когда я падал. Она лечила меня, когда я болел – а это случалось часто, потому что почти всё в этом мире ранило меня. Она утешала меня, когда я видел кошмары, и оставалась со мной, когда мне было одиноко. Она прощала меня, когда я вёл себя не так, как следует; она оберегала меня от любых опасностей. Даже в те минуты, когда её вроде бы не было рядом, я всё равно чувствовал: я под её крылом. Моя мать так любила меня, что скоро лес тоже смирился с моим существованием и перестал отвергать меня и её.

И тогда наш тихий мир переменился: моя мать решила вернуться в свой дом. Сначала она стала подолгу сидеть у распахнутого окна, глядя в синие сумерки, прислушиваясь к далёким голосам, которые я толком не мог распознать. Иногда в темноте появлялись серые крылатые тени, и я знал, что это другие дети зовут мать назад, в лес. Она следила за ними с ярким блеском в глазах, и лицо её становилось острым, незнакомым и диким, и таким счастливым, что мне было страшно подойти и эти тени спугнуть. Мой отец тоже смотрел на неё и тоже боялся, только я не понимал почему. И однажды мама не удержалась. Она исчезла на целую ночь и вернулась только с рассветом, и с тех пор стала пропадать то и дело и никогда не брала меня с собой. Я не любил оставаться дома. Мне не нравилась деревня, потому что там я, сын оборотня-изгоя, никому не нравился и немного боялся моего меняющего облик отца, а мать всё чаще улетала в лес, и я подолгу стал оставаться с ним вдвоём. Он расстраивался и злился, что мамы нет дома. Теперь я знаю: ему было больно, – но тогда я не умел хорошо понимать других и считал его жестоким и чёрствым. Моя мать не хотела оставить его, вернулась из леса и вновь зажила с нами в деревне, и какое-то время всё было хорошо. Она старалась стать такой, как все люди, старалась жить, как они, подражала их обычаям и привычкам. Мать не отвечала своим детям, когда те звали её или спрашивали её совета, не ходила в лес, не летала по ночам...

...А потом в её красивый мир ворвался хаос. Это произошло практически в одночасье и было самым страшным, что когда-либо со мной случалось. Это было страшнее, чем недоверчивые люди, страшнее, чем разгневанный отец, страшнее, чем высота. Это было как внезапная буря, когда ты поднялся к верхушкам сосен.

Сначала она всё ходила и улыбалась странной незнакомой улыбкой, а когда её спрашивали, что с ней, не отвечала, только пожимала плечами. Потом мать начала путать дни, людей и события, она путала даже своих детей – только меня всегда узнавала. Она целыми днями лежала неподвижно, но не спала, иногда плакала, иногда снова улыбалась, иногда громко пела, и весь пол в нашем доме, словно палая листва, устилали чёрные перья.

Отец пробовал однажды отнести её в лес в надежде, что тот её излечит, но лес не помог, и всё, что осталось нам тогда, – ждать и надеяться, что буря уйдёт, сменившись спокойным ветром.

Буря и правда стихла: прошёл год, и мать сорвалась с места в одну лунную ночь и унеслась далеко-далеко, так что только звёзды могли уследить за её полётом. Она вернулась почти такой, как раньше: снова невидимые искры ночи плясали на волосах, снова в глазах горел прежний таинственный огонь, она снова могла читать знакомые звёздные дороги.

И всё же мама уже не стала прежней: она немного постарела, она изменилась внутренне. Иногда эти изменения казались такими серьёзными, что я думал: передо мной другая женщина, одевшаяся моей матерью. Она говорила со мной и отцом отстранённо, словно мы стали совсем чужие, она перестала учить меня птичьим голосам и показывать звёздные пути. Мне было страшно. Я боялся себя, я боялся летать, я думал о том, что, быть может, полёт сотворит со мной то же, что сделал однажды с нею.

Теперь меня равно пугали деревня и лес. В деревне я по-прежнему оставался чужим, кроме того, боялся, что и мне навредит неволя. В лесу же я чаще становился вороном, кроме того, я помнил, как лес не помог моей матери, и из мудрого хозяина он превратился в жестокого, не знающего жалости господина. Отец и мать, они оба заметили мой страх, они пытались говорить со мной, но вели себя при этом так, словно ничего не произошло. Я стал невыносимо одиноким.

Постепенно я понял, что не хочу больше быть как мать, не хочу превращаться и летать, не хочу знать этот страх – страх сбиться с дороги. Тогда я пошёл в лес и отыскал там старшую из её дочерей, ту, которая больше всех на неё походила, и попросил сплести мне рубашку из крапивы.

Сестра была недовольна моей просьбой, очень недовольна, мы прежде и виделись-то только несколько раз, поэтому она не понимала, зачем бы ей это делать для меня. Но я просил её и ревел, как маленький, и ей стало меня жаль, и наконец она сплела эту рубашку, запрещающую превращения, и с тех пор я её ни разу не снимал. Поначалу она страшно кололась, но теперь крапива высохла, да и я привык.

Потом я понял, что больше не могу оставаться в деревне, и ушёл в лес совсем, но и там находиться скоро стало невыносимо. Тогда я решил: единственный выход – попасть на Другой берег, потому что там не лес и не деревня.

Но я ошибся. А потом ты спасла меня, хоть я об этом и не просил.

– О дождь! Это так грустно, – искренне проговорила Ойкью, когда он умолк. – Мне очень жаль, что оно вот так вышло...

И она стиснула Варна в объятиях.

– Прекрати! – мальчик недовольно отпихнул её. – Я рассказал это затем, чтобы тебе стало понятно, а не затем, чтобы ты меня жалела.

– Видишь ли, я всё равно, похоже, буду жалеть, – вздохнула Ойкью. – Теперь понятно, отчего ты пришёл звать Деда. Хорошо ещё, что я вовремя тебя вытащила! Это всё так печально, даже не знаю, что и сказать...

– Для той, которая не знает, что сказать, ты уже болтаешь довольно долго, – сухо заметил Варн. – Возьми весло, оно же сейчас упадёт в воду.

Ойкью увидела, что и правда положила весло очень неудобно, кроме того, за то время, пока она слушала Варна, их успело немного снести обратно вниз по течению. Ойкью погребла вперёд.

– А что твой дедушка говорил про две составляющих, из которых ты сделана? – спросил тем временем Варн.

Глядите-ка, запомнил! Ойкью занервничала – к счастью, со стороны из-за шарфика этого было совсем не видно.

Ойкью вздохнула. Нет, Варн слишком юн, он только испугается, и всё, если она станет говорить об этом.

– Прости, я пока не могу тебе ничего рассказать, – ответила она честно. – Видишь ли, это связано с шарфиком. Все мои секреты с ним связаны.

– Как хочешь, – мальчик пожал плечами.

Как ни крути, Ойкью чувствовала себя немного виноватой, словно в итоге осталась в долгу, но она никак не могла придумать, что бы такого хорошего сделать Варну. Стишок рассказать? Очень нужны ему стишки!

На реку тем временем опускался туман. То и дело Ойкью слышала где-то вдалеке жутковатый звук, словно поскрипывала ржавая цепь, но решила не говорить об этом и не нагнетать обстановку: и так после рассказа Варна стало грустнее некуда. Поэтому Ойкью только гребла и думала.

Хозяин клёна

Я шла вперёд по искрящемуся от трав лугу. Луг был золотой, словно сделанный из солнца – как если бы на тебя взглянули тысячи златоглазок, как если бы сотни бликов скользнули по воде, как если бы на землю спустились десятки жёлтых лун. Только ещё ярче и желтее. Небо обжигало голубизной, а солнце казалось белым, и, если долго на него смотреть, в глазах тоже становилось белым-бело. Травы пахли сладко, тепло и душно и щекотали нос пушистыми соцветиями. Они доставали до моего лица – такой маленькой я тогда была.

Такой маленькой, что мне ещё не разрешали гулять днём, а я ещё слушалась этих запретов. Конечно, я тогда не знала скуки и не знала лодочников, и весь мир казался мне новым, точно создатель только-только придумал его, покатал в руках, подул – так сдувают ресничку или одуванчиковый пух – и отправил в свободное путешествие. И эта пушинка легла прямо мне в ладонь.

Я шла вперёд, и мир искрился, и звенел, и плавился, и я тоже искрилась, плавилась и звенела, и мне не хотелось пакостить, а хотелось смеяться от того золотого, что горело внутри. И ещё хотелось жить вечно. Я шла, и передо мной разлетались кузнечики и белоснежные бабочки с растопыренными пушистыми крыльями, похожие на маленькие пёрышки.

...А потом в конце луга я увидела дерево. Оно было огромное, с резной листвой, так что его крона походила на кудрявую голову. А под деревом кто-то сидел и, поскольку я вела себя очень тихо, скоро начал играть на дудочке. Музыка показалась прекрасной: может, потому, что я раньше никогда не слышала, как поёт дудочка, или потому, что вокруг всё было такое тёплое и золотое.

Музыка звала и манила, и я слепо пошла за ней, как заколдованная. Я приблизилась к дереву и, приподнявшись на цыпочки и раздвинув стебли травы, увидела того, кто играл.

У него была оливковая кожа, золотистая на солнце, и тёмно-зелёные волосы, кудрявые, как древесная крона, и длинный нос, и длинные тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки.

Он почувствовал моё присутствие и открыл глаза. Длинные ресницы затрепетали и взмыли вверх, и я увидела, что глаза у него ореховые, насквозь пропитанные солнечным светом. Мне вдруг стало страшно, что он сейчас заговорит со мной, и я отпрянула, прячась в траву, но потом вспомнила, что никогда ничего не боюсь, и вышла из укрытия, сделав несколько смелых шагов вперёд. И моё сердце подпрыгивало, словно бубен в руках шамана.

Он перестал играть на дудочке – к моему великому сожалению – и встал, и я увидела, какой он высокий. Я не доставала макушкой даже до его груди. Потом он чуть наклонился. Его губы дрогнули в мягкой улыбке, и он сказал:

– Привет, малышка. Как тебя зовут?

Его голос звучал, словно шелест листвы, – так же мягко, шуршаще и насмешливо.

– Ойкью, – ответила я.

Но это было не важно, потому что и в этот день, и много дней после этого он звал меня только малышкой. И мне очень хотелось, чтобы меня называли по имени, и иногда я даже фыркала в шутку, а он только нарочно поддразнивал меня.

– Малышка-малышка! До Ойкью ты ещё не доросла.

А когда я наконец доросла, он не успел заметить этого.

Но всё это случилось потом, много позже, а в тот миг, согретая солнцем, я спросила:

– А ты кто такой?

– Я хозяин этого дерева, – произнёс он, и я зажмурилась от удовольствия, слушая его голос. – Или это дерево – мой хозяин? Так сразу и не поймёшь.

– Ты Хозяин Клёна? – спросила я, насмешливо щурясь.

Моя бабушка, мама моего отца, тоже была духом дерева; я видела её только два раза, и она тогда называла себя Хозяйкой Липы, грустно хмурясь, потому что на самом деле утратила связь со своим деревом.

– Да, пусть будет так, – проговорил он, как мне показалось, с облегчением.

И потом я много раз жалела, что назвала его так, – иначе, может быть, он сказал бы своё настоящее имя.

Но это тоже произошло позднее, а пока я только радовалась, что правильно угадала.

– Ты ночное существо, – задумчиво протянул Хозяин Клёна. – Они все чёрные или бесцветные. У тебя такие белые лицо и волосы... Словно лунный свет. А руки чёрные. Да и ноги. И почему так?

– Это секрет, – сказала я, немного помявшись. – Не знаю почему, но мне про это никто ничего не рассказывает. Это связано с моим рождением. Моё рождение – секрет.

– Хорошо, – прошелестел он, понимающе кивнув. – Ты и правда ночное существо. Тебе, наверное, нельзя здесь быть. Ты заблудилась? Твои родители ищут тебя, малышка?

«Хорошшо, ищщут, малышшка» – это нежное шелестение так убаюкивало, что даже смысл слов ускользал.

Я решительно помотала головой.

– Не ищут. Я совсем не заблудилась, я гуляю! Мне можно здесь быть. Научи меня тоже так играть на дудочке.

– Вот как. – Наверное, Хозяин Клёна мне не поверил, но вслух ничего не сказал. – Я бы с радостью, но эта дудочка только моя, малышка. У тебя самой нет ничего, на чём можно играть?

– У меня есть окарина. – Я грустно вздохнула. – Но она не поёт так красиво.

– Я уверен, можно попробовать кое-что сделать. – Он улыбнулся тепло и лукаво. – Покажи-ка её мне.

И я достала из кармана платья окарину. А потом была музыка, музыка, музыка.

Музыка и золотой свет.

* * *

Если жить – это плыть по большой реке против течения, не зная, куда попадёшь в итоге, если смерть – это Другой берег, тогда лодку можно назвать домом. От этой не совсем логичной, но во всех отношениях поэтичной мысли Ойкью и отталкивалась, когда сказала Варну:

– Нам надо разделить обязанности. Ночью я буду грести, ты – спать, а днём – наоборот. На берег будем высаживаться только затем, чтобы готовить еду.

– В лодке хорошо не выспишься, – нахмурился Варн. – Я не против, если ты будешь спать в ней днём, но я хочу ночевать на берегу. Я готов грести всё время.

– Неженка, – хмыкнула Ойкью. – Эта лодка, считай, наша крепость, мы можем её покидать только при чрезвычайных обстоятельствах.

– Да? А Лодочник не будет нас искать по ночам? – сощурился мальчик.

Ойкью замолчала: крепость вдруг перестала казаться такой уж надёжной.

Если жить – это плыть по большой реке против течения, не зная, куда попадёшь, если смерть – это Другой берег, тогда лодка... Да как ни крути – лодка в любом случае не самое безопасное укрытие для тех, кто прячется от судьбы.

– Что, тебе нужно обстоятельство ещё чрезвычайней, а, Ойкью? – спросил Варн, весело сверкнув глазами.

В его голосе вместо привычного равнодушия сквозило неприкрытое ехидство.

Ойкью фыркнула: как он, наверное, горд собой! Но мальчик был прав, как ни посмотри. Луна, которая висела уже высоко над рекой, опять казалась жутковато-жёлтой, а далёкий звук, похожий на звон ржавой цепи, всё ещё преследовал их, словно эхо наступающего рока. Ойкью погребла быстрее.

– Луна начнёт опускаться, и выйдем на берег.

– И почему мы не могли переночевать у тебя дома? – Варн вздохнул. – Проплыли-то всего ничего, а уже снова нашли проблемы. Надо было всё объяснить твоим родителям и остаться.

Ойкью теперь тоже так думала, поэтому только разозлилась на его справедливое замечание. Она злилась довольно долго, целых несколько минут, но тут совсем недалеко послышался иной звук, не похожий на жуткое скрипение старой цепи, – то было очень нежное пение дудочки. Дудочке вторили далёкие голоса. Они были весёлые и дикие; когда-то Ойкью тоже могла петь таким голосом. Ойкью вновь почувствовала радость, какой не ощущала уже давно: она сразу узнала, кто это играет.

– Слышишь? – спросила она Варна.

Тот поморщился:

– Это опять кто-то вроде той девочки в дождевике? – уныло спросил он.

– Девочка! Дурачок! Знаешь, сколько лет Раф?! – Ойкью рассмеялась. – Нет-нет, это кое-кто получше. Это Хозяин Клёна! Они там поют... Опять собрал вокруг себя целый табор народу, а про меня и думать забыл! Тоже мне! Но он хороший, Варн, он очень хороший. Я его уже так давно не видела. Хотела бы я сыграть ему в ответ на окарине.

– Так сыграй, – Варн поглядел на неё с любопытством.

Понятно, о чём он думает: ей пришлось бы снять шарфик, чтобы сыграть.

– Нет. – Ойкью вздохнула. – Я разучилась. Но мы сделаем лучше: мы выйдем на берег и найдём его. Должна же я попрощаться!

Варна перекосило: на его печально-сонном лице появилось такое выражение, словно Ойкью предложила ему съесть дохлую лягушку.

– Опять твои сомнительные дружки? Ты знаешь, смеяться очень тяжело, после этого у меня болит лицо.

– Я заметила, что эти мышцы у тебя совсем не натренированы, – фыркнула Ойкью, направляя лодку к берегу. – В этот раз всё точно будет хорошо. Может, даже тебе станет весело. Ну, не так скучно уж точно. И вообще, там, выше по реке, леса уже не будет, так что наслаждайся, пока есть возможность.

– Не будет леса? – Варн широко распахнул глаза.

– Ты разве не слышал дедушку? Выше по реке всё совсем другое. Там холодно. Большие деревья там не живут.

Ойкью оттолкнулась веслом, и лодка царапнула дном по песку и уткнулась носом в берег.

– Давай, вытаскивай её, – сказала она Варну. – Ты и так целый вечер бездельничал.

Мальчик нехотя вылез на берег и, схватившись за нос лодки, немного подтащил её на себя. Ойкью выпрыгнула следом, мягко приземлившись на мокрый песок, и принялась ему помогать.

– Главное – не встретиться по дороге с ховалой, – говорила она Варну, пока они поднимались по обрывистому склону над берегом. – Он ужасно жадный, такой, что у него целых двенадцать глаз, и все они горят ужасным светом. Он крадёт всё, на что только взглянет.

– Глупости, – фыркнул Варн. – Если бы этот ховала и правда был такой уж жадный, он уже давно украл бы весь лес. Наверное, он просто что-то ищет и не может найти...

Ойкью взглянула на него разочарованно.

– Это ведь только легенда, – сказала она мягко. – Почему ты не можешь просто сделать вид, что поверил и испугался? Мне было бы приятно...

– Я жил в маленькой деревне, где все обсуждают всех, а мой отец умел становиться огненным колесом, – с некоторым оттенком гордости в голосе произнёс Варн. – Если б я верил всему, что мне говорят...

Ойкью подумала, что такие обстоятельства и правда не способствуют формированию доверчивости.

– Теперь – тише, – шепнула она Варну. – К костру надо идти тихо.

Он пожал печами и не стал ничего говорить. Он не знал, почему Ойкью так сказала.

К костру надо идти тихо, потому что иначе можно случайно привести чужих. Они прокрадутся за тобой по следу, проберутся на праздник и отравят огонь, и он сделается жгучим и злым и перестанет дарить свет и тепло. Ещё можно наткнуться на лешего, он запутает твои следы, и ты увидишь, что свет костра – это сияние заката над обрывом, в который вот-вот упадёшь. Или можно привести недовольного Духа Подземных вод, и он придёт и проглотит весь огонь из страха и зависти. Или – самое худшее – по твоему следу придёт старуха из Дома-с-огнями, и украдёт огонь, и запрёт его навечно в один из своих жутких черепов.

Да, очень важно идти к костру тихо.

Скоро за древесными стволами замаячило красноватое зарево, яркое-яркое в синих сумерках. Это алое пятно металось и пульсировало, как сердце зверя. На его фоне подпрыгивали и вновь припадали к земле, танцевали, кружились, скакали резкие синие тени. Оттуда, из гущи танцующих теней, доносилось пение:

Ойкью весело взглянула на Варна и ускорила шаг; она теперь почти бежала вперёд, легко перепрыгивая через упавшие стволы и колючие ветки.

Вскоре, перемахнув через ствол поваленного дерева, они выбрались на поляну, где пели и плясали. Ойкью знала некоторых из этих существ, но не всех. Здесь был маленький дух в тёмной одежде, игравший на комусе, большой дух в белой одежде, который играл на барабанах, и три русалки, которые плясали с маленькими бубнами, и по воздуху, как зелёные реки, стелились их волосы. Большого белого духа звали Куу, а маленького тёмного – Туру, а с русалками Ойкью никогда не водилась: они вечно распускали про всех глупые сплетни. Ещё здесь была болотница, которая не пела, а только влажно хлопала в ладоши, и лесовичок, с печальной радостью наблюдавший, как веселятся те, кто моложе его. В траве плясали крошечные существа с растрёпанными крылышками, одетые в белые платья. Здесь было ещё множество маленьких и больших лесных душ, которых Ойкью не знала по именам.

И ещё здесь был Хозяин Клёна.

Хозяину Клёна Ойкью тоже подбрасывала однажды седмичник, но с тем от этого совсем ничего не случилось, он даже не заснул, нет. Хозяин Клёна нашёл цветок и вернул его ей со словами: «Малышка, ты слишком хорошая для таких глупостей», и Ойкью было стыдно, как никогда прежде. Скорее всего, потому, что в тот раз ей немного, совсем чуточку, хотелось, чтобы колдовство сработало.

– Вон он! – закричала Ойкью Варну в ухо. – Эй! Хозяин Клёна!

И она отпустила запястье Варна, которого до того тащила за собой, чтобы он не отстал, и побежала через полянку, размахивая руками. Она пронеслась через заросли бересклета и подошла к огромному дереву с резными листьями, которое росло здесь всегда-всегда, которое было сердцем этой поляны.

Хозяин Клёна сидел на нижней ветке дерева и играл на дудочке, а когда отрывался от неё, его улыбка загоралась в ночи тонким полумесяцем. Свет костра золотил оливковую кожу его лица и кудрявые тёмно-зелёные волосы, в которых, как огоньки, пылали красные кленовые листья.

Ойкью окликнула его вновь, беззастенчиво отвлекая – она слишком давно его не видела, чтобы быть чуткой, – и помахала ему рукой. Хозяин Клёна оторвался от дудочки и помахал в ответ.

– Привет, малышка! – с улыбкой сказал он Ойкью, когда та оказалась так близко, что могла слышать его голос сквозь музыку.

И мир дрогнул, осыпавшись воспоминаниями.

* * *

– Эй, Хозяин Клёна, хочешь поплавать со мной на лодке сегодня вечером?

Он обернулся через плечо, и его профиль по контуру очертил золотистый свет.

– Привет, малышка! Дриады не могут уходить далеко от своих деревьев, так что вряд ли. Да и у тебя разве есть лодка?

– Теперь есть. Мне её дал на время человечек в дождевике по имени Арох. Он сказал, что обычно такие, как он, этого не делают, но мне можно.

Хозяин Клёна непривычно нахмурился, вмиг сделавшись очень строгим. Я никогда не видела его таким строгим и даже попятилась в жёсткой траве.

– А этот человечек не сказал, почему тебе можно?

– Наверное, это оттого, что мы подружились, – сказала я рассеянно: я ничего не знала наверняка. – Правда, Арох никак не хочет показывать мне Другой берег...

Теперь Хозяин Клёна выглядел испуганным, а не строгим. Он опустился передо мной на колени, положил свои огромные руки на мои плечи и заглянул мне в глаза.

– Скажи, малышка, зачем тебе нужен Другой берег? – шелестящий голос Хозяина Клёна немного дрожал – так шуршат на ветру листья деревьев, когда налетает нежданный ветер.

– Мне кажется, я родилась на Другом берегу, – серьёзно проговорила я. – Мне говорили, от меня пахнет, как от Другого берега... Но вот Арох со мной не согласен, так что, может, это и неправда!

Я улыбнулась, чтоб развеселить Хозяина Клёна, но он оставался всё таким же напуганным и печальным.

– Малышка, – мягко проговорил он и нахмурился, крепче сжав мои плечи. – Никогда, никогда больше не плавай с ним на лодке, ладно? Что бы он тебе ни сказал! И никогда не подходи к Деду.

– Но Арох знает про Другой берег! Он сказал, что все попадают туда, – пылко заговорила я. – Он сказал, все истории о Береге – не совсем правда, хотя в некоторых её побольше. Он сказал, что для всех этот Берег выглядит по-разному.

Другой берег, окутанный туманом, интересовал меня давно, как странная, неизведанная земля, но Хозяин Клёна обычно отказывался со мной говорить о нём. Точно так же, как и мои родители. Арох был единственным, кто не отвёл взгляда, когда я спросила про Берег. Впрочем, лодочник не рассказывал о том, что ему самому удалось увидеть на Другом берегу. Но он ответил, ответил мне!

– Пожалуйста! Ради меня, малышка, – очень грустно проговорил Хозяин Клёна.

– Ну хорошо, – ответила я, отводя взгляд.

* * *

– Где ты пропадала так долго? – взволнованно заговорил Хозяин Клёна. – Что это за штука у тебя на лице?

– А, – Ойкью пренебрежительно махнула рукой. – Я была с лодочниками, но теперь опять от них отделилась.

Вернее было бы сказать, что это её отделили, но Ойкью не стала вдаваться в подробности.

– А на шарфик не обращай внимания, – прибавила она. – Это для красоты.

– Ты всё-таки что-то такое сделала, да? – Хозяин Клёна грустно сдвинул брови домиком. – Поэтому...

Он протянул руку, чтобы взяться за шарфик, но Ойкью мотнула головой и сделала шаг в сторону.

– Ты гораздо симпатичнее без него, – продолжил её старый друг, и не было на свете слов грубее.

Ойкью загрустила: ей хотелось, чтобы он по-прежнему считал её симпатичной.

– Но мне это без разницы, – с улыбкой продолжил Хозяин Клёна. – Я так рад наконец видеть тебя. Костры – это очень весело, но в целом мире нет никого, кто смог бы тебя заменить.

И не было на свете слов прекрасней. Ойкью на миг ощутила, что её так и тянет улыбнуться.

– Сыграешь на окарине? – друг радостно сверкнул глазами. – А я сыграю на дудочке – будет весело.

– Я не умею больше играть, – покачала головой Ойкью. – Я пришла попрощаться. Я уплываю к Истоку Великой реки.

Ей в голову пришла вдруг одна мысль – и почему она не подумала об этом раньше? Ойкью взглянула на Хозяина Клёна оценивающе; тот сидел на ветке и обеспокоенно смотрел на неё сверху вниз.

– Ты не хочешь поплыть со мной? – спросила она, впрочем, без особой надежды.

Хозяин Клёна покачал головой.

– Дриады не могут уходить от своих деревьев далеко, малышка, – мягко сказал он. – Вдобавок мне нравится этот лес. Не хочу никуда уплывать отсюда. Кто знает, что там, у Истока? Вдруг я это увижу и мне уже не будет весело, как сейчас?

Ойкью заранее предчувствовала этот ответ, но всё же спросила:

– Но разве тебе никогда не хотелось уйти отсюда? Куда-нибудь, где нет реки и Другого берега, туда, где всё совсем иначе?

– Это не для меня. Мне больше нравится просто играть на дудочке. А вот тебе это подходит, – Хозяин Клёна мягко улыбнулся. – Но раз ты уходишь так надолго, может, станцуем?

– Можно. – Ойкью проявила чудеса стойкости, чтобы не выкрикнуть это самое «можно» во весь голос.

Для того чтобы начать танцевать, ей было вполне достаточно одного этого вопроса. Хозяин Клёна легко спрыгнул с ветки и протянул руку. Звёзды закружились у Ойкью над головой, костёр мелькал то с одной, то с другой стороны – в зависимости от того, куда их уводил танец, – и казался огромным блуждающим огнём. Мир смеялся и пел, и Ойкью было одновременно радостно и печально. Потом они остановились.

– Только не отрывайся от земли, малышка, – чуть отдышавшись, сказал Хозяин Клёна. – Дриады никого не любят больше, чем свои деревья, ты знаешь.

– Оторвёшься тут, – весело фыркнула Ойкью, хотя на деле чем дальше, тем грустней ей становилось.

Она знала один случай, когда дриада полюбила кого-то сильнее, чем своё дерево.

Ей вдруг разонравилось видеть Хозяина Клёна, расхотелось танцевать и смотреть на костёр, расхотелось веселиться. Шум и бессмысленная болтовня раздражали Ойкью, она думала теперь только о том, как бы вновь оказаться в лодке и как бы вокруг снова никого не было. Только разве что Варн пусть остаётся – он всё равно такой молчаливый, лесной и замкнутый в себе, что его присутствие почти незаметно. Кстати, а куда это он подевался?

Ойкью настороженно огляделась и, не найдя нигде своего спутника, хлопнула себя ладонью по лбу. Какая она молодец! Как она могла оставить его одного в кругу незнакомых детей леса? А вдруг леший? А вдруг русалка? А вдруг ховала, наконец?!

– Можно пригласить вас ещё на один танец? – Хозяин Клёна отвесил шутовской поклон.

Ойкью посмотрела на него недовольно: неужели он не замечает, в каком она настроении? Она схватилась рукой за шарфик: ах, и правда ведь не замечает.

– Нет, – сказала она. – Нельзя. Мне срочно надо найти моего спутника.

– Какого ещё спутника? – Хозяин Клёна выглядел уязвлённым. – Ты ничего об этом не говорила.

Ойкью жутко захотелось показать ему язык. Он, наверное, привык думать, что всё на свете о ней знает.

– Такого, – ответила она вместо этого неопределённо. – Непутёвого.

– Я помогу! – Хозяин Клёна устремился за ней.

У Варна были проблемы. Ойкью унеслась вперёд так быстро, что он не успел заметить, куда она свернула, а вокруг мельтешили, бегали туда-сюда, танцевали, прыгали через костёр разные странные существа. Прежде он видел детей леса только издалека, с верхушек деревьев, когда летал над землёй вместе с матерью. Теперь Варн был на земле и один. Он чувствовал себя неуютно. Это раздражающее ощущение немного подтопило даже лёд его равнодушия, и Варн уже раздумывал, не посмеяться ли ему – так, на всякий случай. Но на это пока не хватало сил.

Варн прислушался к ветру и ощутил, что ветер тревожен, словно на мир надвигается что-то злое. Мальчик поёжился боязливо и нервно обхватил себя руками.

– Эй, парень, заблудился? – огромный дух, одетый во всё белое, пристально смотрел на него круглыми оранжевыми глазами. – Хочешь выпить?

Варн поспешно помотал головой.

– Вы не знаете Ойкью? – спросил он.

– Ойкью? Ты знаешь Ойкью? – дух удивлённо моргнул.

– Ойкью здесь? – удивлённо отозвалась лёгкая, полупрозрачная девочка, закутанная в белое платье, как в саван.

– Такой хороший мальчик, а водится с Ойкью, – удивлённо прокричала с ветки над ними птица с головой девушки.

Варн её проигнорировал. Какое-то время он выжидающе смотрел на духа, хотя тот, похоже, понятия не имел, где искать Ойкью, а потом кто-то схватил мальчика за плечо и с силой развернул, привлекая его внимание. Это оказалась маленькая русалка, зеленоволосая и зеленоглазая, тоже одетая в белое. В её волосах путались маленькие водяные лилии.

– Ты в самом деле ищешь Ойкью? – с ужасом спросила она его.

Варн оторопело кивнул.

– Ты что, ничего не знаешь? – округлила глаза русалка. – Тебе ни в коем случае нельзя с ней водиться. Про неё говорят совершенно ужасные вещи.

– Это какие? – холодно осведомился мальчик.

Про него из-за его отца-оборотня тоже говорили ужасные вещи, и ему не очень-то хотелось верить этой сомнительной девчонке с зелёными волосами.

– Во-первых, она из очень нехорошей семьи, – начала русалка, беря Варна под руку. – Её бабушка по отцовской линии была дриадой, которая предала своё дерево и полюбила свободного духа. Можешь себе представить, каков её отец! А другая бабушка вообще непонятно какой природы: говорят, она сделана целиком из лунного света. И мать её такая же... А сама Ойкью неизвестно что за существо!

– Говорят, её видели с повязкой на лице, – заговорила вдруг ещё одна невесть откуда взявшаяся русалка, повыше и постарше, чем первая, и без маленьких лилий в причёске.

– Наверное, она скрывает страшное уродство.

– Или страшное проклятье!

Варн настороженно глядел то на одну русалку, то на другую: ясное дело, они понятия не имеют, почему Ойкью скрывает лицо. Даже если это и уродство, что с того?

– Сил нет слушать, что вы несёте, – грубо сказал он, вырывая у маленькой русалки свою руку.

Варн вдруг огляделся и понял, что всё это время шёл за русалками по пятам, и костёр теперь остался далеко позади.

– Да? – расстроенно протянула та из подруг, что повыше. – Тогда давай поговорим о чём-нибудь другом? О чём хочешь? Или, может, я тебе спою? Или обниму? Ты тогда сразу позабудешь всё на свете.

Глаза лесных девушек в темноте посверкивали, как сияют глаза ночных хищников. Варну не нравился этот блеск. Он хотел засмеяться, но у него ничего не вышло – горло неожиданно перехватило.

– Драться с нами не выйдет, – сказала маленькая русалка. – Мы очень сильные, хотя этого и не видно. Наше болото недалеко, и там тёплая вода, и красивые лилии-каллы, и повсюду белые цветки пушицы. Твоя смерть будет очень спокойной, если не будешь дёргаться.

– А зачем вам моя смерть? – глупо спросил Варн.

Ещё двумя днями раньше он бы и не подумал сопротивляться, но теперь ему совсем не хотелось в тёплое болото с белыми цветами.

– Вы ведь такие весёлые и... красивые, – неуверенно проговорил он. – Зачем вам кого-то топить?

Русалки растерянно переглянулись.

– Понимаешь, – проговорила старшая из них, – когда живёшь на болоте, очень скучно. На кострах тоже всё из раза в раз одинаковое. А так – хоть какое-то разнообразие.

– А-а, – понимающе протянул Варн. – Вам хочется разнообразия...

На самом деле он ничего не понимал, кроме того, что срочно нужно сделать нечто неожиданное. Маленькая русалка потянулась к нему. Варн терпеть не мог обниматься, особенно с незнакомцами: у него всегда было обширное личное пространство. Поэтому он в панике выставил руки прямо перед собой и спросил:

– А хочешь, я тебе стихи почитаю?

– Стихи? – русалка перестала к нему тянуться.

Она явно была заинтригована.

– Ну да, – буркнул Варн. – Мне почему-то вечно говорят: их нельзя никому показывать...

– Какой ужас, – проговорила маленькая русалка. – Читай, конечно! Стихи – это так романтично! Сестрёнка, можно он почитает?

Её старшая подруга посмотрела на них снисходительно.

– Ладно уж, – она махнула рукой. – Развлекайтесь. Утопить его мы всегда успеем.

И Варн начал читать.

* * *

Ойкью обежала большую поляну вокруг костра, собрав все неодобрительные взгляды. Потом облазила тёмные окраины поляны. Хозяин Клёна шёл за ней и раздвигал руками ветви над её головой, чтобы они не хлестали её по лицу. Варна нигде не было: как сквозь землю провалился!

Впрочем, провалиться сквозь землю – не худшее, что может случайно сделать человек у костра. Ойкью не выдержала и громко закричала:

– Ва-а-арн! – и сама поразилась тому, каким тихим стал её голос.

– Что, пропал твой знакомый? – сочувственно спросил Хозяин Клёна. – Может, я у кого спрошу?

– Да его здесь никто не знает, – Ойкью недовольно топнула ногой. – Он не отсюда. Он из деревни. Точнее, из села. Из села Чернуха.

– Из Чернухи? – брови Хозяина Клёна поползли вверх. – Где ты вообще его нашла?

– Я украла его из лодки Деда. – Она печально вздохнула.

Брови Хозяина Клёна достигли верхней точки траектории. Он округлил глаза и присвистнул:

– Ну ты даёшь, малышка! Это же очень опасно! Дед не простит тебе вмешательства в порядок вещей!

– Если я смогла вмешаться, значит, это не был порядок вещей, – заспорила Ойкью.

– Дед не простит тебя в любом случае, – покачал головой её друг.

– Это сейчас не важно, – фыркнула Ойкью. – Сейчас я ищу Варна. А с Дедом буду разбираться, когда он меня найдёт. Ва-а-арн!

– Мальчик ушёл за русалочками, деточка, – услужливо подсказал ей голос откуда-то сверху.

Ойкью вскинула голову и увидела на одной из нижних веток небольшой ели птицу с человеческой головой. Птица улыбалась глазами.

– За русалками? – у Ойкью сердце упало. – Куда он пошёл? Туда?

Она лихорадочно пыталась вспомнить, где находится ближайшее болото.

Бежала она недолго. Вдали ещё был заметен отсвет костра, когда Ойкью услышала плач где-то поблизости. Она на секунду подумала, что это плачет Варн, но, прислушавшись, поняла, что рыдания явно девичьи.

Ойкью обернулась и недоумённо взглянула на Хозяина Клёна. Тот растерянно пожал плечами. Обменявшись удивлёнными взглядами, они осторожно двинулись на звук. Плач привёл их к небольшой полянке недалеко от болот, и взгляду Ойкью предстала удивительная картина. Она сперва не совсем поняла, что видит перед собой, а когда поняла, не поверила своим глазам, так что несколько секунд стояла и глупо моргала.

Перед ней на небольшом бревне сидел Варн в окружении трёх обливающихся слезами русалок. Одна из них рыдала Варну в плечо, ещё две ревели, обнявшись.

Ойкью прежде никогда не видела, чтоб русалки плакали. Это были глупейшие из лесных людей: им не хватало ума даже подсунуть встреченному юноше седмичник, чтобы легче было затащить его в болото. Поэтому юноши от них чаще всего убегали; во всяком случае, Ойкью за всю свою жизнь ни об одном настоящем утопленнике не слышала.

Русалки могли только пакостить, веселиться и сплетничать – так она считала раньше.

Удивление Ойкью нельзя было так просто описать словами.

– Что ты с ними сотворил, ирод? – простонала Ойкью, с выражением крайнего отчаяния глядя на Варна.

– Ойкью! – мальчик обернулся, заметив её наконец.

Его лицо будто озарилось невидимым светом изнутри: Ойкью впервые увидела в исполнении Варна выражение радости и облегчения.

– Я так счастлив тебя видеть! – с чувством произнёс он. – Я не знаю, что мне делать... Они плачут, и я никак не могу их успокоить. Их было две, теперь вот ещё одна привязалась. У меня уже вся рубашка в чьих-то слезах!

– Для начала скажи, что ты такое сделал до этого? – вопросил Хозяин Клёна.

Варн посмотрел на него удивлённо – кажется, мальчик только сейчас обратил на него внимание.

– Ты опять смеялся, да? – грозно спросила Ойкью.

– Вовсе нет, – Варн выглядел растерянным. – Я только прочитал им стихи.

У Хозяина Клёна нервно задёргался правый глаз. Ойкью ликующе рассмеялась.

– Стихи! Ты чудо! Я срочно хочу это услышать.

– Правда? – осторожно уточнил Варн. – Ты уверена?

Ойкью кивнула: ну что такого может быть в стихах?

И Варн начал читать. Две строфы спустя Ойкью ощутила великое уныние. Печаль, скорбь и одиночество расползались в её душе, как серые тени. Мир поблёк, звёзды приглушили свет, мягкий летний ветер стал казаться холодным и назойливым. Это чувство было всепоглощающим, словно болотная жижа, и жадным, как дорвавшийся до крови комар. Русалки, которые до того вроде бы начали успокаиваться, разревелись с новой силой.

Первым не выдержал Хозяин Клёна.

– Слушай, это нельзя читать вслух! – воскликнул он, перебивая Варна.

– Все почему-то так говорят. – Мальчик печально вздохнул.

Ойкью увидела, как он смутился, и ей стало стыдно за Хозяина Клёна.

– А мне понравилось, – с вызовом сказала она. – Это, конечно... не для всех. Но зато очень необычно.

– Непрошибаемая, – фыркнул её старый друг.

Зато Варн почти расцвёл. Выражение, обозначившееся на его лице, подозрительно напоминало улыбку. Ойкью захотелось улыбнуться ему в ответ, и она сделала это, как могла, – глазами. От внимательного наблюдения за Варном – понял он её или нет? – Ойкью отвлёк истошный рёв, набиравший новые обороты.

– Ну и что это с вами? – спросила она русалок недовольно. – Вот чего ты рыдаешь?

Ойкью потрогала за плечо одну из них, самую маленькую.

– Я вдруг подумала о том, зачем я живу, – сквозь рыдания проговорила русалка. – Зачем мне тащить кого-то в болото? Зачем мне самой болото?

– О-о-о, – протянула Ойкью. – Ну, моя дорогая, ты и спросила! И к чему тебе забивать этим свою хорошенькую головку?

– Я про это подумала и теперь больше не смогу забыть, – русалка шмыгнула носом.

– Сможешь, ещё как сможешь, – хмыкнула Ойкью. – Это не так-то трудно сделать.

– Правда? – с надеждой спросила другая русалка.

– А я не хочу забывать! – воскликнула третья.

– Ну, это вы сами, голубушки, решайте. Пойдём! – Ойкью схватила Варна за руку и потянула за собой, так что русалке, которая до этого плакала, уткнувшись в плечо мальчика, пришлось от него отцепиться.

Варн размял плечо с видимым облегчением и обернулся, посмотрев на лесных девушек с искренним сочувствием. Одна из них вдруг подскочила, приблизилась к Варну и засунула ему в волосы маленький белый цветок.

– Это калла. Она выросла там, где течёт живая вода, поэтому на короткий срок, пока не завяла, может разрушать некоторые заклятья: вернуть утраченное или сделать невидимое видимым, – смущённо проговорила русалка. – Но я дарю её тебе, потому что меня зовут так же, как этот цветок.

– Очень приятно, – неуверенно сказал Варн.

Ойкью нетерпеливо подёргала его за рукав, глянув в сторону лесной девушки неприязненно: сначала пытаться утопить, а потом подарить волшебный цветок – в этом все русалки! Варн поспешно попрощался, и они двинулись вперёд, подальше от болот и рыдающих дев.

Стоило им немного отойти, мальчик поспешно вытащил болотную лилию из волос и спрятал в карман.

– Как тебя угораздило, парень? – возмутился Хозяин Клёна. – Ты что, впервые встретил русалок?

Варн посмотрел на него удивлённо.

– На самом деле да, – проговорил мальчик.

– Будь в другой раз поаккуратней с ними, – назидательно произнёс Хозяин Клёна.

– В другой раз я начну читать стихи сразу, как увижу их, – Варн и глазом не моргнул. – Кто ты вообще такой?

– Невежливо так обращаться, – недовольно буркнул дух дерева. – Хозяин Клёна – вот как меня зовут. А ты? Ойкью сказала, ей пришлось спасать тебя из лодки Деда! Ты зачем туда полез?

В голосе его зазвучали нотки осуждения.

– Пришлось? – мальчик недоумённо вздёрнул бровь. – Я не просил её об этом. А остальное никого, кроме меня, не касается.

– Не скажи, – Хозяин Клёна кривовато усмехнулся. – Лодочник теперь будет искать вас обоих.

– И пускай ищет! – вскинулась Ойкью, поспешно вклиниваясь в разговор. – Мне не страшно.

Ей не нравилось, что на неё уже долго не обращают внимания, и не нравилось, что Хозяин Клёна пытается взвалить на плечи Варна ответственность за то, в чём тот, в общем-то, действительно не виноват.

– Я очень беспокоюсь за тебя, малышка, – Хозяин Клёна посмотрел на Ойкью с такой мягкой заботой во взгляде, что она вновь позабыла, как на него сердиться. – Вам нужна какая-то защита от Деда. Это чудо, что вы приплыли сюда невредимыми.

– Да, но разве есть какой-то способ защититься? – Ойкью нахмурилась. – Мне казалось, от него можно только убегать и прятаться.

– Не совсем, – Хозяин Клёна задумчиво посмотрел куда-то вдаль. – Ты ведь слышала про Дом-с-огнями?

– Допустим, – настороженно протянула Ойкью.

Дом-с-огнями во все времена пользовался дурной славой. Дом этот принадлежал лесной ведьме и находился в самом тёмном и непролазном уголке леса, и хлипкий заборчик вокруг был увешан черепами людей и лесных существ. В этих черепах хранился огонь. Это был огонь, украденный из очагов в домах, из чьих-то глаз или – самое страшное – из чьих-то сердец. Поэтому к Дому так боялись подходить: никому из обитателей леса не хотелось утратить внутренний огонь.

– В черепах, что на ограде вокруг дома ведьмы, живёт пламя, – продолжил Хозяин Клёна. – Во всех, кроме одного. В этом черепе спрятана звезда, которую старуха однажды украла, и, говорят, тот, кто обладает ею, будет защищён от чего угодно, от любой опасности. Эта звезда слишком яркая, чтобы на неё можно было смотреть. Она ослепит Деда, если он подберётся слишком близко, а вы сможете убежать. Впрочем, это сложный путь. Есть ещё кое-что, малышка. У Матери Птиц имеется большое покрывало, которое любого может сделать невидимым. Вы могли бы спрятаться под ним вместе с лодкой. Я сам никогда не имел дела с Матерью Птиц, но, говорят, она добра, в отличие от ведьмы из Дома-с-огнями. Вы могли бы разыскать её и попросить покрывало на время...

– Нет! – перебил его Варн.

– Почему? – Хозяин Клёна посмотрел на него удивлённо.

Мальчик ничего не ответил, только поджал губы и взглянул на Хозяина Клёна упрямо. Ойкью мысленно сложила два и два. Варн в своём рассказе никогда не называл свою маму так, но понять, что к чему, и без того не составляло труда.

– Я скорее один украду череп со звездой, чем пойду к Матери Птиц, – проговорил Варн.

– Ладно-ладно, – Ойкью успокаивающе похлопала его по плечу. – У нас ведь есть время обдумать это, правда? В конце концов, мы можем просто продолжать бегать от Деда. До сих пор у нас это неплохо выходило, а?

Мальчик вздохнул. Вид у него был угрюмый и к тому же как будто немного виноватый.

– Сейчас нужно поискать место, где можно устроиться на ночлег, – сказал он вместо ответа на вопрос.

– Такое чувство, что ты вечно думаешь только о том, как бы поспать, – фыркнула Ойкью.

– Я люблю спать, – Варн пожал плечами. – Может, у тебя есть ещё друзья здесь? Не из дриад?

– Чем тебе плохи дриады? – возмутился Хозяин Клёна.

– Они не строят домов, где можно переночевать, – пояснил мальчик.

Ойкью немного подумала, а затем радостно проговорила:

– Есть Куу. Куу – мой хороший друг. Ты его, наверное, видел: он играл на барабанах. Он такой огромный и белый... Если Куу ещё не ушёл, можем напроситься к нему в гости.

Варн немного подумал, а затем кивнул в знак того, что дом Куу ему предположительно подходит. Ойкью подумала, что так она, наверное, совсем избалует Варна. Надо бы на него тоже взвалить решение какой-нибудь важной проблемы. С другой стороны, он ведь толком не знает лес, в отличие от неё самой, правда?

Они нашли Куу на полянке возле костра, и он в самом деле согласился пустить к себе Ойкью и Варна, и Хозяин Клёна решил их проводить. Пока они шли через лес, старый друг осторожно тронул Ойкью за плечо и отвёл её в сторону – поговорить.

– На твоём месте я бы не доверял этому парню, – громким шёпотом сказал Хозяин Клёна.

– Почему? – удивлённо спросила Ойкью. – Мы, конечно, не то чтоб давно знакомы, но я вижу, что Варн очень наивный. Уж точно наивней меня. Он не станет меня обманывать. Да и зачем ему?

– Почему он отказался просить у Матери Птиц покрывало? Это довольно подозрительно, – Хозяин Клёна сощурился. – Это ведь самый простой путь...

– Это как посмотреть... – протянула Ойкью.

Секрет Варна она выдавать не собиралась.

– Кстати, – спохватилась Ойкью. – Если ты говоришь, что это так просто, может, мы с тобой вдвоём сходим и добудем покрывало? А Варна пока оставим с Куу. Как считаешь? Я сама ума не приложу, где искать Мать Птиц.

Ойкью проследила за тем, как Хозяин Клёна занервничал.

– Если честно, я и сам не очень-то знаю, где её найти, – дух дерева выдал виноватую улыбку. – Вдобавок, если это далеко... Дриады не могут уходить на большие расстояния от своих деревьев, ты ведь знаешь.

– Ну да, – хмыкнула Ойкью.

Очень удобно иметь своё дерево, подумала она. Можно упоминать его в любой трудной ситуации, которая требует взять на себя ответственность.

– Варн и Куу уже далеко ушли, – сказала она. – Пойдём вперёд, а то потеряемся.

Хозяин Клёна бодро поспешил за ней, радостный, что удалось избежать продолжения неприятного разговора. Зато про Варна он, по крайней мере, больше ничего такого не говорил.

Ойкью шла и размышляла над сложившейся ситуацией. Ни на кого нельзя положиться, решила она в конце концов. Хозяин Клёна безответственный, Варну всё хоть трава не расти, а Куу всю жизнь терпеть не мог опасные мероприятия. Ойкью сама пойдёт и попросит у Матери Птиц покрывало, это единственный выход. Она ведь не дурочка, чтобы лезть в Дом-с-огнями за звездой, правда?

В поисках

Варн чувствовал себя подавленным. Он вовсе не хотел создавать новые неприятности Ойкью: она уже столько раз ему помогла, что он того гляди собьётся со счёта. К тому же Варн начинал понимать, что её общество ему приятно. И хотел бы сделать ей тоже что-нибудь приятное, а выходило совершенно наоборот: он только втягивал её в новое опасное приключение. А если в самом деле попросить покрывало у Матери Птиц?

Варн подумал об этой встрече и содрогнулся. Во-первых, это очень тяжело само по себе, во-вторых, он совсем не был уверен, что после этого сможет продолжать путешествие, а в-третьих, где мать, там может оказаться и отец. При мысли об отце Варн содрогнулся повторно.

Что он сделает в наказание за побег?

Интересно, они сами хотя бы пытались его искать? Или были слишком заняты своей собственной грустью, а его сочли достаточно взрослым для самостоятельной жизни? Не то чтобы Варн не считал себя таковым, но...

Варн очень хмуро посмотрел на белую спину идущего впереди огромного Куу. Тот почувствовал его взгляд, обернулся и улыбнулся неуверенно. Варн попробовал принять более дружелюбный вид.

Нет, он не может пойти к матери просить покрывало. Но как ему тогда быть? Разве что он в самом деле может самостоятельно попробовать добыть череп со звездой. Но Варну толком ничего не было известно даже про то место, где его можно достать.

– Эй, Куу, – осторожно проговорил он, нагоняя нового знакомого. – Ты ничего не знаешь про тот дом... где горящие черепа висят на заборе? Он далеко отсюда?

Куу внимательно посмотрел на него яркими янтарным глазами.

– Зачем тебе, парень? Дом-с-огнями – опасное место.

– Почему? – чувствуя себя очень глупым, продолжил допытываться Варн. – Я прежде никогда о нём не слышал.

– У-у-у, и чему тебя только учили родители? – Белый дух издал тяжёлый вздох. – Так и быть, слушай. А наперёд знай: говорить про Дом-с-огнями в этих местах не сто́ит, потому что стои́т он совсем недалеко, во-о-он в той стороне, на берегу озера без названия, которое теперь не озеро вовсе, а болото. В Доме-с-огнями живёт старая-старая ведьма по имени Ярга. Ей так много лет, что никто даже не помнит, когда она здесь появилась. Её дом тает в тумане, а на ограде вокруг него висят горящие черепа, и в этих черепах – огонь, вынутый из глаз, душ или сердец. Этот огонь принадлежит тем, кто приходил к Ярге просить об услуге, а кому принадлежат черепа, о том лучше вообще не думать.

– Хорошо. Спасибо, – вежливо кивнул Варн, прежде чем продолжить тянуть из Куу информацию. – А где ведьма взяла звезду? Хозяин Клёна рассказал, что она заперта в одном из черепов.

– О, это мутная история. Эта несчастная звезда уже столько лет по разным странным местам путешествует. Сначала она будто бы жила у Духа Подземных вод, а от него попала к Ярге. Я вообще-то не очень много знаю, – Куу виновато улыбнулся. – Хочешь, я лучше расскажу тебе про мои барабаны? Как они мне достались, а? Это чудесная история.

Варн с деланым энтузиазмом кивнул. И отключился. Он хорошо умел это делать, когда болтливые собеседники начинали обстоятельно рассказывать о чём-то, что его не интересовало. И вот теперь Куу говорил, а Варн думал.

Единственный способ достать звезду – украсть, но если Ярга поймает его с поличным? Придётся идти на обмен. Её интересует огонь, но у Варна-то совсем нет никакого огня, который он мог бы ей отдать.

Он бы согласился обменять смех... Нет, смех может быть полезен! Свой второй облик – вот что он бы точно мог отдать, но устроит ли это непонятную волшебную старуху?

Да и как уйти за звездой так, чтобы Ойкью об этом не узнала? Она ведь непременно попробует его отговорить или – что гораздо хуже – последует за ним.

И Варн решил ждать подходящего случая.

Подходящий случай представился скоро. Они добрались до дома Куу, который оказался маленьким и одноэтажным, куда меньше того дома, где жили родители Ойкью. Вдобавок он находился в значительно худшем состоянии. Варн провёл рукой по перилам, когда поднимался по скрипучим ступеням на крыльцо, и на его ладони узором со змеиной шкурки выстроились полосочки отходящего от дерева лака. Внутри дома было темно, по стенам висели бубны, маски, выкрашенные в яркие цвета, и пёстрые коврики. Куу зажёг несколько свечей, расставил по полу, и вид у этого места стал совсем мистический.

– Я пойду провожу Хозяина Клёна, – сказала Варну Ойкью. – Может быть, навещу ещё кого-нибудь по дороге. К вечеру наверняка вернусь. Но если задержусь немного, не переживай.

Варн изо всех сил понимающе закивал: это была просто блестящая возможность! Поэтому он не обратил внимания, что Ойкью всё время виновато отводит взгляд.

– Лучше выспись, – посоветовала она ему. – Я знаю, ты не привык спать днём.

Варн вновь кивнул, а сам с сожалением подумал, что выспаться ему удастся очень не скоро.

Ойкью исчезла вместе с этим зеленоволосым, не очень-то приятным типом по имени Хозяин Клёна, и Куу принялся показывать Варну свою хижину. Сперва белый дух казался Варну немногословным, но скоро мальчик понял, как сильно ошибся. Куу долго говорил про свои бубны и пытался объяснить, чем голос одного отличается от звучания другого и почему одним бубном можно призвать дождь, а другим – нет, и Варн благополучно всё это пропустил мимо ушей. А потом Куу принялся рассказывать ещё и про маски, и тогда Варн понял, что надо срочно бежать: просто потому, что больше он этой экскурсии не вынесет.

Он что-то наврал про то, что ему срочно надо ложиться спать, что он очень устал и привык спать ночью, и Куу, разочарованно вздохнув, отвёл его в крошечную комнату. Здесь не было ничего, кроме матраса на полу и окна, а дверь заменяла занавеска, целиком состоящая из заплат. Варн подождал, пока Куу уйдёт, открыл окно и легко выпрыгнул на улицу.

Мальчик знал, где находится болото, потому что в прежние времена он и его мать частенько ходили туда собирать клюкву. Правда, Варн видел там только блуждающие огни, да и то совсем редко, и никакого дома в тех местах тогда не было. Но, может, он неправильно смотрел?

Варн шёл в сумерках, предвещающих ранний, ещё летний рассвет, и чувствовал себя так, как в тот день, когда впервые один оказался в лесу и бродил в поисках своей сестры. Деревья здесь росли огромные, куда выше, чем в местах у его деревни, похожие на спящих, изрезанных морщинами времени великанов. Они были такие живые в этом нетронутом лесу, что иногда начинали шептать что-то Варну вслед, что-то печальное, сонное и мудрое, но он сделал вид, что не слышит. Варн совсем не хотел, чтоб деревья узнали, кто он такой.

Мальчик помнил: если пройти чуть вглубь, деревья станут ещё выше и причудливей, повсюду раскинется буйный кустарник, надо брести сквозь кустарник вперёд и вперёд, тогда окажешься у глубоких карстовых проломов, где растут живокость и многие колдовские травы. Но ему нужно было совсем в другую сторону.

Он шёл туда, где огромные деревья сменятся тоненькими и чахлыми, почти лишёнными голосов, где лежат непролазные буреломы, а земля – розовая от мха, как рана, и к осени в этой ране капельками крови собирается клюква.

Тут где-то далеко прозвучал исполненный печали вой, и Варн остановился. Это мог бы быть его отец, который ищет его?

Варн ощутил чувство вины, но постарался отмахнуться от него, совсем как от древесных голосов. Скорее всего, это обычный волк; или – хуже – пугающий зверь-волкодав, подманивающий волков своим голосом. Варн двинулся вперёд.

Вой, однако, становился всё громче, словно бы приближаясь, и мальчик то и дело испуганно оглядывался. Ему очень хотелось повернуть назад, добежать до дома Куу и вновь оказаться в тепле и безопасности.

Скоро вой стал таким близким, что у Варна перехватило дыхание от страха. Он увидел, как меж древесных стволов замелькали маленькие зелёные огоньки, и бросился бежать. Ноги Варна плохо слушались от страха, но он упрямо заставлял их нести его вперёд. Мальчик бежал и думал о том, что, если снять рубашку из крапивы, он сможет улететь – если способность превращаться не покинула его от страха, – только неизвестно, когда получится вновь стать после этого человеком. Словно в ответ на его мысли, сухой сучок зацепил рукав рубашки. Варн рванулся, и услышал треск, и почувствовал, как заклинание, вложенное в петельки, тоже частично рвётся. Но размышлять ещё и об этом у него уже не было времени. Он слышал волчий топот за спиной и бежал, пока не выдохся и обессиленно не упал на землю. Тогда Варн понял, что совсем один в пустом лесу – даже птиц поблизости не было слышно.

К утру он вышел на болото, прячущееся в тумане, как в саване. Деревья вокруг казались хрупкими чёрными призраками самих себя, а земля под ногами при каждом шаге пружинила и мягко проседала. Варн старался отыскать кочки, поросшие пучками жёсткой сизой травы, и идти, перескакивая с одной на другую. Попутно он изо всех сил вглядывался в туман, но видел только очертания деревьев, серое небо и рыжеватый отблеск над лесом там, где медленно всходило солнце.

Однажды он обернулся и увидел среди тумана силуэт в длинных одеждах, расшитых похожими на змей узорами. Вокруг головы незнакомца горели двенадцать огней, словно бы закреплённых на невидимом обруче. Варн вздрогнул. Он тотчас вспомнил рассказ Ойкью о ховале, и сердце бешено заколотилось.

Но тут вдалеке вдруг загорелся красный сполох, а следом раздался топот, перемежающийся чавканьем мягкой болотной земли под чьими-то ногами, и ховала отвернулся от Варна, привлечённый звуком. Скоро туман перед красным сполохом расступился, и навстречу Варну понёсся всадник в алых одеждах. Копыта его лошади лишь слегка касались земли, зачерпывая воду. У всадника было спокойное светлое лицо, и потому мальчик крикнул ему:

– Эй! Я ищу дом старухи по имени Ярга! Ты знаешь где?

Всадник чуть притормозил, поравнявшись с Варном, и указал в ту сторону, куда мальчик двигался до этого. И ускакал вперёд, подняв тучу мутных брызг. Варн кивнул сам себе и оглянулся, желая посмотреть, не ушёл ли ховала, но никого не увидел.

Он долго брёл и сперва подумал, что красный всадник обманул его, но внезапно туман впереди в самом деле стал складываться в очертания дома. Вокруг ярко замерцали рыжеватые огоньки, и Варн, с ужасом оглядевшись, понял, что это не просто огоньки, а светящиеся глаза горящих черепов. Сам того не заметив, он ступил на дорожку, ведущую к жилищу Ярги.

* * *

Ойкью шла следом за Хозяином Клёна, с каждым шагом всё сильнее удаляясь от домика Куу. Они неловко молчали, как часто молчат люди, которые долго и близко знакомы, но которым стало нечего сказать друг другу. Наконец Ойкью нашла слова; возможно, они были не совсем подходящие, но, во всяком случае, ей хотелось их выговорить.

– Знаешь, было бы очень здорово, если бы на твоём дереве поселились белки.

– М-м-м? – удивлённо отозвался Хозяин Клёна.

Ойкью не видела его лица, но представила себе, как он привычно удивлённо приподнимает брови.

– Ну, знаешь, за ними всегда так интересно наблюдать. А ещё они часто прячут припасы и не помнят, куда их дели.

Дух дерева слушал её настороженно, силясь понять, куда она клонит. Но Ойкью решила, что сделала всё возможное, чтобы завязать разговор, и замолчала.

– Да, было бы неплохо, – наконец рассеянно выговорил Хозяин Клёна.

Ойкью почувствовала себя уязвлённой: она надеялась, что он найдёт слова получше.

– Я ухожу очень надолго, ты же понял? – выпалила она от досады.

– Может быть, почти навсегда, – печально прибавил Хозяин Клёна, оборачиваясь.

Потом он наклонился к ней, так что их лица оказались на одном уровне, и очень грустно и тихо сказал:

– Прости меня, Ойкью. Ладно?

Она пожала плечами. Конечно, она чувствовала грусть, но, в конце концов, Хозяин Клёна всегда был таким, какой он есть, с самой первой их встречи. Конечно, ей всё ещё обидно, но, раз они расстаются так надолго, что почти навсегда, зачем ему об этом знать?

– Ладно, – легко согласилась Ойкью, печально сощурившись.

Хозяин Клёна принял это выражение за улыбку и неуверенно улыбнулся тоже.

– И береги себя. Хорошо? – он неловко похлопал её по плечу.

– Хорошо, – эхом отозвалась Ойкью, ощущая, что вот-вот расплачется, и прибавила поспешно: – Мне надо торопиться. Тебе в другую сторону. Ну... пока?

Ойкью нетерпеливо топталась на месте, часто моргая.

– До встречи, – мягко прошелестел Хозяин Клёна, отступая в сторону, чтобы она могла пройти.

И Ойкью пошла вперёд.

А потом побежала.

* * *

Ойкью добралась до Чернухи к полудню. Лучше всего было бы, конечно, плыть на лодке, но она опасалась встретить Деда и потому прошла весь путь пешком. Она отыскала дом на отшибе, маленький, покосившийся, сложенный из тёмных, местами рассохшихся брёвен. Только искусная резьба, украшавшая ставни и конёк крыши, говорила о том, что здесь живёт резчик по дереву.

Ойкью немного боялась. К этому времени ей было стыдно за собственную наглость: подумать только, она собирается просить единственное важное сокровище у женщины, вероятно убитой горем от потери любимого сына. Ойкью осторожно постучала в дверь, потом постучала ещё несколько раз и, когда никто не явился открывать, решила войти. Дверь отворилась с печальным скрипом, и Ойкью скользнула внутрь. Она миновала тёмные сени и тихонько ступила в первую комнату.

В доме было так пусто и тихо, словно здесь уже давно никто не жил. На полу стружка мешалась с иссиня-чёрными перьями. В самом воздухе висела мрачная холодная тревога, какая иногда воцаряется в мире в пасмурные осенние дни. Так ощущается холодный пот, и болезнь, и скрипящие зимние деревья. Ойкью немного прислушалась и скоро уловила в тишине чуть слышные всхлипы, доносившиеся сверху, со второго этажа.

«И почему я который день бегаю за плачущими людьми?» – подумала Ойкью, чтобы хоть немного разбавить наполненную тихим страхом серость.

Она поднялась по маленькой лестнице с неудобными узкими ступенями и оказалась в единственной комнате второго этажа. Здесь была кровать, рассчитанная на двоих, и на её краю, обернувшись лицом к окну и спиной к Ойкью, сидела женщина и тихо плакала.

Её чёрные волосы, похожие на блестящее покрывало, рассыпались по белой ткани свободного платья, украшенной синими цветочными узорами.

Ойкью в нерешительности сделала шаг назад. Доска под её ногой негромко скрипнула, и женщина обернулась на звук.

Мать Птиц излучала красоту. Это не могло ускользнуть от взгляда, хотя её лицо сморщилось и покраснело от слёз, а глаза подёрнулись мутной поволокой. Заплаканное лицо было белое, гармоничное, с высокими скулами и высоким лбом, брови выгибались тонкими чёрными дугами, а глаза оказались немного суженные и чёрные, словно две бездны, – совсем как глаза Варна. Печаль женщины жила во всём её облике, в каждом движении, она казалась такой острой, что ранила на расстоянии. Ойкью вздрогнула, как от шелеста невидимого сквозняка.

– Кто ты такая? – сипло спросила Мать Птиц. – Зачем пришла?

– Я услышала, что ты плачешь, – ответила Ойкью – она не смогла заговорить о покрывале. – Вот и решила зайти.

– Так слышно? – женщина, словно опомнившись, распрямила плечи, и вид её сразу обрёл долю печального величия.

– Ну, видишь ли, я очень особенная: не у многих такой хороший слух, – Ойкью улыбнулась глазами, и взгляд женщины тоже потеплел.

– Постой-ка! – Мать Птиц сощурилась. – Что с твоим лицом?

– Это всё Лодочник, – сухо ответила Ойкью.

Ойкью чувствовала: впервые за всё то время, что она присутствует в комнате, её заметили.

Во взгляде Матери Птиц промелькнула жалость.

– Я могу посмотреть? – спросила она.

Ойкью немного подумала и нерешительно кивнула. Вдруг Мать Птиц сможет помочь? И Ойкью осторожно опустила шарфик на шею.

Мать Птиц нахмурилась. Тяжёлая складка пересекла её переносицу, чёрная бровь резко изогнулась.

– Вот как, – тихо проговорила она. – Мне очень жаль.

И надежда угасла. Нет, поняла Ойкью, глядя на сочувствие во взоре женщины, ничем не поможет ей Мать Птиц. Она вернула шарфик на место.

– А мне-то как жаль, – хмыкнула Ойкью. – Но ничего не попишешь.

– Ты сделана из нескольких составляющих, – тихо проговорила женщина. – Наверное, поэтому всё так вышло.

– Всё только поэтому! – сердито рявкнула Ойкью. – И нечего тут! Нечего тут умничать! Думаешь, раз тебе плохо, тебе всё можно?

Женщина только рассеянно кивнула в ответ на крик, сбрасывая с плеча чёрную блестящую прядь, похожую на шёлковую ленту.

– Скажи, – взволнованно проговорила Мать Птиц, уже позабыв про лицо Ойкью и про её шарфик, – ты не видела моего сына? Его зовут Варн, он сбежал меньше луны назад, и я даже не знаю, жив ли он.

– Дайте-ка подумать... – голос Ойкью дрогнул. – А как он выглядит?

Женщина пристально на неё посмотрела.

– Помладше тебя. Черноволосый, невысокий... И на нём должна быть рубашка из крапивы, потому что... О, это всё наша вина!

И женщина вновь расплакалась; она казалась такой безутешной, что Ойкью не смогла ничего с собой поделать и сказала:

– Знаешь, мне кажется, я его видела. – Она поглядела в потолок, изобразив задумчивость. – Такой хилый, угрюмый и с большим носом. А, и ещё у него глаза как у тебя, – поспешно прибавила она, сообразив, что предложенное ею описание не самое лучшее, пусть и соответствует истине.

Мать Птиц прекратила рыдания и взволнованно кивнула, всё так же пристально глядя на Ойкью.

– Да, – продолжила она. – Тогда я точно его видела, и с ним всё в порядке. Вроде бы он даже нашёл себе друга.

– А ты не знаешь, где он сейчас? – женщина чуть подалась вперёд, глядя на Ойкью во все глаза.

– Мне кажется, где бы он ни был, с ним всё в порядке. У него очень надёжный друг, – сообщила та, не найдя в себе сил соврать.

– Очень особенный? – уточнила женщина, улыбаясь уголками глаз.

– Ну, во всяком случае, не менее особенный, чем я, – сказала Ойкью, уже вполне осознавая, что попалась.

– Я молю тебя: скажи мне, где он! – Мать Птиц подалась вперёд. – Я вижу, ты знаешь! Я дам тебе всё, что захочешь!

В следующий миг женщина стремительно метнулась к Ойкью и схватила её за плечи. Мать Птиц была гораздо, гораздо выше, но теперь эта женщина опустилась на колени, и плачущие чёрные глаза, похожие на две переполненных бездны, смотрели на Ойкью снизу вверх с отчаянием и мольбой. Сильные белые руки вцепились в её плечи, словно были сделаны из камня.

– Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста... – Мать Птиц повторяла это слово, как заклинание.

– Я ничего тебе не скажу, – смирившись с тем, что навсегда утратила надежду получить покрывало, проговорила Ойкью. – Варн имеет право на секреты. Я обещаю помочь ему, чтобы он не погиб и не пропал в лесу. Но больше ничего.

– Пожалуйста!

Женщина отняла руки от плеч Ойкью и закрыла ими лицо, заходясь в беззвучных рыданиях.

– Не могу, не могу, – начала в свою очередь заклинать Ойкью.

Она села на пол рядом с женщиной и попыталась обнять её, но та резко отстранила Ойкью, совсем как это сделал недавно Варн.

– Ты жестокая! – воскликнула Мать Птиц, поднимаясь на ноги. – Жестокая! Ты молода и поэтому не понимаешь, как ты жестока! О, мой сын, мой сын!

Ойкью скрестила ноги и подпёрла рукой подбородок. Сперва Мать Птиц совсем не показалась ей способной сойти с ума, но теперь Ойкью вполне поняла, как такое могло произойти.

– Я ведь сказала: с твоим сыном сейчас всё хорошо. Ты только жалеешь себя. А что другие твои дети? Скажешь, ты не забыла о них?

Мать Птиц прекратила рыдания и несколько раз вытерла обеими руками щёки, вновь возвращая себе нормальный вид. Её лицо приняло какое-то ещё незнакомое Ойкью упрямое выражение. Немного помолчав, женщина выговорила:

– Ты молода, и у тебя нет своих детей. Тебе меня не понять. Моё сердце болит за него... Он для меня важнее всего! Лес жесток и опасен. Река холодна и опасна. Он ещё маленький, он ничего не знает...

– Варн не маленький, – твёрдо сказала Ойкью и поднялась с пола. – И у него есть шанс узнать. Мне жаль, что с тобой случилось несчастье, но теперь он имеет право на что-то своё, отдельное от тебя. Я не скажу тебе, где он, потому что это его секрет.

– Секрет? – лицо Матери Птиц потемнело. – У него не может быть от меня секретов!

– А вот и может! – заспорила Ойкью, сознавая, что сейчас её вышвырнут вон.

Так оно и было. Женщина угрожающе поднялась.

– Убирайся! Убирайся отсюда! Ты ничего не понимаешь! Жестокая, жестокая девчонка! Убирайся! Ты просто маленькая дурочка, вот и всё!

Ойкью окатило волной страха и ужасного, всепоглощающего одиночества. Ей стало жаль Мать Птиц, и запоздало Ойкью подумала, что могла бы вести себя мягче с нею. Но теперь было поздно. Прожигаемая исполненным гнева и боли взглядом, вне себя от досады, Ойкью спустилась по лестнице. Чернуху она покидала, радуясь только тому, что ей удалось не натолкнуться на оборотня.

Варн в панике огляделся. Черепов было много; нанизанные на шесты, они смотрели на него сияющими глазами, жёлтыми или ярко-красными от горящего внутри огня. И смеялись, смеялись, смеялись – все как один черепа беззвучно потешались над Варном. Он не знал, как найти среди этого множества тот, что со звездой. Мальчик медленно прошёлся вдоль ограды, вглядываясь в пылающие глазницы. Свет, рождённый звездой, должен быть ярче, свет, рождённый звездой, должен быть белым. Впрочем... может, всё вовсе не так, кто его знает? В конце концов, он, Варн, никогда в жизни не видел звёзд на земле.

Внезапно он услышал песенку. Песенка была серебристая и звонкая, как колокольчик, и очень-очень печальная.

Варн вновь прошёлся вдоль ограды, внимательнее вглядываясь в огнистые глаза черепов.

Варн пошёл на звук и остановился перед черепом с очень светлыми, почти белыми глазами. Песенка оборвалась. Череп молчал, только бессмысленно смотрел на Варна.

«Этот или нет?»

Варн с сомнением поднял руку: откуда-то он знал, что второго шанса, чтобы выбрать, у него не будет. В этот миг из-за ограды с громким стрекотом взлетела сорока. Сорока смеялась над ним!

Варн нахмурился и, отбросив сомнения и трусость, обеими руками схватил череп. Ещё за миг до того, как снять его с ограды, мальчик внутренне знал, что ошибся.

Череп зловеще расхохотался, стуча желтоватыми зубами и подпрыгивая в руках Варна. Его глаза налились красным и засияли ещё ярче, чем прежде. Мальчик в ужасе отбросил череп в сторону и с не меньшим ужасом уставился на возникшую перед ним старуху, которая хохотала – совсем как череп – сипло и безжизненно.

У старухи были длинные серые косы, сточенные жёлтые зубы и мутные белёсые глаза. Она опиралась на кривую палку, слишком длинную для клюки и слишком короткую для посоха, и носила такое количество пёстрого тряпья и амулетов, словно старалась ничего из одежды и украшений не оставлять дома.

– Юный глупый ворон, – проговорила старуха, отсмеявшись. – Пришёл красть звезду? У меня ничего не украдёшь! Я, видишь ли, дорожу своим добром и согласна только на обмен. Но тебе, похоже, нечего мне предложить взамен. У тебя нет огня.

Она приняла скучающий вид, глядя на Варна снизу вверх. Варн понял, что Ярга его поддразнивает, совсем как Ойкью, и стал бояться чуточку меньше.

Мальчик взглянул на старуху выжидающе и промолчал. Он не станет ничего предлагать, пока она сама не спросит.

– Как же наказать за то, что ты пытался меня обокрасть? Может, сварить тебя и съесть? – старуха задумчиво склонила голову набок. – Или просто замучить до смерти? Обожаю кого-нибудь мучить! Или, может, отобрать твой голос? Или сделать так, чтобы никто из твоих знакомых никогда тебя не узнал?

Варн сам не заметил, как содрогнулся, услышав последнее предложение. Он откуда-то знал, что старуха не станет его есть или мучить, но вот подобное колдовство действительно было бы ей в радость. Он также осознал наконец, что Ярга не собирается идти на сделку. Она хочет что-нибудь отобрать. Варн дёрнулся, чтобы броситься бежать, но ощутил, что его ноги приросли к земле, а тело словно бы окаменело, отказываясь двигаться.

– Гляди-ка, задёргался! А ты ещё живой! Тогда так и сделаю! – заключила Ярга и восторженно хлопнула в ладоши. – Будешь служить мне три луны. Во́роны всегда служили ведьмам вроде меня: видишь, как славно выходит? А спадёт эта повинность только тогда, когда кто-то тебя узнает, а я сделаю так, чтобы три луны это было невозможно! Вот так, вот так!

И старуха вновь хлопнула в ладоши, но это был совсем другой хлопок – медленный и сосредоточенный. И в тот миг, когда ладони ведьмы соприкоснулись, Варн почувствовал, как его окатило волной силы и как поверх повреждённого заклинания, запрещающего превращения, ложится ещё одно.

Варн закрыл глаза и мысленно извинился перед Ойкью.

Когда-нибудь он сделается умнее, сильнее и перестанет попадать в неприятности.

Когда-нибудь он сам сможет кого-нибудь спасти.

Но пока всё выходило наоборот.

Варн скрипнул зубами от злости и, сдерживаемый узами заклинания, медленно поплёлся за Яргой.

Самое важное

Войдя в дом Куу, Ойкью почувствовала отсутствие, пустоту там, где должно что-то быть. Она прислушалась к шорохам и скрипам и уловила дыхание спящего Куу, и спящую музыку его барабанов, и отзвуки громких снов, которые ему снились. Но Варна здесь не было.

Вообще-то его присутствие всегда казалось совсем тихим, почти неощутимым – но не настолько.

– Где? Где он?!

Ойкью белым вихрем пронеслась по дому, попутно осматривая углы и переворачивая сундуки, и, отыскав Куу, принялась ожесточённо его трясти.

– Что? Кто? – белый дух непонимающе моргал со сна.

– Где Варн? – рявкнула Ойкью.

После встречи с Матерью Птиц её переполняло раздражение, и теперь всё оно досталось Куу.

– Он спит, – неуверенно сказал дух.

– Да неужели? – так и взвилась Ойкью. – Очевидно, где-то в иных пространстве и времени!

Куу замер, прислушиваясь к неприсутствию.

– Да, похоже, его и правда здесь нет. – Дух виновато вздохнул. – Прости, Ойкью.

Его лицо приняло такое печальное выражение, что Ойкью сделалось стыдно.

– Это ты прости, – она опустила голову. – Я не должна была так кричать. Ты не виноват: у этого парня талант попадать в неприятности. У тебя нет предположений, куда он мог бы пойти?

– Может, он решил прогуляться ненадолго? Но, если нет, боюсь, что дело плохо. – Куу задумчиво почесал круглый нос. – Он спрашивал меня о Ярге. И о черепе со звездой... Но я ему сразу сказал, как это опасно.

Ойкью широко распахнула глаза и несколько секунд смотрела на Куу, глупо моргая. Пожалуй, с Варна бы сталось так поступить. Если ещё припомнить Хозяина Клёна, который его очень не вовремя пристыдил... Ойкью с негодованием ударила кулаком по краю одеяла.

– Вот упрямый дурачок! По-моему, он баран, а не ворон! Да и я не лучше. – Ойкью вспомнила о своих подвигах в Чернухе и с сожалением вздохнула. – О небо, пусть бы он лучше заблудился в лесу! Если только он отыскал этот дом!.. Куу, я срочно должна его найти!

– Да погоди же ты, – Куу встал с кровати и сонно посмотрел на неё свысока – огромный, излучающий спокойствие. – Лучше ложись спать, сейчас ещё слишком светло, чтобы куда-то бежать.

– Но вдруг я именно сейчас упускаю возможность! – Ойкью в панике закрыла лицо длинными волосами – она всегда пряталась за ними, когда чувствовала себя испуганной. – Вдруг, пока я медлю, произойдёт что-то плохое!

– Если ты свалишься от усталости по дороге, добра всё равно не выйдет. Ты уже пропустила половину дня. Выспись как следует. Хочешь, заварю тебе багульник?

Багульник Ойкью не слишком любила: от его запаха у неё кружилась голова, – но теперь он пришёлся весьма кстати. Терпкий, кисловатый отвар быстро навеял тяжёлую дрёму, и Ойкью, несмотря на все переживания, смогла ненадолго уснуть.

– Что? – истошно кричала старуха, выпучив глаза. – Ты не можешь превращаться? Ну и на кой мне сдался ворон, который даже не летает? Сейчас я уберу это твоё заклинание!

– Убирай, – лениво согласился Варн.

Он знал: заклинание, созданное старшей дочерью Матери Птиц, нельзя разрушить так просто, особенно если его перекрывает ещё одно. Ведьма и сама это поняла. Несколько секунд она сверлила Варна недобрым взглядом, а потом топнула ногой в исступлении, послав в воздух ворох пыльных листьев, устилавших пол её домика.

– За тобой и прийти-то некому, правда? – прошипела Ярга.

Раздосадованная своей неудачей, она напустилась на Варна.

– Есть кому. Но я бы предпочёл, чтобы за мной не приходили, – пожал плечами мальчик.

Вообще-то ему очень хотелось спать – так сильно, что он почти ничего не боялся.

Варн смахнул жухлые листья с массивного стола на пол и положил голову на скрещённые руки. Ярга продолжала говорить что-то ехидно-досадливое, и её ворчание походило на скрип старых деревьев на ветру.

– Ты что, собрался спать?! – возмутилась старуха. – Тоже мне, отдохнуть удумал! Не-е-ет, нет, сейчас ты будешь делать, что я скажу! А я скажу...

Варн лениво приоткрыл один глаз. В сравнении с грозными окриками отца эти попытки запугать казались просто смешными. Так Варн и сказал Ярге:

– Это просто смешно. Пока я не высплюсь, ничего делать не буду.

– Что значит «не буду»?! Я зажарю тебя в печке и съем! – зарычала старуха. – И вообще, ты должен завоевать моё расположение трудолюбием!

– Смотри перьями не подавись, – фыркнул мальчик. – И вообще, кто тебе это сказал?

В итоге Варн проспал до самого вечера на чердаке и, пробудившись, с сожалением осознал, что произошедшее ему не приснилось. Он и правда попытался украсть череп у лесной ведьмы. Несколько секунд он созерцал попеременно то потолок, то пол, а потом хотел лечь спать обратно, раз уж ничего хорошего всё равно не происходит. Но на этот раз поспать Варну не разрешили: Ярга дала ему первое задание.

– У Духа Пещер есть сокровище. Принеси мне его. Уж не знаю, пойдёшь ты или полетишь, но, будь добр, успей к рассвету!

Варну не хотелось доставать никаких сокровищ, но он вдруг почувствовал, что не может сказать «нет» и не послушаться тоже не может.

– Ладно, – лениво протянул он. – И как это сокровище выглядит?

– Оно сияющее – что, не ясно? – сипло завопила ведьма. – Оно сияет, как несчастное солнце и как глаза влюблённых идиотов! Оно – это огонь!

– Почему тебе так нравится всё, что светится? – задумчиво спросил Варн.

– Почему на тебе рубашка из крапивы? – рявкнула Ярга, и мальчик вновь подумал, что когда-то она была очень похожа на Ойкью.

Он понадеялся, что та не станет такой, как Ярга, когда состарится.

– Что-то я не пойму, и почему ты до сих пор здесь?

Варн вяло встал и медленно поплёлся к выходу.

На улице, у самой ограды, он увидел человека на чёрном коне, закутанного в чёрные одежды.

– Добрый вечер! – холодно бросил Варн.

Человек продолжал неподвижно смотреть на него.

– Вы не знаете, как добраться до места, где живёт Дух Пещер?

Человек – точно так же, как накануне всадник на красном коне, – указал куда-то в сторону.

– Вы что, разговаривать не умеете? – раздражённо бросил Варн.

Всадник невозмутимо молчал, продолжая сверлить мальчика мрачным взглядом.

– Ладно. Это было грубо, – проговорил Варн, ощущая себя полным идиотом. – А вы не сможете меня подвезти? Я ведь понятия не имею, как туда добраться.

Всадник пожал плечами и покачал головой. Варн заскрипел зубами от досады и молча поплёлся в указанном направлении.

Он долго шёл, пока не понял, что постепенно приближается к реке. Где-то там, кажется, находились глубокие карстовые провалы, которых Варн, правда, никогда прежде не видел. Должно быть, Дух Пещер как раз живёт в глубине одного из таких разломов. Варн слушал ночной лес и различал голоса малиновок и тихий писк проносящихся в вышине маленьких летучих мышей. Он подумал о том, что, может, его смех смог бы разрушить заклинание. Может быть, он тогда сбежал бы от Ярги. Варн попытался вспомнить что-нибудь из шуток Ойкью – та всю дорогу говорила что-нибудь забавное, – но от этого ему сделалось совсем грустно, и он решил думать о другом.

Интересно, каков этот Дух Пещер? Может, это существо сумеет устроить так, чтобы ему больше не пришлось делать для Ярги всякие гнусности?

Размышления Варна прервало пение. Оно показалось ему необычным – во всяком случае, прежде он никогда такого не слышал. Оно звучало так, словно человеческий голос мешался с птичьей трелью; плавные нежные переходы сменялись стрекотанием и бульканьем, похожими на звуки, которые издаёт соловей.

Пение раздавалось совсем близко, поэтому Варн немного отклонился от маршрута и пошёл на голос. Вскоре он оказался перед зарослями орешника, скрывающими лесную полянку. Варн протиснулся между гибкими стволами и увидел белое существо, слабо сияющее в луче лунного света. Существо походило на Ойкью, а ещё больше – на её маму: тот же невысокий рост, та же белоснежная кожа, те же пушистые белые волосы и рожки. Существо прекратило петь и обернулось, испуганно таращась на Варна круглыми серебристыми глазами, сверкавшими слабо, точно две маленькие монетки. Секунда – и испуг в них сменился возмущением.

– Ты мне помешал! – незнакомка раздражённо топнула ножкой и послала в сторону Варна гневный взгляд.

– Неужели? А что ты делала? – спросил мальчик.

– Разве не ясно, что я пела? Я почти спела себе дорогу!

– Дорогу? – удивился Варн. – Как можно спеть дорогу?

– Из лунного света я могу сделать что угодно, дурачок, – незнакомка пренебрежительно хмыкнула. – Но для этого нужна песня. Меня тоже когда-то спели.

– Ерунда какая-то, – сказал мальчик.

Вообще-то Варн едва сдержался, чтобы не обозвать её в ответ: он не очень понимал, как лунный свет может быть материалом.

Беловолосая девчонка сдерживаться не стала и показала ему язык.

– Иди своей дорогой, – сказала она грубо. – Мне нужно одиночество, чтобы петь.

Варн насупился и, бросив ещё один взгляд на незнакомку, побрёл обратно. В спину ему неслись угасающие с каждым шагом трели.

Вскоре лунная песня стихла совсем, смешавшись со звуками ночного леса.

Варн дошёл до самой реки и понял, что промахнулся: карстовые проломы лежали чуть выше по течению. Над водой висела яркая жёлтая луна, такая же, как в ту ночь, когда Варн встретил Ойкью. Мальчик прислушался, но звука, похожего на лязганье ржавой цепи, не уловил. Варн немного постоял на берегу, удивляясь тому, как ему вообще пришла в голову эта мысль – звать Лодочника. Он вспомнил то странное ощущение оцепенения, которое испытал, оказавшись в лодке Деда, и вздрогнул, поёжившись на холодном ветру.

Тогда Варн кивнул сам себе и, немного отойдя от берега, двинулся вверх по течению.

Вскоре он набрёл на шалашик, похожий на гнездо пеночки, – круглый шар, сплетённый из веток и закреплённый на нескольких высоких шестах. Варн вспомнил, что уже видел такой однажды – в лагере лодочников, и отошёл ещё поглубже в лес. Вновь столкнуться с кем-нибудь из этого народца ему пока не хотелось.

По пути Варн попытался уточнить дорогу у встреченного ворона; хотя мальчик давно и не превращался, он всё ещё помнил этот язык. Однако ворон только запутал, утверждая, что нужно «идти под озерро и под рреку». Варн понятия не имел, как это, поэтому продолжил брести в сторону карстовых разломов.

Наконец первый из них оказался у его ног. Это был неглубокий провал, рассекающий землю, как старый шрам, и Варн двинулся по самому его краю. Чуть впереди виднелся ещё один, огромный, разветвляющийся на множество подземных пещер. Из его глубин клубами поднимался тяжёлый туман, словно сошедшее на землю облако пряталось целый день в темноте и тишине, а теперь выбиралось наружу. Варн нервно обхватил себя руками и посмотрел наверх. В вышине сияли звёзды, в вышине ветки деревьев подрагивали под дуновениями нежного ветра, который словно говорил: «Приятного полёта». В здравом уме и твёрдой памяти, имея чистое звёздное небо и тёплый ветер над головой, мальчик никогда не полез бы в разлом.

Варн знал, что пришёл в нужное место. Заклинание, которое было наложено на него старухой, тоже это знало и упрямо тянуло вниз. Но Варн был сыном Матери Птиц, а это значит – достаточно волшебным существом, чтобы немного сопротивляться. Совсем немного – потому что назад он не был способен повернуть. И Варн сделал всё, что мог.

Он сел на край разлома, скрестив ноги, и упрямо решил никуда не лезть. Старуха хочет, чтоб он вернулся к утру. Что ж, тогда он просто досидит здесь до рассвета – и всё.

Из глубин тянуло холодным, пахнущим землёй и камнем сквознячком. Варн сидел и размышлял о важном. Есть моменты, думал он, особенно исполненные жизни, мгновения, когда чувствуешь себя существующим вполне, когда остро ощущаешь своё присутствие в мире и единство с ним. Когда чувствуешь, как пахнет солнечный свет и как гулко звучат движущиеся облака, когда невыразимое счастье распирает изнутри, словно раздувающийся воздушный шар.

Только это, только эти мгновения лишь чего-то стоят. Всё остальное – ерунда, чепуха, пыль на ветру...

– Эй! Чего ты тут примёрз? – маленький ужик скользнул в траве рядом с рукой Варна, остановив путаный поток мыслей.

– Я не примёрз, – фыркнул мальчик. – Я жду Духа Пещер.

– Чтобы встретить Духа Пещер, нужно в пещеры лезть, – насмешливо прошуршал ужик.

– А я не так уж хочу его встречать. Поэтому сижу здесь, – Варн равнодушно развёл руками.

Ужик ничего не понял. Несколько секунд он оставался на одном месте, покачивая желтоватой сверху головой из стороны в сторону, а потом ласково проговорил:

– Ты очень странный. Но я позову его для тебя.

И ужик юркнул в расселину между камнями и исчез в разломе. Варн безразлично проследил за ним. Появится этот дух или не появится – какая уже разница?

Некоторое время спустя Варн увидел золотистый свет, пробивавшийся из глубин расселины, а затем на поверхность поднялся человек...

Во всяком случае, кто-то похожий на человека. Он был огромный, серовато-коричневый, несуразный. Его тяжёлые угловатые плечи покрывал слой мха и сосновых иголок, его щёки изре́зали трещины и глубокие продольные борозды – такие следы оставляет вода, текущая по каменным склонам. Из-за этих борозд казалось, великан плачет.

Его глаза сверкали из-под тёмных тяжёлых бровей, словно два маленьких алмаза, вложенных в грубую породу.

– Один из моих сыновей позвал меня, – негромко проговорил дух, будто бы с трудом разомкнув губы. – Что тебе нужно?

У него оказался низкий и тихий рокочущий голос: это был голос подземных вод, осыпающихся пещерных сводов, оползней и землетрясений. Так могла бы говорить земля, если б только она нашла что сказать.

– Старуха, что живёт в Доме-с-огнями, сказала мне украсть для неё твоё сокровище, – сообщил Варн, продолжая всё так же сидеть на месте.

– Зачем ты мне говоришь об этом? – удивился дух.

– Потому что я не хочу ничего у тебя красть, – пожал плечами мальчик. – Но на меня наложено заклинание, которое заставляет меня. Например, сейчас мне очень хочется спуститься вниз... Ты ничего не сможешь с этим сделать?

– Ты сейчас признался, что хочешь меня обокрасть, и теперь просишь тебе помочь?

Дух наклонил голову, так что мальчик увидел его тяжёлое печальное лицо совсем близко.

– Тогда я не стану тебе докучать, – объяснил Варн.

– Я уйду вглубь, сомкну за собой землю, и ты не отыщешь меня, – медленно произнёс дух. – Ты такой маленький и слабый... Вряд ли ты смог бы мне навредить.

Потом он говорил что-то ещё, но Варн понял, что это не будет очень-то ему полезно, и перестал слушать. Он жадно рассматривал духа, таящегося в тумане, словно странная гора, и думал, что мог бы написать про него стихотворение.

– А всё-таки... что такое это твоё сокровище? – осторожно проговорил мальчик.

– Это солнце, – тяжело пророкотал дух.

– Под землёй нет солнца, – нахмурился Варн.

Теперь ему и самому было интересно, что такое скрывает в разломе этот великан, говорящий голосом земли.

– Это моё солнце, – упрямо повторил дух.

Варн посмотрел на него насмешливо и медленно произнёс:

– Думаю, что ты врёшь.

– Я никому его не показываю! – прорычал великан. – Не сомневаюсь, что такой маленький ты его украдёшь. Но ты не поймёшь. Станешь смеяться и всё обрушишь.

– Я уже давно очень редко смеюсь, – удивлённо проговорил Варн. – И не стану ничего рушить.

Этот подземный дух никак не мог узнать о силе его смеха. Может быть, он имеет в виду что-то другое?

– Тогда смотри, – очень тихо произнёс дух.

И наклонился. Так наклоняется огромная сосна, так наклонилась бы гора, если бы нашёлся достаточно сильный ветер. Варн, кажется, услышал исходящий от фигуры великана рокот. Вот дух согнул колени, вот опустил спину, вот его огромное, изрезанное невидимыми слезами лицо оказалось напротив лица Варна. А потом великан протянул к мальчику раскрытую руку. Варн дёрнулся, увидев, что ладонь великана пуста, но дух повторил:

– Смотри.

Без сомнения, он показывал что-то, лежащее на ладони, – что-то, чего Варн не видел.

– Здесь ничего нет, – удивлённо произнёс Варн.

– Смотри, – упрямо повторил великан и придвинул протянутую руку к самому лицу мальчика.

Варн посмотрел на серую, исчерченную линиями судьбы ладонь и вдруг увидел, как что-то серебристо блеснуло на кончике великанского пальца, словно маленькое стёклышко или кусочек лёгкой слюды. Но, приглядевшись, Варн понял: это не слюда и не стёклышко.

На пальце подземного духа сидела маленькая златоглазка. Её крылья слабо трепетали на ветру, словно два осколка лунного света. Златоглазка сидела неподвижно, так что Варну сперва показалось – неживая, но секунду спустя она расправила крылья, а тонкие паутинки усиков дрогнули.

Варн уже успел представить настоящее солнце, скрывающееся в водах чёрной подземной реки, словно за горизонтом, но теперь не ощутил разочарования. Вид хрупкого существа, трепещущего в огромной ладони, заставил его внутренне дрогнуть.

– Мне нельзя смотреть на солнце. Тогда я рассыплюсь. Но когда оно всходит, только один раз, на рассвете, его лучи падают в разлом. Тогда эти крылья кажутся разноцветными. Я никогда не видел подобного.

Желобки и борозды, испещрившие лицо духа, задвигались, и через несколько мгновений его губы растянулись в исполненную печальной нежности улыбку. Варн почувствовал, как его рука против воли дёрнулась схватить хрупкое существо, но он силой воли преодолел колдовство Ярги и сжал пальцы в кулак.

– Мне кажется, я понимаю, – осторожно проговорил Варн, серьёзно взглянув великану в лицо. – Но сколько она уже у тебя?

– Всего несколько дней. А старуха из Дома-с-огнями уже прознала про неё. – Лицо великана скривилось.

– Да, но дело не в этом, – протянул мальчик. – Ты знаешь, златоглазки живут не очень долго. Тебе придётся её отпустить, иначе она умрёт ещё раньше, чем должна.

– Да... – вздохнул дух. – Да... Но она слишком красивая. Я никак не могу решиться. Для меня это важнее всего.

«Важнее всего».

Варн тяжело нахмурился, вспоминая.

* * *

Комната была тёмная и чистая. Эта сухая чистота рождала пустоту, заполнявшую весь их дом. Порой сюда приносили вещицы, призванные создавать уют, но они терялись, растворяясь в пространстве, поглощённые холодом и отчуждённостью.

Мир здесь дробился на части.

Маленький мальчик сидел за столом и пытался собрать мир воедино. Он писал корявые, неумелые стихи со множеством лишних неумелых слов, плохо совмещавшихся друг с другом. Каждую секунду мальчик ощущал радость и покой.

Он не видел гибельной чистоты, не видел тусклого утреннего света, наполняющего комнату, не видел холодных серых бликов, скользящих по предметам.

Потом в комнату вошла женщина. Она стряхнула иссиня-чёрные перья с тёмного платья, откинула на спину чёрные пряди, закрывавшие белое лицо, и взглянула на мальчика с ровной улыбкой.

– Снова что-то пишешь, Варн?

Мальчик отвлёкся от своего занятия и уставился на мать почти обиженно.

– Это стихи, – гордо сообщил он.

Женщина подошла к сыну и ласково погладила его тёмные волосы, и мальчик зажмурился от счастья.

– Ты часто сочиняешь в последнее время, – мягко заметила она.

– Да, – Варн кивнул. – Для меня это теперь важнее всего.

– Важнее всего? – женщина немного нахмурилась.

Чёрная бровь очертила лёгкий зигзаг, и мальчик обеспокоенно обернулся к матери, стараясь понять причину перемены настроения. Но вот лоб женщины разгладился, она вздохнула и вновь посмотрела на сына с мягкой улыбкой.

– Ты, конечно, сейчас не поймёшь, что я скажу, – проговорила она. – Но, может быть, однажды ты это вспомнишь. Когда-нибудь, мой сын, ты встретишь людей, и они скажут тебе: выбери то, что важнее всего. Выбери то одно, ради чего пожертвуешь всем, то, что поставишь на самую верхнюю полку, как идола. Может быть, это будет сокровище, которое ты станешь хранить, может быть, это будет сердце, которому решишь принадлежать, может быть, это будет дорога, по которой тебе захочется пойти.

Очень часто это бывает дорога.

Они скажут тебе выбрать дорогу, которая призовёт тебя, и ради неё навечно отказаться от других путей, от деревьев вокруг, от ветра и неба над твоей головой. Они скажут тебе: жертвуй всем, иди и иди, потому что эта дорога важнее всего. И когда ты это услышишь, не верь этому, мой сын. Потому что дорога – это только путь, один из многих путей. И важнее неё иногда те, кого ты встретишь на ней, важнее неё мир вокруг, важнее неё ветер, который тебя несёт, и звёзды, которые тебя ведут, а ещё важнее этого небо, которое смотрит на тебя из-за древесных крон.

И поэтому, если ты однажды всё же решишь выбрать то, что важнее всего, пусть это будет нечто вроде неба. Пусть оно будет высоким и неуловимым, пусть до него нельзя будет дотянуться ни крылом, ни рукой, пусть оно будет над дорогой, над сердцем, которому ты захочешь принадлежать, над сокровищем, которое ты будешь хранить. Пусть оно будет вне и вокруг.

...Мальчик и правда не понял, что имеет в виду мать, но её голос звучал так, словно она отчитывала его, и потому ему стало обидно.

– Мне просто нравятся стихи, вот и всё, – сказал он растерянно.

– Ты молодец, Варн, – мать ободряюще улыбнулась. – Это я на потом, не бери в голову.

Мальчик кивнул и стал смотреть на тусклый утренний свет, потому что желание что-то писать на время ушло. Он рассеянно перебирал обрывки услышанных слов, но они никак не хотели складываться в одно и не обретали смысл.

И тогда он действительно решил не брать этого в голову.

Но, видимо, случайно всё-таки взял. А теперь время пришло.

– Ты знаешь, – сказал Варн духу, – я не уверен, что правильно понял... Когда я был маленький, один человек сказал мне: ничего не должно быть важнее всего. Потому что ничего не вмещает в себя всё. Ну, или как-то так.

– Мне лишь нравится солнце на этих крыльях, – пророкотал великан.

Его тяжёлое лицо приняло растерянное выражение. Варн уже твёрдо решил оставить великана и его златоглазку в покое, но вдруг почувствовал, как воля, довлеющая над ним всё это время, становится сильнее, чем прежде. Против собственного желания он выбросил вперёд руку и схватил златоглазку, спрятав её в кулаке. Лицо великана медленно задвигалось, а затем задвигался он сам, и Варн бросился наутёк, прежде чем кулак обрушился на то место, где он стоял, и в спину ему нёсся грозный, полный печали и ярости рёв:

– Ты обманул меня! Гадкий мальчишка! Ты обманул меня!

Варн бежал изо всех сил, пока провал, где прятался от солнечных лучей Дух Пещер, не остался далеко позади. Тогда мальчик остановился передохнуть и с сожалением посмотрел на златоглазку, которую всё это время нёс в кулаке. Бледный утренний свет слабо блестел на её крыльях, а крошечные глаза горели маленькими искорками. Варн тяжело вздохнул.

«Надеюсь, этот дух найдёт себе другое самое важное», – подумал он с сожалением.

Заклинание теперь тянуло Варна к домику Ярги, куда он должен был вернуться на рассвете, и Варн, уставший от борьбы с чужим колдовством, покорно последовал за ним.

Облик

Ойкью с самым упрямым видом стояла под крыльцом. С крыльца на неё ехидно взирала кривозубая старуха с блёклыми рыбьими глазами.

– Верни мне его, – раздражённо шипела Ойкью. – Верни!

– О ком это ты, деточка? – старуха насмешливо оскалилась.

– Сюда приходил мальчик, который может становиться вороном, – Ойкью угрожающе сощурилась. – Я лично украла его из лодки Деда, поэтому ты мне должна его вернуть.

– Сюда никто не приходил, и ничегошеньки я тебе не должна, – Ярга насмешливо пожала плечами. – Сейчас я заберу твой огонь, и всё.

– У меня нет никакого огня, – ледяным голосом произнесла Ойкью, поднимаясь на первую ступеньку. – И я тебя не боюсь. Я могу быть страшной, когда очень зла. Я разобью все твои черепа, выпущу все твои ворованные огоньки, подожгу твой дом и спляшу на углях, если ты сейчас же не вернёшь его мне! А если ты сделала ему что-то плохое, я найду управу и на тебя саму, только подожди!

– Ой-ой-ой, посмотрите, до чего напугала. – Старуха напустила на себя скучающий вид. – Я даже поседела от страха... Ой! Я же и раньше была седой.

– Я лодочница, – прошипела Ойкью, поднимаясь на одну ступеньку выше. – Я знаю ужасные виды колдовства.

– Страшна, страшна, – начала было вновь Ярга, но уже совсем не так уверенно, как прежде. – Так уж и быть, можешь забирать этого мальчишку... как только его увидишь. Раз уж он так тебе нужен.

– Вот и славненько, – хмыкнула Ойкью, довольная произведённым эффектом. – Тогда я останусь здесь и поищу.

Она прошла в дом Ярги, миновав саму старуху, слишком удивлённую, чтобы противостоять. Потом облазила все комнатки, все углы, осмотрела погреб и старый чердак, заглянула во все шкафы и сундуки. Ярга сопротивлялась её осмотру слишком вяло для того, кто боится потерять нечто ценное. Это значило одно: Варна нет в доме.

Тогда Ойкью решила, что надо разговорить старуху. Поэтому для начала она села за стол напротив Ярги и пристально на неё взглянула. Ойкью знала: во время беседы прилично смотреть в глаза собеседнику, но глаза старухи казались такими пустыми и неподвижными, что скоро стало неприятно.

– Деточка, что ты делаешь? – наконец осведомилась Ярга.

– Я смотрю тебе в глаза, чтобы своей вежливостью завоевать твоё расположение, – честно призналась Ойкью.

– Ты знаешь, некоторые змеи смотрят в глаза своей добыче, прежде чем броситься, – задумчиво проворчала старуха. – Так что, как по мне, это не очень-то вежливо.

– Поняла, – легко согласилась Ойкью. – Куда ты дела Варна?

– Так вот как его зовут! – обрадовалась Ярга, и Ойкью запоздало прикусила язык. – Вы, юнцы, такие шустрые... Разве уследишь? Откуда мне знать, куда он делся?

Ойкью, конечно, поняла, что старуха врёт, но не стала спрашивать ещё раз: всё равно ничего не добьёшься.

– Зачем он тебе нужен, этот мальчишка? – усмехнулась Ярга. – Он ведь только оборотень, пусть и не совсем обычный. Он наивный и не знает леса; от него никакого толку.

– Если всё это так, зачем ты его забрала? – спросила Ойкью, копируя её прищур.

– Глупо упускать добычу, которая сама идёт к тебе в когти, – хмыкнула старуха. – Этот мальчик пытался украсть у меня одну вещь, и теперь он мне должен: я тоже могу у него что-то взять. Закон леса.

Он попытался украсть звезду! Ойкью сжала руки в кулаки и отбросила гордость.

– Пожалуйста, отпусти его, – попросила она. – Ну почему ты не можешь просто отпустить? Есть законы получше закона леса. Тебе ведь это ничего не сто́ит!

– А вот и сто́ит, – заспорила Ярга. – Мне так скучно. Единственная забава – ловить иногда огоньки. Когда этот мальчишка пришёл сюда воровать, это тоже было довольно скучно, я думала, что просто беру своё. Но теперь за ним пришла ты, и мне любопытно, что будет дальше. Теперь я точно не отпущу его так просто.

Ойкью тяжело вздохнула и медленно произнесла:

– Я понимаю. Твоя скука, чем бы она ни казалась, – это очень страшно, уж я-то знаю. Но я всё равно не собираюсь здесь долго тебя развлекать.

– Это мы ещё посмотрим, – старуха кривозубо оскалилась.

На рассвете Варн вошёл в дом и сразу же увидел Ойкью. Она сидела за столом и выглядела взволнованно-сосредоточенной, и Варн хотел подойти к ней и признаться, что рад ей и что поступил глупо; он хотел рассказать про подземного духа и показать златоглазку, которую всё ещё носил в кулаке, – Ойкью бы точно всё поняла.

Но вместо этого он почему-то произнёс:

– Эй, как тебя зовут?

И он слышал свой голос словно издалека, не узнавая себя самого.

– Ойкью, – она взглянула на него удивлённо. – Ну а ты кто такой?

И Варн хотел произнести своё имя и рассказать о том, что случилось с ним, и о том, что Ярга наложила на него дурацкое заклинание.

Но Варн не сказал ничего, только развернулся почему-то и побрёл обратно, в сторону крыльца. Он спиной ощущал удивлённый взгляд Ойкью и её недоумение и чувствовал, как глаза начинает неприятно пощипывать.

Потом в дом вошли всадники – их было трое: красный, чёрный и белый. Чёрный был самый молодой, почти юноша, а белый, которого Варн прежде не видел, – наоборот, самый старый, и Ойкью говорила с ними и шутила с ними, и они отвечали ей так, словно были обычными людьми. И Варну тоже хотелось говорить и шутить с Ойкью, но его слова каждый раз оказывались не его словами, и он решил, что лучше всего просто молчать.

Довольно скоро Ойкью наскучили всадники, и тогда она принялась устраивать в домике Ярги беспорядок и учинила в итоге такой кавардак, какого Варн никогда в жизни не видел. Она вытряхнула все корзины, перевернула все сундуки и даже заглянула в печь – и вылезла, будучи целиком такого же цвета, какого прежде были только её руки. Ойкью громила всё вокруг с весёлым и злым упорством, но при этом – Варн заметил – казалась обеспокоенной и потерянной. Она то и дело замирала на месте и с тоской оглядывалась по сторонам, и Варну хотелось сказать, что вот он, здесь, но, как мальчик ни пытался, ничего у него не вышло.

Потом вернулась Ярга и принялась отчитывать Варна за то, что он так долго выполнял задание, и он слушал её и медленно злился.

– Ты заставила меня сделать гадкую вещь! – воскликнул он.

– Подумаешь! – фыркнула Ярга. – Ты всего лишь украл насекомое. Этот дух уже завтра найдёт ещё какую-нибудь блестяшку. А ну дай сюда!

Рука Варна против воли разжалась, и златоглазка выпорхнула из неё и опустилась прямо Ярге на ладонь. Та усмехнулась себе под нос и сжала её в когтистых пальцах. Слова Ярги совсем не прекратили Варновы угрызения совести, вдобавок он так сильно устал и испугался, что почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.

– Не будь нюней, – Ярга скривилась. – Ты, видно, из тех, кто вечно ревёт из-за всякой ерунды. Ещё и растяпа! Целую ночь не мог выполнить самое простое поручение.

Варн вдруг ощутил необходимость сказать ей что-нибудь злое. Он сморгнул слёзы и, набравшись храбрости, заявил:

– Если будешь столько ворчать, к тебе твои внуки совсем приходить не будут!

– Эти невежи и так не очень часто приходят, чтоб ты знал! – прямо-таки взвилась Ярга. – Глядите, какой смелый! Я на тебя найду управу! Заставлю тебя замолчать навечно! Или будешь спать сотню лет!

– Молчать и спать... Это было бы счастье, – Варн устало закатил глаза. – Можно ты начнёшь колдовать прямо сейчас?

– Убирайся с глаз моих! – зарычала на него старуха. – Завтра будет тебе новое задание! И если не выполнишь, тогда... тогда... Тогда я заставлю тебя неделю сидеть на той высокой сосне!

Пригрозить ворону высокой сосной – всё равно что наказать рыбу, бросив её в реку. Варн, неожиданно для себя самого, засмеялся. Деревья знакомо зашумели, поднялся ветер, издалека, из глубин карстовых разломов донёсся печальный гул. Варн смеялся недолго, но этого хватило, чтобы заклинание Ярги рассеялось на один миг.

Варн ликующе обернулся в сторону Ойкью, но та деловито разбрасывала по комнате содержимое какого-то сундука и смотрела совсем в другую сторону.

Мальчик печально вздохнул.

– Для страшной лесной ведьмы ты как-то плохенько умеешь угрожать, – сообщил он Ярге.

И ему показалось, что старуха улыбнулась насмешливо, хотя её белёсые глаза оставались непроницаемыми.

И ему показалось, что его обманули. Только Варн не понял, как именно и зачем.

* * *

День минул, а вечером Ярга рассказывала легенду – вернее, пыталась рассказывать.

Варн сидел за столом и слушал, а Ойкью сидела на столе и тоже слушала. Ярга старалась сопротивляться этому беспорядку, но Ойкью отвечала таким неожиданным упрямством, что становилось ясно: стащить со стола её не смогут и сто лесных ведьм разом.

– А ну слезай и садись по-человечески! – рычала Ярга.

– Нет! Я буду устраивать здесь кавардак до тех пор, пока ты не вернёшь мне Варна! – крикнула в ответ Ойкью и устроилась поудобнее, скрестив ноги. – Я здесь всё переверну!

– Лучше правда слезь, – устало вздохнул Варн, и заклинание пропустило эти безопасные слова.

Ойкью стремительно обернулась в его сторону.

– А ты кто такой? – её голубые глаза сощурились. – Ходишь тут такой незаметный...

Она подползла к Варну совсем близко и посмотрела ему в глаза, пододвинув своё лицо очень близко к его лицу. Мальчик от неожиданности даже дёрнулся в сторону.

– Такой большой, а пугливый. Ты так и не сказал мне, как тебя зовут, – продолжила Ойкью, пододвигаясь ещё ближе.

Варн открыл рот, чтобы назвать своё имя, но у него снова ничего не получилось. Ойкью сощурилась сильнее, всматриваясь изо всех сил в его лицо, и может, увидела бы что-нибудь, но Ярга в этот момент грозно рявкнула:

– Всё, хватит! А ну слезла, быстро!

Этот по-настоящему гневный окрик совсем не походил на её обычное ворчание, и Ойкью действительно переместилась со стола на скамью.

– Бессовестная! Так вот... – Ярга прокашлялась. – Раньше те, что жили в этих краях, верили, будто у Великой реки есть две сестры: Верхняя река и Нижняя река. Верхняя река – высоко, но это та вышина, которую нельзя достать. Только в далёких холодных землях возможно видеть её призрак – ленты света высоко в небе. Нижняя река – в глубине, но это та глубина, которой не достичь, глубже, чем корни деревьев, и глубже, чем подземные воды. Волны её черны, как глубокая ночь, их можно видеть только осенью, когда Нижняя река сливается с Великой рекой.

– А у тех рек есть Лодочники? – спросила Ойкью. – Вроде Деда? А Другие берега?

– Ну уж нет, Другой берег – только один, как и Дед, – немного поразмыслив, отвечала Ярга. – Да и эти три реки, если подумать, – одна река.

– Только одна река и два берега, – проговорила Ойкью расстроенно. – Но разве нет чего-то ещё? Чего-то больше? Чего-то, где все эти реки находятся, откуда появляются, куда впадают? Разве нет места, где Великая река ещё не началась? Места, где нет Деда?

– Мне-то откуда знать? – недовольно проворчала старуха. – Я только и сижу в этом домишке день-деньской, как я пойму, куда текут все эти твои реки? Тебе самой это зачем?

– Важно знать, – произнёс Варн.

Ойкью удивлённо посмотрела в его сторону и – или ему только показалось? – лукаво сощурилась.

Потом Варн забрался на чердак, где ему разрешили спать, и там через маленькое окно смотрел на небо. Когда стемнело, он увидел свою мать: на её огромных крыльях белыми искрами плясали звёзды, её чёрный хвост перечеркнул небо широкой полосой, а позади неё, словно мерцающий плащ, расстилалась ночь. Рядом с матерью летела другая чёрная птица, поменьше, – то была сестра, которая сплела ему рубашку из крапивы. Птицы что-то – кого-то – искали, они парили в воздушных потоках, пристально глядя на землю с вышины.

Если бы не рубашка, мама давно бы его нашла.

Варн обеспокоенно осмотрел свой порванный рукав: тот распустился уже почти до локтя, и мальчик не знал, как починить его.

Он сошёл вниз, в комнату с массивным столом, затянутую пыльным кружевом паутины, и приблизился к Ярге, которая сидела за прялкой. Она казалась такой спокойной, что походила на старое дерево, на странную древнюю ель с побелевшими иглами.

– Моя рубашка порвалась, – сообщил ей Варн. – Заклинание того гляди совсем рассыплется. Я могу попросить тебя её починить?

– Сам чини, – проворчала старуха. – Зачем мне что-то делать для тебя задаром?

– Я не могу, – покачал головой мальчик. – Если я сделаю это сам, колдовство не подействует. Ты что-то хочешь взамен?

Старуха подняла к нему ухмыляющееся лицо.

– Даже не знаю. Ты ведь не собираешься выполнять мои поручения...

– Что ты хочешь от меня? – хмуро спросил Варн, заранее предчувствуя недоброе.

– Принеси лунную песню, – проговорила старуха, ухмыльнувшись ещё шире. – Тогда и поговорим.

– Лунную песню? – Варн нахмурился.

Он вспомнил белое существо, похожее на Ойкью.

– В этом лесу живут духи, которые сделаны из лунного света, – сказала Ярга. – Они маленькие, у них белая кожа и белые волосы. Ты сразу узнаешь, как только увидишь. Говорят, первое такое существо появилось, когда в лунную ночь соловей пел настолько красиво, что лес не смог этого выдержать. Поэтому они наследуют его голос, а их песни подчиняют лунный свет. Я хочу, чтобы ты принёс мне то, что получилось из лунного света и песни.

– Для них это ведь, наверное, ценно, – Варн посмотрел на старуху недоверчиво. – Зачем тебе это всё? Ты ведь даже не видишь.

Лицо старухи из ехидного стало злым.

– Откуда ты взял эту чушь?! – вскричала она, роняя веретено.

– Твои глаза пустые, – сказал мальчик, внутренне дрогнув. – И ты ходишь с палкой, хотя и не хромаешь. Так зачем тебе все эти огни, лунные песни и чужие златоглазки, если ты не можешь даже увидеть их? Это просто глупость и жадность, вот и всё.

Варн увидел, как кровь отхлынула от лица Ярги, и тотчас пожалел о своих словах. Она стала похожей на настоящую злую ведьму, какими их часто представляют, на ту, которая может растерзать или изуродовать.

Варн уже видел такое выражение – выражение слепой ярости – и подумал, что старуха сейчас попробует заколдовать или ударить его. Но она вдруг шумно втянула носом воздух и грустно расхохоталась.

– Дурак, – просипела она. – Где тебе понять? Не видеть света слишком тяжело. Особенно если успел застать самое начало времён. Когда мир только возник и старый Хозяин ещё не покинул эти места, повсюду было столько света, что ты и представить себе не можешь. А теперь тот свет угас, да и я ослепла. Может быть, однажды найдётся достаточно яркий огонь, и...

Она на миг прикрыла белёсые глаза.

– А зачем тебе звезда, мальчик? – спросила Ярга тотчас, словно спохватившись.

– Эта девочка, что пришла сюда сегодня... – медленно проговорил Варн. – Она спасла меня из лодки Деда. Но он довёз меня дальше, чем до середины реки, и для меня уже не было возврата, а она всё равно спасла меня. Кажется, поэтому Лодочник теперь преследует нас. Звезда могла бы защитить нас от него.

– Вам не нужна эта звезда, – хмыкнула старуха. – Едва ли вам поможет чужой огонь. Дух Подземных вод уже много лет хочет её назад. Вы только найдёте нового врага, и всё.

– Если бы я знал об этом с самого начала, точно не стал бы ничего красть! – посетовал Варн.

– Тогда было бы неинтересно, – старуха ухмыльнулась.

Варну показалось, что после такого душевного разговора Ярга вполне могла бы отменить своё условие с песней, поэтому он осмелился ещё раз попросить её починить его рубашку.

Но старуха только отрывисто засмеялась в ответ:

– Нет-нет, сначала хочу лунную песню!

Варн угрюмо поплёлся в лес, не особенно надеясь встретить белое существо там же, где видел его вчера. Время от времени он обеспокоенно поглядывал на небо: не промелькнёт ли широкий чернильный хвост над древесными кронами? Но мать и сестра, похоже, уже улетели в другую сторону.

Варн окончательно уверился в мысли, что не найдёт лунную девочку на прежнем месте, но тут до него донеслись знакомые уже бульканье и пощёлкивание – они вплетались в выводимую голосом мелодию, как бусины и камешки – в длинную косу. Мальчик протиснулся сквозь орешник и вновь оказался на озарённой слабым светом полянке. Девочка сидела на бревне и пела, а над её головой простирался зыбкий серебристый туман, похожий на хрупкую паучью сеть.

– Эй! – неловко позвал Варн.

Песня оборвалась, и лёгкое облако в вышине немного поблёкло.

– Опять ты! – недовольно сказала девочка. – Что тебе надо?

– Я могу попросить тебя об услуге? – начал было осторожно Варн, но его тотчас рассерженно перебили:

– Нет! Не можешь! Ты мешаешь!

– Но послушай, мне очень нужно...

Варн честно рассказал ей всё про свою рубашку, про свой страх превратиться однажды в ворона и так и остаться им навсегда; он поведал ей про старуху и даже про свою мать, хотя это было неприятно и тяжело.

И сделанная из лунного света девочка всё выслушала и сказала ему:

– Ты что, пытаешься меня разжалобить? Ты мне не нравишься, и я не буду тебе помогать. Моя песня важнее твоих дурацких страхов. Поэтому иди отсюда и дай мне, наконец, закончить её!

На последних словах девочка повысила голос. Варн почувствовал раздражение, окатившее его, словно ледяной град.

– Что я тебе сделал? Я ведь попросил по-хорошему!

– Ещё бы ты просил по-плохому, – хмыкнула девочка. – Давай, чеши отсюда, глупый ворон! Только и можешь, что мешаться и ныть.

Варн почувствовал ярость. Ледяной град обернулся жаркой волной гнева.

– Я заберу её у тебя! – произнёс он звенящим от злости голосом.

Девочка сузила серебристые глаза и яростно прошипела:

– Ты не посмеешь! Ты не сможешь! Не сможешь!

Варн сделал несколько шагов вперёд, и схватил свисающий край серебристой туманной сети, и потянул. На ощупь она была прохладная и оказалась лёгкой, словно пух.

Девочка подбежала к нему и схватила его за руки, попытавшись оттащить:

– Отдай! Прекрати!

Варн посмотрел на неё и увидел, что в серебристых глазах стоят слёзы. Его злость погасла, как упавшая в лужу спичка. Несколько мгновений он оставался неподвижным, таращась на землю под ногами.

Потом Варн отдёрнул руки и с ужасом уставился на собственные ладони, а затем с не меньшим ужасом вновь взглянул на лунную девочку. Слёзы в её глазах тотчас высохли, и она открыла рот, чтобы сказать что-то гневное, но Варн так и не узнал что.

Он сделал шаг назад и бросился бежать. Он бежал, и ветки хлестали его по лицу и цепляли его рубашку, и он забыл, что надо её беречь.

Потом он упал и разрыдался.

Постепенно он смог успокоиться, и поднялся с земли, и поплёлся к домику Ярги. Он думал: пожалуй, при таком раскладе навечно остаться вороном будет не так уж плохо для него.

Когда он вернулся, старуха по-прежнему сидела за прялкой, словно ничего не случилось и Варн никуда не уходил. Ойкью он не застал – что ж, тем лучше: Варн совсем не был готов разговаривать с ней теперь. Ярга повернула лицо в его сторону и кивнула сама себе.

– Ну что, я могу починить твою рубашку, – сказала она.

– Я ведь ничего не принёс, – нахмурился Варн. – И я больше не буду ничего для тебя делать.

– О, на самом деле ты выполнил своё задание раньше, чем я тебе его дала. В каком-то смысле, – Ярга усмехнулась себе под нос. – Но можешь считать, мне просто тошно беседовать с оборванцем в лохмотьях.

– Я плохой человек, – сообщил Ярге Варн. – Стать вороном лучше, чем быть плохим человеком. Поэтому теперь мне всё равно.

– Уверен? Тогда я могу дать тебе рубашку из другого материала, – проговорила старуха. – Вообще-то я редко растрачиваюсь на чужих...

Варн помялся немного, потом спросил:

– Ты знаешь, как перестать быть плохим человеком?

Ярга в ответ расхохоталась – этот звук одновременно походил на сухой скрип дерева и на хриплый лай.

– Ты спрашиваешь это у злой ведьмы, мальчик! – сказала она. – Я всю жизнь потратила на то, чтобы все меня считали «плохой», как ты выразился. Я крала огонь из чужих глаз и сердец у всех, кто позволял мне это сделать. И что сталось с ними потом? Так что разбирайся с этим сам и не отказывайся от помощи, когда её предлагают. Тем более за просто так!

Варн печально вздохнул и, немного поразмыслив, обратил на Яргу исполненный надежды взгляд:

– А ты можешь починить мою рубашку прямо на мне?

– Да она же разваливается! Это не прореху зашить! – старуха вновь засмеялась. – Ничего с тобой не случится за одну ночь, если ты её снимешь.

Варн не обратил внимания на хитрое выражение лица старухи, осторожно стянул с себя рубашку и передал ей.

– Я не глупый, я пойму, если ты неправильно её заколдуешь, – хмуро сказал он Ярге.

Старуха в ответ только неопределённо хмыкнула. Потом она дала ему другую рубашку, тёмно-синюю, как оперение Матери Птиц, и сказала убираться в лес, пока она занята делом, потому что колдовство не терпит чужого вмешательства.

Варн очень переживал, как бы она не сделала что-нибудь плохое, но, когда старуха пригрозила тем, что ничего делать не будет вовсе, всё же ушёл. Правда, отправляться в лес мальчик не захотел, вместо этого он снова полез на чердак и лёг, глядя в окно на тёмное ещё небо. Варн приказывал себе не спать, потому что во сне он становился уязвимей всего, но события ушедшего дня дали о себе знать. Варн чувствовал себя пустым и усталым, его веки отяжелели, а ресницы до сих пор казались липкими от высохших слёз. Больше всего ему хотелось свернуться калачиком и позволить миру исчезнуть.

И он закрыл глаза. И через несколько спокойных вдохов-выдохов мир действительно исчез.

* * *

...Варн проснулся, как ему думалось, всего через несколько минут. И он чувствовал себя лёгким, а мир за маленьким чердачным окном казался ещё серебристым от звёздной пыли. Ветер подхватывал звёзды и качал их, ласково прикасаясь к каждой, он баюкал деревья и сонных духов на их ветвях, он качал птиц, которые охотятся ночью, и носил голоса тех, которые ночью поют. Варн осторожно подошёл к окну, и толкнул его створку, и выглянул наружу, жмурясь от той нежности, которую принёс этот ветер.

Это ощущалось так, словно в мире исправились все ошибки и несовершенства, словно он стал таким, каким задуман. Словно место, то прекрасное место, которое где-то когда-то было и которое вызывает боль, когда думаешь о нём, обрело форму в очертаниях реального мира. Варн без труда запрыгнул на окно, а оттуда перебрался на крышу.

Отсюда он слышал голоса деревьев, все до одного, тихие и мудрые; он слышал крик встревоженного дрозда и хрустальный голос малиновки. Но сильнее всего звучал ветер и ещё голос, которого не было слышно по-настоящему, но он звал его, звал куда-то далеко. Варн запоздало подумал, что такое уже было, что он должен сопротивляться чудесному наваждению. Но он забыл, зачем нужно это сопротивление.

Варн сделал несколько шагов к краю крыши.

И оттолкнулся.

И полетел.

И внизу был ветер, а наверху, над крыльями, – восхитительная пустота, подтягивающая его вверх, и Варн засмеялся, и ощутил отклик, который родился во всём лесу в ответ на его смех.

И ничего больше не было важно, прямо как говорила мать.

Он проскользнул между двумя ветвями, и взмыл в вышину, и засмеялся снова, слушая, слушая восторженный ответ леса, слушая, как скрипят, соприкасаясь, травинки, как осыпается хвоя, как клонятся деревья, задевая друг друга головами, как просыпаются потревоженные дриады.

Есть моменты, особенно исполненные жизни, мгновения, когда чувствуешь себя существующим вполне, когда остро ощущаешь своё присутствие в мире и единство с ним. Когда чувствуешь, как пахнет солнечный свет и как гулко звучат движущиеся облака, когда невыразимое счастье распирает изнутри, словно раздувающийся воздушный шар.

Только это, только эти мгновения лишь чего-то стоят. Всё остальное – ерунда, чепуха, пыль на ветру...

* * *

А потом Варн поймал неверный ветер. Ветер качнул его в сторону, и он увидел на одной из ветвей сосны большую чёрную птицу. Варн испугался сперва, решив, что это мать, но, немного приглядевшись и прислушавшись, узнал в птице сестру. С опаской он сел на ветку рядом с ней.

– Как неуклюже, – протянула сестра брезгливо. – Сразу видно: ты давно не летал. Ну что, милый братик, где твоя рубашка, которую я сделала?

– Её чинит старуха из Дома-с-огнями, – честно ответил Варн.

– Какой ужас, – безразлично сказала сестра.

Она два раза взмахнула крыльями и обернулась девушкой, худенькой, черноволосой, похожей на мать как две капли воды, словно та лишь немного помолодела.

– Что, не можешь так? – сестра посмотрела на Варна насмешливо.

Он промолчал, ощущая, как на смену недавно минувшему покою вновь приходит тоска.

– Как мама? – спросил Варн.

– Да как-то не очень, – сестра поморщилась. – А ты думал, ей будет хорошо оттого, что ты сбежал?

– Ничего я не думал, – буркнул Варн, склоняя голову под грузом вины. – Пожалуйста, передай ей, что со мной всё хорошо. Передай, что я вернусь...

– Ла-адно, – лениво протянула сестра и качнулась на ветке. – Хоть она и будет расстроена, что я тебя упустила.

– Только не говори ей, где я, – продолжил Варн. – Не скажешь?

– Чтобы она вновь носилась с тобой, словно ты цветок папоротника, а не обычный ребёнок? – Девушка скорчила недовольную гримасу. – Вот ещё!

– Спасибо.

– Да уж, благодари меня почаще, братик! Мне бы кто когда так помог, как я тебе!

– Тебе нужна помощь? – удивился Варн.

Его сестра была почти такой же сильной, как мать, зачем бы ей чья-то помощь?

Сестра не ответила – только передёрнула плечами.

– Будь осторожней, если не хочешь, чтобы мать тебя нашла, – произнесла она. – Лучше подольше не возвращайся. Это вам обоим пойдёт на пользу. И мне тоже. Ну, лети!

Варн сорвался с ветки и устремился в лес. Он бы хотел вернуться к Дому-с-огнями, но понял, что не помнит дороги. Ветер снова подхватил Варна и направил в небо, ещё тёмное, но уже растерявшее звёзды; лес просыпался, звеня и шурша голосами своих детей. Тревога от встречи с сестрой ушла: ветер унёс её далеко-далеко и, верно, развеял над рекой.

И когда Варн почти растворился в ощущении полёта и покоя, он услышал музыку, негромкую простенькую мелодию, тонувшую в звуках просыпающегося леса.

Варн полетел на звук и увидел дом Ярги, и яркие огоньки в глазах черепов, и туман, который наползал на дом, словно крадущееся чудище. Варн сделал круг над крышей и заметил Ойкью, сидящую на нижней ступеньке лестницы, – отблеск лунного света в темноте. Она играла на окарине, отпуская в мир ту самую тихую музыку. Вдруг Ойкью прервала своё занятие и запрокинула голову.

– Эй! Варн! – крикнула она и помахала ему рукой.

Варн сделал ещё несколько кругов, спускаясь ниже, а потом сел Ойкью на плечо, очень осторожно, чтобы её не поранить. Ойкью зажмурилась от радости и погладила его перья.

– Ты меня узнала?

– Конечно, я тебя узнала. Ты не так сильно изменился, как кажется.

– А в доме? Ты узнала?

– Не буду врать: не сразу. Старуха хорошо тебя заколдовала.

– А где ты бродила весь вечер?

– У меня были дела. А ещё я сплела гнездо, и оно даже кривее, чем предыдущее. Во-он на том дереве, – Ойкью указала на старую бугристую берёзу.

– Я уже подумал, что не смогу сюда вернуться.

– Что у тебя с памятью? – Ойкью насмешливо фыркнула. – Ты всегда всё забываешь, когда становишься птицей?

– Не всегда. Ты знаешь, я плохой человек.

– Правда, что ли? – по Ойкью было незаметно, что она ему поверила. – А по-моему, ты хороший ворон.

И она вновь погладила его перья.

– Дурочка! – Варн взмахнул крыльями и недовольно клюнул Ойкью в маленький рог. – Это очень серьёзно. Я украл златоглазку у Духа Пещер, а потом попытался отнять песню у существа, сделанного из лунного света. И это, второе, я сделал сам, безо всякого колдовства! Мне просто так захотелось. Понимаешь?

– И как, получилось отнять песню? – с любопытством спросила Ойкью, даже не поморщившись.

– Нет. Я понял, что я плохой человек, и убежал.

– И слава дождю! – сказала Ойкью. – Знаешь, лунные души могут быть очень злыми, когда пытаешься у них что-то отнять.

Варна не покидало чувство, что Ойкью явно чего-то не понимает.

– Я был очень грубым! Как мой отец иногда. Я не хочу стать таким.

– Ах, вон оно что, – проговорила Ойкью, и Варн по голосу понял, что она хмурится – её лица не было видно в ночи. – Ну, не хочешь – значит, не станешь. Ты из-за этого грустишь?

Варн ничего не ответил.

– Ладно тебе, – в голосе Ойкью прозвучала улыбка. – Кстати, а где твоя кошмарная рубашка?

– Ярга согласилась её починить.

– Что, задаром?

– Ну, я вроде бы нашёл с ней общий язык. Вначале она просила меня принести ей то, что сделано из лунного света и песни. Но потом сказала, что я выполнил задание, хотя я ничего ей не приносил.

– Вообще-то и правда выполнил, – задумчиво проговорила Ойкью, пропуская между пальцев лунно-белую прядь волос. – И именно поэтому можно считать, что она чинит тебе рубашку задаром. И мне теперь очень стыдно, потому что она, оказывается, не такая бессовестная, а я уже успела наделать дел.

– Что ты сделала?

– Давай я расскажу тебе завтра вечером? – в голосе Ойкью зазвучала усталость. – Или лучше днём; стоит проснуться пораньше. Я не хочу пока говорить о сложных вещах.

Варну показалось это очень подозрительным, но он всё же заставил себя промолчать.

– Хорошо, – покорно согласился он и, взмахнув несколько раз крыльями, переместился с плеча Ойкью на ступеньку рядом с ней.

– Ты неуклюжий, как слёток, – хихикнула Ойкью.

– Сама ты слёток, – глубоко оскорбился Варн.

– Прочитай мне стихотворение, – попросила та, совершенно не обидевшись.

Варн удивился: прежде никто из слышавших его стихи хотя бы однажды никогда не желал повторения этого опыта. Он прочитал.

– Это какое-то слишком весёлое, – проговорил он после почти виновато. – Не так уж хорошо удалось.

– Да? По-моему, оно ещё более мрачное и удручающее, чем то, которое ты читал русалкам, – возразила Ойкью.

– Правда? – Варн почувствовал себя польщённым. – Мне казалось, я начал терять форму.

– Что ты, что ты, в этот раз я ясно ощутила, как погружаюсь в пучину отчаяния, – заверила его Ойкью.

Варн даже немного раздулся от гордости, услышав такую оценку.

– Хочешь, я тоже прочитаю тебе стихотворение? – спросила Ойкью неожиданно. – Я сама не умею, это одна из песен моей мамы. Хорошая песня.

И, не дожидаясь от Варна ответа, она начала:

Эти строчки Ойкью не проговорила, а протяжно пропела, словно колыбельную, и Варн почувствовал, что его сильно клонит в сон.

– Очень хорошо. Только путано, – сказал он, потёр глаза кулаком и тут же удивлённо взглянул на свою руку: он не заметил, когда именно успел опять стать человеком.

– Конечно. Ведь это стихотворение-путаница, – ничуть не смутилась Ойкью. – А ещё оно должно усыплять, потому что скоро рассвет.

– Мне страшно засыпать, – пожаловался Варн. – Я боюсь, что опять улечу, и это будет навсегда.

– Не улетишь, если не захочешь. Верь мне. – Ойкью с невероятно серьёзным видом подула ему в лицо. – Вот, я наложила заклинание. Теперь ты ни в кого не превратишься этим утром.

Варн не понял, правда ли это действие хранит в себе заклинание, или Ойкью только дурачится, как обычно, – дурачиться с серьёзным лицом она умела.

В любом случае это казалось таким забавным, что бояться становилось трудно.

Огни небесные и земные

Говорят, со дна колодца можно даже днём увидеть звёзды. В действительности единственная звезда, которую возможно увидеть откуда-либо днём, – это солнце, и всё же...

В самой глубине тёмного древнего леса, среди невозможных деревьев, плачущих янтарными слезами, в краю прохладных папоротников и сизого мха, прятался забытый всеми колодец. Его вырыли когда-то очень давно, должно быть стараясь добраться до вод Нижней реки, – и если так, то у тех, кто его построил, конечно, ничего не получилось. К этому колодцу никто не ходил за водой, его избегали люди и лесные жители, и даже дриады, которые жили поблизости, старались устраиваться подальше от земли, засыпая в ветвях своих невозможных деревьев.

И на самом дне этого колодца когда-то жила звезда. Ветреной ночью она сорвалась с небес, влекомая голосом тайны, исходящим от далёкой земли внизу, и ринулась навстречу ей, ведомая великим стремлением. Звезда неслась, ничего не видя за собственным светом и сиянием нового мира, готового вот-вот открыться перед ней.

И рухнула прямиком в колодец. Деревья тревожно закачались, духи ночи заплакали, ослеплённые вспышкой, – и все жители леса видели это сияние и слышали этот звон, который раздался, когда звезда столкнулась с землёй. Она опустилась на самое дно серебристой искоркой и впервые коснулась воды.

В колодце было холодно, влажно и черно, но звезда не испугалась. Она отряхнулась от тёмной воды и вспыхнула ещё отчаянней и ярче, озаряя всё вокруг. И некто тёмный в глубине на миг отпрянул, потревоженный сиянием, а затем вновь осторожно взглянул на неё и поспешил подобраться ближе. Звезда испуганно шагнула назад, почувствовав чужое присутствие. И тихий, но вместе с тем и глубокий, полный медленных перекатов голос произнёс:

– Кто здесь?

Голос глухо доносился из глубины, из жидкой темноты, где слабые отблески колыхались на воде, как белые кувшинковые листья, где капли разбивались о чёрную поверхность, разлетаясь крохотными брызгами.

– Это я! – храбро выкрикнула Ойкью. – И я пришла, чтобы ты мне помог!

Она нашла забытый, почти пересохший колодец и забралась вглубь не для того, чтоб теперь трусить, – это уж точно.

И теперь она стояла перед кем-то тёмным и бесформенным и чувствовала, как вода холодит её ноги, и ей было страшно. Когда она лезла в колодец, ей казалось – она бесстрашная и сильная, но теперь, перед этой огромной древней сущностью, Ойкью ощутила себя вдруг маленькой и хрупкой. Это место хранило слишком много древних теней и забытых голосов, здесь не было места ей, пришедшей сверху.

– Я знаю все деревья и травы леса, – прошептал некто. – Потому что мои силы питают их. Я знаю реку, потому что она со мной связана. Я знаю всех, кто ходит по этой земле, потому что их касается дождь, который рождается и умирает у порога моего дома. Я знаю и тебя, странное существо...

– Меня зовут Ойкью! – закричала она, не сдержавшись, и её голос эхом отразился от стен колодца. – Я пришла, потому что знаю, где твоя звезда!

– Моя звезда...

Темнота впереди задвигалась; по воде пошла рябь, а потом её капельки начали подниматься в воздух, и Ойкью увидела дождь – неправильный дождь, идущий снизу вверх.

В зыбкой стене из маленьких капель едва заметно теперь угадывались рот и глаза – тёмные пугающие провалы.

– Где? Где? Покажи мне! – шёпот и плеск навалились на Ойкью, дождевая стена угрожающе двинулась вперёд.

Ойкью испуганно шагнула назад и тотчас упала в холодную воду, поскользнувшись. По воде пошли круги, и Ойкью ощутила, как невидимая сила приподнимает её. Ей стало трудно дышать, словно огромная рука сдавила её рёбра.

– В Доме-с-огнями! – выкрикнула Ойкью, хотя её голос сделался совсем тихим от страха. – Там живёт старуха, которая похитила твою звезду!

– Докажи, что ты не врёшь. – Чёрные глаза и рот придвинулись ближе к Ойкью, а её саму приподняло ещё выше.

Ойкью недовольно тряхнула головой: ей совсем не нравилось, что от неё требуют каких-то там доказательств, да ещё пытаются играть с ней в кошки-мышки.

– Доказательств у меня нет, – сказала Ойкью. – Эта старуха забрала того, кто важен мне, поэтому я пришла просить твоей помощи. Вряд ли ты захочешь помогать безвозмездно, поэтому я сразу рассказала тебе про звезду.

Невидимая сила перестала удерживать Ойкью, и она вновь упала в холодную воду, мысленно проклиная своего собеседника. Неправильный дождь свернулся в водоворот из мелких капель и устремился ввысь, в медленно светлеющие небеса, а затем вдруг обрушился, окатив и без того вымокшую Ойкью с ног до головы.

– Может, хватит меня купать? – закричала она возмущённо, убирая со лба прилипшие пряди.

Собеседник негромко рассмеялся, а водяная пыль, зависшая в воздухе, задрожала, словно запутавшаяся в невидимой паутине.

– Не сегодня, – сказал ей некто. – Я приду на следующую ночь. Совсем скоро рассвет; почему ты сказала мне это так поздно?

Ойкью только хмыкнула в ответ:

– Как смогла, так и сказала. Ты сам не мог догадаться, что твоя звезда у Ярги? Об этом знает весь лес!

– Я знал, – тихо проговорил некто. – Я знал, но нигде не мог найти. Она хорошо умеет прятать...

Ойкью мрачно кивнула: уж это-то она проверила на собственной шкуре.

– Я верну утраченное нам обоим, – пообещал голос. – Спасибо, спасибо...

Невидимая сила перестала удерживать водяную пыль в воздухе, и на дно колодца пролился лёгкий короткий дождик, едва взволновавший гладь воды.

– Стой! – окликнула собеседника Ойкью. – Помоги мне выбраться отсюда!

Невидимая сила молчала. Ойкью тяжело вздохнула и взглянула вверх, в ещё тёмное предрассветное небо. Путь на поверхность обещал быть долгим и трудным.

* * *

Варн проснулся оттого, что Ойкью трясла его за плечи.

– Эй! Подъём! Подъём!

Сквозь сон мальчик почти ненавидел её радостный голос, вырывающий из сладкого несуществования. Варн нехотя открыл глаза и недовольно уставился на Ойкью. И вспомнил предыдущую ночь. И в тот же миг Варну пришла в голову одна простая мысль, которую накануне он почему-то не удосужился подумать: её лицо совершенно точно не скрывал вчера шарфик. Теперь он казался Варну чужеродной деталью. Он помнил, что она играла на окарине, помнил, что она даже смеялась – в том числе и над ним, – но совершенно забыл, как выглядело её лицо в те моменты.

– Ты сняла вчера шарфик, – сказал Варн Ойкью.

– С чего ты это взял? – она деловито прохаживалась по чердаку, заглядывая во все сундуки и корзины.

– Ты играла на окарине.

– Тебе, наверное, приснилось, – Ойкью невозмутимо дёрнула плечом. – Я ведь говорила тебе, что разучилась играть.

Варн знал, что ему не приснилось, но не стал возражать.

«Не так уж это и важно», – решил он, хотя и знал в глубине души: это было очень важно.

– Честно сказать, нам надо быстрее отсюда смываться, или нас самих смоет гораздо раньше, – проговорила тем временем Ойкью.

– Смоет?

– Понимаешь, я позвала Духа Подземных вод.

– Ты – что?!

Варн мало знал про Духа Подземных вод – только что у того сперва находилась звезда, – но подозревал: его присутствие может оказаться весьма разрушительным.

– Ну, знаешь, я очень-очень боялась, что эта старуха решит оставить тебя здесь навсегда. И поэтому сделала всё возможное... И невозможное тоже, – Ойкью виновато развела руками, словно ребёнок, сознавшийся в небольшой шалости.

– Я не знаю ничего про Духа Подземных вод, но он, наверное, изрядно ей напакостит, – нахмурился Варн.

– Он может призвать во́ды, что в глубине болота, – ответила Ойкью, задумчиво почесав затылок. – Или ещё что-нибудь похуже. Дух очень сильный, Варн, и очень хочет вернуть звезду, поэтому нам надо быстрее делать ноги.

– А как же Ярга?

– Только не говори мне, что ты начал волноваться об этой ведьме! – в голосе Ойкью зазвучали гневные нотки. – Она заперла тебя здесь, и изменила твой облик, и заставила делать всякие странные вещи!

– По-моему, эти странные вещи пошли мне на пользу, – нехотя признал Варн. – Вдобавок она согласилась починить мою рубашку. Мне кажется, мы должны ей рассказать!

– Я тоже могла бы починить твою рубашку, – Ойкью недовольно скрестила руки на груди. – Почему ты вообще ей это доверил?

– Сейчас не время это обсуждать, – Варн нахмурился. – Мы должны срочно рассказать ей про Духа.

– Вот ты и рассказывай! – Ойкью сжала руки в кулаки и раздражённо топнула ногой. – Я его спасаю с утра до ночи, стараюсь, а он!.. И даже никакого «спасибо»!

Варн удивлённо моргнул, затем рассмеялся негромко – деревья за окном едва качнулись – и мягко проговорил:

– Спасибо, что ты здесь.

Одно мгновение Ойкью казалась растроганной, но тотчас горделиво вздёрнула нос и довольно проговорила:

– То-то же! Ладно. – Она протянула руку и потрепала Варна по волосам. – Ладно, пойдём расскажем.

Рассказать они ничего толком не успели, потому что снаружи в этот самый миг хлынул дождь. Он обрушился на домик Ярги как настоящее стихийное бедствие – словно тысячи хлыстов ударили разом по крыше, словно загрохотал непрекращающийся гром. И в этот грохот слабо вмешался крик, который на самом деле, разумеется, был очень громким:

– Ойкью! Поди сюда сейчас же, вредная девчонка!

– Ой-ой, – только и выдала в ответ та, испуганно округляя глаза, и Варн за стеной дождя едва услышал это «ой-ой». – Ну почему сразу «вредная девчонка»? Почему не как-то ещё?

Под укоризненным взглядом Варна Ойкью тяжело вздохнула.

– Ладно уж... Что, пойдём сдаваться?

* * *

Дождь бушевал за окном дома, а в его стенах бушевала Ярга. Даже огоньки в черепах на ограде чувствовали этот гнев и оттого горели особенно ярко, а дом дрожал, скрипел и хрюкал, словно был живым существом.

– Что, добилась своего? – рычала Ярга. – Нас всех теперь здесь затопит!

Ойкью в ответ на это всем своим существом воплощала вселенское чувство вины. Выглядело не очень правдоподобно.

– Ты сама сказала, что, если у тебя чего-нибудь забрали, можно забрать в ответ, – пробурчала она. – Закон леса.

– Забрать! – рявкнула старуха. – А не обобрать до нитки!

– Да ты бы и сама так сделала, – фыркнула Ойкью.

– Но это не значит, что я позволю какой-то наглой девчонке поступить так со мной! – Ярга злобно оскалилась.

Ойкью приняла очень дерзкий вид и, судя по всему, уже собиралась сказать в ответ что-нибудь гневное, но Варн вовремя пихнул её локтем в бок и крикнул Ярге:

– Ойкью очень извиняется! – «Извиняющаяся» Ойкью в этот миг удивлённо выпучила глаза, но мальчик невозмутимо продолжил: – А мы можем тебе как-нибудь помочь?

– Помочь! Мне?! – Старуха истерически расхохоталась, и её хохот потонул в раскатах грома.

В этот самый момент Ярга высовывалась за дверь – и что она собиралась там отыскать, будучи совсем слепой? – и снаружи в дом летели холодные капли дождя. Ойкью тоже метнулась выглянуть на улицу, и Варн привычно последовал за ней.

...На улице вода поднялась так высоко, что заливала верхнюю ступеньку и без того не очень-то высокой лестницы, дождь казался таким сильным, что в его шуме тонули любые звуки, а тёмное небо рычало и швырялось молниями. И вдруг этот гул заглушил шелест, такой громкий, словно множество деревьев зашумели разом, словно тысяча волн набежали на песчаный берег. И чей-то шёпот сказал:

– Верни мне её, верни, что взяла!

– Обойдёшься! – весело завопила в ответ Ярга, походившая в этот миг на Ойкью ещё сильнее, чем прежде. – И вообще, со мной сын Матери Птиц! Утопишь меня – утопишь его, и уж когда Мать обо всём узнает...

Варн не выдержал и нервно рассмеялся, услышав это, и дождь немного стих, и сквозь прореху в тучах на землю упал розоватый солнечный луч.

– Ты это зря, – настороженно прошептала Ойкью.

– Ах так! – И дождь забарабанил по крыше с новой силой, а вода поднялась и хлынула в дом.

– Да, так! – зарычала Ярга и сипло захохотала.

И в этот миг произошло нечто. Огоньки, до того сидевшие в глазах черепов, покинули свои временные убежища и стали вращаться вокруг домика, с каждым кругом всё быстрее и быстрее.

Затем пол под ногами Варна дрогнул, и Ойкью, стоявшая рядом, немного покачнулась и схватилась за его плечо, и они оба чуть не полетели кувырком.

– Эй! Поаккуратней! – возмущённо завопила Ойкью.

– А ты вообще помолчи! – огрызнулась в ответ Ярга.

Варн, которого до того немного оттесняла от двери Ойкью, вновь высунул голову наружу и увидел, что дом поднялся над водой на двух высоких тёмных столбах, толстых, как стволы сосен.

– Э-ге-гей! – Ярга удовлетворённо потёрла руки. – Можешь поливать землю сколько хочешь – ничего тебе не достанется!

Ливень в ответ ещё немного усилился, хотя казалось, дальше уже некуда, но Ярга, видимо, решила, что с этим вопросом покончила, и наконец переключилась на Ойкью.

– Ах ты маленькая неблагодарная дурочка! – шипела она. – Я вам сказки рассказываю, рубашки чиню... И вот твоя благодарность!

– Ты пыталась забрать моего друга! – ничуть не устыдилась Ойкью. – Мне плевать на твои подачки и маленькие подарки, если ты отбираешь то, что гораздо их важнее! Меня не запугать и не задобрить!

Ярга медленно свирепела. Варн понял это по тому, как покраснело её лицо, по тому, как стали широко раздуваться её ноздри.

– Вот как! – воскликнула она. – Что же мне сотворить с тобой за это? Посмотрим-посмотрим... Ты сделана из двух составляющих, и они не совсем подходящие. Если ты однажды связалась с Дедом, значит, один раз ты уже ошиблась. Что, если я заставлю эти составляющие поссориться совсем? Или, может, мне просто забрать твой шарфик?

За окном низко расхохоталось небо. Ойкью словно окаменела на миг, а затем отступила назад – это было медленное скользящее движение, так пятятся загнанные животные.

Варн не понял ничего, кроме того, что Ярга сейчас сказала действительно страшную вещь, поэтому он загородил Ойкью собой и крикнул так храбро, как только мог:

– Не трогай её! Это всё случилось из-за меня, так что Ойкью здесь ни при чём!

Вообще-то она была очень даже при чём, но Варн просто пытался переключить внимание на себя.

– Не трогать? – лицо Ярги исказилось в ехидную гримасу. – А то что? Посмеёшься? Перьями закидаешь?

Варн действительно не знал, что станет делать. Краем глаза он посмотрел на Ойкью. Та выглядела испуганной, но упрямой и стояла за его спиной очень уверенно, словно он не загораживал её от опасности, а только мешал.

«Пожалуйста, извинись, – подумал Варн. – Пожалуйста, извинись. Извинись-извинись-извинись».

Да, он трусил. Но он очень постарался сделать вид, что это не так.

– Не знаю, что я сделаю, – грозно сказал он. – Но что-то очень страшное.

Усомниться в его расплывчатой угрозе Ярга не успела, поскольку пол у них под ногами в этот миг задрожал, избушка опасно накренилась, и они втроём, не удержавшись, попадали.

Варн попытался вскочить, но тут избушку качнуло ещё раз, уже в другую сторону, и он снова упал. У домика начала потихоньку протекать крыша.

– Ах, паразит! – закричала Ярга.

– Да, по-моему, я немного перестаралась, – с лёгким сожалением в голосе шепнула Ойкью Варну.

– Просто скажи ей, что тебе жаль, – выдавил мальчик сквозь зубы.

Ярга тем временем с кряхтением поднялась с пола, цепляясь за свою палку, и выглянула в окно. За окном уже была ночь, а Ярга была слепа, но лицо её, прижатое к стеклу, гневно искривилось.

– Этак он весь лес разворотит! Он что, совсем соображения не имеет? Тоже мне, Дух-Хозяин... Озёра на юге, считай, совсем осушил. А уж что там с деревьями...

– С деревьями? – спохватилась Ойкью, поспешно вскакивая. – А что там с деревьями?

– Посохли все, считай, – медленно проговорила Ярга, растянув губы в зловещей ухмылке.

– Не может такого быть! – у Ойкью задрожали брови. – Ты только пугаешь!

– Это же Дух Подземных вод, деточка, – елейным голосом пропела старуха. – Он может как дать воду, так и отнять.

– Какой ужас! – Ойкью схватилась руками за свои волосы – она и правда была напугана. – Разве можно так не думать о последствиях?!

И она подбежала к окну и прижалась к стеклу носом рядом с Яргой.

– Пожалуйста, сделай что-нибудь! – воскликнула она через секунду. – Там ведь дриады!

– Зачем это? – весело отозвалась старуха. – Если подумать, какое мне дело до этого леса? А уж до его душ – тем более.

– Пожалуйста, ну пожалуйста! – взмолилась Ойкью. – Мне так жаль, что я была груба с тобой! Я теперь вижу: я ничем тебя не лучше!

Варн ударил себя ладонью по лбу и подумал раздосадованно, что такое извинение, верно, разозлит Яргу ещё больше.

Но та внезапно расхохоталась.

– Не лучше! Это уж точно! Но делать я всё равно ничего не буду!

– Неужели ты так зла на Ойкью, что готова теперь погубить целый лес? – возмутился Варн. – Ты и сама вообще-то тоже тут живёшь! Я уже говорил: я могу помочь, только скажи, что делать!

– Мне бы кто сказал, что делать, – фыркнула Ярга. – Я вообще-то понятия не имею, как с ним справиться. Я бы могла отдать ему звезду... только я пообещала ей этого не делать. Так что, ребятки, мне с ним не сладить.

– Как это... ты ей пообещала? – брови Ойкью удивлённо поползли вверх.

– Разве ты не украла её? – вторил ей Варн.

– Как же! – старуха презрительно сощурилась. – Думаешь, кому-то вроде звезды будет хорошо под землёй? А на дне ручья? В черепе ей, правда, сидеть тоже не очень – так что иногда она даже просится наружу, но так она хоть видит небо. А если выберется – Дух её точно найдёт.

Ойкью и Варн переглянулись.

– Так что улетайте-улепётывайте отсюда, пока не поздно, дурачки, – в голосе Ярги засквозила усталость. – Если ещё не поздно. И уплывайте подальше по Великой реке, и надейтесь, что Дед вас не найдёт.

Варн и Ойкью переглянулись. Дом покачивался на столбах, словно был птичьим гнездом, за окном бушевали гроза и дождь. Варн, пожалуй, мог бы улететь, но Ойкью отсюда не выбраться, а он сам не сможет её здесь бросить. Нечего и думать о том, чтобы куда-то идти.

– Нет, – медленно сказала Ойкью, которая тоже всё это понимала. – Уже поздно. К тому же, раз уж я наворотила дел, я и должна придумать, как с этим справиться.

С этими словами она села на пол и обхватила руками голову, крепко задумавшись.

– А ты не можешь сделать что-нибудь волшебное из лунного света? – с надеждой спросил её Варн.

– Нет. Даже и не думай, – Ойкью покачала головой. – Я умею, но мне нельзя делать почти ничего из того, что может моя мама. А после встречи с лодочниками и Дедом я могу и того меньше.

– Так ты расплатилась с ним своей песней? – внезапно заинтересовалась Ярга.

– Нет, – вновь произнесла Ойкью. – Нет... Я не была на Другом берегу. Я сделала другое и теперь не могу больше петь, и ещё...

И Ойкью обхватила себя руками, так, словно внезапно замёрзла. Варн сел рядом и положил руку ей на плечо, но Ойкью даже не шелохнулась – она глядела на Яргу.

– Если ты думаешь, будто я знаю, что у тебя с лицом, то это не так, – хмыкнула старуха, усаживаясь на пол напротив них. – С Дедом всё всегда по-разному... И всё всегда нехорошо. Я приходила к нему однажды, когда была ещё глупой девчонкой, как ты. Я хотела знать. Я тоже сначала повстречалась с лодочниками, только от них было мало проку, и они сказали мне идти к Деду. И я пошла. И он пообещал мне путь на Другой берег и истину, а взамен... А взамен потребовал моё зрение. Он сказал: взгляд земного существа исказит истину, и у меня не должно быть глаз, чтобы её узнать.

– И ты отдала... – громко прошептал Варн, исполненный ужаса и сочувствия.

– Нет, – Ярга усмехнулась. – Я попыталась сама попасть на Другой берег. И истина ослепила меня. С тех пор и по сей день я остаюсь на границе.

– На границе? – Ойкью нахмурилась.

– А ты не поняла? – старуха продолжала улыбаться. – Отсюда до Другого берега – поближе, чем из любого иного места леса. А ты? Как тебе удаётся до сих пор куда-то идти?

– А я – просто хочу убежать. – Ойкью негромко рассмеялась и поднялась с пола. – В этом лесу мне нет места.

Варн многое хотел теперь узнать у неё: случилось ли с ней нечто похожее на то, что произошло с Яргой, и что значат эти слова про то, что Ойкью в лесу нет места... В этот миг домик тряхнуло ещё раз, но Ойкью устояла на ногах.

– Знаешь, я, наверное, попробую спеть, – проговорила она задумчиво и взялась руками за свой шарфик. – Пожалуйста, отвернитесь, ладно?

Варн с тяжёлым вздохом повернулся к ней спиной. Он услышал, как Ойкью прокашлялась, а потом зазвучала песня, очень похожая на ту, которую пело белое существо в лесу, и всё же иная – песня Ойкью казалась тише и нежнее. Вдобавок в ней не было щелчков и потрескиваний – только странные мелодичные звуки вроде щебета, лёгкие, как звон колокольчика. Это и правда очень походило на то, как поёт малиновка.

Варн сидел на полу, и по спине у него бежали мурашки – не потому, что за окном вдруг стал сгущаться белый туман, и не потому, что Ойкью красиво пела. Варн сидел неподвижно, и его волновала одна-единственная мысль: если он сейчас обернётся, то увидит её лицо. Кто знает, когда ему ещё представится такой шанс?

Может быть, он так вообще никогда не узнает, почему она носит шарфик; может быть, если он осторожно посмотрит, она даже не заметит, слишком увлечённая своей песней.

А если заметит?

– Хватит, – внезапно прокряхтела Ярга. – Я и сама справлюсь.

– Спасибо. – Ойкью покорно замолчала.

Ярга достала откуда-то длинную нить белых бусин и стала перебирать её в руках.

Варн и Ойкью теперь сидели рядом и слушали шорох ожерелья в пальцах Ярги и шум дождя.

Бусины быстро ударялись друг от друга. Сначала этот звук был тихим, но постепенно сделался необычайно громким и гулким – каким не должен был быть, – а потом Ярга внезапно потянула ожерелье за концы, и оно разорвалось, и бусины с грохотом стали сыпаться на пол, сияя, как слёзы луны. И они раскололи мир. В тумане, сгустившемся из-за песни Ойкью, Варн увидел, как потолок домика сделался очень высоким, как в вышине взошло ярко-алое солнце, как по стенам поползли очертания древесных ветвей и тени трав, словно избушка – которая уже не была избушкой – изнутри превращалась в огромное дерево. В воздухе сладко и душно запахло травами – так пахнет лето, так пахнет нагретый солнцем полуденный луг. Из глубины, откуда-то извне, заструился мягкий золотистый свет, дождь стих, и Варн, взглянув на Яргу, увидел не старуху, а высокую женщину с волосами пшеничного цвета, немного похожую на его мать. Грохочущие бусины продолжали падать, запирая дождь.

А потом, когда туман стал совсем плотным, где-то вдалеке раздался печальный звон.

– Хватит! – произнёс вдруг незнакомый Варну голос, нежный и мелодичный. – Хватит пугать друг друга!

И колдовство разрушилось. Исчезли тени ветвей на стенах и красное солнце под потолком, огромный мир вновь стал маленьким пыльным домиком, а женщина с пшеничными волосами превратилась обратно в седую старуху.

В тот же миг окончательно умолк дождь и туман тоже пропал. Ярга застыла с разинутым ртом и обрывками ожерелья в руках. Белые бусины беззвучно катались по полу, растеряв волшебную силу.

– Это ты! – произнёс глубокий рокочущий голос. – Эта злая старуха украла тебя, и я пришёл тебя спасти. Я пришёл вернуть тебя назад!

– Во тьму и безмолвие? – холодно осведомился нежный голос.

– Но ты родилась во тьме и безмолвии!

– И вот почему я оказалась на земле.

Варн вскочил с пола – ему очень хотелось знать, что происходит снаружи.

Он выглянул из домика и увидел, что дождь не прекратился – он застыл: капельки воды повисли в воздухе, словно кто-то заморозил время, и сияли, наполненные светом. Сияние это исходило от крохотного силуэта, что стоял прямо на одном из черепов. Силуэт был золотисто-белый, маленький и лёгкий, похожий на человеческий, только лицо не получалось рассмотреть – оно светилось слишком ярко, точно место головы у этого существа заняло маленькое солнце. Варн догадался, что это звезда.

– Ты хочешь остаться здесь? – глубокий голос зазвучал печально.

– Нет, – мягко ответила звезда. – Но и с тобой я не пойду.

– Но без тебя так темно! – Печаль сменилась мольбой.

– Со мной тоже темно, – возразила та. – Потому что никто не сможет дать столько света. Но там, где ты есть, он не нужен. Он убивает маленьких животных и нерождённые семена. Он делает всё вокруг сухим и жёстким, как камни в пустыне.

– Останься! – глубокий голос взревел и потонул в шуме хлынувшего дождя, словно в рыданиях. – Останься! Останься!

Но звезда только печально наклонила сияющую голову.

Потом она легко спрыгнула с забора и пробежала по воде, оставляя золотистые следы на её поверхности. Она летела вперёд, невесомая, как стрекоза, высекая из поверхности воды яркие брызги. Потом оттолкнулась и взмыла. Мелькнула вспышка – острая, как молния, она рассекла туман где-то в вышине, несколько раз осветила вдалеке ночное небо и исчезла.

Тихое колдовство, удерживавшее капельки дождя в воздухе, исчезло тоже, и они обрушились вниз, пронзая спокойную воду. Дождь бушевал ещё некоторое время, а потом стал отдаляться, стихая, словно невидимый плачущий великан уходил прочь, наступая на озёра и лес. Постепенно его рыдания смолкли совсем, только где-то вдали ещё рокотал гром.

Серая дымка, повисшая в воздухе, рассеивалась, вода очень медленно уходила, словно бы впитываясь в землю. Варн наконец позволил себе облегчённо вздохнуть и осторожно взглянул на Ойкью. На её лице застыло необычное, задумчивое выражение, она казалась непривычно тихой, как туман и угасающий дождь. Потом Ойкью тряхнула головой и резко обернулась к Ярге:

– Что будет с деревьями?

– Чего? – старуха сидела на корточках и обшаривала руками пол перед собой, собирая белые бусины.

Варн поспешил помочь ей, в глубине души невольно порадовавшись, что Ярга пока не обнаружила случившихся в её домике разрушений.

– Ты сказала, на юге все деревья засохли! – с отчаянием в голосе воскликнула Ойкью.

– Что, прям так и сказала? – рассеянно спросила Ярга. – Эк я завернула...

Варн думал, что Ойкью разозлится на старуху за её ложь, но та только вздохнула облегчённо:

– Ах! Так с ними всё в порядке? Тогда будем жить!

Как ни странно, никто больше ничего не говорил о случившемся. Под окнами, прямо по воде, поднимая тучи брызг, промчался юный красный всадник; на востоке небо медленно начинало светлеть.

Варн и Ойкью помогали Ярге убираться в домике, раскладывая по местам всё, что было разбросано Духом Подземных вод, и вытирая лужи. В сиянии восходящего солнца стало видно, что столбы, поддерживающие избушку над водой, не столбы вовсе, а две огромные сосны, обхватившие дом ветвями.

– Ты не собираешься возвращать свою избу назад? – спросил Яргу Варн.

– Не-а. Пусть уж так и остаётся. Сделать большое из маленького проще, чем наоборот, – там наверняка чего-нибудь порушишь. Лучше поди на чердак, сыщи верёвочную лестницу.

Варн смотрел на Яргу и вспоминал золотоволосую женщину, и красное солнце, и дерево, в которое превращался дом, и знал, что не стоит ничего говорить об этом. Это был таинственный древний сон, в который опасно входить.

Поэтому Варн принёс Ярге верёвочную лестницу – и откуда она только здесь взялась? – и, набравшись храбрости, спросил старуху о другом:

– Ярга, ты знаешь так много... Скажи, как я могу стать сильнее? Чему я могу научиться?

Лицо Ярги приняло насмешливое выражение.

– Можешь бегать по утрам, зарядка там, обливания холодной водой...

Варн вспыхнул:

– Какие обливания! Ойкью защищает меня, я тоже хочу уметь её защитить! Она думает, я совсем слабый, и поэтому даже не говорит, что с ней случилось. А сегодня на нас напал Дух Подземных вод, и я мог только сидеть и ждать!

– Ещё ты мог улететь восвояси, – Ярга пожала плечами. – Что, хочешь стать очень сильным? Хочешь научиться колдовству? Оставайся здесь ещё ненадолго, я покажу тебе, как ходить тёмными путями. Но взамен... отдай мне свои глаза.

Варн взглянул на неё со страхом и обидой, но Ярга казалась серьёзной.

– Глаза? – повторил он севшим голосом.

– Ты будешь таким сильным, что они тебе не понадобятся, чтобы видеть, – в голосе старухи зазвучали угроза и предостережение, совсем не вязавшиеся со смыслом её слов.

Варн вспомнил ту историю, которую Ярга рассказывала про себя и Деда.

– Это было глупо, – проговорил он смущённо. – Я зря это спросил.

Ярга тяжело вздохнула, немного смягчившись.

– Всё придёт, – сказала она. – А пока... Забирай свою рубашку из крапивы, забирай эту несносную девчонку – и проваливайте отсюда оба, пока я не украла ваш огонь взамен звезды, которая сбежала из-за вас!

– Огонь? – Варн нахмурился. – Но у меня нет огня!

Ярга скривилась:

– Лучше не спорь со мной, птенчик, я и так слишком долго была доброй с вами, и мне уже надоело.

Варн скривился в ответ, но мужественно пропустил «птенчика» мимо ушей.

Ойкью спустилась по верёвочной лестнице первой и спрыгнула в воду, которая доставала ей почти до подбородка. Там она замерла, ожидая, пока Варн слезет тоже. Он ещё болтался где-то наверху, неуклюже переступая со ступеньки на ступеньку, и Ойкью страшно хотелось его поторопить, но она терпела. Наконец мальчик добрался до конца лестницы и спрыгнул, подняв тучу искристых брызг. На мгновение он ушёл с головой на глубину, но потом вынырнул, нащупав ногами землю, и встал в воде, недовольно отфыркиваясь.

– Скатертью дорожка! – донёсся до них доброжелательный голос Ярги. – Смотрите не попадитесь Деду!

– И тебе всего хорошего! – как можно громче крикнула Ойкью в ответ, наблюдая за тем, как втягивается внутрь дома верёвочная лестница.

Варн посмотрел вверх, щурясь на солнце, а потом с улыбкой взглянул на Ойкью. Они побрели вперёд – точнее, Варн побрёл, а Ойкью поплыла, время от времени отталкиваясь ногами от земли. Скоро она не смогла плыть: вода уходила очень быстро, освобождая потонувшие кустарники и травы, – ещё чуть-чуть, и ничто не напомнит о бедствии, обрушившемся на лес.

Когда Варн и Ойкью отошли на порядочное расстояние, последняя бросила ещё один взгляд на домик Ярги вдалеке и сказала своему спутнику задумчиво:

– Смотри: правда же эти две сосны похожи на огромные куриные лапы?

Мальчик засмеялся, заставив спящих дриад в окрестных деревьях заворочаться во сне.

– Куриные лапы? Ну и придёт же тебе в голову!

– Но ведь правда похоже! – с деланым возмущением воскликнула Ойкью. – Ты просто посмотри! Гляди, как корни выступают из воды!

Варн попытался приглядеться и сказал категорично:

– Совсем не похоже. Это только ты могла придумать!

– Похоже! Похоже!

И Ойкью, добившись нужного расположения духа, как следует обрызгала Варна дождевой водой.

Призрак

Был весёлый летний день; небо жгло голубизной, листва деревьев горела зелёным, пропуская солнце, и весь мир был искристым, хризолитовым, полупрозрачным, как крылышко болотной стрекозы. И в этот весёлый хризолитовый день Ойкью было совсем не весело. Она угрюмо шла к озеру по лесной тропинке, пиная попадающиеся на пути шишки и нехотя перескакивая через поваленные стволы.

Хозяин Клёна опять забыл про неё и ушёл себе бродить по полям с другими душами деревьев, которые были совсем не так дружелюбны с Ойкью. Берёзовые дриады вечно болтали, будто бы она, Ойкью, пришла прямиком с Другого берега и каждое её слово приносит несчастье. Как Хозяин Клёна вообще может дружить с теми, кто относится к ней нехорошо? Как он может её бросить, когда ей нужно обсудить с ним разные важные вещи? Она опять сбежала из дома тайком из-за него, а ему это совсем не важно!

И чем дольше Ойкью об этом думала, тем грустнее ей становилось. Слёзы обиды наворачивались на глаза, Ойкью смотрела через них на мир, и он казался отражённым в кривом зеркале. Всё вокруг ломалось, искривлялось, сливалось и казалось расплывчатым и ненастоящим. Ойкью вытерла слёзы, шмыгнула носом и быстрее побежала вперёд, чтобы не оставить места мыслям.

У озера она остановилась и спустилась к самой воде. Найдя себе место под корнями огромной сосны, Ойкью горько расплакалась. Время от времени она немного успокаивалась, кидала взгляд на собственное отражение в воде, и оно казалось ей таким печальным, таким покинутым и одиноким, что сердце её сжималось от жалости к себе и она начинала рыдать снова. Неизвестно, сколько бы Ойкью ещё так проплакала, если бы внезапно, посмотрев на озёрную гладь, она не увидела бегущие по поверхности круги, словно поблизости нырнула большая рыба. Ойкью подняла голову и сквозь слёзы увидела подрагивающую лодку, в которой сидел подрагивающий человечек в плаще-дождевике болотного цвета. Ойкью утёрла глаза, и мир перестал дрожать. Человечек смотрел на неё не мигая. Ворот и капюшон дождевика позволяли рассмотреть только его глаза, которые были такого же болотного цвета, как и его плащ.

– Ты кто такой? Что тебе надо? – вскричала Ойкью, вскакивая.

Незнакомый немигающий человечек немного пугал её, но в то же время она злилась, что её отвлекли от такого важного дела, как трагические рыдания.

– Моё имя Арох, – у человечка оказался приятный мягкий голос. – И я лодочник.

– Лодочник? – Ойкью удивлённо вздёрнула брови. – И кто такие лодочники?

– Мы странствуем по Великой реке, – туманно ответил Арох. – Кочуем от берега к берегу... Мы умеем многие вещи, которые не по силам другим существам, и видим знаки, которые никто больше не может увидеть. И мы очень хотим стать такими, как Дед.

– Как Дед? Зачем это вам? – с испугом воскликнула Ойкью.

Она слышала про Деда, его тоже называли Лодочником. Говорят, если спуститься ночью к реке, зайти далеко в воду и позвать его, он посадит тебя в лодку, заморозит твои мысли и увезёт на Другой берег, и не будет тебе больше дороги назад.

– Он видит больше нас, – вкрадчиво прошептал Арох. – Он знает всё. Он знает правду Другого берега. Он знает, как выглядит истина, и потому мы следуем за ним. К тому же... – Арох осёкся и немного помолчал. – Ничего другого нам и не остаётся.

Болотные глаза Ароха вдруг стали очень печальными, а сам он будто бы задумался о чём-то своём.

– Он знает правду Другого берега... – задумчиво протянула Ойкью. – Я тоже хочу её узнать! Все боятся, никто не хочет со мной говорить об этом. И много вас таких?

– Немного, – удивлённо проговорил Арох. – Мы гнездимся не очень далеко отсюда... Не знаю...

– Гнездитесь? – восторженно перебила его Ойкью. – У вас есть гнёзда? Я тоже хочу! И лодку! Точно! – её поразила неожиданная идея. – Я сама доплыву до Другого берега, всё посмотрю и вернусь назад. А потом расскажу другим, что там. Как глупо делать из этого тайну! Ты можешь показать мне Другой берег, Арох?

Маленький лодочник сделал неловкий шажок в лодке, отчего та закачалась.

– Ты что? – проговорил он наконец испуганно, с трудом удержав равновесие. – Конечно, нет! Это может лишь Дед... Я видел Другой берег только единожды. Правду сказать, я боюсь приблизиться к нему снова.

– Тогда дай мне лодку, и я сама туда сплаваю, – нахмурилась Ойкью.

Она уже позабыла про Хозяина Клёна и про свои слёзы: её волновала новая, пугающая и интересная тайна – земля, скрытая за серебристой лентой реки. Раз дриады болтают, что Ойкью пришла с Другого берега, почему бы ей и впрямь не поглядеть, что там такое? Она теперь смотрела на Ароха свысока: ясное же дело, он просто трус, и всё. У него есть такая возможность, а он, глупый, боится ею пользоваться!

– Ты не лодочница! – немного подумав, замотал головой Арох. – Не могу тебе дать лодку и не могу разрешить тебе плыть к Другому берегу... Не могу и не хочу!

– Почему это? – возмутилась Ойкью.

– Потому, – буркнул Арох себе под нос. – Зачем это тебе?

– Секрет! – фыркнула Ойкью и упрямо скрестила руки на груди.

Она ожидала, что Арох станет её расспрашивать, но тот не стал, а только пробормотал:

– Ну и ладно. Только не рассказывай никому, что я говорил с тобой. Таких, как я, вообще лучше избегать.

– Так это теперь секрет? – обрадовалась Ойкью.

– Секрет, – кивнул Арох, отчего-то не разделив её радости.

– Вот здорово! – захлебнулась восторгом Ойкью и тотчас спохватилась. – Эй! А чего ты от меня хотел-то?

Арох нервно стиснул в тонких пальцах весло.

– Вообще-то я просто собирался спросить, почему ты плачешь, – немного смущённо признался он. – Но я вижу, причина твоих слёз больше не расстраивает тебя.

Ойкью прислушалась к своим ощущениям и поняла, что в самом деле больше не чувствует себя одиноко. У неё была тайна, восхитительная, мрачная, сияющая, только её и ничья больше, – даже Хозяину Клёна тут не место. Хотя, может быть, если он станет уж очень расспрашивать, тогда она ему расскажет. Но Хозяину Клёна придётся постараться, чтоб выудить этот секрет.

– Да! – Ойкью весело тряхнула головой. – Мне больше не грустно. Спасибо, Арох!

Лодочник сощурился, и Ойкью поняла, что он улыбается ей, и заулыбалась ему в ответ. Потом Арох помахал рукой и оттолкнулся длинным веслом, отплывая, и Ойкью, спохватившись, закричала ему вслед:

– Эй! Меня зовут Ойкью! Слышишь! Ойкью!

Лодка уже быстро скользила вниз по реке, унося фигурку в дождевике болотного цвета.

– Слышу! – долетело до неё слабое эхо.

И Ойкью показалось, что это призрачный голос Другого берега ответил ей, принимая её имя и готовясь к её вторжению. Ойкью была ребёнком; и на время она позабыла об этом случае и о своих намерениях. Но а пока солнце светило, небо жгло голубизной и не было в мире никого наивней, чем Ойкью, в тот миг.

* * *

По речной воде скользили жёлтые и белые искристые блики, с листьев кувшинок тут и там взлетали переливчатые жучки-листоеды. Их зелёные спинки казались усыпанными искорками. Маленькие голубые стрекозы, тоненькие, как ниточки, касались воды и вновь невесомо поднимались, растворяясь в небесной голубизне. Воздух казался золотым, до того он напитался солнцем. Всё вокруг дрожало, мелькало, мерцало и жило; этот подвижный мир, состоящий из маленьких, связанных между собой частичек, нравился Ойкью. Он совсем не походил на тихий скрытный мир ночи и, казалось, был ближе её душе.

Они с Варном опасались встретить Деда – Ойкью боялась этого ещё сильнее теперь, когда ей пришлось спеть, – и решили пока не появляться на реке после наступления темноты. И Ойкью даже нравилось так жить: ей напоминало это о тех временах, когда она ребёнком сбегала из дома днём повидаться с Хозяином Клёна. Но она знала, что долго так не выдержит.

И теперь Ойкью гребла, щурясь на солнце, чувствуя сопротивление течения, слабое и ленивое, словно бы Великая река смирилась перед её напором и старалась теперь как можно меньше мешать на пути к Истоку.

Варн сидел за её спиной, на носу лодки, и довольно наблюдал за переливчатыми жучками, облокотившись о борт. Ойкью смотрела на него искоса. Солнечные лучи оставили на бледных щеках Варна лёгкий румянец, и мальчик казался куда более живым и здоровым, чем раньше. Варн заметил взгляд Ойкью и встрепенулся:

– Тебя сменить?

– Потом, – Ойкью тряхнула головой. – Я ещё не устала.

– М-м-м, – лениво протянул тот и не стал настаивать.

Так они плыли какое-то время. Ойкью думала о том, что стоит сделать второе весло, а первое – укоротить, тогда они смогут плыть быстрее. Варн мурлыкал себе под нос невнятную мелодию и, может быть, попутно опять сочинял какое-нибудь печальное стихотворение.

Потом они поменялись. И теперь уже Ойкью полулежала на носу, облокотившись о борт, и наблюдала за скольжением бликов по воде и за тем, как трепещет и колышется ряска на встревоженной поверхности. Иногда Ойкью замечала рогатые водяные орехи, тогда она не выдерживала и кидалась их ловить, и Варн принимался возмущённо вопить, потому что лодку от этого сильно качало.

Так прошло несколько дней. Это были счастливые, наполненные солнцем дни; их с Варном припасы ещё не подошли к концу, ночи были тёплые, а при свете дня присутствие Деда совсем не ощущалось. Ойкью собрала из плодиков водяных орехов длинное ожерелье и пыталась нацепить его на Варна, но тот слишком сильно сопротивлялся.

День за днём солнце всходило над одним берегом, делало в небе дугу и скрывалось за Другим, умирая, чтобы следующим утром опять родиться. Оно падало в туман, в невесомую белёсую дымку, превращая то расплывчатое и неясное, что мнилось Ойкью вдали, в расплавленный янтарь.

Они плыли на север.

День за днём Ойкью смотрела, как меняются растения по берегам реки: клёны, дубы и липы уступали место тополям и осинам, тополя и осины – соснам и елям. Только к реке ещё жались серебристые нежные ивы и редкие липы, а над ними, словно строгий, но добрый родитель, возвышался янтарный от солнца сосновый лес.

Земля здесь была зеленовато-белой и мягкой от мха, и, если долго бродить в таком лесу, можно наткнуться на небольшие озёра в низинах, полные дождевой воды. Озёра зарастали ослепительно-зелёной травой и маленькими деревьями, над ними невесомо скользили златоглазки и стрекозы, а в их чистой воде отражались небо и верхушки сосен. Это были глаза леса – яркие, внимательные и искренние.

В один из солнечных дней Ойкью и Варн остановились на берегу, как раз неподалёку от такого места. Они вдвоём развели костёр – за прошедшие дни Ойкью достойно, как она считала, обучила Варна этой премудрости – и приготовили сомнительного качества уху из наловленной утром рыбы.

Потом они принялись за еду. Это было ежедневным упражнением на доверие, которое не очень-то нравилось Ойкью.

Каким бы спокойным ни пытался казаться Варн, она чувствовала, как он нервничает, когда она поворачивается спиной и снимает шарф. И знала, что с каждым днём его желание обернуться, подскочить и попытаться посмотреть ей в лицо ничуть не уменьшается.

Вот и сейчас его близкие волнение и сомнения мурашками бежали по её спине.

– Ты что, опять ешь рыбьи головы? – спросил её Варн, оборвав тягостное молчание.

Ойкью нервно дёрнулась:

– Лучше б ты смотрел в свою тарелку, а не на меня!

– Я смотрю в котелок, а не на тебя! И их там нет. Фу, Ойкью! Как ты можешь? Они же противные! – Судя по голосу, Варна перекосило.

– Переводить еду впустую – вот что противно. Мы плывём в голодные земли! Тоже мне, птичий принц! Хвосты – колючие, головы – противные... Что дальше?

В этот миг чуткий слух Ойкью уловил шорох поблизости; там, среди поваленных деревьев, между тёмных сосновых стволов, что-то мелькнуло и исчезло. Ойкью стремительно вскочила, поправляя шарфик.

– ...Нельзя же класть в рот что попало! – продолжал разоряться Варн.

– Тише! – оборвала его Ойкью. – Ты слышал?

Она обернулась к мальчику.

– Ты о чём? – Варн смотрел на неё непонимающе.

– Здесь кто-то был, – убеждённо сказала Ойкью.

Некоторое время они оба слушали лес. Лес был тих – насколько он, такой живой, вообще способен быть тихим, – и Ойкью присела на землю, намереваясь покончить с оставленной рыбой.

А потом где-то поблизости, совсем рядом, раздался смех. Тихий-тихий, нежный-нежный – так смеются маленькие дети и совсем ещё юные девушки, так смеётся тёплый нежный ветер. В тишине наступающего вечера он прозвучал угрожающе и чарующе одновременно. Ойкью и Варн переглянулись.

– Теперь – слышал, – оторопело проговорил мальчик.

– А я – видела! – сказал тихий голос на ухо Ойкью. – Я видела!

– Чего? – Ойкью подскочила в ужасе и отпрыгнула в сторону, едва не наступив ногой в собственную тарелку.

На окраине леса, совсем недалеко, вновь зазвучали шорохи и удаляющийся нежный смех.

– Я не знаю, кто это, но она была совсем близко, – сказала Ойкью растерянному Варну. – Она сказала мне «я видела».

Мальчик испуганно обхватил себя руками и огляделся:

– Как думаешь, это был призрак?

– Мне казалось, это ты у нас из деревни, где половина жителей гробовщики. Тебе лучше знать такие вещи, – неловко пошутила Ойкью.

Варн издал нервный смешок, на который даже лес не ответил.

– Что делать будем? – встревоженно спросил он. – Поплывём в другое место?

– Я бы с радостью, да уже темно. Не хочется оказаться в лодке Деда. Ладно тебе, кем бы она ни была – не думаю, что она опасная, – проговорила Ойкью.

На самом деле ей самой не очень-то в это верилось, но Варна, кажется, слегка успокоила её мнимая убеждённость.

– Она ведь просто бегает и смеётся, – удовлетворённая эффектом, продолжила Ойкью. – С чего это мы взяли, что она хочет нам навредить?

– Звучит разумно, но всё равно этот смех очень жуткий, – Варн поёжился. – Спать будем по очереди, ясно?

– Ясно, – тяжело вздохнула Ойкью.

* * *

Пронзительно-голубое небо раскинулось над озером глубоким сияющим куполом. Солнце зависло в самой высокой точке, яркое до белизны, давящее своим светом. Ойкью сидела в лодке на середине озера и не могла найти весло. Двигаться было сложно. Шея едва поворачивалась, руки казались тяжёлыми, медленными и неуклюжими, глаза слипались, хотя спать не хотелось совсем. Из-за этого смотреть было трудно тоже. Мир вспыхивал белыми и жёлтыми фрагментами, жаркими и тяжёлыми, как солнце в зените.

Но Ойкью упрямо оглядывалась по сторонам, потом начала лихорадочно шарить по дну, уже зная, что весла в лодке нет. Наверное, она уронила его в воду и не заметила. Ничего, на берегу должен быть Варн, сейчас Ойкью позовёт его, и он приплывёт и поможет ей дотолкать лодку до суши. Ойкью попыталась крикнуть и поняла, что не может: не получалось разомкнуть губы, голос пропал, вместе с тем на грудь что-то давило, стало нечем дышать. Ойкью почувствовала, как внутри всё замерло от страха, она попыталась вскочить и не смогла. Её тело отяжелело; безвольное и твёрдое, оно больше не повиновалось ей. Умирающая от страха Ойкью осталась сидеть.

Раскалённая до белизны звезда в вышине плавила небеса, плавила сама себя, прозрачная вода в озере отражала её свет, становясь жёлто-белой, как растопленное масло. Ойкью чувствовала, как нагреваются её волосы и спина под ними, солнечный свет мучительной тяжестью давил на веки и лоб. Мир вокруг начал покачиваться. Ойкью на секунду прикрыла глаза, надеясь, что это облегчит мучения, а когда открыла их снова, поняла, что в лодке она не одна.

Напротив неё кто-то сидел, но Ойкью словно бы никак не могла сосредоточиться и рассмотреть неизвестного – он всё время ускользал от взгляда.

«Ты кто?» – хотелось крикнуть Ойкью, но губы по-прежнему не слушались.

Неизвестное существо шумно усмехнулось, словно услышало её вопрос, и начало вдруг тихонько напевать:

Солнце на небе в этот миг, казалось, стало белым огнём.

Ойкью почувствовала, как невыносимо тяжело становится голове, мир закружился со страшной силой, а перед глазами запрыгали ослепительные блики.

В этот миг лодку качнуло: существо встало и двинулось к Ойкью, и та, увидев, как приближается серый, размытый, подрагивающий в воздухе силуэт, наконец смогла закричать.

Ойкью проснулась от собственного вопля. Она резко дёрнулась вперёд и увидела, что сидит в лодке, что на коленях у неё лежит сшитое бабушкой цветастое лоскутное одеяло и что на неё недоумённо смотрит сонный Варн. Было раннее утро, в сером небе едва-едва алела жаркая полоска зари.

Сонный Варн нахмурился:

– Кошмары?

– А тебе самому ничего такого не снилось? – Ойкью тревожно обхватила себя руками, всё ещё тяжело дыша от пережитого испуга.

Варн покачал головой.

– Эта девчонка... Которая смеялась. Это всё она, – быстро-быстро заговорила Ойкью. – Она была такая серая и размытая, она пела глупую песню, и я не могла двигаться и никак не могла её прогнать.

Варн протянул руку и неловко погладил Ойкью по плечу.

– Ну-ну, это просто сон. Сегодня мы уплывём отсюда, и ты ничего такого больше не увидишь.

– Как знать? – Ойкью с сомнением усмехнулась. – Эта глупая девчонка испортила мне сон, Варн! Мне больше никогда не будет нравиться спать.

– Да? – Мальчик склонил голову набок, глянув на неё по-птичьи. – Может, ты тогда подежуришь, а я посплю?

– Тебе лишь бы дрыхнуть, – фыркнула Ойкью, но нехотя освободила Варну место на одеяле, а сама села на скамейку.

Прохлада занимающегося утра казалась приятно-освежающей, совсем не похожей на бело-жёлтый жар тревожного сна. Ойкью с удовольствием зажмурилась и стала смотреть на спокойную гладь воды. По правде сказать, утренняя река не была такой уж спокойной: тут и там плескала рыба, пуская по воде круги, тоненькие, как паутинки; в камышах пела выпь, глухо, словно поблизости некто дул в гулкую деревянную дудку. Ойкью скоро успокоилась, умиротворённая этими звуками, и даже стала подумывать о том, чтобы тоже лечь спать. К чему дежурить, когда всё равно нет никакой опасности?

Ойкью улыбнулась сама себе и взглянула на спящего Варна, затем рассеянно обвела глазами берег.

...И тут её взгляд выцепил лёгкое колыхание воздуха у носа лодки. Ойкью пригляделась и обмерла: напротив неё сидел едва заметный, серый, невнятный, неприятно подрагивающий силуэт.

Тут Ойкью не выдержала и закричала так, что зазвенело в ушах. Разбуженный Варн вскочил, изумлённо хлопая глазами, силуэт скользнул в сторону слабым серым мазком, рассыпавшись тихим смехом.

Ойкью сидела, ощущая, как в уголках глаз собираются слёзы, и понимала, что стоит как раз на грани того, чтобы разреветься от испуга.

– Ты чего? – печально нахмурившись, спросил Варн.

Ойкью шмыгнула носом и, чтоб не дать слезам пролиться, отчаянно выкрикнула:

– Уплываем отсюда, и быстро!

– Знаешь, – очень тихо произнёс Варн, – если ты тоже сойдёшь с ума, как мама, я этого не переживу. Может, расскажешь, что случилось?

Что ж, Варн, по мнению Ойкью, и правда заслуживал объяснения.

– Она была здесь, эта девчонка, – проговорила та. – Честное слово.

– Понял, – мальчик пристально посмотрел в сторону берега. – То-то мне показалось, я слышал смех сквозь твои вопли.

Они столкнули лодку в воду и отплыли, и Ойкью на этот раз с большой охотой уступила Варну весло: несмотря на пережитый испуг, она всё ещё чувствовала себя усталой и всё ещё хотела спать. Ойкью облокотилась о борт и стала рассеянно смотреть на скольжение тёмных бликов по встревоженной глади. Лодка уходила всё дальше и дальше от опасного места, но спокойнее Ойкью совсем не становилось.

– Мне кажется, это существо от нас так просто не отвяжется, – сказала она Варну.

– Попробуем отплыть. – Мальчик тяжело вздохнул, усиленно орудуя веслом. – Призраки обычно очень привязаны к месту, где живут.

Это, конечно, и правда было так, но беспокойство и тревога никак не оставляли Ойкью.

– Что с тобой такое? – продолжил Варн. – Ты же ведь ничего не боялась! Ты не боялась вытащить меня из лодки Деда, не боялась Ярги и Духа Подземных вод. Это существо даже не сделало ничего особенного. Ты же сама вчера говорила: оно только смеётся!

Ойкью недовольно поморщилась.

– Видишь, не такая уж я могучая, как тебе казалось, – фыркнула она.

– Ты очень могучая, – Варн тряхнул головой и улыбнулся Ойкью ободряюще. – Иногда я даже думаю, с перебором... Я только не могу понять, почему именно сейчас ты боишься.

– Потому что я не понимаю, что это за существо, – Ойкью пожала плечами. – Ты бы видел это неопределённое, серое, размытое... Бр-р-р!

Ойкью даже вздрогнула от собственного описания.

– Звучит и правда жутко. – Варн вздохнул. – Но теперь-то её рядом нет... Может, попробуешь поспать? Я буду следить за обстановкой.

Вид у мальчика стал до того героически-серьёзный, что Ойкью невольно хихикнула, несмотря на внутреннюю тревогу.

– Ну уж нет, – она покачала головой. – Это существо, кем бы оно ни было, может входить в мои сны. Лягу спать, когда пойму, что его точно рядом нет.

В этот миг в камышах поблизости раздался громкий бултыхающий звук, словно нырнула большая рыба. Ойкью дёрнулась и опасливо оглянулась.

Варн посмотрел в ту же сторону и, глубоко вздохнув, погрёб быстрее.

Они вытащили лодку на берег только к вечеру, и новое место казалось куда менее приветливым, чем предыдущее. Здесь высокие растрёпанные ели склонялись над водой, протягивая тёмно-зелёные лапы, увешанные длинными нитями серого лишайника. Они походили на мрачных старух в лохмотьях. Если где и могли водиться привидения, то именно в таком месте.

Варн тоскливо посмотрел в тёмную чащу леса, и Ойкью поняла: он тоже боится.

– Нужно набрать веток для костра, – проговорил он неуверенно.

– Думай что хочешь, а мы пойдём вместе, – сказала ему Ойкью. – Мне мама в детстве читала страшные сказки, и когда герои в них разделяются, всё становится только хуже.

– Твоя мама читала тебе страшные сказки? – удивлённо спросил Варн, когда они уже брели через лес, подбирая сухие ветки.

– Конечно, – Ойкью кивнула. – Это чтобы я знала, как быть, когда страшно. А твоя что, нет?

– Нет, – мальчик тряхнул чёрной головой. – Моя мне рассказывала только хорошие...

– А это сразу заметно! – авторитетно сказала Ойкью. – Ты совсем ни к чему в жизни не подготовлен. Если б ты знал правильные сказки, ты бы никогда не полез в избушку Ярги.

– А ты знала – и всё равно полезла, – заметил Варн, отламывая сухую ветку от ствола поваленного дерева.

Ойкью промолчала и наступила на ветку ногой, и та подалась, оставшись в руках у Варна. Ветка оказалась длиннющая, поросшая мхом и маленькими грибами на тонких ножках.

– Смотри-ка, – хихикнула Ойкью. – Она похожа на посох шамана!

– Правда похожа, – Варн с довольным видом оглядел свою ветку и упёр её в землю рядом с собой, гордо расправив плечи.

– Не так, не так! Ты должен сгорбиться и смотреть таинственно и угрюмо. – Ойкью взглянула на сомнительные усилия Варна выглядеть соответствующе. – В общем, просто будь как всегда!

– Чего? – тоскливо возмутился Варн. – Да разве ж я угрюмый?

– Ещё какой! Прямо вылитый лесной шаман! – Ойкью вдруг ощутила, как страх и напряжение минувшего дня рассеиваются, словно их и не было.

Она чувствовала себя весёлой, лёгкой и задиристой, ей хотелось броситься бежать по лесу, оглушительно засмеяться, распугать всех призраков – и чтобы Варн безуспешно попытался её догнать. Даже то, что жило в ней с одного злосчастного дня, заснуло, словно спрятавшись от света.

– Эй, догони меня! – Ойкью сделала два быстрых шага назад.

Варн посмотрел на неё флегматично:

– Догонялки? В лесу, полном привидений?

С утра Ойкью привела бы в ужас такая идея, но теперь мутная тревога, принесённая сном, совсем покинула её. «Догонялки в лесу, полном привидений!» В самой этой фразе жило столько весёлого безумия, что Ойкью тотчас восторженно закивала головой, делая ещё шажок назад.

– Ну ладно. – Варн медленно отложил в сторону посох.

Варн бежал по лесу так шумно и неуклюже, что убегать от него Ойкью скоро стало скучно: ясно же, он её никогда не догонит, даже если она будет поддаваться изо всех сил. Поэтому, увидев впереди низину и в ней – маленькое озеро с зелёным островком трав и деревьев в центре, Ойкью замедлила шаг и подождала Варна. Мальчик нагнал её и остановился, тяжело дыша.

– Глаз леса, – наконец сказал Варн, глядя в низину. – Зелёный и блестящий.

– Главное, чтоб лес не моргнул. – Ойкью хихикнула. – Тогда будет жутко.

Варн негромко усмехнулся в ответ.

– Пойдём к воде!

Тут же, не дожидаясь ответа, Ойкью стала спускаться в зеленеющую травами низину. Даже сквозь ботинки она чувствовала, как ступни тонут в мягко пружинящем мху; и это было такое приятное ощущение, что Ойкью зажмурилась от радости.

– Там комары! – крикнул сверху Варн, всё ещё перетаптывающийся у края воронки.

– Ой-ой-ой! – весело отозвалась Ойкью. – Комары! Как же страшно! Тогда правда не ходи.

Она не оглянулась, но услышала шорох, который сказал ей, что Варн спускается следом.

Комаров здесь на удивление почти не было; Ойкью слышала назойливое гудение где-то поблизости, но самих насекомых не видела. Она подошла к озеру ещё ближе, так что носки её ботинок погрузились в воду. В вышине подул ветер, по небу побежали холодные серо-белые облака, крадущие тепло и свет, а тени их невесомо заскользили по поверхности озера.

Сосны заскрипели, застонали так тревожно и печально, что Ойкью ощутила, как мурашки стремительно сбегают по её спине. Ветер спустился ниже, и по озеру во все стороны стали расходиться круги.

Ойкью посмотрела себе под ноги, на своё отражение. Ойкью закричала. У её отражения не было лица.

Она отшатнулась в сторону и упала в мох. Пространство вокруг искривилось, мир стал далёким и гулким, и, словно слабое эхо, Ойкью услышала знакомые голоса.

– Почему ты ничему не научила её как следует? Почему ты запретила мне ей рассказывать?

– Я и подумать не могла, что она сотворит такое! Ойкью, милая, я же говорила тебе, что есть песни, которые петь нельзя.

– Если бы только у нас была живая вода! Теперь уже ничего, ничего не попишешь...

Не попишешь, пишешь, пишешь...

Последние слова повторялись, отражаясь от сосновых стволов, ударялись об Ойкью, сливались в давящий, невыносимый шелест. Оглушённая, Ойкью смотрела прямо перед собой.

На её глазах поверхность чистого прежде озера покрылась тонким слоем ряски, а затем водоём стремительно начал затягиваться мхом.

И лес моргнул.

* * *

Ойкью проснулась, дёрнувшись, и обнаружила, что её плечи держит Варн, тревожно вглядывающийся в её лицо. Ойкью лежала в лодке, на коленях её пестрело сшитое бабушкой мягкое лоскутное одеяло. Было раннее утро, в сером небе едва-едва алела жаркая полоска зари.

– Что с тобой такое? – Варн взволнованно сложил брови домиком. – Ты кричала во сне. Я пытался тебя разбудить, но ты никак не просыпалась.

Ойкью посмотрела на него, не выдержала и заплакала, уткнувшись Варну в плечо. Тот ощутимо вздрогнул и погладил её волосы.

– Мне тоже иногда снятся кошмары, – доверительно сообщил он. – Учитывая, что здесь бродит этот хихикающий призрак, это не удивительно.

Это было так не похоже на Варна из сна, что Ойкью всхлипнула ещё несколько раз и успокоилась, медленно отпуская плечо мальчика.

– Уплываем отсюда, и быст... – начала было она, вытирая рукавом слёзы. – Нет. Варн!

Она взглянула мальчику в лицо и очень серьёзно смотрела на него несколько секунд.

– Чего? – не выдержал тот.

– Я должна найти эту смеющуюся заразу! – выпалила Ойкью. – Она заставила меня видеть во сне такое... Я её теперь в покое не оставлю!

Варн взглянул на спутницу со смешанным выражением отчаяния и беспокойства во взоре. Ойкью решительно поднялась в лодке, сбрасывая с ног лоскутное одеяло, и яростно уставилась в сторону леса. Ну что, милая смеющаяся девочка, посмотрим, кто кого?

Круги на воде

Ойкью и Варн бежали по лесу: первая – решительно, второй – взволнованно. Всем своим существом Ойкью старательно излучала в мир нетерпимость и негодование: пусть эта насмешливая дурочка их почувствует! Её волосы то и дело цеплялись за ветки, и Ойкью в спешке неаккуратно дёргала их, оставляя на сучках тонкие белые нити. Нетерпимость от этого возрастала ещё стремительней.

– Эй! Куда ты несёшься? – крикнул ей в спину Варн.

Ойкью притормозила и приглушила негодование, чтобы доходчиво объяснить ему суть вопроса.

– Мы ищем глаз леса! Я видела его во сне и почти уверена, что эта девчонка живёт там. Там она сильнее всего: она добралась до моих очень далёких воспоминаний.

– И ты знаешь, как его найти? – с любопытством спросил Варн.

– Нет, – отозвалась Ойкью. – Но я точно выйду на него, если буду просто бежать через лес.

– Уверена? – мальчик насмешливо изогнул бровь. – Насколько я знаю, поиски обычно выглядят не так.

– Да? – хмыкнула Ойкью. – И что ты тогда предлагаешь делать?

– Ну, например, мы можем поспать, – рассудительно заметил Варн. – Ещё очень рано, в лесу холодно, а под одеялом – тепло и уютно. Лично мне там больше нравится. Потом мы можем развести костёр и поесть...

Ойкью послала Варну свой особенный, очень тяжёлый взгляд, но мальчик его тяжести почему-то совершенно не заметил.

– ...Ну вот. Потом мы можем отчалить и плыть дальше. Или погулять по лесу в поисках твоего глаза, только не бегом, а то я уже устал.

– Устал! – с негодованием повторила Ойкью. – Ну как ты не понимаешь, я обязана её найти!

– Судя по тому, что было до этого, она и сама нас найдёт, – в голосе Варна зазвучала лёгкая насмешка. – Лучше всего – вести себя как ни в чём не бывало.

Ойкью призадумалась: как ни грустно, слова Варна казались на удивление разумными. Она и правда не знала, куда направляется, когда бежала, и совсем не обязательно, что глаз леса и правда попадётся на пути.

– Ты не видел, какие сны она показывала мне! – Ойкью испробовала последний аргумент.

Вдобавок ей стало интересно: может, и Варну тоже что-то такое снилось, только он не говорит? Ойкью внимательно наблюдала за ним. Мальчик немного покусал губу и сунул руки в карманы.

– Я тоже видел сон, – хмуро сказал он. – Про маму. Я всё думаю: вдруг я был не прав, что сбежал?

Ойкью почувствовала, как обрывается тоненькая нить. Она натянулась и лопнула, стремительно и звонко, словно маленькая капелька дождя рассекла тьму. Чего бы Ойкью ни хотелось, она не должна была говорить ничего, кроме того, что должна.

– Ну, если ты захочешь вернуться, я не стану тебя осуждать, – медленно произнесла она. – Твоя мама правда очень волнуется за тебя.

– А что тогда станет с тобой? – Варн попытался посмотреть Ойкью в глаза. – Что ты будешь делать?

– Что-что, отвезу тебя назад, а там – посмотрим. – Сейчас она как никогда радовалась своему шарфику: как хорошо, что он есть!

– Хм-м, – протянул Варн, глядя на неё исподлобья.

Выражение лица мальчика было слишком сложным, чтобы Ойкью смогла распознать его эмоции: помесь недоверия, сомнения и... жалости?

– Ладно, ты прав, – буркнула Ойкью недовольно и сменила тему: – Насчёт девчонки. Пойдём назад.

Она развернулась и побрела обратно. Варн со вздохом пропустил Ойкью вперёд. Они шли, и она старалась не думать об этом разговоре, она слушала лес в надежде, что того и гляди зазвучит поблизости мелодичный смех, но различала только привычные лесные шорохи. Мир казался обычным: тихим, пасмурным, по-утреннему немного зыбким, но недостаточно, чтобы прятать призраков. С каждым шагом Ойкью всё больше думалось, что её сон и сон Варна – просто обычные кошмары, а тот смех, что мерещился накануне, – проделка какого-нибудь маленького лесного духа. Бедняга хотел подшутить, а потом испугался, убежал и спрятался – и поделом ему!

– Варн, – обеспокоенно протянула Ойкью, оглядываясь через плечо. – Я боюсь: вдруг я всё это напридумывала? Вдруг никакого призрака и нет?

Она в глубине души знала, что ей ничего не почудилось, но высказать сомнения стоило.

Варн внимательно посмотрел на Ойкью, потом вдруг удивлённо огляделся по сторонам.

– Я так не думаю, – тихо произнёс он наконец.

– Почему? – Ойкью удивлённо вздёрнула брови.

– Тебе не кажется, что мы идём слишком долго? – вместо ответа спросил мальчик, обеспокоенно хмурясь. – Мы ведь были от берега в трёх шагах.

– Мы бежали, – возразила Ойкью. – И мы идём по нашей же тропинке. Река впереди – видишь, там просвет между деревьями?

И правда, совсем скоро лес расступился, выпуская их на открытое пространство. Но это не был берег реки.

Это не был и глаз леса, к удивлению Ойкью.

Далеко вперёд перед ними простиралось бескрайнее поле люпинов – розовато-сиреневая нежная земля, окутанная смутным сиянием рассвета. В поле клубился туман, тонкий, ласково льнущий к душистым травам. Ойкью обернулась и не увидела леса позади: куда ни глянь, вокруг бушевало зыбкое сиреневое море.

– А сон не кончился, – проговорила Ойкью вслух.

– Интересно, кому из нас это снится? – вопросил Варн, удивлённо оглядываясь. – Или обоим?

– Я думаю, что только мне, – категорично сказала Ойкью. – И ты тоже снишься. Так что уж извини, но на самом деле тебя здесь нет.

– Как это «нет»? – обиженно возмутился Варн. – Что значит «нет»?

– Ну, ты же не видел предыдущий мой сон, – она пожала плечами. – Значит, это просто следующий сон и ты его часть. До этого ты мне тоже снился.

– А может, это ты мне снишься? – вспылил Варн. – Вместе со своим предыдущим сном! Откуда ты знаешь?

Ойкью вдруг стало весело над ним подтрунивать.

– Ну, не расстраивайся так, – она протянула руку и потрепала его по волосам. – Я, когда проснусь, всё тебе расскажу.

Кажется, Варн в ответ тихо зарычал, выворачиваясь из-под её руки, но Ойкью уже не обратила на это внимания. Потому что где-то совсем рядом, в тумане, прозвучал знакомый угрожающе-нежный смех. Невидимые звонкие искорки просы́пались в утро, прогнав по коже холодок.

– Расскажу... – тихонько произнёс голос где-то совсем рядом. – Хочешь, я всё расскажу?

Варн тоже позабыл про их ссору и теперь оторопело оглядывался.

– Покажись! – дерзко сказала Ойкью.

– Не покажусь, – тихий голос зазвучал на этот раз с другой стороны. – Ты опять испугаешься. Кстати, – насмешливо прибавил голос, – это вы мне снитесь.

– Как это? – удивлённо заморгала Ойкью.

– А так, – тихий голос отозвался теперь справа. – Всё как сон. Сначала есть, потом нет. Всё-о-о пропадает.

Над полем люпинов пронёсся вздох, очень громкий, словно воздух, земля и небо загрустили сообща о тягости своего существования.

– Покажись! – упрямо потребовала Ойкью. – Я не пойму: не то ты здесь, не то ты там, не то везде сразу! Давай, иди сюда! Если я тебе снюсь, тем хуже: ты сейчас получишь от собственного сновидения!

Ответом ей был только тихий смех, незримым дождём рассыпавшийся над сиреневым люпиновым морем.

– Я могу сделать невидимое видимым, – произнёс внезапно Варн.

– Видимым? – тихий голос взволнованно зазвенел. – Как?

– Смотри, что у меня есть! – мальчик протянул засохшую уже лилию-каллу. – Мне дали её русалки. Хочешь, я подарю её тебе?

– Просто так? – тихий голос зазвучал совсем близко.

Ойкью повертела головой, но так и не смогла никого увидеть в тумане.

– Если ты не будешь больше пугать Ойкью, – немного подумав, проговорил Варн. – Мне из-за её страхов не удаётся нормально выспаться.

– Ойкью? О, она сама себя пугает. – Незнакомка засмеялась светло и звонко. – Давай сюда свою лилию!

Ойкью всё это время пристально вглядывалась в туман: не появится ли где подрагивающий силуэт? Сейчас-сейчас эта девчонка подойдёт взять лилию – тут-то Ойкью эту нахалку и схватит!

Воздух и правда задрожал совсем рядом с Варном, на границе сна и бытия, мальчик испуганно вздрогнул и отступил на шаг, и лилии уже не было в его руке.

А потом Ойкью увидела, как в тумане поднимается силуэт. На глазах он становился всё более плотным и зримым, он вбирал цвет, преимущественно жёлтый, словно, возникая, неизвестное существо забирало лучи у слабого рассветного солнца.

Ойкью так удивилась происходящему, что даже позабыла о своих намерениях.

* * *

Незнакомка оказалась лодочницей. Она была маленькой – меньше, чем сама Ойкью, – а ещё тоненькой и хрупкой, как сухая осенняя травинка. Жёлтым пятном оказался её дождевик, яркий, как листья кубышки, как нагретое масло, как вода, отразившая свет, как первый, самый ненавистный сон. Этот цвет показался Ойкью невыносимым.

Волосы лодочницы, торчащие из-под капюшона дождевика, недлинные и очень взъерошенные, были цвета мокрого песка.

Девчонка мягко и сонно улыбнулась, утыкаясь носом в воротник дождевика, и сделала несколько неуверенных шагов им навстречу. Тогда Ойкью различила веснушки на щеках лодочницы – редкие маленькие пятнышки – и ещё увидела, что её глаза – болотного цвета, как и у других лодочников. Эти глаза сверлили Ойкью, словно старались продырявить её душу.

Впрочем, таращилась на неё лодочница недолго; потом она столь же пристально посмотрела на Варна, а затем подняла к свету свои руки и начала рассматривать их.

– Ах! – сказала она. – Неужели?

Это слово гулко пронеслось над лесом, усиливаясь и множась, словно несколько голосов повторяли его в унисон.

Вместе с этим поле, и небо, и весь мир вокруг стал затягивать туман. Туман быстро спрятал фигурку лодочницы, и Ойкью торопливо схватила за руку Варна, чтобы не потерять в холодной зыбкой белизне и его.

– Что теперь? – почему-то шёпотом спросил мальчик. – Куда нам идти?

– Когда-то же мы должны проснуться? – вздохнула Ойкью.

– Как по мне, это не так уж похоже на сон, – Варн поёжился. – Для сна здесь слишком холодно.

– Она делает очень реалистичные сны, – отвечала Ойкью.

Но просто стоять на месте и ждать казалось довольно глупым, поэтому, ещё немного потоптавшись, они слепо побрели вперёд, сквозь туман. Ойкью смотрела себе под ноги, чтобы ненароком не споткнуться и не упасть в мокрую траву, и первое время видела только, как мелькают рядом с её ботинками лиловые соцветия люпинов, усыпанные мутной росой. Вскоре люпины сменились луговыми травами, затем травы поредели, и Ойкью увидела сосновые иголки и островки белого мха. В то же время в тумане тут и там заскользили высокие мрачные тени; приглядевшись, Ойкью поняла, что эти тени – неподвижные хмурые сосны. Скоро туман рассеялся почти совсем, и Ойкью увидела, что они находятся ровно на том самом месте, где прежде вышли на люпиновое поле.

Ойкью обернулась и с удивлением вновь увидела просвет между деревьями, там же, где и раньше, только теперь ветер нёс с открытого пространства запах речной воды.

– Это всё-таки не был сон, – облегчённо вздохнул Варн.

– Там река, – Ойкью кивком головы указала в нужную сторону. – Идём.

И она решительно зашагала вперёд.

– Как думаешь, я правильно сделал, что отдал ей лилию? – обеспокоенно спросил идущий позади мальчик.

– Ну, будем надеяться, ей она нужнее, чем нам, – Ойкью пожала плечами. – Одно хорошо: в таком виде она меня больше не пугает. Хотя всё равно лучше б не встречаться с ней ещё раз.

Они вышли на берег, и Ойкью поняла, что её надеждам вряд ли суждено сбыться. Девчонка сидела прямо здесь, возле их лодки, и увлечённо разглядывала своё отражение в воде.

– Ты чего здесь делаешь? – вскричала Ойкью, подбегая ближе.

Лодочница вскочила и смерила её спокойным, немного сонным взглядом. Вид у неё был довольный донельзя.

– Смотрите! – радостно проговорила она. – А я, оказывается, хорошенькая! Я уже и забыла, какая я.

– Ух ты! А я думала, ты только безумно хохотать умеешь, – Ойкью усмехнулась себе под нос.

– А кто ты такая? – встрял Варн, тоже подошедший ближе. – И почему ты была призраком?

– Да! И почему ты показывала мне эти жуткие сны? А? Я хотела тебя проучить как следует! Ну смотри у меня! – Ойкью принялась демонстративно засучивать рукава своей рубашки.

Она не собиралась действительно бить девчонку – по крайней мере, пока, – но хорошенько пригрозить ей следовало.

Та и правда испугалась, так что даже отступила на несколько шажков, к самой кромке воды.

– О, ну ты же меня не ударишь, – лодочница печально сдвинула тонкие бровки. – Я ведь такая милая и гораздо слабее тебя! Меня только-только стало видно, будет грустно, если ты теперь поставишь мне синяк.

– А вот раньше надо было думать! – Ойкью сжала кулаки и приняла как можно более грозный вид.

Эта фраза почему-то заставила девчонку успокоиться, и она вновь подошла ближе к Ойкью.

– У тебя такие красивые пушистые волосы, – проговорила девочка, протягивая вперёд руки. – Наверное, очень мягкие на ощупь. Дай потрогать, а?

Теперь настал черёд Ойкью отступать.

– Э-э-э, нет! – оторопело отвечала она. – Не дам! Мои волосы нельзя трогать кому угодно.

– Ну ладно. – Лодочница пожала плечами и переключилась на Варна: – А твои можно? – И она, не дожидаясь ответа, погладила мальчика по голове.

Тот тоже шарахнулся в сторону, а девочка осталась стоять с зажатым в руке чёрным пером, извлечённым из его волос.

– Ага, – протянула она. – Так ты ворон... Как мило!

– Ничего милого, – буркнул Варн, недовольно приглаживая свои волосы, которые от этого стали даже ещё более взъерошенными. – Ты кто такая?

– Очень даже мило. А меня зовут Эх-хо, – легко выдохнула лодочница. – Спасибо тебе за лилию, милый мальчик. Я уже и не верила в удачу...

– Эх-хо? А ты разве тогда не должна повторять только чужие слова? – удивлённо спросил Варн.

Лодочница звонко рассмеялась:

– А я и повторяю. Я столько их слышала, знаешь. Так много, что могу слагать из них стихи. Люди говорят и говорят...

– О, я тоже пишу стихи, – оживился Варн.

– Да? Прочитаешь мне?

Ойкью следила за их общением с некоторым неудовольствием. Наконец она хмуро покосилась на Эх-хо и так же хмуро сообщила:

– Я вытащила этого человека из лодки Деда. Понятно?

Лодочница печально на неё взглянула, сдвинула брови домиком и с грустной улыбкой кивнула:

– Понятно.

Эх-хо задумчиво посмотрела себе под ноги, а потом вдруг сорвалась с места и убежала в лес, так стремительно, что Ойкью не успела даже придумать, что крикнуть ей вслед.

– Ну вот, ты её расстроила, – укоризненно сказал Варн.

– А ты так сильно хотел, чтоб она осталась? – Ойкью покосилась на него подозрительно.

– Но она такая маленькая, печальная и хрупкая, вдруг с ней что-нибудь случится? – мальчик смотрел на Ойкью во все глаза.

Ойкью почувствовала укол совести: ясное дело, с этой девчонкой произошло что-то неприятное, может, и правда стоило быть с ней помягче? Вдобавок Ойкью теперь и самой было жутко интересно: кто эта Эх-хо такая?

– Я думаю, она ещё вернётся, – Ойкью пристально посмотрела в сторону леса. – Не может не вернуться. А мы пока не станем отплывать, идёт?

Через некоторое время зарядил дождь. Варн и Ойкью только и успели, что позавтракать, до того как сумрачное небо обрушилось вниз серым предосенним ливнем. Варну дождь не нравился, и он прятался в лодке под дождевиком Ойкью, недовольный и сонный. Сама Ойкью бегала по берегу, весело кружась: ей было радостно и легко. Ей нравилось, как разлетаются серые брызги, когда она наступает в лужи, как пробегает по воде её отражение, уворачиваясь от её же ног. Ойкью танцевала сама с собой, и не было на свете ничего лучше этого. Иногда она начинала тихо напевать себе под нос, и это была не лунная песня, а самая обыкновенная, лёгкая, весёлая и не связанная ни с каким таинственным волшебством. Постепенно Ойкью вымокла до нитки и, уставшая, стала бродить вдоль берега, выслеживая жуков-плавунцов в подводных лесах прибрежных растений.

Вскоре Ойкью почувствовала, что за ней наблюдают. Она обернулась и увидела жёлтый дождевик, мелькнувший между сосновых стволов.

– Эй! – крикнула она. – Эх-хо! Чего ты там вынюхиваешь? Иди сюда!

Маленький жёлтый призрак остановился и выскользнул на берег, словно солнечный зайчик, выпущенный из зеркала. Эх-хо подошла к Ойкью и села на корточки рядом, обняв руками колени. Ойкью примерилась и схватила толстого блестящего плавунца, зажав его в кулаке вместе с тиной и тонкими нитями ряски.

– Смотри какой! – Ойкью сунула его Эх-хо под нос.

– Осторожней, они кусаются, – обеспокоенно проговорила та. – И я не вынюхиваю. Кстати, ты красиво танцуешь.

Ойкью осторожно выпустила плавунца обратно в воду, и он быстро ушёл на глубину – только мелькнул рыжий вихрь гребущих лапок.

– Зачем ты мне показала эти сны? – спросила она.

– Было правда так страшно? – удивилась лодочница. – Я ведь не добавляла ничего от себя: это всё – эхо твоих мыслей. Второй сон я даже не очень-то поняла.

– Я спрашиваю не о том, как ты их сделала, а о том, зачем, – буркнула Ойкью.

– Чтобы дать вам понять, что я здесь. Да и влезть в твои мысли было интересно, – Эх-хо задумчиво крутила в пальцах прядь своих волос. – А ещё я видела тебя без этой штуки на лице.

– Я сейчас столкну тебя в воду! – Ойкью резко вскочила и уставилась на лодочницу сверху вниз. – Как ты вообще можешь читать мои мысли?

– Не надо, – та осталась сидеть на корточках. – Смотри.

И Эх-хо легко ударила кончиками пальцев по воде.

– Это всё ты, – сказала она. – Ты как эти круги. Они трогают ряску, трогают другие круги, трогают хвощ, который стоит в воде, и даже капли дождя, которые падают сверху... Этого невозможно не видеть и не слышать, надо только научиться слушать и смотреть.

– Говоришь, я как эти круги? – Ойкью склонила голову набок.

Лодочница кивнула.

– Почему ты была невидимой? – с вызовом спросила Ойкью.

Эх-хо поднялась с земли и отряхнула дождевик от песка.

– Ты знаешь почему, – сказала лодочница и выразительно на неё посмотрела. – Дед.

– Дед! Он отобрал у тебя твой облик, как у Ярги – глаза? Значит, та лилия не поможет? – уточнила Ойкью. – Тебя скоро снова не станет видно?

Эх-хо кивнула со вздохом. В тот же миг Ойкью сделалось жаль её, как Варна когда-то.

– Ты любишь водяные орехи? – спросила она.

Эх-хо кивнула с неуверенным удивлением. Ойкью достала из кармана своё многострадальное ожерелье и повесила ей на шею.

– Вообще-то я делала его для Варна, но он почему-то отказывается его носить.

– Подарок. Как мило, – лодочница повертела рогатые плодики водяных орехов. – Мне долго-долго ничего не дарили, а сегодня дали целых две важных вещи. Буду их хранить. А вы зачем здесь? Ты и мальчик-ворон? Куда вы плывёте?

– К Истоку Великой реки, – гордо вздёрнув подбородок, сказала Ойкью.

– К Истоку? О, я слышала про это! – внезапно обрадовалась Эх-хо. – Знаю про это. Слушай!

И она тихонько запела:

– Это оно! – воскликнула Ойкью. – Точно оно! Что ещё ты об этом знаешь?

– Ещё знаю, кто такой Мяндаш, – медленно протянула Эх-хо.

– Кто? Кто он? – Ойкью даже подпрыгнула на месте от нетерпения.

– Скажу завтра, – Эх-хо хитренько улыбнулась. – Не хочу, чтоб вы уплывали отсюда. Пойду поболтаю с мальчиком-вороном!

– Нет, скажи! Скажи! Я не отстану!

Лодочница только покачала головой и, сонно улыбнувшись, уткнулась носом в воротник дождевика. Ойкью пытала её, пока они шли к лодке и пока Эх-хо старательно будила спящего Варна, осторожно тыкая его в бок. В итоге Варн проснулся от криков Ойкью и потом ворчал так долго, что та пожалела о своей нетерпеливости почти мгновенно.

– Любишь спать, а?

Варн смотрел на Эх-хо с сонным раздражением. По его собственному мнению, он ворчал достаточно усердно, чтобы и её, и Ойкью вымело из лодки ветром его негодования.

– Люблю, – Варн постарался прошипеть это слово, при том что ни одного шипящего звука в нём нет. – И ты меня теперь разделяешь с великой любовью.

– Это правда его великая любовь, – подтвердила Ойкью. – Я думаю, он высыпается на будущее. Есть такие старички, которые вечно встают в самую рань и будят всех остальных; так вот, Варн станет среди них самым бодрым.

– Есть такие старушки... – начал было раздражённо Варн, но запнулся: он не придумал продолжения.

– Какие? – Ойкью выразительно изогнула бровь.

– Станешь как Ярга, когда состаришься, вот! – выпалил мальчик наконец, чувствуя предательский жар на щеках.

– Очень на это надеюсь, – гордо заявила Ойкью.

Эх-хо рядом с ними захихикала, закрывая лицо руками, Ойкью засмеялась тоже, и Варн, не выдержав, присоединился к ним. Знакомый ветер – ветер для полёта – подул ему в лицо, принеся с собой немного утихшего дождя.

– Какой чудесный ветер, – проговорила Эх-хо удивлённо. – Будто бы весенний. Он похож на пробуждение.

Варн ничего не ответил, только зажмурился; дождевые капли приятно холодили всё ещё горящее лицо.

– Эй, ты не заболел? – Ойкью вдруг взглянула на него обеспокоенно. – Ты действительно что-то долго лежишь тут, в лодке, и лицо у тебя красное. В смысле, не такое белое, как обычно.

– Я здоров, – убеждённо сказал Варн: он чувствовал лёгкую слабость, но кто обращает на такое внимание?

Вдобавок заболеть было бы до жути стыдно – он считал, Ойкью и так слишком много возится с ним.

– Уверен? Ты немного человек, – Ойкью продолжала смотреть на него с сомнением. – С людьми вечно случается всякое. Чем тебя лечить, если ты заболеешь?

– Не знаю. – Варну хотелось снова свернуться под одеялом и заснуть. – Я всё равно точно здоров.

– Что значит «не знаю»? – никак не отставала Ойкью. – Чем тебя мама лечила? Ты рассказывал, что раньше часто болел.

– Ну, это зависит от болезни. – Мальчик положил голову на руки: он вспоминал.

Вопрос Ойкью неожиданно заставил его ощутить острую смесь грусти, стыда и тоски. К этому болезненному букету эмоций примешивалась радость, маленькая и лёгкая, как солнечный луч в тёмной комнате. Как солнечный луч...

– О дождь! Ваши болезни ещё и разные бывают! – Чёрная ладонь Ойкью легла на его лоб, и эмоции стали острее. – Я в жизни болела только простудой. Ты простудился?

Варн увернулся от её руки и, нахмурившись, твёрдо сказал:

– Я не болен!

– Я раньше общалась с людьми, – подала голос Эх-хо. – Они часто болеют. А у этого есть на то причины. Но я могу с ним поговорить.

– Поговорить? И как это поможет? – Ойкью нахмурилась.

Варну тоже было это интересно, но гораздо больше он сейчас нуждался в том, чтобы его просто оставили в покое, поэтому мальчик только раздражённо вздохнул. Эх-хо не ответила на вопрос Ойкью, вместо этого она сказала:

– Сейчас покажу ему то, чего ты не увидишь.

– А если я не хочу, чтоб мне что-то показывали? – возмутился Варн.

– О, хочешь-хочешь, – Эх-хо мягко улыбнулась.

– А я... – возмущённо начала Ойкью, но Варн так и не узнал, что она хотела сказать.

Потому что Эх-хо сделала что-то.

Туман возник неведомо откуда, и туман раздвинулся, и Варн видел в нём тени, и чёрные перья, и солнечный столб, пробивающийся через бесконечный мрак между двух белых, как холодный мел, ладоней.

Солнечный столб – невесомая тропа между сном и явью, нарушить которую оказалось не так-то легко.

Грусть, стыд, тоска и радость ворвались во мрак и закружили мутным ураганом – так кружат палые осенние листья над засыпающей от холода землёй.

Варн видел тёмную комнату. Был день, через плотно задёрнутые занавески едва пробивался солнечный луч. Пахло барсучьим жиром, деревом и сильнее всего – болезнью. Варн видел комнату со стороны, но в то же время чувствовал себя лежащим на кровати и знал, что ему холодно, что его лбу – горячо и что от кашля невозможно дышать.

Белолицая женщина с волосами чёрными, как оперенье ворона, сидела на кровати рядом с ним, и её руки лежали на его лбу. Варн чувствовал, как между её ладоней незримо возникает солнечный столб, как он поднимает вверх жар, и холод, и муть, и болезнь. И это была только иллюзия, только слепая вера его матери, которая хотела, чтобы он поправился, и не могла заставить его выздороветь даже всем своим колдовством.

Одним дыханием она могла лечить каждого из своих детей, один её поцелуй мог заново вдохнуть жизнь в любого из них – пусть она знала, что нельзя, и никогда так не делала. Но Варн отличался от них, и он не был её частью, и она не могла, не могла, не могла, – всем своим светом она не могла оградить его от всего.

И это была только иллюзия, сказка, которую Мать Птиц рассказывала в тишине сама себе, но Варн, лежащий на кровати, был мал, и он ощущал это так, будто ему становится лучше. Сказка его матери жила и для него.

– Получше стало? – женщина погладила его огненный лоб.

– Посиди здесь ещё, – попросил маленький Варн.

– Я никуда не уйду.

Я всегда буду с тобой.

Варн постарше почувствовал, как щиплет глаза.

– Прости меня, – сказал он.

И женщина обернулась, посмотрела во мрак и не увидела ничего.

– Я должен был остаться? – спросил он Эх-хо, которая – он чувствовал – невидимкой тоже присутствовала здесь.

Не знаю.

– Я должен вернуться?

Не знаю.

– Что тогда станет с Ойкью?

...Ойкью?

Женщина и мальчик на кровати начали отдаляться, Варн увидел, как сквозь дощатый пол прорастают сиреневые гроздья люпиновых соцветий.

– А это что такое?

– Это моё эхо, – вздохнула Эх-хо. – Ты испортил всё моё колдовство. Не знаю я, что с ней станет. Может, она сделается лодочницей, как я...

Люпиновое поле вокруг казалось всё более настоящим и зримым; теперь здесь был вечер, и на этот холодный, укутанный туманом мир наползал синий сумрак, стирающий пространство.

– Кто такие лодочники? – Варн нахмурился. – Ойкью всегда отвечает путано, когда я спрашиваю её об этом, и я так ничего и не понял.

– Мы те, кто вернулся с Другого берега, – Эх-хо внимательно посмотрела на Варна. – Счастливчики, что смогли договориться с Дедом. Вообще-то он не имеет на это права, но иногда мир позволяет ошибки. Мы возвращаемся оттуда, зная многое, но Дед всегда отнимает у нас что-то взамен на обратный путь. Я знаю лодочника, у которого Дед отнял свободу, и тот следует за ним по пятам; я знаю лодочницу, у которой он отнял голос, и она говорит только с помощью волшебной дудочки; у меня он отнял мой облик... Твой цветок помог, но это не навсегда: сила живой воды скоро угаснет в нём, и меня снова не станет видно. Сначала такие, как я, всегда радуются: как же, избежали неизбежного! А потом оказывается, что жизнь уже не хочет нас назад.

– А Ойкью? – Варн почувствовал, как его сердце колотится часто-часто. – Она не похожа на вас...

– Боишься, что он и у неё что-то отнял? – Эх-хо внимательно наблюдала за мальчиком, утратив былую рассеянность.

Её глаза превратились в маленькие зелёные туннели; Варну казалось, они втягивают его в себя, словно два болотца.

– Ты не видел её лицо без повязки, да? – спросила она. – Что ты боишься увидеть? Или не увидеть?

– Хватит меня пугать! – Варн нервно обхватил себя руками. – Ты сама ведь видела её лицо? Скажи мне правду!

Эх-хо перестала быть сосредоточенной – она сонно и насмешливо улыбнулась.

– Не скажу. Хочешь – сам посмотри. Ты можешь это сделать, пока она спит; она и не узнает ничего.

– Не буду я смотреть! – рявкнул Варн, сжимая кулаки. – Я обещал! Обещал, обещал, обещал!

Его слова разнеслись над миром гулким эхом.

– Как хочешь, – Эх-хо улыбнулась шире. – Я же не буду тебя заставлять.

Варн моргнул, и мир помутился. Варн моргнул ещё раз, и мир пропал. Через несколько секунд он обнаружил себя сидящим в лодке и потерянно глядящим в пустоту. Ойкью удивлённо смотрела попеременно то на него, то на Эх-хо.

– Ну так? – спросила она нетерпеливо. – О чём ты собираешься с ним говорить?

– А я уже поговорила, – лодочница безмятежно пожала плечами. – Как по мне, отлично поболтали!

* * *

Вечером они втроём сидели у костра, и Эх-хо вдохновенно рассказывала о севере, о том месте, куда они плыли. Огонь отбрасывал тени на её лицо, превращая его в жутковатую затенённую маску. Иногда она что-то делала с миром, и Ойкью чувствовала каждое слово её рассказа так, словно была кем-то другим, тем, кто ступал на эту холодную землю, и видел этот бесприютный далёкий мир, и потом рассказал свою историю лесу. И лес слушал ушами Эх-хо, и видел глазами Эх-хо, и теперь повторял эту историю слово в слово её голосом.

– ...Деревья там маленькие и скрюченные, а земля мягкая от мха и трав летом, а в глубине она вся промёрзшая, и это называется «Вечная Мерзлота». Зимы там чёрные, но в небе иногда можно увидеть пляшущие огни: их зелёные, синие и алые ленты – место, где живут зимой северные духи. А хозяин той земли – Мяндаш. Мяндаш родился очень давно, когда ещё старый Хозяин был жив, и он следит за людьми, и оленями, и маленькими духами тех земель. Мяндаш живёт в огромном доме, сделанном из шестов и оленьих шкур, – это называется «вежа», – и зимой в его доме спит солнце. Потому его дом – приют для всех, кто заплутал в этом мире зимой; для всех душ, что заблудились и не смогли найти путь среди мрака и снега. Тем, кто жив, Мяндаш помогает добраться до дома, души мёртвых гостят у него до весны, а потом он отпускает домой и их. Узнать Мяндаша легко: он всегда похож на оленя с красными рогами, а в своей веже превращается в человека с красным лицом.

И Ойкью чувствовала, как Эх-хо, словно музыкант, трогает невидимые струны, заставляя сам мир вспоминать, как он слышал слова этих рассказов, вынуждая вновь рождаться то, что знали и чувствовали незнакомые духи и люди, когда говорили о маленьких деревьях, о сине-зелёных лентах в небе и о духе-олене по имени Мяндаш. Пространство вокруг колебалось, и Ойкью видела, что такое вежа Мяндаша, и знала, какая она огромная – куда больше, чем они бывают обычно, – и видела, как олень с красными рогами входит внутрь и становится мужчиной с мудрым красным лицом. Она чувствовала запах незнакомого костра и незнакомых земель: это был запах снега, копоти и талой воды. Запах тьмы, солнца и тёплого меха.

Ойкью восторженно посмотрела на Варна, но тот сосредоточенно глядел прямо перед собой и как будто совсем не слушал. Может, он опять думает про свою маму и про то, не вернуться ли ему назад? Ойкью ободряюще пихнула его в бок и улыбнулась глазами. Варн выдавил слабую улыбку в ответ.

– Ты сам не свой, – сказала она, перебивая вещающую Эх-хо. – Эй, что ты с ним сделала?

Эх-хо выжидающе смотрела на Варна, тот молчал.

– Просто дала ему пищу для размышлений, – она привычно расслабленно улыбнулась.

Ойкью нахмурилась. Лицо Эх-хо казалось безмятежным, но её пальцы беспокойно теребили ожерелье из водяных орехов. От Эх-хо, как бы она ни подделывала свои чувства, пахло страхом; этот запах Ойкью знала очень хорошо. Одна-единственная мысль заставила Ойкью онеметь от дикого, всепоглощающего ужаса: она видела.

Эх-хо наверняка рассказала всё Варну! Она всё испортила!

Ойкью повернулась к мальчику, с содроганием ожидая грядущего. Тот моргнул и наконец встревоженно спросил:

– Ойкью, скажи... ты живая? Ты видела Другой берег?

Она облегчённо вздохнула, хотя сердце ещё продолжало бешено колотиться.

– Ты рассказала ему про лодочников, – догадалась Ойкью.

Эх-хо кивнула. Улыбка исчезла с лица девчонки, она выглядела теперь печальной и беззащитной.

– Я сделала нечестную вещь... – тихо проговорила она.

– Да ладно, он бы всё равно когда-нибудь узнал, – пожала плечами Ойкью, но Эх-хо в ответ только странно замотала головой. – Я не видела Другого берега. Смотри, – Ойкью взяла обеспокоенного Варна за руку. – Мои руки тёплые.

– Живая, – сказал мальчик и рассмеялся от облегчения.

И Ойкью ощутила, как с его смехом на весь лес опустился невероятный покой, и ей самой тоже стало легко и свободно.

Точнее, стало бы, если б... Ойкью вдруг впервые по-настоящему почувствовала, как много весит её секрет. Она ощутила тяжесть, с которой он лёг на плечи и душу, ей стало почти невыносимо хранить его, ей так захотелось всё рассказать!

Эх-хо по другую сторону костра сидела молчаливо и смотрела внимательно: конечно, она всё понимала. Она видела круги. Она могла смотреть сквозь травы и деревья, могла смотреть глазами маленьких и больших животных, она могла смотреть глазами Ойкью.

– Живая, – кивнула Ойкью и послала Варну мысленную улыбку.

Эх-хо по ту сторону костра перехватила её, как и другие мысли.

Туман

– Как ты думаешь, что самое тихое?

– Кошачьи шаги?

– Нет.

– Одуванчиковый пух?

– Нет.

– Мысли?

– Не-а. Они вообще-то очень громкие, особенно когда свои... Самое тихое – земля перед грозой.

– Ничего себе!

– Да!

Нет ничего тише земли, готовой принять грозу.

Нет ничего ярче глаз, сверкающих в темноте.

Нет ничего громче голоса, что зовёт по имени.

Нет ничего острее того, что узнал ты сам,

Почувствовав, попробовав, не успев убежать

И сунуть голову в горшок с песком, как страус.

– Звучит великолепно! А что такое страус?

– Не знаю... Я слышала это слово один только раз. Но думаю, это зверь с очень твёрдой головой.

* * *

Ойкью проснулась оттого, что кто-то поблизости монотонно зачитывал сумбурные, непонятные строчки, отдалённо напоминающие стихи. Что-то в её душе шевельнулось в ответ на смысл, который она не была вполне готова осознать со сна, а потом ей снова захотелось, чтоб говорящие замолчали.

– Да что же вам не спится-то, а? – она недовольно уставилась на Варна и Эх-хо, сидящих на носу лодки.

Над их головами возвышалось бесконечное чёрное небо, до краёв наполненное звёздами, похожее на раскинутые крылья Матери Птиц. Ойкью так взволновало это зрелище, что она забыла про свой глупый вопрос: как вообще можно спать в такую ночь?

– Я разбираю свои звуки, – тем не менее ответила Эх-хо. – А Варн мне помогает.

– Я смотрю, вы спелись, – Ойкью вдруг почувствовала неясное раздражение: рядом с Эх-хо этот мальчишка, кажется, чувствовал себя вполне свободно.

Во всяком случае, вид у него был очень одухотворённый.

– Я тоже способна на всякие поэтические штуки, между прочим, – сказала она решительно. – Я недавно придумала новое слово!

– Да? – Эх-хо с интересом подалась вперёд. – А какое?

– «Прохолодаться», – гордо изрекла Ойкью. – Это когда ты замёрз и голоден одновременно. Правда, очень удобно?

Всё это время она наблюдала за лицом Варна: вот он смотрит заинтересованно, вот его лицо меняется, и он начинает негромко смеяться, поднимая тёплый ветер, скользящий над самой водой. Эх-хо вообще-то тоже смеялась, но это волновало Ойкью меньше. Она довольно зажмурилась: эта лодочница может сколько угодно рассказывать всякие умные таинственные истории – так она никогда не сумеет.

– Да, Ойкью, – с сарказмом сказал отсмеявшийся Варн. – Такой высоты мысли непросто достигнуть.

– А я что говорю! – она гордо распрямила плечи.

В этот миг она увидела, как мерцающее серебристой пылью небо рассекла широкая чёрная тень. Ей хватило несколько секунд, чтобы сообразить, кто это; она тотчас упала в лодку, прижимаясь к доскам. Варн упал в лодку следом, ухватив за шиворот замешкавшуюся Эх-хо. Лодочница проводила взглядом крылатую чёрную тень и насмешливо взглянула на Варна:

– А, твоя мама?

Варн прижал палец к губам и зашикал на неё. Тень описала в небесах два широких круга, а затем развернулась и скрылась за лесом: Мать Птиц не заметила их.

– Ты вроде бы хотел возвращаться домой? – сощурилась Ойкью.

– Уже не хочу, – Варн пожал плечами. – То есть хочу, но не буду... Мы уже решили плыть к Истоку, вот.

– Не хочешь? – удивлённо проговорила Эх-хо, склоняя голову к плечу. – Даже после того, что ты вспомнил?

– Я никогда этого не забывал! – вскинулся Варн.

– Что это ты вспомнил? – нахмурилась Ойкью.

В обычное время она ценила право других на секреты, но сейчас считала, что на секреты Варна у неё больше прав, чем у Эх-хо. Варн молчал, насупившись.

– Конечно, он не скажет, – ехидно пропела Эх-хо. – Он тебе не доверяет.

– Это неправда! – мгновенно отреагировал Варн, возмущённо глядя на лодочницу. – Я очень тебе доверяю!

– Ага, так сильно, что не хочешь рассказывать то, что знает она, хотя вы едва познакомились, – раздражённо выговорила Ойкью.

Эмоциональный порыв Варна её впечатлил, но она решила, что всё равно побудет пока обиженной.

– Но я и о тебе знаю то, чего не знает Варн, – насмешливо заметила Эх-хо. – Я видела твоё лицо, а он нет.

– Это правда. – Мальчик кивнул, немного подумав. – Я тебе доверяю, но у меня тогда тоже есть право на секрет.

– Но это слишком серьёзно! – Ойкью на мгновение почувствовала себя загнанной в угол.

Всего на мгновение, потому что потом её взгляд упёрся в сонно-спокойную Эх-хо.

– Кто-то всё-таки получит, – угрожающе прошипела она, оборачиваясь к лодочнице.

– Чего? – Эх-хо похлопала ресницами с самым невинным видом, разозлив Ойкью ещё сильнее.

– Варн, ты же видишь, что она пытается нас поссорить? – продолжила та, бросив быстрый взгляд в сторону мальчика.

Варн немного подумал, потом нахмурился.

– Да, теперь вижу! – произнёс он наконец.

Эх-хо заметно занервничала: приподнялась, опираясь о борт, и замерла, взволнованно перебирая в пальцах лёгкие коробочки водяных орехов.

– Ты и сны показала такие, чтоб мы сомневались, – продолжил Варн, угрюмо глядя на лодочницу.

– Но это ведь были ваши сомнения, – она нервно переступила с ноги на ногу. – Я просто усилила их...

– Брысь из нашей лодки! – грозно сказала Ойкью.

Эх-хо вздрогнула, теперь она выглядела расстроенной и задетой.

– Послушай, я не подумала... – выговорила лодочница очень тихо.

– Ещё бы! – фыркнула Ойкью, всё больше распаляясь. – Если б ты подумала, ты бы точно не стала со мной ссориться! И если на счёт «три» ты отсюда не исчезнешь, я начну петь – и кто знает, что тогда произойдёт?..

– Подожди, – Эх-хо вновь раздражающе захлопала ресницами – только теперь это был не притворный жест, девчонка выглядела так, словно вот-вот расплачется. – Пожалуйста, не выгоняй меня!

Ойкью на миг дрогнула.

– Я правда хотела, чтобы вы поссорились, я правда хочу, чтоб кто-то из вас остался тут! Вот только...

– Раз! – Ойкью сложила руки на груди.

– Подожди, – Варн предостерегающе схватил её за плечо. – Эх-хо, что ты хотела сказать?

Ойкью и сама подумала, что, возможно, слишком уж разошлась. Девчонка выскользнула из лодки и замерла на месте, нервно кусая губы.

– Ничего, ничего... – прошептала она.

– Эх-хо?

– Уходите отсюда, ладно? – тихо проговорила лодочница. – Лучше поскорее. Наверное, мне пока хватит сил вас отпустить.

И она исчезла в лесу, невесомо пробежав по берегу и скрывшись в зарослях прибрежных растений. Ойкью рассеянно проводила Эх-хо взглядом.

– Вела себя по-свински она, а чувствую себя виноватой почему-то я, – пробурчала она недовольно.

– Ты защищалась, – Варн пожал плечами; по нему не было понятно, осуждает он её или нет. – Что она имела в виду, когда говорила, что ей хватит сил нас отпустить?

– Что если мы отсюда не уберёмся, то у нас будут проблемы, – Ойкью хмыкнула. – И какой бы она ни казалась несчастной и милой, теперь мы должны спасаться, Варн.

– Разве мы не станем ей помогать? – Мальчик помрачнел.

Ойкью тяжело вздохнула: кажется, он наконец определился и решил начать осуждать.

– Слушай, голос совести... – проворчала она рассеянно и посмотрела в сторону леса. – Ей одиноко здесь, это ясное дело. Но что мы-то можем ей предложить? Останемся здесь? Она лодочница, Варн, она просуществует тысячу лет. Не знаю, как у тебя, сын Матери Птиц, но у меня нет столько времени, чтобы её развлекать. Невозможно спасти каждого! Мы должны бежать, пока девчонка не передумала! Мы должны...

– Мне жаль её, – сказал Варн, и это было то, что говорило её собственное сердце, ссорясь с разумом.

– Мы, возможно, могли бы взять её с собой, – протянула Ойкью задумчиво.

Мальчик снова нахмурился.

– Нет, я не уверен, что это хорошая идея, – сказал он с сомнением.

– Ты прав. Наша лодка слишком маленькая и узкая. – Ойкью тяжело вздохнула. – Её едва хватает для нас с тобой и для припасов. Если мы возьмём Эх-хо, пойдём ко дну, как пить дать.

Ойкью вспомнилось, как неосторожно она пригласила в своё время Хозяина Клёна: было бы неловко, если б он согласился.

Варн тоскливо посмотрел в сторону леса и пожал плечами, думая о чём-то своём.

Они поспешно собрали остатки пожитков и вытолкнули лодку в воду. К этому времени уже почти рассвело, и опасность встретить Деда миновала. Ойкью привычно заработала веслом, усиленно стараясь отвлечься, Варн же сидел на носу, у неё за спиной, провожая взглядом удаляющийся берег.

Пасмурное утро разгоралось медленно, как уголёк, на который подули тихонько; над водой ещё висел зыбкой полоской туман, похожий на границу между миром реальности и миром снов. Ойкью, оглядываясь назад, видела, как туман окутывает Варна по мере того, как они отдаляются от берега. Она ждала, что с рассветом дымка рассеется – и рассеется её собственная печаль о той, которую не удалось спасти, но туман, казалось, только прибывал.

* * *

– ...И всё-таки не смогу, – сказала Эх-хо в глубине леса.

Она сидела на склоне, около лесного глаза, который когда-то, очень давно, был большим озером с чистой водой. Эх-хо стало стыдно и горестно, но она не смогла себя пересилить. Она мысленно потянулась и дёрнула невесомые нити-невидимки, пронизывающие весь мир, и ветер всколыхнулся, и воздух задрожал, и весь лес затрепетал, уносясь в прошлое, стремительно сбрасывая старую хвою и кору, возвращаясь, возвращаясь, вспоминая, каким он был много, много лет тому назад. По небу понеслись невидимые луны и солнца, закружили созвездия, над землёй задули давно умершие ветра, пролились давно вернувшиеся к земле дожди. Эх-хо дождалась нужного момента и отпустила нити.

И раздался звук.

И раздался гул.

Над рекой, в тумане, разнёсся протяжный колокольный звон. Варн встрепенулся на носу лодки:

– Это ещё что?

– Я не знаю, – Ойкью поёжилась и заработала веслом быстрее.

Она увидела, как по воде без ветра пробежала рябь, рассыпавшись по глади реки, и Ойкью подумала: так выглядит холодок, от страха бегущий по спине. Она вела лодку в тумане наугад, на ощупь, только предполагая, в какой стороне находится берег, и надеясь на Варна, которому, верно, чуть лучше видно, что впереди. Ветер, перевернув привычный ход вещей, пришёл следом за рябью, он всколыхнул волосы Ойкью и умчался прочь, стремительный и встревоженный. Ветер, однако, почти не тронул нависшего над водой густого тумана. Эхо колокольного звона продолжало стоять над рекой, гулкое и тяжёлое, словно грозовая туча.

В этот миг дно прыгнуло вверх, и Ойкью ощутила, как лодка ткнулась во что-то носом.

– Варн! – возмущённо воскликнула она.

– Извини! Не видно ничего, – виновато отозвался тот. – Я даже сейчас не знаю, во что мы врезались.

– Варн, – Ойкью обеспокоенно огляделась. – Послушай, я уже видела такой туман.

Собственная догадка заставила её похолодеть.

– Да? – мальчик удивлённо оглянулся. – А я – впервые. Даже не думал, что такое бывает...

– Если плыть к Другому берегу, там, вблизи, туман именно такой, – понизив голос, проговорила Ойкью. – Но мы ведь не могли...

– Это невозможно! – перебил её Варн. – Мы не могли к нему приблизиться!

– Ну, река здесь узкая, – Ойкью пожала плечами. – Всё равно это странно... Это не может быть Другой берег.

– Поплыли отсюда, – Варн нахмурился, скрывая проступивший на лице испуг.

Ойкью попыталась развернуть лодку, но ничего не выходило, её только снова начало сильно качать.

– Тогда хватайся за то, во что мы врезались, и толкай, – сказала она Варну.

Мальчик опасливо протянул руку в туман и вдруг отдёрнул с выражением ужаса на лице.

– Ойкью! – воскликнул он испуганно. – А вдруг это утопленник?

Ойкью кинуло в дрожь от одного такого предположения.

– Прекрати нас обоих пугать! – закричала она возмущённо. – Нет там никакого утопленника, это обычная коряга! Бери и толкай!

– Ты первая начала пугать Другим берегом! – закричал в ответ Варн – не потому, что хотел возразить, но потому, что уже успел как следует занервничать.

– И что теперь, посоревнуемся? – хмыкнула Ойкью. – У кого лучше выйдет? Толкай, тебе говорят!

– Давай ты сама толкнёшь? – буркнул мальчик. – Раз не боишься?

– Ага! – она захлебнулась волной поднявшегося возмущения. – И греби сама, и толкай сама! А ты мне тогда зачем?

– Я вот тоже не знаю! – огрызнулся Варн. – По-моему, ты бы и одна прекрасно справилась! Я же ничего не умею!

К этому моменту Ойкью уже успела одуматься и страстно желала вернуть свои слова назад и проглотить, чтобы ни одно из них никогда не увидело свет.

– Извини, – сказала она пристыженно. – Я совсем так не думаю, я сказала неправду. Давай не будем ссориться?

Варн ещё несколько долгих секунд смотрел на неё со злостью и обидой, но потом его лицо разгладилось, и он согласно кивнул:

– И ты извини. Я зря так струсил.

Он развернулся на носу, схватился за предполагаемую корягу и, чуть качнув лодку, оттолкнул. Ойкью, почувствовав свободу, погребла вперёд, но совсем скоро они вновь на что-то наткнулись, а потом и вовсе застряли в густых зарослях водных растений.

– Так плыть невозможно! – воскликнула Ойкью, чуть не плача. – Река ведь казалась чистой!

– Мы можем поменяться, – осторожно предложил Варн. – Или можем вернуться назад и подождать хорошей погоды.

– Так мы правда далеко не уплывём! Сбылось желание Эх-хо! – фыркнула Ойкью себе под нос. – Погоди-ка... Эх-хо.

Они с Варном переглянулись.

– Это точно она, – сказал мальчик. – И туман, и, может быть, всё остальное...

– Как пить дать, – кивнула Ойкью. – Значит, нам ни за что нельзя возвращаться, иначе никогда уже отсюда не уплывём.

– Тогда давай весло, – отозвался Варн. – Ты устала.

Они встали со своих мест и попытались поменяться – это надо было делать осторожно, чтобы не перевернуть лодку и не полететь в воду, – когда очередной удар колокола обрушился на мир. Всё вокруг наполнилось невыносимым, тяжёлым от печали и гнева гулом, по воде в разные стороны побежала рябь. Ойкью от неожиданности опустилась обратно на своё место, лодка сильно накренилась, и Варн был вынужден сесть тоже.

Потом совсем рядом послышался звонкий детский голос; голос говорил спокойно и напевно, и его тягучие интонации походили на те, с которыми бабушка Ойкью рассказывала на ночь сказки. Сперва Ойкью не смогла разобрать слов – в её ушах ещё висело эхо колокольного звона, – но потом голос зазвучал громче и чётче, и разрозненные, ускользающие слова сложились в историю об Озёрном городе.

– Когда-то здесь был город, который однажды ушёл под землю. Теперь на этом месте глубокое озеро, и только иногда, в сумрачные ветреные дни, можно услышать далёкие голоса колоколов и людей, которые заперты под водой. Год за годом скользит над их головами мутная вода, рассеивающая тусклый свет, год за годом они видят холодное размытое солнце, похожее на речную жемчужину...

В этот миг Варн вдруг вздрогнул всем телом, и подскочил, и закричал, указывая в туманную даль:

– Ойкью, смотри!

Она обернулась и похолодела, увидев длинный чёрный силуэт, едва различимый в клочьях тумана. Страхи ворвались в её душу оглушающим жалящим роем диких пчёл. Как это могло произойти? Они ведь отплывали утром! Ойкью схватилась за весло, и оно задрожало в её ослабевших, как назло, руках.

В этот миг туман немного рассеялся, открывая часть лодки Деда, и Ойкью увидела, что в ней кто-то сидит – маленький тёмный силуэт. Эта картинка показалась ей настолько знакомой, что она подумала, будто смотрит в собственное прошлое, но потом некто в лодке шевельнулся, на миг выскользнув из тени Деда, и Ойкью увидела волосы – растрёпанные, цвета мокрого песка.

– Ладно. Я отвезу тебя назад, – сказал тихий голос Лодочника. – Но ты должна мне кое-что за это дать. То, что тебе не так уж важно.

– Не важно? Что? – Эх-хо пошевелилась в лодке, уставившись на Деда.

Ойкью понимала, что это глупо, но схватилась за бортик и, высунувшись из лодки, крикнула:

– Нет!

Лодочник говорил что-то ещё, и Эх-хо ему ответила, но их голоса стали глухими и тихими, и Ойкью не смогла различить слов. Потом туманные облака пришли в движение, заскользили и спрятали лодку, и Деда, и Эх-хо; и в тот миг, когда их совсем не стало видно, грянул последний удар колокола.

После этого воцарилась тревожная тишина.

Ещё несколько секунд Ойкью сидела как оглушённая. Туман вокруг превратился в густую стену, совсем не пропускавшую живое сияние дня.

– Нам придётся вернуться, – сказала Ойкью.

Её слова увязли в захватившей мир бесконечной тишине, густой, как патока.

– Так звучит земля перед грозой... – задумчиво произнёс Варн, затем тряхнул головой, избавляясь от ненужных мыслей, и спросил: – И что будем делать, когда вернёмся?

– Посмотрим по ситуации. – Ойкью понятия не имела, как ответить на этот вопрос. – Но я не могу этого так оставить! Лови! – И она кинула Варну весло.

Мальчик неловко поймал его и поменялся наконец с Ойкью местами.

Варн развернул лодку и повёл её к берегу, и Ойкью с удивлением наблюдала за стволами призрачных деревьев, то и дело возникающими в тумане, словно они плыли теперь по затопленному лесу. Один раз мальчик не успел вовремя развернуться, и их лодка легко прошла сквозь дерево, как сквозь плотное холодное облако.

– Я не понимаю, что она делает, – проговорил Варн. – Сначала Эх-хо показывала свои воспоминания, теперь у неё лес в воде... А до этого были колокола.

– Я думаю, она и сама не понимает, что делает, – пожала плечами Ойкью. – Меня волнует другой вопрос: почему это место так слушается её? У леса должен быть свой хозяин, здесь должны жить духи... Почему никто не против её выкрутасов?

Варн обернулся и посмотрел на неё долгим взглядом.

– Лично меня волнует то, что она подговаривала меня посмотреть на твоё лицо, вот, – сказал он.

Ойкью вновь внутренне похолодела.

– Смешно, – хмыкнула она с напускным ехидством, хотя внутри неё всё сотрясалось от страха. – Как бы ты это сделал?

– Во сне, например, – рассеянно проговорил Варн и тут же спохватился: – Это Эх-хо предлагала.

– Я бы проснулась и сразу дала тебе подзатыльник. – Ойкью усилием воли заставила себя не дрожать. – И ничего бы ты не увидел.

– Хм, – сказал мальчик, окинув Ойкью очень внимательным взглядом.

В этот миг ей показалось, что Варн знает про неё вообще всё, что только можно знать, и что видеть её лицо ему для этого даже не обязательно.

– Ну так мы всё ещё плывём спасать Эх-хо? – спросил мальчик.

Ойкью немного помолчала, колеблясь, но в итоге упрямо тряхнула головой:

– Да. Сначала я её спасу, а потом надаю подзатыльников. Ну, или наоборот, это уж как пойдёт.

Варн покачал головой и устало улыбнулся ей.

– Ты самое безрассудное существо в мире, Ойкью, – сказал он, но прозвучало это с таким искренним восхищением, что Ойкью мысленно пообещала себе оставаться безрассудной до конца своих дней.

«Я тебя никогда не разочарую».

Они пристали к берегу не в том месте, где останавливались прежде, быстро вытащили лодку на сушу и не глядя побежали вперёд, то и дело врезаясь в призрачные деревья.

– Эх-хо! – крикнул Варн. – Эх-хо!

Ойкью знала: это совершенно не обязательно. Если эта девчонка захочет, чтоб они её нашли, она сама приведёт их к себе; если она пожелает остаться одна, они будут плутать по лесу тысячу лет и никогда её не отыщут. И всё же... почему это место так слушается её?

Туман с реки перебрался в лес и залёг в оврагах, он стелился по земле белым холодком, точно широкие одежды призрака. Варн схватил Ойкью за руку, немного дёрнув назад, а потом она споткнулась и покатилась по мху куда-то вниз, по невидимому в дымке склону, и утянула за собой. Вцепившись в скользкие от росы тра́вы, Ойкью прекратила собственное падение и села, потирая оцарапанную руку. Вокруг не было видно ничего, кроме белого марева, тогда Ойкью прислушалась и уловила совсем близко тихие перекаты воды в холодных ладонях ветра. Откуда-то сверху, сквозь плотную стену тумана, с трудом прокладывая себе дорогу, струился упрямый солнечный свет. Ойкью схватила Варна за рукав, и они осторожно двинулись вперёд и совсем скоро увидели Эх-хо, сидящую под старой засохшей сосной. От неяркого света сосна казалась странно-голубоватой. У ног Эх-хо колыхалась зелёная, пронизанная нитями ряски вода маленького лесного озера. Девчонка вскинула голову, посмотрела на них и тотчас спрятала лицо в руках, занавесившись растрёпанными волосами.

– Зачем вы пришли? – тихо спросила она.

– Действительно, и зачем это? – хмыкнула Ойкью.

– Ты же сама нас сюда притащила! – согласно воскликнул Варн, и Ойкью спиной чувствовала, как мрачно он хмурится.

– Вы могли хотя бы сделать вид, что не поняли. – Эх-хо посмотрела на них печальными круглыми глазами – так смотрят котята, когда что-нибудь просят. – Вы очень злитесь?

– А ты как думаешь? – воскликнула Ойкью, гневно топнув. – И уж лучше бы ты прямо сейчас разобралась, чего от нас хочешь.

Эх-хо тихо вздохнула – точно трава прошелестела на ветру – и тихо забормотала:

– Кто-то скажет: можно идти одному, сквозь мир, в нём, внутри него, быть вечным странником среди ветров, бурь и снегопадов. Кто-то скажет...

– Стоп! – прервала её Ойкью. – Если хочешь что-то объяснить, давай без предисловий. Ты уже достаточно путала нас сегодня!

Эх-хо упрямо покачала головой и начала заново:

– Кто-то скажет: можно идти одному, сквозь мир, в нём, внутри него, быть вечным странником среди ветров, бурь и снегопадов. Кто-то скажет: можно принимать в себя солнечный свет и радоваться ему, потому что он есть, не потому, что можешь рассказать о нём. Кто-то скажет: можно стать завершённым, заключить в себе лес, и реку, и всё вокруг, быть себе ветром, и солнцем, и обоими берегами, Тем и Другим.

И кто-то сможет. Кто-то сможет воплотить в себе красоту, силу и свободу, кто-то полетит высоко, не опираясь и не цепляясь, и прекрасное вечное небо скользнёт над крыльями дыханием зари. Кто-то сможет тихо, с достоинством идти сквозь мироздание, впитывать запахи, звуки; не искать, не разделять, быть довольным. Сделаться зрением без глаз, голосом безо рта, слухом без ушей, чистой мыслью, отречённой от чужих прикосновений. Кто-то сможет...

Ойкью и Варн переглянулись.

– Я поняла, – сказала Ойкью. – Кто-то. Но я вижу, что ты не можешь.

Эх-хо смотрела на неё.

Эх-хо видела, что Ойкью стоит, упёршись в неё взглядом, исполненным сочувствия и сожаления, и сквозь туман солнце бьёт ей в спину, отчего её волосы сияют, как наэлектризованные.

Ойкью протянула ей руку:

– Подъём!

Эх-хо вцепилась в неё и поднялась с земли.

– А теперь, – Ойкью чуть наклонилась вперёд, – расскажи уже, наконец, что не так с этим лесом.

И Эх-хо осторожно двинула пальцами, задевая туго натянутые нити-невидимки, и из самой глубины озера поднялся гул, тяжёлой волной обрушиваясь на лес.

Голоса и звуки

Было много того, что любила Эх-хо. Она любила своего отца, землянику и незнакомые дороги, по которым можно бродить долго-долго, думая обо всём на свете. Она любила лежать в тёплых травах, принюхиваясь к их жаркому дыханию, и лиловые люпиновые поля, простирающиеся за горизонт.

Но больше всего Эх-хо любила слушать. Она слушала деревья и тра́вы, ветра и дожди, и землю, и голоса реки, такие разные в разную погоду и время года. Она слушала осень с её шорохами и глухой печалью и зиму с её обманчивой тишиной и яростным воем метели. Иногда – когда очень везло – Эх-хо слушала души, и, пусть такое случалось редко, она всегда хранила память об этих моментах, и радость от прикосновения к незримому вечно жила в ней, излучая надежду и свет. Эта радость спасала её в тишине – в те мгновения, когда звуки исчезали и в мире не оставалось ничего, кроме холода и безмолвия.

Тогда Эх-хо ложилась, закрывала глаза и вспоминала ощущение чужого присутствия и её собственной причастности, и мир вновь начинал звучать, пускай эта музыка и рождалась из прошлого.

Иногда в такие моменты она приходила к отцу, и он что-то говорил, что-то простое, подходящее текущему времени, и внутренняя музыка становилась полнее.

В другие моменты, когда настоящее звучало слишком сильно и тревожно, а прошлого и свершённого, наоборот, не хватало, Эх-хо приходила к душе Старой Сосны, что росла у края глубокого лесного оврага с огромным светлым озером на дне. Душа была высокой седой старухой с мудрыми зелёными глазами, её звали Кам, и она знала тысячи историй обо всём на свете.

Кам расчёсывала недлинные растрёпанные волосы Эх-хо, вытаскивала из них травинки и рассказывала ей о Лодочнике, о Другом береге, о Духе Подземных вод и о Матери Птиц. Но больше других Эх-хо любила историю о городе в озере. Город тот когда-то затонул и теперь спит на дне, и только иногда можно услышать звон колоколов, доносящийся из глубины, и – гораздо реже – можно увидеть, как призрак того города невесомо скользит над водой.

Эх-хо часами могла лежать около озера и слушать, и всматриваться в зыбкий, пронизанный слабым светом воздух над самой водой. И, пусть она ни разу ничего такого не увидела и не услышала, голос прошлого, с которым она соприкасалась в такие моменты, ещё долго звучал в ней, когда она убегала домой, где её ждал отец.

Но как бы ни была спокойна и прекрасна музыка, которую Эх-хо хранила внутри, ей не хватало ещё одной составляющей: будущего. Эх-хо знала это, и знала, что торопиться нельзя, но ждала с нетерпением.

И дождалась.

Они пришли к озеру ближе к вечеру вдвоём – брат и сестра, похожие друг на друга, как лепестки одного цветка. Сестра казалась чуть младше и тоньше, брат – старше, сильнее и спокойнее. Светлоглазые, светловолосые, радостные и смелые, они походили на души деревьев, живущие в берёзовых рощах. Но Эх-хо поняла сразу: они не лесные души. Эти двое, светлоглазые, светловолосые, радостные и смелые, в то же время казались слишком тяжёлыми и земными – они были людьми, они пришли из деревни. Эх-хо слушала их, лёжа во мху у озера, и – о! – какими громкими они ей казались! Никогда, никогда ей не удавалось найти никого подобного!

Эх-хо смотрела на них во все глаза, и они ослепляли её своей яркостью. Они были такими настоящими, что касались будущего, и Эх-хо поняла: она подружится с ними во что бы то ни стало.

Она продолжала лежать во мху, пока двое спускались к озеру, весело болтая.

Вот они остановились у противоположного края, и до Эх-хо теперь долетала щебечущая музыка их разговора.

– Это твоё озеро?

– Да, да! Помнишь, дедушка рассказывал? Я чувствую: оно насквозь колдовское. С нами случится здесь что-то необычное!

– Необычное, говоришь... Смотри, вот вылезет болотница!

Эх-хо, которая начала уже подниматься со мха, вновь прижалась к земле: вылезти на словах про болотницу было бы очень неудачно.

– Ох, Нарт, это же озеро, а не болото! И вообще, я была бы не прочь повстречать тут духа.

Спокойного высокого брата зовут Нарт, поняла Эх-хо. И ещё она поняла, что подружиться с его сестрой не составит труда. Эта мечтательная девочка казалась похожей на саму Эх-хо, только от неё вдобавок исходили свет и уверенность.

– Лично я был бы не прочь повстречать чернику. А тут совсем ничего...

Черничник находился поблизости, и Эх-хо поняла, что это её шанс. Она медленно поднялась со мха и крикнула им «Эй!», хотя они были недалеко.

И помахала рукой. Болотницы так себя не ведут, Эх-хо точно это знала.

Брат и сестра обернулись в её сторону.

– Ты кто? – крикнул Нарт, и Эх-хо увидела, как он хмурится.

Но его сестра смотрела с бесстрашным любопытством, и Эх-хо посмела подойти ближе, чтобы не пришлось кричать. Теперь их разделяло расстояние в пару-тройку шагов, и Эх-хо видела незнакомцев вблизи, и они казались ей ещё более громкими и яркими. Они были красиво одеты: сестра – в расшитое маками синее платье, а брат – в широкие штаны и белоснежную узорчатую рубашку. И Эх-хо смотрела на них, и ей стало стыдно за то, какая испачканная её собственная одежда.

– Я живу неподалёку, – тихо сказала она.

– Из какой ты деревни? – продолжал грозно хмуриться Нарт.

Эх-хо подумала о том, чтобы наврать, но в последний момент почему-то решила сказать правду:

– Я живу в лесу.

– Дочка лесника? – Нарт казался удивлённым.

– Сам ты лесник! – внезапно воскликнула его сестра. – Ты посмотри на неё! Это же лесная душа! Ты что, живёшь в этом озере?

Девочка смотрела на Эх-хо открыто, с внимательным и искренним любопытством, и та поняла, что хочет с ней подружиться. Не из-за музыки будущего, а вообще.

– Нет, не в озере, – проговорила она, застенчиво улыбаясь. – Я живу с моим отцом, он хозяин этих мест.

– Леший? – настороженно уточнил Нарт.

– Хозяин леса, – сказала Эх-хо, отступая на шаг и опуская лицо. – Не люблю это название.

– Чего ты какой вредный? – девчонка повернулась к брату. – Ты её пугаешь!

– Она лесная душа! – заспорил тот. – От таких никогда не ясно чего ждать! Вот утащит тебя в озеро!

– Да ты погляди, какая она маленькая. Что она нам сделает? Я впервые вижу духа так близко, мы можем познакомиться с ней. Ну, не бойся; скажи: как тебя зовут?

Эх-хо не боялась. Точнее, боялась, но только одного: что эти двое сейчас уйдут и ничего у неё не получится.

– Меня зовут Эх-хо, – сказала она. – И я глаза и голос этих мест. Когда-нибудь я стану хозяйкой здесь, как мой отец.

Хозяйка. Это слово нравилось Эх-хо. Она часто представляла себе, как вырастет, перестанет быть маленькой и нелепой, перестанет бояться и прятаться и сделается сильной и прекрасной, как Мать Птиц, которую она видела несколько раз в небесах над лесом. Эх-хо будет знать об этом месте всё, и всякий, кто обратится к ней за помощью, получит мудрый и верный ответ.

– Глаза и голос, – повторила за ней девочка, мечтательно улыбаясь. – Чудесно! Меня зовут Тинай, а моего брата – Нарт, в честь великанов, что когда-то жили в этих местах.

Эх-хо знала сказания о высоком народе – их называли нары или онары, – который населял леса прежде людей. Она помнила, что онары были мудры и горделивы, что они принесли людям огонь и орудия и что они единственные знали, как плыть по Нижней и Верхней рекам. Она подумала, что этому высокому, гордому на вид мальчику такое имя очень подходит.

– Как хорошо звучит, – сказала Эх-хо, улыбаясь, чтобы им понравиться.

Нарт продолжал смотреть недоверчиво, и это оказалось обидно, а вот Тинай открыто улыбнулась Эх-хо в ответ, и та почувствовала тепло и надежду.

– Вы знаете историю этого озера? – спросила Эх-хо.

– О да! – глаза Тинай оживлённо сверкнули, и сразу стало понятно, что она любит всевозможные предания.

Эх-хо порадовалась этому, потому что, кроме историй, сказок и легенд, у неё толком ничего и не было.

– Дедушка рассказывал мне, когда-то здесь был город, который однажды ушёл под землю, – продолжила Тинай. – Теперь на этом месте глубокое озеро, и только иногда, в сумрачные ветреные дни, можно услышать далёкие голоса колоколов и людей, которые заперты под водой. Год за годом скользит над их головами мутная вода, рассеивающая тусклый свет, год за годом они видят холодное размытое солнце, похожее на речную жемчужину. Они не знают ветра, не знают неба, хотя иногда видят его во сне и безмерно о нём грустят. И вот в особые сумрачные дни и люди, и колокола рассказывают свои истории внешнему миру. Открываются они не каждому, но если смотреть чистым взглядом и внимательно слушать...

У Эх-хо по спине побежали мурашки. У Тинай поменялся голос – он стал уверенней и глубже; поменялся взгляд – он стал печальным и мудрым, даже её поза немного изменилась и стала теперь спокойной и сосредоточенной. Девочка излучала внутренний неземной свет, толком неуловимый глазом, её окружала чуть слышная звенящая музыка, почти недоступная слуху.

Эх-хо знала, что это такое: Тинай была рождена, чтобы рассказывать. Сама Эх-хо могла собирать и слушать, но истории в её устах разом теряли краски, только если она не повторяла услышанное слово в слово.

– Теперь ты её пугаешь, – перебил сестру Нарт, к неудовольствию Эх-хо. – Знаешь же, не все это любят...

– Ох, прости! – Тинай виновато улыбнулась. – Я обожаю рассказывать и иногда чересчур увлекаюсь...

Эх-хо с сожалением смотрела на то, как рассеивается прекрасный свет, и с грустью слушала, как угасает звенящая музыка.

– Здесь недалеко есть черничник, – сказала она. – Хотите, покажу?

– А ты не заведёшь нас в чащу, чтобы потом убить? – Нарт недоверчиво сощурился.

– Я не хочу вам навредить, – Эх-хо печально посмотрела ему в глаза, сознавая, что у него нет никакой причины ей верить. – Я только хочу подружиться...

– Почему это? – Нарт грозно нахмурился.

Эх-хо немного помялась и решила быть непонятой, но честной.

– Мне нравится, как вы звучите, – сказала она. – Понимаешь, всё в мире, каждое живое существо – как капля, что упала в воду. Капля рождает круги, которые касаются других кругов. Так и вы... И мне нравится, как вы касаетесь мира.

Эх-хо чувствовала, что запуталась в собственном рассказе о кругах, но она увидела, как в глазах Тинай мелькнуло понимание. В глазах Нарта понимания не отразилось, но он впервые открыто улыбнулся Эх-хо, а потом вдруг радостно рассмеялся.

– Здо́рово! Ты странная, как моя сестра, – сказал он. – Прости, но больше я из этого ничего не понял.

– Так вы позволите мне показать вам черничник? – спросила Эх-хо; почему-то её обрадовало, что он назвал её странной.

Кроме того, ей понравился его смех – это был совершенно новый, яркий и сильный звук, и Эх-хо мысленно поместила его рядом с раскатами грома и дребезжанием ставней на ветру.

– Ну пожалуйста, пойдём с ней, Нарт! – Тинай почти подпрыгивала от нетерпения, умоляюще сложив руки.

Эх-хо держалась, но внутренне была готова начать подпрыгивать тоже.

– В незнакомое место мы с тобой не пойдём, – немного подумав, сказал тот. – Я так решил. Но, если хочешь, можешь прогуляться с нами на люпиновый луг.

Эх-хо радостно улыбнулась.

– Ура, ура! – воскликнула Тинай, восторженно хлопая в ладоши.

И они действительно отправились на луг. Эх-хо запомнила это навсегда: мир был розовато-сиреневый, полный люпинов и темнеющего неба. На луг невесомо опускался туман, и в тумане, словно призраки, бродили белые лошади. В вышине изредка мелькали размытые синие тени – летучие мыши, охотящиеся на крохотных ночных насекомых. Громко скрежетали кузнечики, гудел козодой, откуда-то издалека доносились весёлые голоса людей. Раньше Эх-хо бы испугалась ходить по открытому пространству так близко к деревне, но теперь их было трое, и она не боялась ничего. Ветер, несмотря на позднее время, оставался ещё тёплым, и Эх-хо радостно щурилась, ощущая его прикосновения к щекам и волосам. Некоторое время они шли молча.

– Ну, что будем делать? – спросил Нарт наконец.

Тинай зачарованно смотрела в небо:

– Если б у меня был сачок, можно было бы попробовать поймать летучую мышь.

– Ещё скажи: поймать звезду! – фыркнул Нарт.

– Они на самом деле очень быстрые, – осторожно проговорила Эх-хо. – Я как-то пробовала, но у меня ничего не получилось...

– Пробовала? Правда, что ли? – И он вновь рассмеялся, открыто и звонко, как тогда в лесу.

Эх-хо немного покраснела от смущения и прижала руки к щекам.

– Я тогда была маленькая...

– Что, ещё меньше? – поддел её Нарт, довольно хихикая.

Эх-хо покраснела сильнее, и спасало её только то, что вечером этого не было видно. Но Тинай всё равно заметила смущение Эх-хо и строго сказала брату:

– Эй, не смейся над ней!

И он правда в этот вечер больше над ней не смеялся.

Они гуляли до ночи, пока не появилось над деревьями мерцающее полотно Млечного Пути, а потом Нарт и Тинай ушли домой. И Тинай обняла Эх-хо на прощание, а Нарт весело взъерошил её волосы, которые и так торчали в разные стороны, и на память от этой прогулки у Эх-хо остался букет из лиловых и белых люпинов.

Она пришла домой задумчивой и ничего не сказала отцу – он бы не порадовался её знакомству с людьми, – а букет оставила у порога.

Они втроём встретились через несколько дней у того же лесного озера. И Эх-хо отвела своих друзей – она уже решила называть их так – к черничнику, а потом рассказала о том, что в холмах на юге спят последние великаны онары. Она решила, что нужно подружиться с Нартом, который доверял ей ещё не совсем, и его в самом деле заинтересовала эта история, даже не меньше, чем Тинай. Сообща они решили отправиться в холмы.

Идти туда было далеко, и Нарт предложил поехать на лошадях, потому как их с Тинай родители, оказалось, держали конюшню. Эх-хо очень боялась этих сильных больших животных, но ей не хотелось, чтоб её считали трусихой, и она согласилась. Однако, когда пришло время садиться на лошадь, она всё-таки струсила и заметалась испуганно. Тогда Нарт со вздохом выскочил из седла, легко поднял её и посадил лошади на спину. Всю дорогу до холмов Эх-хо ехала позади него, крепко держась за его рубашку и отчаянно боясь соскользнуть. Нарт время от времени оборачивался и со снисходительной заботой говорил ей:

– Видишь? Это совсем не страшно. Смотри, какие красивые поля!

Поля и правда были чудесные, сияющие золотарником и душистые от полыни и незаметных полевых злаков. Тинай ехала рядом, на другой лошади, и болтала обо всём, как птичка; это успокаивало, но не совсем: Эх-хо всё ещё боялась упасть с лошади. Они двигались медленно, хотя – это Эх-хо к тому моменту уже знала – Нарт любил нестись вперёд во весь опор, как сумасшедший. Но лошадь шла медленной трусцой – и всё потому, что она, Эх-хо, боялась. От этого Эх-хо чувствовала себя невероятно важной.

Наконец – к её великому облегчению – они добрались до места.

Друзья долго поднимались в холмы, туда, где земля осыпа́лась глиной и каменной крошкой, а потом до полудня искали нужное место, и сами до конца не знали, что ищут, пока наконец в одном из разломов Тинай не увидела несколько выступов, складывающихся в силуэт лица. Лицо оказалось глубокое и печальное, потёртое временем, и Нарт и Эх-хо согласились, что оно и правда похоже на лицо спящего великана. Тогда брат и сестра решили, что нужно его разбудить – хотя Эх-хо была против, – и принялись прыгать и кричать в расселине. Очень скоро сверху просыпались камни, что-то грозно зарокотало в глубине холма, и всем троим показалось, что великан просыпается. Тогда они ринулись вверх, карабкаясь по камням и глине, и когда Эх-хо замешкалась наверху, брат и сестра сообща помогли ей выбраться. Потом они бежали через душистое поле, захлёбываясь ветром, смехом и страхом. Тинай устала первая и упала в травы, весело хохоча, и Нарт и Эх-хо упали рядом. Эх-хо лежала, вглядываясь в ослепляющее голубизной небо, и ей казалось, она вот-вот разобьётся на кусочки от бесконечного счастья, распирающего её изнутри.

Эта музыка была слишком громкой.

Всё оставшееся лето они виделись почти каждый день. Эх-хо перестала бояться лошадей и почти научилась ездить верхом, Тинай запомнила голоса всех птиц, а Нарт привык ходить по лесу так тихо, как ходят лесные души.

К концу лета брат и сестра позвали Эх-хо в деревню, на праздник урожая. Тинай дала ей свою одежду, потому что её собственная не подходила. Это было тонкое белое платье, расшитое синим и голубым. Эх-хо надела его и с удивлением поняла, что может выглядеть почти как обычная деревенская девочка. Тинай заплела её волосы в короткую толстую косичку, и Эх-хо перестала казаться лесной совсем.

Старуха Кам просила Эх-хо быть осторожной, когда та уходила в деревню, да и сама Эх-хо немного опасалась людей, но за весь день никто так и не признал в ней лесную душу.

* * *

После праздника Тинай попросила Эх-хо показать ей и Нарту пещеры в проломах у речного берега. Эх-хо знала, что в одном из таких мест живёт Дух Пещер, а в другом – Полоз, покровитель змей и Хозяин Нижней реки, и что оба они опасны, но брат и сестра так упрашивали её, что она согласилась.

Они добрались до одной из расселин у реки и спустились по насыпи из песка и камней, а затем стали пробираться вглубь, в пещеру. Это было небезопасно – потолок мог осыпаться в любое мгновение, – и Эх-хо старательно слушала камни, чтобы вовремя успеть убежать.

Тинай трогала стены, и глаза её даже в темноте сверкали восторгом, а Нарт осматривался настороженно, как и сама Эх-хо. А потом где-то рядом что-то зашелестело. Всё случилось так быстро, что Эх-хо толком не успела сообразить, в чём дело: сперва она увидела огромное змеиное тело, потом его очертания поменялись, и чешуя превратилась в отделанную красным золотом и драгоценными камнями одежду. Полоз стоял в глубине пещеры, переливчатый и янтарноглазый, и внимательно смотрел на них. Пещера вокруг него странно мерцала, словно там, где находился Полоз, начинался другой, тайный мир – царство змей, теней и медленных бликов.

– Зачем вы сюда пожаловали? – его голос прогремел, как горный обвал.

– Бежим! – не помня себя прокричала Эх-хо и толкнула Тинай вперёд.

Они побежали, и им вслед неслись приближающиеся шаги.

– Быстрее! Только не оборачивайтесь! – кричала Эх-хо.

Они почти достигли выхода, когда Тинай обернулась через плечо. Девочка остановилась как вкопанная, но Нарт крепко схватил её за руку и потащил за собой. Уже наверху, когда они отбежали от пещер далеко в лес, Нарт тряс сестру за плечи и кричал, а Эх-хо смотрела в её глаза и видела их новое странное выражение. Они смотрели так, словно видели рождение звёзд и место, откуда приходят все песни мира, они смотрели не вокруг, а куда-то вглубь, так что даже Эх-хо, замечавшая многое, не могла проследить направление этого взгляда.

– С чего вы вообще взяли, будто он хотел нам навредить? – Тинай отпихнула брата и тоскливо посмотрела в ту сторону, откуда они бежали.

– Отец говорит: Полоз опасный, – тихо сказала Эх-хо.

– С чего мы взяли?! – гневно закричал Нарт.

Тинай успокаивающе погладила брата по плечу.

– Ну ладно, мы ведь убежали, – она погасила спор так безразлично, словно ей попросту лень было его продолжать.

– Пойдём домой, – буркнул Нарт.

Эх-хо проводила их до деревни, и всё время, пока они шли, она неотрывно смотрела на Тинай. Её взгляд всё так же был направлен куда-то вглубь всех вещей и событий, и, как тогда, когда она рассказывала историю про озеро, её вновь окружали свет и тихая звенящая музыка. Было ли это колдовство Полоза, Эх-хо не знала.

– Всё хорошо? – спросила она подругу.

– Да, всё хорошо, – та улыбнулась в ответ так светло и искренне, что Эх-хо поверила ей.

Затем они попрощались.

* * *

С наступлением осени Тинай всё чаще стала приходить в лес одна. Эх-хо знала, что та бегает к Полозу, но её девочка тоже навещала, и они разговаривали обо всём на свете или сидели молча. Эх-хо боялась Полоза и боялась за Тинай, но та казалась всё такой же живой или даже ещё живее, чем прежде; и Эх-хо знала, что на ней не лежит тёмная печать каких-нибудь заклинаний.

– Он тебя не обижает? – спросила её Эх-хо однажды.

– Нет, – Тинай удивлённо посмотрела на неё. – Конечно, нет. Он не хочет меня съесть или сделать своей пленницей. И взять меня в жёны тоже не хочет, как это бывает во всяких легендах. Но он знает столько разных историй... Понимаешь, Полоз живёт здесь очень давно, кажется, с тех пор, когда Великая река была ручейком, и он помнит Всё. Он плохо умеет объяснять, да и говорит странно, но я его понимаю. Полоз думает, я сумею принести эти истории людям, и мне кажется, что он прав. Я люблю рассказывать, и люблю, когда слушают, и люблю, когда мои слова находят двери в чужих сердцах...

– Значит, всё хорошо, – проговорила Эх-хо и счастливо зажмурилась.

Они с Тинай лежали на охапке сухих листьев и смотрели в далёкое гулкое осеннее небо.

– Хочешь, я вас познакомлю? – спросила Тинай. – Он знает, что ты будущая хозяйка этих мест. Тебе может понадобиться его помощь, когда ты станешь ею.

– Когда-нибудь попозже, – сказала Эх-хо; она всё ещё немного боялась встречаться с Полозом.

– Ладно... А ты меня даже не отговариваешь, – девочка насмешливо посмотрела на Эх-хо сквозь полусомкнутые ресницы.

– Зачем? – удивилась та. – Ты ведь счастлива.

– Да. – Тинай вздохнула и вдруг погрустнела. – Но Нарт очень злится. Он грозится рассказать всё родителям, а они тогда совсем не выпустят меня из дома... А я умру, если не смогу приходить сюда, к тебе и к Полозу! Точно умру!

Эх-хо почувствовала, как негодование переполняет её, и резко села, взметнув ворох осыпающейся листвы.

– Если они так сделают, я приду и выпущу тебя! – сказала она решительно. – Я не дам тебе умереть!

Тинай рассмеялась и поймала плавающий в воздухе жёлтый кленовый лист.

– Ты такая хорошая, Эх-хо, – сказала она с благодарностью. – Как бы я хотела тоже родиться лесной душой, а не человеком... Я могла бы быть Хозяйкой какой-нибудь соседней рощи.

– Но зато ты сможешь принести истории людям, – немного подумав, возразила Эх-хо, желая её утешить.

По её мнению, окажись Тинай лесной душой, жить и правда было бы куда проще.

Тинай ничего не ответила на это, только повертела за черенок пойманный кленовый лист.

* * *

Совсем скоро в лесу похолодало, начались дожди. Небо целый день было сумрачным и холодным, как тревожная речная вода, деревья растеряли листву, и обрывки их одежд плавали в тёмных лужах, похожих на окна в другие миры. Ветер стенал по ночам с великой тоской, а в доме, где горел свет, становилось особенно тепло и спокойно.

В это время Тинай перестала приходить в лес. Вначале Эх-хо думала, это всё из-за дождей, но потом полная луна в облачном небе превратилась в половинку себя, и стало ясно, что дело в другом. Эх-хо поняла, что, наверное, Нарт нажаловался, и теперь Тинай никуда не отпускают, и вспомнила о своём обещании.

Она надела то платье, что дала ей Тинай, заплела волосы, как умела, и отправилась в деревню через тихий, слабо плачущий ушедшим дождём осенний лес. Эх-хо скоро добралась до нужного места и побрела по размытой дороге среди домиков с резными ставнями, выискивая в их ряду один, знакомый. Эх-хо нашла его довольно скоро.

На крыльце сидел Нарт, и, когда Эх-хо приблизилась, он резко вскинул голову и посмотрел на неё недоверчиво и угрюмо. Этот взгляд разбил Эх-хо сердце, хотя она и не видела Нарта уже давно.

– Зачем ты пришла? – спросил он с неприязнью.

Колючие, острые интонации больно укололи, но Эх-хо пересилила себя.

– Я давно не видела тебя и твою сестру, – сказала она. – У тебя всё хорошо? Тинай не заболела?

– Она больше не придёт, понятно? – всё так же колюче ответил ей Нарт. – Она человек, а не дух... Этот лес совсем свёл её с ума!

Он вдруг перестал быть злым и сделался очень печальным.

– Полоз что-то сотворил с ней. Помнишь, когда мы полезли в пещеры? С тех пор с ней что-то не так, она какая-то не такая. Мне пришлось рассказать всё отцу и матери, мне было так жаль её, но я боялся, что ей станет хуже! – Нарт потерянно посмотрел в сторону. – Пожалуйста, уходи! Ты, может, и не хочешь зла, но с тем, кто свяжется с вашим братом, вечно всякие беды...

Перемены в его лице вселили маленькую надежду в Эх-хо, ей показалось, она сможет ещё всё объяснить и Нарт поймёт.

– Но если вы заставите Тинай быть взаперти, она умрёт! – воскликнула она.

– Вот как? – тот вновь грозно нахмурился. – Я думал, ты не такая плохая, хоть и нечисть! Ты теперь угрожаешь? С Тинай ничего не случится, а ты – убирайся отсюда, пока я не позвал отца!

Слово «нечисть» протрещало, как падающее трухлявое дерево, и Эх-хо на миг замерла, не в силах вникнуть в смысл сказанного.

– Ты ничего не понимаешь! – закричала она, выплёвывая вместе со словами страх и обиду. – Я не то хотела сказать!

Эх-хо кинулась к двери, но Нарт легко поднял её за плечи и переставил с крыльца на дорогу.

Она смотрела на него снизу вверх, ощущая собственное бессилие. Мир полнился плачем.

Не желая слышать эмоции Нарта и свои чувства тоже, Эх-хо внимала плачу прошедшего дождя – капелькам воды, падающим с края крыши в пустое ведро.

Она развернулась и медленно побрела в лес. На середине пути Эх-хо воспряла духом и побежала: она вспомнила, что, когда всё потеряно, можно попросить помощи у отца.

Они с отцом сильно походили друг на друга. Он тоже был невысокого роста, светловолосый, веснушчатый и зеленоглазый, притом его волосы и борода вечно топорщились в разные стороны, он цеплял ими ветки и листья, а иногда в них засыпали птицы. Отец Эх-хо носил длинные зелёные плащи, был добр и мудр и точно должен понять её теперь!

Когда Эх-хо вернулась домой, отец ещё бродил в лесах, и ей пришлось дожидаться, пока он придёт. Это было томительно, и Эх-хо начала плакать от горя, и вернувшийся отец так и застал её – плачущей и в человеческой одежде.

– Эх-хо! – воскликнул он взволнованно. – Ну, что такое страшное стряслось? Почему ты так одета?

Эх-хо рассказала ему обо всём, что случилось летом, о Тинай, Нарте и Полозе, и отец не стал осуждать её, а только спокойно выслушал.

– Ты уверена, что на этой девочке нет никаких заклинаний? – спросил он, хмурясь, но не зло, как Нарт, а взволнованно.

– Точно нет! – воскликнула Эх-хо. – Я хорошо умею смотреть. Послушай, Тинай сказала, она умрёт, если никогда больше не сможет приходить в лес!

Её отец ненадолго задумался.

– Люди часто преувеличивают, Эх-хо, – со вздохом ответил он наконец. – Она хотела сказать, ей будет грустно расстаться с друзьями и с этим местом. Но, конечно, она не умрёт. Раз она не проклята Полозом, мы должны оставить всё как есть. Она человек, и её место с людьми, а не с нами. Её родители волнуются о ней, как я волнуюсь о тебе, потому и запретили ей приходить сюда. Разве я не запрещал тебе ходить в деревню?

Эх-хо всхлипнула, глядя на отца во все глаза: неужели он станет её ругать, когда она потеряла друга?

– Ну, я не буду тебя бранить, – он смягчился и ласково погладил Эх-хо по голове. – Всё ещё наладится, вот увидишь. Пусть это станет воспоминанием – в твою жизнь придёт что-нибудь новое.

Эх-хо скомкала в руках белую ткань платья: ей казалось, она никогда не захочет ничего нового.

* * *

Дни шли, мир успокаивался перед приходом зимы, но Эх-хо успокоиться не могла. Она снова слушала музыку настоящего и музыку прошлого, льющуюся из уст старушки Кам. Она бродила по сонному лесу и бегала по замерзающим лужам, разбивая тонкие хрупкие корочки молодого льда. Но каждый новый звук теперь хранил в себе отголоски печали, и Эх-хо думала про Тинай, которой одиноко быть запертой, и про Нарта, который жутко и безутешно на неё смотрел.

В один из тихих предзимних дней, когда с неба падала мелкая холодная морось, Эх-хо набралась храбрости и решилась попросить помощи у Полоза.

Что бы ни говорил ей отец о людях, которые любят преувеличивать, Эх-хо знала: таких, как Тинай, никогда нельзя держать взаперти, они погибают в неволе – так угасает ветер, который оставили в закрытой комнате.

Эх-хо стояла на краю пролома и смотрела в мрачный чёрный зев пещеры, где жил янтарноглазый змеиный дух, покровитель всех хладнокровных чешуйчатых обитателей леса. Но, когда Эх-хо стала спускаться по склону, камни посыпались вниз из-под её ног, влекомые потоками мокрого песка, и с грохотом покатились вглубь. Пещера молчаливо проглотила их. Эх-хо, вовремя уцепившаяся за чешуйчатые от коры корни сосны, проследила их падение взглядом. Несколько мгновений она оставалась неподвижной, но потом, схватившись за корни крепче, стала забираться обратно. Сердце её подпрыгивало испуганным птенцом, который не научился летать.

Оказавшись в безопасности, Эх-хо некоторое время смотрела вниз, потом попробовала тихим голосом несколько раз позвать Полоза. Но он так и не появился, и Эх-хо скрылась в лесу, ощущая, как горький комок подкатывает к горлу.

Потом пришло время бурь и ветров – осень напоследок решила отвоевать время у зимы и накинулась на лес ураганными порывами. Эх-хо слушала их завывания день и ночь и знала, что где-то далеко призрачная серая воронка смерча ломает лес. Её лес – и что она могла с этим сделать?

Однажды, сквозь черноту и ветер, Эх-хо спустилась к озеру, в котором спал город, и через вой, треск и гул леса услышала глубокий низкий звон, похожий на песню колоколов. Она слушала звон с закрытыми глазами, неподвижно усевшись на берегу. Её подбородок был прижат к коленям, её руки обхватывали ноги, и Эх-хо казалась себе похожей на маленький твёрдый сосуд, до краёв наполненный звуком.

Они столкнулись с Тинай наверху, когда Эх-хо уходила от озера, унося с собой тревогу, гул, вой и колокольный звон, отдававшийся в костях и сердце.

Эх-хо услышала её прежде, чем увидела; она уловила ту самую музыку, недоступную слуху, которая теперь стала тревожнее и громче одновременно. Потом Эх-хо окликнула девочку, и Тинай обернулась и подбежала к ней, стремительно огибая сосновые стволы.

– Эх-хо, Эх-хо, я тебя искала, но нигде не могла найти, – быстро заговорила Тинай.

– Ты могла бы просто позвать, я ведь слышу весь лес, – рассеянно сказала Эх-хо.

– И правда! – Девочка засмеялась.

Она казалась уставшей, но очень живой, и её глаза ярко сверкали, почти как у лесной души. Однако Эх-хо не нравилось это её оживление – так ведёт себя небо перед грозой, мечущееся облаками.

– Как ты? – осторожно спросила она.

Тинай схватила её за руку – её ладонь казалась раскалённой, и Эх-хо поняла, что у Тинай сильный жар.

– Ты больна! – воскликнула Эх-хо, не дожидаясь ответа.

Но девочка уже быстро вела её куда-то за собой по грозовому лесу, ловко огибая стволы деревьев и перепрыгивая через кочки.

– Я была взаперти, – быстро говорила она. – Это было ужасно, но теперь мне удалось вырваться. Не знаю пока, куда пойду, но не хочу возвращаться. Буду ходить по деревням, рассказывать истории и просить подаяния. Вот так! А назад не вернусь... Ты слышала, как озеро поёт сегодня?

– Да... Подожди! – Эх-хо упёрлась ногами в мох, стараясь остановить Тинай. – Послушай, ты ведь болеешь! Тебе нельзя сейчас уходить. Ты должна вернуться домой!

Девочка резко отпустила её руку.

– Как? И ты тоже хочешь, чтобы я была взаперти! – воскликнула она с обидой. – Ты ведь обещала освободить меня!

– Я пыталась! – виновато пискнула Эх-хо. – Тебя нельзя запирать! Но и болеть ты тоже не должна. Если не хочешь идти к себе домой, пойдём домой ко мне, мой отец умеет врачевать. Он обязательно тебя вылечит!

Потемневшее от гнева лицо Тинай немного прояснилось.

– Ты всё такая же хорошая, Эх-хо, – сказала она мягко. – Но, видишь ли, мой брат меня ищет. Мне нужно поскорее встретиться с Полозом – он не успел мне рассказать последнюю историю – и убежать так далеко, как только смогу.

– У меня дома Нарт тебя не найдёт! – Эх-хо дёрнула Тинай за руку; ей неожиданно очень захотелось, чтоб он и правда вовремя их нашёл.

Она вдруг поняла, что Нарт, наверное, не зря назвал её нечистью и что Тинай и правда нельзя было прикасаться к снам и тайнам леса. Неосторожные касания способны разрушить – раньше она даже не думала о таком.

– Пожалуйста, пойдём... – умоляюще прошептала Эх-хо.

Она продолжала тянуть Тинай за руку, но та стояла на месте так прочно, словно её ноги превратились в древесные корни. Небо казалось почти чёрным от туч, а сосны стонали так, словно лес наводнили полчища скорбящих привидений.

– Извини, Эх-хо, я должна встретиться с Полозом. – Тинай отцепила свободной рукой её пальцы и ринулась вперёд, сквозь опустившийся к земле ветер.

Эх-хо побежала следом и ухватилась за край её плаща, чтобы не потерять подругу.

– Тинай, там был обвал! – кричала Эх-хо, сознавая, что её голоса девочке совсем не слышно. – Там опасно!

– О! Я не боюсь опасностей! – Тинай озорно улыбнулась через плечо.

Ветер нёсся навстречу, и Эх-хо про себя очень громко звала Нарта: ей невыносимо хотелось, чтоб он отыскал их, и отвёл Тинай домой, и не выпускал её, пока она хоть немного не поправится.

– Знаешь, какую историю рассказывал мне Полоз? – говорила тем временем Тинай, так ровно, словно совсем не запыхалась. – Это легенда из тёплых стран, о девушке, которая была горной душой и голосом гор. Эта душа была немного похожа на тебя; я думаю, она тоже любила, как ты, собирать звуки... А потом она больше звуков полюбила красивого гордого юношу. Она нравилась юноше, но только до тех пор, пока была безликим голосом, повторявшим его слова. Однажды юноша увидел её и сразу отверг. Тогда горная душа от горя стала совсем невидимой и в самом деле сделалась голосом гор. И духи-хозяева тех мест разгневались на юношу за то, что он отверг горную душу, и отняли у него сестру, которую он очень любил. Гордый юноша и его сестра были очень похожи, и он стал всё чаще смотреть на своё отражение в реке, и юноше казалось, что он видит в нём свою сестру...

– А потом? – спросила Эх-хо.

Она незаметно старалась отвести Тинай немного в сторону, чтобы сбить с пути и не дать ей добраться до опасного разлома. Но Тинай, словно перелётная птица, всегда помнящая дорогу домой, неуклонно шла прямо к пещере.

– Я не знаю, как история закончилась, – ответила девочка. – Полоз не успел рассказать конец. Поэтому-то мне так важно встретиться с ним. А ты что думаешь?

– Я не знаю...

Эх-хо думала, что юноша в итоге, наверное, тоже умер, потому что встречи духов и людей никогда не заканчиваются хорошо. Пока Тинай рассказывала, они добрались до самого разлома – Эх-хо чувствовала мрачное, пустое звучание пещеры, в которую сверху задувал ветер. Она слышала, как постукивают друг о друга камушки, как земля изнутри гудит и завывает, полнясь тревогой и ожиданием. Здесь, недалеко от реки, ветер сбивал с ног, чувствуя близкую свободу, и идти приходилось очень медленно, боком. Начался дождь, Эх-хо почувствовала, как на её лицо падают крупные капли.

– Не ходи туда, пожалуйста, – попросила она.

– Ты такая трусишка, – Тинай только улыбнулась насмешливо.

Почти у самого края разлома Эх-хо не выдержала и вновь вцепилась в плащ Тинай.

– Я тебя не пущу! – твёрдо сказала она и решила, что на этот раз не отступится.

Тинай стала вырываться, и некоторое время они боролись, а потом Эх-хо услышала знакомое громкое присутствие совсем рядом и следом за ним голос Нарта:

– Тинай? Вот ты где!

– Скорее, помоги мне! – Эх-хо обернулась всего на мгновение, и Тинай резко отпихнула её и побежала к краю разлома.

Эх-хо упала в мох, но почти сразу вскочила и бросилась за ней. Она увидела, как Тинай съезжает вниз по склону, увлекая за собой песок и камни. Мир наполнили шорох и грохот, а гул, идущий из глубины земли, как будто ещё усилился, превратившись в кошмарное холодное завывание. Внизу Тинай подняла голову, бросив короткий взгляд наверх, а потом, перебираясь через кочки и торчащие валуны, двинулась к пещере. В этот миг налетел ветер, наклонив растущие у края разлома сосны, камни под их корнями застучали, и несколько крупных осколков серой породы с шумом сорвались вниз, потащив за собой тучи песка и мокрой пыли. Сквозь седое облако Эх-хо увидела, как тёмная фигурка Тинай метнулась в сторону, исчезая в черноте пещеры. Потом она различала только грохот и гул ветра. Эх-хо хотела броситься вниз, позабыв про страх, но подоспевший Нарт схватил её за шиворот, оттащил от края разлома и ринулся туда сам, исчезнув в пылевом снопе.

Некоторое время Эх-хо лежала, прижавшись к земле, дрожа от страха и кашляя, и смотрела вниз.

Когда пыль улеглась, отнесённая в сторону ветром, она увидела Нарта, в панике разбрасывающего камни. Вход в пещеру оказался завален.

* * *

Через несколько дней Эх-хо встретила Нарта сидящим у реки. Само его присутствие заставило её почувствовать, словно по сердцу резанули острым, но она не могла пройти мимо. Эх-хо приблизилась, и её отражение заколебалось в холодной воде рядом с его отражением.

– Это ты виновата, – внезапно проговорил Нарт, не оборачиваясь. – Ты ведь и сама знаешь, да? Если бы ты с нами тогда не встретилась, всё было бы по-прежнему хорошо!

Это была правда. Эх-хо судорожно вспоминала тот день, когда они встретились, и отчаянно сожалела о своей глупой прихоти познакомиться с людьми. Ей стоило позволить им послушать озеро и спокойно уйти.

– Ты прав, – прошептала она. – Но я не знала, что так будет...

– Не знала... – Нарт сжал руками песок. – Мой дед рассказывал, что души умерших возит на Другой берег Лодочник. Я его дождусь, сяду в лодку и верну её назад!

– Но это невозможно, – проговорила Эх-хо. – С Другого берега не возвращаются!

На самом деле Эх-хо знала, что существовали вернувшиеся – лодочники, – но с ними со всеми неуловимо было что-то не так. Их объединяла некая мрачная тайна, и Эх-хо не хотелось подходить к этой тайне слишком близко.

– Я пытаюсь исправить то, что натворила ты, – Нарт посмотрел на неё зло. – Так что уходи отсюда и не мешай!

– Но послушай, – Эх-хо замерла, вспоминая тот день и свои мысли, которые никак не давали ей покоя. – Послушай, может, она ещё жива? Вы ведь так и не нашли её!

– Жива и заперта под землёй! – взвыл Нарт, запуская руки в волосы.

– Там Полоз, – напомнила Эх-хо. – Он не дал бы ей умереть.

– Хватит! – мальчик посмотрел на неё с болью. – Это глупая лживая надежда! Уходи! Не мешай мне, когда я знаю, что делать!

Эх-хо сделала вид, что уходит, а сама притаилась в лесу поблизости, села на поваленное дерево и стала слушать Нарта, реку и лес. Ей было тревожно и страшно. Она думала о том, что, быть может, в мире правда есть способ вернуть Тинай, она думала о том, что не сдержала данного подруге обещания и не пришла на помощь, когда та была взаперти, она думала, что Нарт прав и все беды исходили только от неё самой. Если бы не лес, если бы не их встреча, Тинай до сих пор была бы жива, а сам Нарт был бы счастлив. Даже если ни Полоз, ни сама Эх-хо не творили никаких заклинаний, столкновение с миром духов изменило Тинай и в конце концов погубило. Если погубило... Эх-хо помнила полный ожидания гул, идущий изнутри земли, гул, похожий на зов, и ей всё больше казалось: есть то, чего она не знает о произошедшем.

Ещё Эх-хо думала о Нарте. Она вспоминала, как он подшучивал над ней в первую их встречу, как она ехала на его лошади и как он оттащил её назад, когда она хотела броситься в разлом. Она думала об этом, и слёзы наворачивались на глаза. Эх-хо знала, что его не получится теперь отговорить: он упорен, а теперь ещё и упрям, как безумец. И она должна спасти хотя бы его.

Вскоре на замерзающий лес опустилась темнота. Эх-хо слушала печаль Нарта, когда вечернюю тишину разбил звук, похожий на стон ржавой цепи.

Она выглянула из-за дерева и увидела лодку, приставшую к берегу, и в ней – высокий силуэт в чёрном балахоне. Силуэт склонялся над Нартом угрожающей тенью, тот быстро что-то говорил, но Эх-хо не стала слушать что.

– Это буду я! – закричала она и сбежала по откосу к самой воде. – Я поплыву на Другой берег вместо тебя, – сказала она Нарту и бесстрашно взглянула в лицо Лодочника, полускрытое тенью от капюшона.

Мальчишка удивлённо вытаращился.

– Я верну её, слышишь? – Эх-хо на мгновение крепко сжала его руку в своей. – Я верну её, если только она там.

– Назад пути нет, – угрожающе проскрежетал Лодочник.

В этот миг Эх-хо стало очень страшно, от ужаса у неё почти закружилась голова, но пути назад и правда больше не было.

Она забралась в лодку и села, и страх отчего-то стал угасать, уступая место пустоте и покою. Эх-хо смотрела, как удаляется стоящая на берегу фигурка Нарта и как вокруг сгущается туман. В какой-то момент ей почудилось, что ветер донёс с берега слабый, полный печали крик:

– Эх-хо!

Несколько мгновений она вслушивалась в пустоту и, не различив повторного крика, решила, что ей показалось.

Они плыли в тумане довольно долго – Эх-хо никогда не думала, что Великая река такая широкая, – то и дело среди облаков в сумрачном небе возникала луна, похожая на чей-то жёлтый глаз. Только по звуку и лёгкому толчку Эх-хо поняла, что лодка причалила, тогда она вышла и остановилась на пустынном берегу.

И Эх-хо оглушила тишина.

Она раньше уже встречала эту тишину, на очень короткое время, но теперь Эх-хо сразу её узнала. Тишина эта полнилась безразличием; холодным поцелуем наступившей в одно мгновение зимы она касалась сердца, успокаивая мысли и чувства. В этой тишине не рождались круги, любые звуки в ней стремительно гасли, не оставляя никакого следа, никакого эха.

Эх-хо испуганно огляделась, ощущая, как к глазам подступают слёзы.

– Тинай! – закричала она, и её крик в тумане казался ей самой жалким и слабым.

Несколько секунд она ждала, но ничего не произошло, и тогда Эх-хо побрела вдоль берега, дрожа от холода. Время от времени она останавливалась и начинала звать.

Наконец её поиски были вознаграждены: Эх-хо натолкнулась на кого-то в тумане. Потом на мгновение Эх-хо стало очень тепло, словно свет её обнял, но она по-прежнему никого не видела.

– Эх-хо? – произнёс полузнакомый нежный голос.

Это не была Тинай; несколько мгновений Эх-хо думала о том, кто с ней говорит, а догадка почти вышибла из неё дух.

– Мама? – спросила она удивлённо.

– Уходи отсюда скорее, – сказал голос.

– Но я ищу своего друга! – воскликнула Эх-хо. – Её зовут Тинай. Ты не...

– Ш-ш-ш. – Нежное дуновение ветра коснулось её губ, заставляя умолкнуть. – Ничего не вернуть. Ты не должна здесь оставаться, уходи, уходи!

– Но здесь плохо! – со слезами на глазах проговорила Эх-хо. – Я не хочу, чтоб вы обе тут были!

– Ты не видишь всего, – мягкий шёпот дотронулся до её уха. – Ты недолго пробыла здесь. Уходи скорее, быть может, есть ещё возможность вернуться. Уходи, уходи, милая моя, милая Эх-хо...

Голос матери угас и растворился, нежные руки погладили волосы и плечи Эх-хо и исчезли. Эх-хо вновь осталась одна на туманном берегу, но её чувства вернулись. И первым, самым сильным, стал страх. Он толкнул Эх-хо вперёд, и она бросилась бежать сквозь туман к тому месту, где причалила лодка. Эх-хо бежала и бежала, захлёбываясь холодным воздухом, разбрызгивая мокрый песок.

Скоро она увидела в тумане тёмную корму отплывающей лодки и вбежала в воду, ощущая, как стремительно промокают ботинки. Потом Эх-хо схватилась за борт – судёнышко сильно накренилось – и запрыгнула в лодку.

– Пути назад нет, – безразлично сказал человек в тёмном балахоне.

Эх-хо замерла под его невидимым взглядом, дрожа от ужаса.

– Твои ноги касались земли Другого берега...

– Пожалуйста! – воскликнула Эх-хо. – Пожалуйста! Пожалуйста! Я ошиблась! Я не знала!

– Вы все так говорите, – холодно ответил Лодочник.

Эх-хо решила, что ни за что не выйдет снова на берег, если только её не вытолкнут силой. Дед долго молчал и смотрел на неё с холодным, как туман на Другом берегу, безразличием.

– Ладно, – вздохнул он наконец. – Я отвезу тебя назад.

Услышав это, Эх-хо вздохнула с великим облегчением.

– Но ты должна мне кое-что за это дать, – продолжил он. – То, что тебе не так уж важно.

– Не важно? Что? – Эх-хо села в лодке, глядя на Деда во все глаза.

– Ты всегда говорила, ты – глаза и голос леса, – хрипло прошептал Лодочник. – Ещё ты слух – иначе как бы ты могла быть голосом? Значит, всё это тебе не нужно... – он указал на неё рукой с поломанными жёлтыми ногтями.

– Всё... это? – Эх-хо нервно сглотнула.

– Отдай мне свой облик, – сказал Лодочник. – Ты никогда не считала это важным.

Это была правда. Эх-хо всегда думала о себе как о голосе, мысли и слухе, как о лёгком ветре, что прикасается ко всему вокруг. Но это не значило, что предложение Лодочника не пугало её теперь.

– Может, я могу отдать что-нибудь другое? – спросила она, дрожа от страха.

– Нет. – Дед стиснул в когтистых пальцах весло. – Мне нужно только это.

Несколько секунд Эх-хо молчала. Она оглянулась в сторону Другого берега и ощутила невыносимый холод в сердце от одной только мысли, что ей придётся остаться там.

– Хорошо, – сказала она. – Хорошо, так и быть...

Лодочник молча оттолкнулся веслом. Они вновь поплыли сквозь туман, и Эх-хо вновь почувствовала, как становится спокойной и сонной. Перед тем как заснуть, она бросила быстрый взгляд на свои руки. Они были плотными и зримыми, и Эх-хо обессиленно закрыла глаза в надежде, что всё обойдётся.

Нижняя река

Когда последние неслышимые звуки угасли, на берег около маленького озера опустилась такая тишина, что Ойкью показалось – можно оглохнуть.

– Я помню этот мир таким прекрасным, – вздохнула Эх-хо, разбивая тишину. – До того, как умер от старости мой отец, до того, как я увидела Другой берег, до того, как всё случилось. Я помню, как мы втроём радовались и бродили где вздумается... И им было по-настоящему не всё равно! Мне подарили маленький луч ослепительного света, россыпь звуков, родившихся по ту сторону бытия. А потом жестоко отняли! – Её нежное личико вдруг исказилось от гнева. – Почему? Это несправедливо! Зачем показывать чудо, что потом исчезнет? Зачем дарить прекрасное пробуждение тому, кто потом опять погрузится в сон? Я злюсь, что эта история произошла, но не на то плохое, что в ней было. Я злюсь на тот её кусочек, который оказался невыносимо хорош для меня, – так хорош, что разбил мне сердце!

– Дурочка! Ты говоришь глупости! – воскликнула Ойкью, хватая Эх-хо за плечи. – Это сделал с тобой Другой берег!

– А я понимаю, – внезапно проговорил Варн. – Я знаю, о чём она. Когда я убегал, я злился на мать за то, как всё было прежде; я чувствовал себя таким обманутым, что этого больше нет.

– Ещё один! – фыркнула Ойкью.

Она тоже поняла, о чём говорит Эх-хо, но знала, что нельзя дать этому пробиться.

– Вы ведь оба знаете, что всё это – сущая глупость, – сказала она убеждённо. – Вы должны быть благодарны миру за то прекрасное, что с вами было.

– Благодарны! – хмыкнула Эх-хо. – Ха! До того, как со мной случилось прекрасное, я жила как жила, было не с чем сравнивать. Каково мне теперь оставаться здесь, в пустом доме, в пустеющем лесу, зная, что ничего похожего никогда-никогда-никогда не случится! Скажешь, нужно вспоминать это с радостью? Но этот звук слишком громкий! Он заглушает всё остальное, и я знаю, что ни один другой звук не будет так же хорош!

Ойкью зажмурилась, и мир перед её глазами на мгновение стал искристым, хризолитово-золотым, и Хозяин Клёна смотрел на неё с улыбкой, и красные листья плыли в его волосах, как кораблики в волнах зелёного моря. И она лицом чувствовала тёплый ветер и касания солнечных лучей.

– Послушай, – сказал Варн. – Я знаю, что ты не веришь. Но ведь ты не скажешь: «Лучше б ничего этого не было».

«Не скажу», – подумала Ойкью.

Эх-хо немного помолчала и помотала головой.

– Не скажу. Но я всё равно не знаю, как быть дальше! Как раньше уже ничего не будет... – в её голосе зазвучали упрямые ноющие нотки.

Это понравилось Ойкью, потому что значило: не так уж девчонка и уверена.

– Это уж точно! – сказала Ойкью весело. – Мы берём тебя с собой, поэтому ничего уже ни за что не будет как раньше.

– С собой? – мутно-зелёные глаза Эх-хо заблестели жизнью и тотчас погасли. – Но я не могу оставить этот лес...

– Почему? – нахмурилась Ойкью. – Что здесь хорошего? И разве ты не хотела этого, когда мешала нам уплыть?

Эх-хо грустно вздохнула и снова села в мох, обхватив руками колени.

– Я не могу бросить это место, – повторила она, туманно глядя на Ойкью. – Я Хозяйка его... Должна была ею быть. Сама не знаю, чего я от вас хотела. Может быть, чуда?

– Чуда?

Ойкью и Варн переглянулись.

– Все хотят чуда, – мрачно хихикнула Ойкью. – Я тоже очень хочу. Это действительно большая просьба, знаешь ли.

– Я знаю, – Эх-хо отвернулась. – И знаю, что мне и так дали волшебный цветок, но...

– Цветок! Русалочий цветок – ещё не чудо! – Ойкью рассмеялась. – Нет, чудес я делать не умею. И русалки не умеют. И Варн тоже...

Она искоса поглядела на мальчика: тот спокойно кивнул – он и правда не умел.

– Но иногда их можно призвать, – продолжила Ойкью. – Вот что: я не оставлю тебя здесь. Пускай ты вредина и подговаривала Варна посмотреть на моё лицо.

– Ой, ты знаешь... – Эх-хо не выглядела особенно виноватой; сквозь выражение смущения на её лице слишком явно просачивалась радость.

Ойкью, вспомнив, как это делала её мама, сложила руки на груди, особым – очень строгим – взглядом посмотрела на Эх-хо и сказала как можно суровее:

– Мы с тобой об этом ещё поговорим.

Её саму от этих слов всегда кидало в дрожь, но Эх-хо почему-то развеселилась, словно Ойкью только что хорошо пошутила. Девчонка залилась счастливым смехом и повисла у Ойкью на шее, и той осталось только пережидать этот внезапный – и совершенно беспричинный – всплеск радости.

– А волосы у тебя и правда мягкие, – заявила Эх-хо, успокоившись.

– Ага, и ещё у них своя отдельная жизнь и воля, – фыркнул Варн. – Так что готовься: они и тебе будут лезть в лицо на ветру, когда рядом Ойкью.

– Представь теперь, каково мне, – хмыкнула Ойкью, нервно перебирая в пальцах длинные пряди.

– Ну, ты-то сама их такие вырастила, – пожал плечами мальчик. – А я страдаю просто так.

– Ладно, – Ойкью решила сменить тему, слишком уж неблагодарным делом был этот спор. – Уходим отсюда. Надеюсь, наша лодка потянет троих. Если начнём тонуть, выкинем твои ботинки, Варн.

– Почему это мои ботинки? – опешил мальчик. – Это почти единственное, что у меня есть!

– Ты же ворон, – пожала плечами Ойкью. – Зачем ворону ботинки?

– Подождите, – замахала руками Эх-хо, перебивая начавшего было возражать Варна. – Я ведь сказала: не могу так просто уйти! Я не могу оставить лес!

– Что за глупости? – Ойкью схватила её тонкое запястье. – Я забираю тебя отсюда, как забрала Варна из лодки Деда. Что хочу, то и делаю! Пошли!

Она потянула девчонку за собой, но та не двинулась с места, только продолжала смотреть угрюмо и упрямо.

– Ну вот. Ничего не получится. – Эх-хо вновь села на корточки и тяжело вздохнула, и Ойкью показалось: весь лес вздохнул вместе с ней.

Ойкью захотелось закричать на девчонку, и начать тормошить её, и трясти за плечи, и заставить, наконец, действовать, но она вовремя вспомнила, что Эх-хо – лодочница. Она может многое, но и на многое не способна.

– Может, есть кто-то, кто останется вместо тебя сторожить этот лес? – задумчиво спросил Варн, оглядываясь, словно бы в надежде заметить такую сущность поблизости. – Ты знаешь каких-нибудь сильных духов в округе? Кого-нибудь ещё, кто мог бы сойти за Хозяина.

– Совсем никого не знаю, – Эх-хо покачала головой. – Только...

Она замерла и, нахмурившись, прошипела:

– Полоз. Только Полоз, Хозяин Нижней реки.

Ойкью ощутила, как мурашки бегут по коже: с Полозом ей теперь тоже не очень хотелось связываться.

– Тогда попросим его, – меланхолично пожал плечами Варн. – Ойкью, ты можешь кого угодно убедить, так что пойдём. – Он скептически оглядел её и усмехнулся: – Он вряд ли тебя заколдует, не бойся. У тебя и так есть Хозяин Клёна.

Это был один из тех случаев, когда Ойкью радовалась своему шарфику; хотя нервно дёрнувшаяся бровь всё ещё могла её выдать.

– Ой дурак! – фыркнула она и сорвалась с места, быстро зашагав вверх по склону. – Эх-хо, за мной! Вытащим этого мутного зверя из норки!

В итоге ей всё же пришлось вернуться назад, чтобы помочь Варну уговорить Эх-хо пойти вместе с ними. Подумать только, как сложно иногда спасать кого-то, даже если он сам этого хочет! Наконец Эх-хо согласилась, но вид у неё при этом стал напряжённый и мстительный.

– Мы идём просить помощи, а не драться, – сказала ей Ойкью. – Так что даже не думай опять пускать в ход свои сны и штучки с изменением мыслей.

Эх-хо мрачно кивнула: что она при этом в действительности думала, было неизвестно.

Они втроём спустились в разлом, который теперь сильно зарос и не казался таким уж глубоким. Ойкью приблизилась к мягким от мха камням, преграждавшим вход в засыпанную пещеру, и прижалась к ним ухом в надежде различить хоть звук. Пещера молчала с холодным упрямством.

– А ты что-нибудь слышишь? – спросила она Эх-хо.

Та прижалась к камням рядом с ней, ненадолго закрыла глаза, затем отстранилась и покачала головой.

Тогда Ойкью набрала в грудь побольше воздуха и закричала изо всех сил:

– Эй! Полоз! Э-э-эй!

Её голос звенел в воздухе ещё несколько мгновений, не находя никакого отклика. С ветки ближайшей сосны сорвалась потревоженная птица и умчалась в облачную даль – в остальном лес оставался тих.

– Нужно его как-то выманить, – сказал Варн. – Может, он что-то такое любит...

– Может, мы используем тебя как приманку? – Ойкью задиристо потыкала мальчика локтем в бок.

– Больно я ему нужен, – закатил глаза Варн, совершенно не испугавшись.

– Может быть, есть второй вход, – задумчиво проговорила Эх-хо. – Конечно! – она хлопнула себя ладонью по лбу. – Как я сразу не догадалась?

Ещё некоторое время она думала, ероша ладонью свои и без того вздыбленные волосы.

– Ну, до чего ты там додумалась? – Ойкью от нетерпения забралась на большой камень и теперь наблюдала за Эх-хо оттуда.

– В тот день, когда ушла Тинай, Озёрный город и пещеры пели, – сбивчиво заговорила Эх-хо. – У них один голос... Должен быть вход в озере. И почему я подумала про это только сейчас?

– Оно же ужасно заросло, – нахмурился Варн.

– Но не совсем, – Ойкью задумчиво поскребла ногтями камень, на котором сидела. – Придётся поплавать, ребятки.

Ребятки воззрились на неё с выражением страха и полнейшего недовольства.

– Вы как хотите, а я туда не полезу, – Варн нахмурился сильнее и сложил руки на груди в знак протеста. – И тебе, Ойкью, лучше не стоит: это ведь опасно!

– Я тоже! – согласно воскликнула Эх-хо. – Я такая маленькая и слабая, у меня никогда не выйдет совершить нечто подобное!

– Варн, конечно, может никуда не плыть, если трусит, – Ойкью приняла вид рассерженного полководца – во всяком случае, она надеялась, что вид у неё именно такой, – и выпрямилась на камне во весь рост. – А вот ты, Эх-хо... Если надо, я силой зашвырну тебя в это озеро! Плевать на твою свободу, но разве ты не хочешь знать, что случилось с Тинай? Ты плавала за ней на Другой берег, а теперь у тебя появился настоящий шанс понять, жива ли она, и ты собираешься его упустить?

– О. – Эх-хо вздрогнула, будто очнулась.

Она несколько долгих мгновений обдумывала эту мысль, затем медленно кивнула:

– Да, это я бы хотела знать.

* * *

Так и получилось, что они снова стояли у края слабо затянутого ряской лесного глаза и с сомнением созерцали зеленоватую поверхность. Теперь Ойкью и самой стало страшно: она испугалась оказаться в этой мутной воде, где совсем ничего не видно и где не будет никакой возможности вдохнуть. Вдруг они и вовсе не найдут вход? Тем не менее она стащила с себя дождевик, чтобы не мешался, и разулась, оставив ботинки в корнях старой сосны.

– Я первая поплыву, – внезапно сказала Эх-хо. – Если там будет вход, только я смогу его услышать.

– Варн, – Ойкью обернулась к мальчику, – здесь останешься нас ждать?

– Вот ещё, – фыркнул тот, разуваясь. – Без меня ты точно натворишь там дел.

– Ты хоть плавать-то умеешь? – Ойкью взглянула на Варна скептически.

Тот неопределённо повёл плечом:

– Ну, я надеюсь, там недалеко. Умею-умею, – тотчас вскинул руки мальчик, увидев, как Ойкью резко посерьёзнела. – Не нужно так переживать.

– Я не вытащу на себе на поверхность твоё бездыханное тело, – буркнула она. – Ну что, Эх-хо, вперёд?

– Вперё-од, – не очень-то воодушевлённо проныла Эх-хо.

Она ещё немного постояла на самом краю, покачиваясь, потом глубоко вдохнула и прыгнула в воду, не потрудившись даже снять свой дождевик. Ойкью ожидала, что Эх-хо спрыгнет на мелководье, но та сразу ушла на глубину – только круги разбежались по воде. Ей вспомнилась в этот миг назойливая песенка, которую Эх-хо вздумалось распевать во сне, когда они познакомились.

Ойкью мотнула головой, отгоняя непрошеные мысли, нерешительно оглянулась на Варна – тот коротко кивнул ей – и набрала в грудь побольше воздуха.

А потом мутная вода завладела миром.

Ойкью открыла глаза и увидела странный слабый свет, исходящий из глубины; в этом странном свете плывущая впереди Эх-хо превратилась в зыбкую тень. Её дождевик колыхался в воде, как листок водного растения, придавая ей сходство с привидением. «Тоже мне, лодочница, – невольно подумала Ойкью. – Даже с плащом расстаться поленилась». Затем она обернулась и увидела второй размытый силуэт – Варна – и позволила ему обогнать себя, чтобы получить возможность за ним следить. Они плыли вглубь не очень долго, хотя Ойкью эти мгновения нарастающего болезненного давления в груди показались вечностью. Но в тот миг, когда она поняла, что больше не может жить без воздуха, Эх-хо начала всплывать. Ойкью проследила за тем, что Варн тоже пошёл к поверхности, и рванула наверх так быстро, как только могла. В какой-то момент ей показалось, что толща воды бесконечна, но затем она перестала чувствовать тяжесть макушкой, а потом вынырнула, жадно дыша. Ойкью подождала, пока над поверхностью появится голова Варна, и, кашляя и отфыркиваясь, поплыла к маленькому островку в центре озера – благо он был недалеко. Варн скоро оказался рядом, он тоже кашлял и шмыгал; последней к берегу подплыла Эх-хо.

– Ну что? – спросила её Ойкью. – Ты увидела что-нибудь?

Ей самой уже не слишком нравилась эта затея: нырять во второй раз будет ещё сложнее, чем в первый, особенно теперь, когда Ойкью знает, как это неприятно.

– Услышала, – поправила её Эх-хо, немного отдышавшись. – Я знаю теперь, где вход.

– Мы точно должны нырять снова? – уныло уточнил Варн, снимая с головы тонкие нити ряски.

Ойкью подумала о том, что, должно быть, произошло с её собственными волосами, и мысленно содрогнулась: скорее всего, эта ряска теперь будет жить в них всегда.

– Я хочу попробовать. И я много лет не слышала Озёрный город, – в голосе Эх-хо зазвучала печаль. – Но я такая маленькая и слабая, а вход так глубоко... Мне ни за что не хватит сил добраться туда!

– Завязывай с этим! Тебе хватило сил удрать с Другого берега, а это дорогого стоит.

Эта история про то, какая Эх-хо «маленькая и слабая», вселяла в Ойкью страстное желание надрать последней уши. Эх-хо обречённо вздохнула и подцепила пальцами прибившуюся к берегу маленькую кувшинку.

* * *

Нырять во второй раз и правда было тяжелее: Ойкью изо всех сил старалась не отставать от Эх-хо и одновременно не упускать из виду Варна. Они плыли всё вниз и вниз; со стороны лесной глаз казался обыкновенным болотцем, Ойкью бы никогда не подумала, что он такой глубокий. Потом Эх-хо вдруг исчезла, невесомо скользнув куда-то в сторону. Ойкью проплыла ещё немного вглубь и увидела перед собой смутные очертания тёмной карстовой пещеры. В этот миг Ойкью сделалось очень страшно – грудь сильно сдавило, и она кашлянула, выдыхая остатки воздуха.

А потом рядом оказался Варн и схватил Ойкью за руку, и она всё-таки проплыла ещё немного, собрав последние силы. А потом вода сама втащила их внутрь.

Поток бросил Ойкью на холодные камни, залитые водой, и она замерла на миг, не в силах вдохнуть, но потом всё-таки задышала, кашляя и отплёвываясь. Немного придя в себя, Ойкью села и открыла глаза. Мир взорвался болезненно-плотной чернотой и метнулся ей в глаза, как невидимая ледяная ладонь. Будучи ночным существом, она хорошо видела в темноте, но в первый момент с непривычки подумала, что потеряла зрение, как Ярга. Она испугалась, сердце её забилось часто-часто, и Ойкью сделала глубокий вдох, чтобы не взвыть от страха.

– Варн! – позвала она с дрожащей решительностью. – Варн?! Эх-хо?

– Я здесь! – знакомый голос казался немного сиплым.

Ойкью обернулась на звук и, увидев в темноте едва различимую тень, метнулась вперёд, хватая мальчика за плечи.

– Ты здесь! Как хорошо! – Ойкью взъерошила мокрые волосы Варна и хотела обнять его, но тот неуклюже отпрянул, в темноте попав ей ладонью по лбу.

– Прекрати! – недовольно промычал мальчик. – У тебя руки мокрые, и сама ты холодная, как лягушка.

– Ты тоже холодный, – недовольно буркнула Ойкью. – Как гриб!

В темноте поблизости послышался тихий смех.

– Вы ссоритесь прямо как пожилая супружеская пара, – ехидно заметила Эх-хо.

– А я всегда тебе говорила, что ты ворчишь, как старикан, – сказала Ойкью Варну.

Тот на это многозначительно ответил «Хм!» и поднялся, всколыхнув чёрную, едва поблёскивающую в темноте воду. Глаза Ойкью к этому времени немного привыкли к темноте, и она смутно видела и Варна, и Эх-хо, сидящую на остром камне, похожем на огромный зуб. Пещера впереди, несомненно, заканчивалась тупиком – широкой гладкой стеной.

– Я не вижу прохода, – сказала Ойкью обеспокоенно.

– Он есть, – ровно отозвалась Эх-хо. – Я хорошо слышу его. Там, за той стеной, что-то поёт и звенит... Такой красивый звук. Если Тинай слышала его здесь всё время, я понимаю, почему она сюда приходила.

Эх-хо встала, с лёгкостью призрака пробежалась по воде, почти не подняв брызг, и остановилась у стены, прижавшись к ней лицом.

– Если освободить меня окажется невозможно, я хотела бы навсегда остаться здесь, – сообщила она, осторожно поглаживая гладкий камень.

– Здесь слишком холодно и сыро, чтобы оставаться тут навсегда, – пробурчал Варн.

Ойкью мрачно кивнула и тоже приблизилась к стене. Она провела по влажной поверхности ладонью и ощутила слабое тепло, словно бы исходящее изнутри, а ещё – маленькие бороздки неразличимого в темноте рисунка.

– Это дверь, – сказала Ойкью. – Только хозяин не хочет, чтобы мы входили. Очень негостеприимно, как по мне. Надо попробовать варварски ворваться!

И она как следует надавила на дверь, заскользив по мокрым камням. Варн принялся толкать рядом с ней; Эх-хо, быть может, помогала тоже, но со стороны это выглядело так, словно она расслабленно лежит на двери.

Дверь подалась с жутким грохотом и распалась на две створки, по лицу Ойкью внезапно скользнул острый солнечный луч и ветер, слишком лёгкий и ласковый для подземного. В груди у Ойкью всё сжалось, она вздрогнула от прикосновения ветра, как от удара, закрыла руками лицо и резко наклонила голову, занавесившись волосами.

– Эй! Ты чего? – Варн тоже перестал толкать дверь, и скрежет прекратился.

Ойкью смотрела на луч света, проникающий сквозь её волосы и руки.

«Сейчас? Неужели сейчас?» Эта мысль стучала в её голове вместе с пульсом, билась, как бабочка о стекло. Нет, она была пока совсем не готова всё рассказывать!

– Я потеряла свой шарфик, – сказала она глухо. – Наверное, его унесло водой.

Варн тяжело вздохнул.

– Подожди.

Потом раздался треск ткани, и через несколько мгновений в руку Ойкью ткнули чем-то мокрым.

– Да отцепись ты от своего лица! – раздражённо фыркнул Варн.

Ойкью послушно отцепилась – по крайней мере, одной рукой – и сжала в кулаке длинный кусок грубоватой мокрой ткани... ткани ли?

– Что это? – спросила она, поспешно обматывая лицо неприятной материей.

– Кусок моего рукава. Не бойся, она уже не жжётся. Я надеюсь, эта штука не рассыплется теперь... – Варн вздохнул снова. – Но Ярга хорошо её сплела, будто это и не крапива.

– Оно ещё и жглось! – Ойкью откинула с лица мокрые волосы. – Ну, знаешь...

– Хоть бы спасибо сказала! – возмутился Варн, и было видно, что он поспешно меняет тему.

– Спасибо! – она и правда была благодарна. – И неспасибо, что надеваешь на себя всякую дрянь!

Мальчик пожал плечами и, отвернувшись, снова налёг на дверь. После этого Варн и дверь заскрипели на пару, и спорить стало невозможно.

– А ты чего смотришь? – буркнула Ойкью уставившейся на неё Эх-хо и тоже принялась толкать дверь.

– Вас любопытно слушать, – пожала плечами лодочница. – Ох!

Ещё какое ох! Двери вдруг легко отъехали в сторону, свет, рвавшийся в пещеру изнутри, рассыпался множеством золотых и зелёных лучей, и лишь тогда их взглядам открылись владения Полоза.

Здесь уже не было темно, как ночью, откуда-то издалека струился золотисто-зелёный свет. Впереди простиралась аллея из высоких полупрозрачных деревьев, подрагивавших ажурной листвой. Их стволы казались сделанными из хрусталя или дымчатого кварца, и внутри едва различимо вспыхивали золотые и голубоватые звёзды. Деревья прижимались друг к другу стволами и сплетались корнями внизу и ветвями в вышине, образуя бесконечный коридор. Красновато-коричневая земля поблёскивала от золотистых чешуек и от воды, струящейся из коридора в пещеру тонкими ручейками.

– Ну надо же! – только и воскликнула Ойкью, запрокидывая голову.

Варн ничего не сказал, глаза его восхищённо заблестели, отражая зелёный свет, и он шагнул вперёд, подставляя руки мягкому ветру, гулявшему в хрустальной аллее.

– Нет, – покачал он головой, грустно улыбаясь. – Здесь не полетишь.

– Конечно, не полетишь, – хмыкнула Эх-хо. – Здесь всё другое. Эти деревья ненастоящие, они не растут...

Лодочница замерла, прислушиваясь, потом её глаза вдруг широко распахнулись.

– Ага! – сказала она и бросилась бежать по хрустальной аллее.

– Куда ты так несёшься, Хозяйка леса? – крикнула Ойкью ей вслед.

– Я что-то слышала! Надо искать выход! – Эх-хо понеслась быстрее.

Ойкью и Варн, переглянувшись, последовали за ней. Воздух подземелья Полоза был тёплым, и Ойкью даже немного согрелась, несмотря на промокшую одежду. Вода всё ещё капала с её волос, так что позади Ойкью тянулся влажный след, и она остановилась, чтобы отжать их, попутно оглядываясь. Ей пока не так уж сильно хотелось покинуть это место: Ойкью никогда раньше не видела таких прозрачных деревьев и такого странного беззвёздного неба, и ей нужно было всё как следует рассмотреть. Она протянула руку и погладила ближайший ствол. Дерево в самом деле оказалось странным: оно было тёплое и жёстко-гладкое, словно вырезанное из нагретого камня.

– Я залезу наверх! – громким шёпотом сказала Ойкью Варну и тотчас принялась претворять свою мечту в жизнь.

Но стоило ей упереться ногой в гладкий ствол, как по дереву волной пробежала дрожь и оно опустило ветви. Ойкью отскочила в сторону, и как раз вовремя: ствол развернулся, и на неё укоризненно взглянуло печальное золотистое лицо в прозрачных чешуйках. Голубоватые глаза лениво моргнули – на миг подёрнулись тонкой плёнкой, как змеиные, – и существо, пригнувшись к земле, открыло в коридоре проход и оскорблённо уползло в темноту, прочь от хрустальной аллеи.

Несколько мгновений Ойкью восхищённо таращилась существу вслед, слушая его удаляющийся грохот, а затем принялась с неменьшим восхищением трясти онемевшего от удивления Варна за плечи:

– Ты видел, видел?!

Варн оторопело кивнул: его взгляд оставался прикован к чёрной пустоте открывшегося коридора.

– Эй, Эх-хо! – закричала Ойкью. – Выход здесь!

Эх-хо прибежала стремительно, как лёгкий взволнованный ветер.

– Я слышала жуткий грохот! – воскликнула она, испуганно округляя глаза. – Здесь было страшное?

– Страшного не было, только дерево превратилось в огромную змею и уползло, – флегматично, словно наблюдал такое каждый день, сказал Варн.

– И теперь у нас есть выход! – Ойкью приплясывала на месте от нетерпения, указывая пальцем в сторону загадочной черноты.

Эх-хо сощурилась, вглядываясь во мрак, потом закрыла глаза: слушала. Она бежала вперёд, оставаясь на месте, разведывала незнакомые территории, не пересекая невидимых границ, и Ойкью завидовала этой способности со страшной силой. По лицу лодочницы заскользили тени, она нахмурилась, а потом распахнула глаза так резко, что, казалось, воздух треснул от взмаха её ресниц.

– Я слышу шум воды, – сказала она удивлённо. – Но это не озеро и не Озёрный город. Это река. Это Великая река.

– Ты слышишь её с поверхности? – удивилась Ойкью. – Издалека?

– Нет, – Эх-хо покачала головой. – Она рядом. Она там, впереди.

– Может, это другая река? – нахмурился Варн. – Бывают подземные реки...

Эх-хо ничего не ответила, только упрямо помотала головой снова в знак своей уверенности.

– Я слышала ещё, – сказала она, зарываясь носом в воротник плаща. – Другой звук: голос сыпучего песка, и тихих подземных рек, и быстрых бликов, сбегающих по чешуе... Я слышала Полоза!

Обычно мутноватые, зелёные глаза Эх-хо теперь потемнели и мрачно сверкали, как два кусочка холодного камня.

– Мы идём не драться, понятно? – на всякий случай напомнила Ойкью и первая ступила в темноту.

Настал её черёд разведывать территории, притом так, как боится это делать Эх-хо. Варн оглядывался с жадным интересом, и Ойкью спиной чувствовала, какой он стал живой. Она слышала, как он глубоко вдыхает странный подземный воздух, как останавливается, чтобы потрогать шершавые колонны огромного зала, уходящие в высокий, тонущий в темноте неведомого мира потолок.

Ойкью вгляделась в даль и увидела рыжеватую пыль огоньков, мерцающих где-то впереди, и решила пока идти к ним. Вскоре земля под ногами приобрела уклон, они стали спускаться вниз. Теперь Ойкью тоже слышала слабый шум воды. Наконец они преодолели склон и вышли на ровный чёрный берег, над которым, словно гигантские деревья, высились всё те же огромные колонны. Река протекала у самых ног, широкая, таинственно поблёскивающая, как спина огромного змея. Её воды тихо качались у берега, шурша голосом Великой реки.

– Надеюсь, у этой реки всё-таки нет Лодочника, – хмуро сказал Варн.

Ойкью только мрачно кивнула в ответ.

– Ну что, Эх-хо, где же Полоз? – спросила она.

– Впереди, – девчонка нервно покачивалась на месте. – Он близко, я слышу.

По мере того как они шли, приближалась россыпь огоньков. Вскоре Ойкью увидела, что своды пещеры, и колонны, и пол усыпаны чем-то сверкающим, вроде маленьких сияющих камней. Она остановилась у одной из колонн и отколола ногтями маленькую блёстку, и в ладонь ей легла сияющая чешуйка, похожая на тонкую пластинку слюды. Несколько мгновений чешуйка горела у Ойкью в руке, а потом погасла.

– Ойкью, посмотри! – вдруг взволнованно воскликнул Варн, указывая куда-то вперёд.

Ойкью отвлеклась от созерцания чешуйки и, подняв голову, увидела высокий проход, сужающийся кверху. Изнутри его и по краям чернота была усыпана множеством горящих искр, они сияли зелёным, оранжевым и красным, как звёзды, забравшие цвета у радуги.

– Я хочу туда попасть! – сказала Ойкью, оправившись от первого изумления.

– Это может быть ловушка, – заметил Варн.

– Конечно, это ловушка, – рассмеялась Ойкью. – Но нам ведь и нужен тот, кто её поставил... А я, как назло, давно так не хотела попасться. Интересно, каково стоять среди этих горящих штук?

– Я туда не пойду! – внезапно воскликнула Эх-хо. – Мне страшно. Полоз уже близко, а я...

– Такая маленькая и слабая! – закатила глаза Ойкью.

– И мне ни за что с ним не справиться! – продолжила лодочница, словно не заметив её иронии.

– Да тебе и не нужно с ним справляться! – Ойкью ощутила раздражение. – Просто расскажи ему всё и попроси помочь! Ну, идём!

Она резко схватила холодную руку Эх-хо и потащила лодочницу за собой – благо та не особенно сопротивлялась. Она шла позади Ойкью, грозно насупившись, и это выражение смотрелось очень забавно на её нежном лице.

В этот миг перед ними возник тёмный силуэт и загородил сияющий проход. Он проявился в воздухе, как тайное послание на бумаге, и Ойкью поняла, что он был здесь всегда. Затем охристым на чёрном вспыхнули лицо и кисти рук, а само одеяние заблистало тонкими золотистыми и прозрачными чешуйками, тоже словно сделанными из слюды.

Полоз шагнул вперёд, метнул, как хризолитовую молнию, взгляд золотисто-зелёных глаз и оглядел путников с хитрой полуулыбкой.

– Ну, – вкрадчиво проговорил он. – Зачем вы сюда пожаловали?

Ойкью смотрела на него, совершенно оцепенев, она начисто забыла, зачем, собственно, сюда пожаловала. В этот миг Эх-хо высвободила руку из пальцев Ойкью. Несколько секунд она тоже молча таращилась на Полоза, а затем вдруг вздрогнула, шумно втянула носом воздух и тихо сказала:

– Слышу.

Это пробудило Ойкью, она дёрнулась, чтобы удержать Эх-хо, но та сорвалась с места и стремительно побежала вперёд, прямо к Полозу.

– Где Тинай? – спросила Эх-хо, остановившись у ног ослепительного змеиного вождя – он был гораздо, гораздо выше её. – Ты запер её под землёй?

– Здесь нет никого с таким именем, – ровно отозвался Полоз, продолжая хитро взирать на Эх-хо. – И здесь никто не в неволе.

– Я хочу её увидеть, – сказала лодочница, нервно засовывая руки в карманы. – Пропусти меня.

Ойкью жутко захотелось напомнить девчонке, что та пришла сюда не за этим.

– Здесь мои владения, – тихо сказал Полоз. – И приказы – мои, а пришедшие – просят.

Тогда Эх-хо нахмурилась и вытянула одну руку, сжатую в кулак, перед собой. Полоз смотрел на неё со спокойным, улыбчивым интересом – так смотрит взрослый на ребёнка, показывающего нарисованный домик. Потом Эх-хо нахмурилась сильнее и разжала пальцы.

И исчезла из виду.

На пол упал маленький сухой цветок – наполовину потерявшая силу лилия-калла. Вслед за этим мир затрещал, вспыхнул ослепительным полуденным солнцем, жёлтым, как лепестки кубышки, как нагретое масло, как дождевик, который носила Эх-хо. Полоз схватился за голову; Ойкью хотела поступить так же, но не смогла – её руки на мгновение стали тяжёлыми и неподвижными, будто чужими. Несколько тягостных секунд жёлтое солнце горело и давило, а потом наваждение рассеялось, рассыпавшись тихим смехом.

Смех отзвучал, и Ойкью поняла, что Эх-хо поблизости больше нет.

Полоз отнял руки от головы, огляделся, а затем расхохотался – так, что искристые огоньки на стенах пещеры задребезжали.

– Какой позор, – проговорил он, наклоняясь и поднимая волшебный цветок. – Меня обманула такая кроха...

– И ты её не можешь здесь поймать? – лукаво спросила Ойкью.

– Могу. Но зачем же? – Полоз повертел лилию между пальцев. – Если бы эта бедная девочка попросила, я помог бы добраться невредимой, куда нужно, а так ей придётся бродить опасными дорогами... Тёмными дорогами, долгими дорогами, и все они такие запутанные. Какая жалость. Ну а вы хотя бы ответите на мой вопрос? Или тоже станете исчезать и кидаться солнцами?

– Мы так не умеем, – сказал Варн, зачарованно глядя на лилию в руках Полоза и явно желая получить её назад.

– Мы можем только посмеяться и всё здесь разнести, – хихикнула Ойкью, за что получила тычок под ребро.

– Но мы так делать не станем, – строго сказал Варн.

– А-а-а, сын Матери Птиц, – понимающе улыбнулся Полоз. – Очень приятно. Как дела у мамы?

– Приемлемо, – осторожно произнёс мальчик.

– Хм, – Полоз склонил голову набок, приглушив мерцание золотисто-зелёных глаз. – Ну так и что вас сюда привело?

– Мы помогали Эх-хо, – буркнула Ойкью. – Потому что она маленькая и слабая и умеет только швыряться солнцами, зловеще хихикать и сводить с ума, а просить о помощи – нет.

После этого Полозу была вкратце пересказана история про Лодочника и про их старания найти нового Хозяина леса.

– Я Хозяин здесь, – Полоз покачал головой. – Стать владельцем двух маленьких миров... Заманчиво. Но ничего хорошего не выйдет.

– То есть мы зря пришли, – нахмурился Варн.

– Вы – может быть, – Хозяин Нижней реки развёл руками. – А эта девочка – явно нет. Посмотрим. Возможно, ещё получится найти решение...

– Так ты подумаешь о том, чтобы стать Хозяином леса? – Ойкью даже привстала на цыпочки – так легче было заглядывать Полозу в лицо.

– Поживём – увидим, – спокойно ответствовал тот.

Ойкью увидела, как Полоз слегка разворачивается, намереваясь уйти прочь, и бросилась вперёд, ухватив край его сверкающего слюдяного плаща.

– Подожди! Пожалуйста, помоги нам найти Эх-хо!

– Да, пожалуй, она может что-нибудь здесь натворить, – Полоз отряхнул плащ, и край его выскользнул из руки Ойкью, будто бы пройдя через её пальцы. – О... А что это с твоим лицом?

– Обычно я ношу нормальный шарфик, – та нервно повела плечами. – Но я его потеряла.

Полоз чуть наклонился вперёд, внимательней на неё глядя.

– Почему ты просишь помочь этой девочке и не просишь помощи для себя самой?

– В этом замешан Дед, – вздохнула Ойкью. – Даже Мать Птиц не смогла мне помочь, едва ли мне поможешь ты.

Полоз понимающе кивнул.

– Что? – воскликнул Варн. – Когда это ты видела маму?

Ойкью обдумала свои слова и почувствовала, как на ладонях проступает холодный пот.

– А я... Я разве не говорила? – она нервно обернулась, зная, что, конечно, не говорила.

– Если вы хотите найти эту девочку, вы должны пойти за мной прямо сейчас, – учтиво проговорил Полоз, делая шаг вперёд. – Впрочем, я могу оставить вас здесь.

И он скользнул в темноту, отступая, словно мираж, созданный из черноты и звёздных искр. Ойкью и обиженный, грозно нахмурившийся Варн последовали за ним.

– Ты сама знаешь, что ничего не говорила! – яростно шипел мальчик, понизив голос. – Зачем ты к ней ходила? Что ты сказала ей?

– Я не сказала ей, где ты, – уклончиво ответила Ойкью, уже зная, что отвертеться не получится.

– Ойкью, я спросил: зачем?!

От гнева и обиды, звучавших в голосе Варна, той сделалось совсем не по себе.

– Ладно, хорошо. – Она глубоко вздохнула, собираясь с духом. – Я ходила к ней, когда ты остался с Куу. Я хотела попросить у неё покрывало, дарующее невидимость. Но я увидела, как ей грустно, и не стала просить. И, кажется, мы с ней поссорились. Но не сильно, – поспешно прибавила Ойкью, увидев, как ярко сверкнули глаза Варна.

– Понятно, – тихо сказал мальчик, впрочем, в голосе его не прибавилось ни капли тепла. – И ты мне не говорила! Сколько у тебя ещё от меня секретов, Ойкью? Может, ты виделась ещё и с моим отцом? Может, на твоё лицо нельзя смотреть, чтоб не было так заметно, когда ты врёшь?

Ойкью окатила волна возмущения: да, конечно, он зол, но её лицо-то зачем к этому приплетать? Ей захотелось побежать и поравняться с Полозом, невозмутимо следующим впереди, – рядом с ним было очень сложно ругаться.

– Вообще-то я не врала, – нервно хмыкнула она, ускоряя шаг. – Лжи не было, да-да.

– Конечно! – Варн, разумеется, вспылил только сильнее. – Ты не врёшь, потому что всегда обо всём молчишь! Я вообще не знаю, кто ты такая, а ты знаешь про меня всё! Ты даже видела мою маму! А я до сих пор не знаю, как ты выглядишь!

– Ты тоже видел мою маму, и что дальше? – фыркнула Ойкью, которая понимала, что разница вообще-то очень большая. – Хватит уже про моё лицо, а? Ты не понимаешь, как это серьёзно!

– Почему это я должен быть серьёзен с твоими секретами, если ты не серьёзна с моими?

Ойкью не нашла что ответить. Она сунула руки в карманы и дала волосам упасть на своё лицо, так что Варн за ними превратился в серый расплывчатый силуэт. Она знала, что нужно попросить прощения, поэтому сказала:

– Надо искать Эх-хо. Полоз уже ушёл куда-то вперёд.

Варн спросил упавшим голосом:

– Тебе что, всё равно?

Ойкью знала, что извиниться необходимо. Это не было бы более необходимо, даже если бы от этого зависела судьба всего мира.

– А то она потеряется и останется здесь бродить навсегда, – сказала Ойкью. – Это будет очень грустно.

Варн не стал больше ничего говорить. Они оба ещё ускорили шаг, догоняя Полоза, и Ойкью продолжала смотреть на мир, спрятавшись за волосами, и от этого сияние пёстрых камней казалось далёким и тусклым. Путники поравнялись с Хозяином Нижней реки, и тот посмотрел на них с лёгким молчаливым интересом, и Ойкью захотелось сказать и ему что-то вредное, но она не придумала нужных слов. Из сияющего коридора Полоз вывел Варна и Ойкью в пустую залу. Вдоль стен здесь тоже росли деревья, но они оказались не хрустально-дымчатые, а серые и плотные, тянущиеся вверх из сети собственных корней. Ойкью перестала прятаться за волосами и прикоснулась к стволу одного из деревьев. Его корень оказался змеёй, которая с шипением уползла куда-то вверх, к теряющимся в темноте ветвям.

– Как странно, – сказала Ойкью, потирая свою ладонь. – Здесь всё уползает.

– Вовсе не странно, – тихо проговорил Полоз, мельком взглянув на неё. – Так здесь всё устроено.

Варн продолжал молча идти через залу, он даже не остановился, чтобы посмотреть на змею. Ойкью несколько секунд глядела ему вслед, а потом бросилась догонять. Она уже перестала злиться, и ей было стыдно и за ту свою вылазку в Чернуху, и за молчание, и за неизвинение.

– Варн, – сказала она по этому случаю, – я иногда бываю глупая.

– Это я уже понял, – буркнул мальчик себе под нос.

– А ты иногда бываешь вредный-вредный, – проворчала Ойкью. – Ладно, знаешь... Мне правда сейчас очень жаль, но я не думала от тебя это скрывать. Я даже успела забыть, что виделась с твоей мамой, пока отбирала тебя у Ярги и призывала Духа Подземных вод.

– Как же, ты всегда вся в делах, – закатил глаза Варн.

– Вот именно.

Ойкью выразительно приподняла брови, и мальчик, не выдержав, рассмеялся.

– Ну, простишь меня, ладно? – протянула она ноюще, уже зная, что её простят.

– Прощу. – Варн тяжело вздохнул. – Но знаешь, я правда не пойму, почему ты мне ничего не рассказываешь.

– Когда расскажу, сразу поймёшь, – сказала Ойкью.

– О-о, – печально протянул Варн, потом немного подумал и воскликнул, приободрившись: – О! – и произнёс, хитро сощурившись: – Ты пообещала.

– Пообещала. – Ойкью вздохнула. – Только не вздумай торопить события... Про это тоже есть страшная сказка.

* * *

Эх-хо неслась через владения Полоза, быстрая, как ветер, и такая же невидимая. Иногда она останавливалась, чтобы прислушаться, и, улавливая знакомую тихую музыку, снова бросалась бежать. Один раз Эх-хо увидела змею. Змея пересекала коридор огромным чёрным обручем, кусающим себя за хвост. Эх-хо не остановилась, она перепрыгнула через змеиную голову, не отразившись в жёлтых глазах, и побежала дальше. По стенам мерцали искристые прожилки слюды, но Эх-хо не обращала на них внимания, она неслась вперёд и вперёд, через огромные залы и мерцающие переходы, зрением без глаз, слухом без ушей, лёгким ветром, не знающим преград.

Выбежав из очередного коридора на открытое пространство, Эх-хо затормозила: её слух так обострился, что близкий шелест реки едва не оглушил. Тихая музыка доносилась издалека, с Другого берега. Эх-хо замерла, глядя на зловещие воды; серые блики скользили между редких острых камней, пронзающих поток, оттого казалось, что в глубине реки мечутся призраки. Эх-хо смотрела на них, как заворожённая, потому не сразу увидела рыжевато-красный огонёк, отразившийся в воде. Эх-хо подняла голову в тот миг, когда лодка с человеком в чёрном капюшоне была уже совсем близко к берегу. Испуганно дрожа, Эх-хо отбежала на несколько шажков назад, а потом страх в её сердце вдруг сменился яростью. Она бросилась к берегу и схватила нос причалившей лодки.

– Это ты! – закричала она. – Ты отнял у меня всё! Ты забрал у меня облик и радость жизни! Ты самый гадкий, самый мерзкий из всех Хозяев! Никому так не безразлично всё, как тебе!

– Ты снова хочешь попасть на Другой берег? – спокойно спросил Лодочник. – Но я не могу отвезти тебя туда, ты ведь сама решила вернуться. Хотя и этому месту ты больше не принадлежишь...

Эх-хо заплакала.

– Не хочу иметь с тобой дела! – закричала она, отшатываясь.

И она побежала прочь от реки, вытирая слёзы рукавом. Эх-хо остановилась в отдалении и снова прислушалась. Теперь она поняла, что ошиблась: нужный звук не доносился с Другого берега, это было только его отражение.

И она снова помчалась по коридорам, перепрыгивая через змей и разноцветных ящериц с узорчатыми спинками, торопливо карабкающихся по стенам. Эх-хо точно знала, что Тинай жива, но нужно было убедиться, взглянуть собственными глазами и понять, что их с Нартом жертва, которую в конечном счёте принесла она одна, ничегошеньки не значила.

«Было глупо думать, что надо её вернуть, – размышляла Эх-хо. – Надо было помнить, что она счастлива, и оставить всё как есть... Но Нарт оказался такой упрямец, я ни за что бы ему не объяснила!»

Она всё думала эту мысль и оттого очень удивилась, когда после следующего прыжка успела только слегка задеть ногами пол.

Эх-хо вскрикнула, взмахнула руками и рухнула спиной назад куда-то вниз. В полёте она перевернулась и приземлилась на все четыре конечности, как кошка, и тут же упала, потому что кошкой не была, и приземлиться так оказалось жутко больно.

Эх-хо немного полежала, зажмурившись, сжимая одну ушибленную руку в другой, а потом открыла глаза и огляделась. Вперёд вёл низенький узкий коридор, образованный плотным сплетением древесных корней. Сквозь корни просачивался блёклый свет, похожий на лунный, только ещё более слабый и тусклый. Эх-хо посмотрела наверх и увидела только глубокую черноту туннеля, по которому она летела вниз. Она поднялась, ощупала стенки прохода, но те оказались каменные, очень гладкие, так что было совсем не за что зацепиться. Тогда Эх-хо вздохнула, опустилась на четвереньки и поползла вперёд. Она пыталась прислушаться, но в коридоре царила полная тишина, только было слышно, как корни вытягивают воду из земли.

«Хотя бы деревья тут живые, – отметила Эх-хо. – По крайней мере, пьют, как живые...»

Оставалось только непонятным, где в таком случае их кроны, наверху ведь в этом месте был другой коридор. Или, может, эти корни тянутся до самой поверхности?

Постепенно коридор стал ещё сужаться, потолок его опускался вниз, так что Эх-хо пришлось ползти на животе. Она думала, что проход вот-вот совсем исчезнет, когда через узкую щель впереди увидела какое-то большое на вид, окутанное тусклым светом помещение. Эх-хо с трудом протиснулась и вновь покатилась вниз, не удержавшись на самом краю, – правда, на этот раз падение оказалось недолгим и почти безболезненным.

Поэтому она почти сразу встала, ухватившись за толстый корень, выпирающий из земли.

Помещение, в котором оказалась Эх-хо, больше всего походило на туго сплетённую шарообразную клетку: его стены и потолок были сформированы из всё тех же древесных корней, тихо тянущих влагу из земли. В самом глубоком месте на полу поблёскивало небольшое озерцо; корни сплелись друг с другом так крепко, что даже вода не вытекала. Из потолка кронами вниз росли маленькие чахлые деревца, длинной хвоей и чешуйчатой корой напоминающие сосны.

Эх-хо изумлённо оглядывалась, когда полумрак впереди шевельнулся.

– Кто здесь? – произнёс необычайно звонкий голос.

Он звучал ещё несколько мгновений, пчелой зависнув в неподвижном воздухе.

– Это я, – сказала Эх-хо неопределённо, вглядываясь в полумрак.

Полумрак ожидаемо шевельнулся. Фигура походила на человека, и человек шёл к Эх-хо, хотя, конечно, не мог её видеть. Она замерла на месте, спрятавшись за корнем.

– Не вижу, но я знаю, где ты, – сказал голос.

«Конечно, не видишь», – подумала Эх-хо.

– Я слеп, – пояснил некто. – Но я давно не говорил с людьми. Ты можешь говорить, поэтому – не убегай.

– Не убегу, – Эх-хо выскользнула из-за корня. – Ты кто такой и что это за место?

Человек приблизился. Он оказался юношей. Эх-хо решила так считать, потому что голос его звучал молодо; по его внешнему виду она не могла понять, какого он возраста. Так или иначе, этот некто был высокий и худощавый, сгорбленный, с длинными ногами и руками, одетый в одни потрёпанные штаны. Его кожа казалась не то серой от пыли, не то просто выцветшей без солнца, покрытая не то царапинами, не то чешуйками.

– Это место – сердце подземного леса, – сказал юноша. – Сердце перевёрнутого леса... А я часть его.

– Перевёрнутый лес? Эти деревья растут... вниз? – удивилась Эх-хо.

Юноша кивнул и протянул руку в темноту, к самому лицу Эх-хо.

– Можно я на тебя посмотрю?

– Не надо трогать моё лицо! – Эх-хо отпрыгнула назад и ударила его по пальцам.

– Хорошо, – покладисто согласился юноша и сел на пол. – Только поговори со мной.

– Отсюда есть выход? – спросила Эх-хо, как можно тише перемещаясь вдоль стены. – Помоги мне уйти!

– Сначала поговори, – юноша повернул голову в её сторону.

Его голубоватые глаза ничего не выражали: он действительно был слеп, и он знал, где она. Эх-хо впервые видела кого-то, кто слышит почти так же хорошо, как она сама, и ей совсем это не нравилось.

– Ладно. – Она раздражённо вздохнула. – Ты сказал, ты часть этого места. Ты родился здесь?

– Нет, – юноша помотал пыльно-лохматой головой. – Я родился в городе на дне озера. Однажды было солнце пополам с дождём, а потом – туман. Город был близко к поверхности, я захотел выбраться – и смог. Солнце – яркое, тяжело смотреть, ослеп, убежал... Хозяин разрешил остаться здесь. Всё знаю, потому что слушаю.

– Слушаешь деревья? – уточнила Эх-хо.

Юноша энергично затряс головой, словно хотел выбить из волос всю пыль.

– Даже я не слышу так хорошо, – с уважением сказала она. – Мы с подругой столько раз смотрели на твой город с поверхности. Пытались смотреть... Мы думали, там очень красиво. О, и я слушала ваши колокола!

– Колокола хорошие, – сказал юноша и нервно прикусил ноготь на большом пальце.

– Тебе там не нравилось? – спросила Эх-хо.

– Всё нравилось, хотелось увидеть солнце, – был ей ответ. – Вот что красиво. Яркое, большое... Хорошо бы увидеть ещё.

Эх-хо стало жаль непонятно говорящего юношу.

– Знаешь, я тоже долго слушала лес, – сказала она ему. – Только мой лес – нормальный и растёт вверх. Я тоже часть его сердца.

– От тебя пахнет верхним лесом, – немного подумав, произнёс юноша. – Да, пахнет лесом, солнцем. Зачем ушла?

– Я хочу найти мою подругу, – вздохнула Эх-хо и присела у стены, больше не ощущая страха. – Она убежала сюда много-много лет назад. Она звучит, как ветерок... Так называют музыкальные подвески, они поют на ветру. Не знаешь её?

– Хозяйка звучит похоже, – ответил юноша. – Но она не хочет никого видеть...

– Меня – захочет, – сказала Эх-хо, которая совсем не была в этом уверена. – Ты знаешь, как её найти?

– Уйдёшь – не с кем станет говорить, – с удручающей честностью проговорил юноша.

– Я не могу остаться здесь навсегда, – нахмурилась Эх-хо. – Я тогда перестану разговаривать с тобой. Буду бродить вдоль стен, вздыхать и искать выход.

– Тогда тебе надо идти. – Юноша печально вздохнул. – Так жаль... Пойдём, покажу.

Он поднялся с пола скользящим движением и уверенно побрёл по берегу маленького озера к противоположной стене. Эх-хо побежала за ним, перелезая через корни, – юноша на своих длинных ногах легко через них перешагивал.

– Здесь, – сказал он, остановившись у стены. – Попадёшь на поверхность – следуй за ручьём, так ты найдёшь Хозяйку.

Юноша отодвинул рукой корень, похожий на толстую змею, и Эх-хо увидела за ним прочные деревянные скобы, ведущие вверх, как ступеньки.

– Ты лезь, я подержу.

Эх-хо посмотрела на печальное лицо юноши, частично занавешенное пыльными волосами, и ей сделалось совсем жаль его.

– Не хочешь пойти со мной? – спросила она, наступая ногой на первую скобу.

Юноша помотал головой.

– Кто будет держать? Куда я пойду? Назад – не хочу. Здесь спокойно. Мне не плохо, – заверил он Эх-хо, улыбнувшись. – Просто люблю говорить.

– Я слышу, ты говоришь неправду, – сказала Эх-хо. – Я постараюсь спросить Хозяйку... Или Хозяина. Кого выйдет. А пока...

Она протянула руку и коснулась виска юноши.

– Смотри, – сказала Эх-хо.

Ей показалось, она даже увидела в пустых глазах юноши отражение солнца. Это солнце было жарким и давящим, как злой поцелуй полуденницы, Эх-хо видела его каждое лето, похожее на то, настоящее лето. Оно воплощало раздражение и неправильность, но сейчас ей не хотелось, чтобы это солнце было таким.

– Жёлтое! – проговорил юноша восхищённо, немного покачнувшись.

– Смотри не отпусти корень, – напутствовала Эх-хо и стала забираться.

Хозяйка леса

Ойкью и Варн очень долго брели за Полозом через подземные залы, но не нашли ничего похожего на следы Эх-хо. Полоз говорил, что знает, где она, но Ойкью верила ему только наполовину. Всё-таки он упустил Эх-хо в их первую встречу, значит, иногда она может быть сильнее Полоза.

– Эй, Полоз, у тебя есть дворец? – спросила вслух Ойкью. – Такой огромный, с кучей всяких потайных комнат и сундуков, в которых интересно порыться и что-нибудь поискать?

Полоз посмотрел на неё насмешливым хризолитовым взглядом и отвернулся, не удостоив ответом. Ойкью даже фыркнула от возмущения. Полоз думает, она глупая; что ж, она говорит это точно не затем, чтобы её воспринимали всерьёз.

– Мне кажется, всё это место и есть дворец, – вместо Полоза ответил Варн. – А вместо сундуков – эти стены с блестящими штуками, ищи не хочу.

– Сундуки интересней, – не согласилась Ойкью. – Вот у Ярги их много было... А ещё шкатулки... Знаешь, моя бабушка хранит кучу шкатулок с пуговицами и прочей ерундой. В детстве я любила в них копаться. А теперь я выросла, и мне нравятся шкатулки побольше – то бишь сундуки. Вот так!

– С ума сойти, – закатил глаза Варн. – Просто невероятно!

– Конечно, – Ойкью гордо распрямила плечи. – Я совершенно невероятная.

Тут Полоз засмеялся. Негромко, не так, как в тот миг, когда Эх-хо от него убежала.

– Странные существа приходят с поверхности, – проговорил он. – Столько света и жизни... Думаете о таких глупостях. Это и правда невероятно!

– Вот, – сказала Ойкью Варну. – Даже этот мрачно-загадочный тип оценил.

Варн покосился на Полоза со смешанным выражением испуга и сдерживаемого смеха, но Полоз рассмеялся снова, и Ойкью готова была обнять последнего, как родного.

– Мрачно-загадочный тип, – повторил весело Хозяин Нижней реки, изгибая тёмную бровь. – Как хорошо! Как тебя зовут, девочка?

– Ойкью! – с гордостью произнесла Ойкью, улыбаясь взглядом изо всех сил.

Как только она начинала кому-то нравиться, желание покорить нового знакомого возрастало в ней со страшной силой.

Полоз кивнул, незаметно улыбаясь ей.

Чёрные глаза Варна в этот миг вспыхнули угольками в золе; Ойкью редко видела в его лице такое острое выражение неодобрения.

Они прошли по зеркальному коридору; зеркала́ висели по обе стороны стены, мутные, причудливо искажающие отражения. Ойкью остановилась перед одним и кривлялась, наблюдая, как вытягивается в нём её силуэт, пока не увидела отражение Полоза. В каждом из своих зеркал Хозяин Нижней реки выглядел как огромный змей, чёрный, в золотистых и белых искрах, и Ойкью решила считать это напоминанием о том, кто он такой. Даже если этот мрачно-загадочный тип умеет обаятельно улыбаться, с ним следует быть поаккуратнее.

– Я хочу спросить, – проговорил Варн. – Зачем тебе Тинай? Зачем ты решил оставить здесь ту девочку?

– Она сама хотела остаться, – ровно прошелестел Полоз, глядя на него искоса.

– А если я здесь захочу остаться? – резко спросил мальчик.

Хозяин Нижней реки раскатисто рассмеялся, заставив пещеры мерцать.

– Ты ворон, – сказал он, успокоившись. – Конечно, тебе нечего делать здесь.

– Но ведь дело не в этом, – сощурилась Ойкью. – Дело совсем не в этом. Ты оставил именно её, не кого-то ещё. Почему? Зачем тебе было нужно существо с поверхности?

На этот раз Полоз ответил не сразу. Некоторое время он шёл по коридору, улыбаясь одновременно печально и насмешливо, и Ойкью внимательно читала его лицо. Оно говорило, что Полоз считает их с Варном вопрос наивным и недостойным объяснений, но в то же время не таким, что можно разозлиться. Она уже смирилась с тем, что Хозяин Нижней реки не станет отвечать, но он вдруг заговорил:

– Мы, живущие под землёй, всегда рады существам с поверхности, хотя чаще всего и стараемся поскорее от них избавиться. Они приносят нечто чуждое и нечто манящее, они приносят под землю свет. Его не должно здесь быть, такого яркого, но оттого он кажется ещё прекрасней... Вам известна история про звезду? То-то и оно, то-то и оно. Но суть в том, что она, эта девочка, принадлежала тому же миру, что и я.

– Миру пещер? – на всякий случай уточнила Ойкью.

Полоз поморщился: он тоже понял, что она сморозила глупость нарочно.

– В том-то и дело, что нет, – сказал он. – В том-то и дело...

Хозяин Нижней реки умолк и не стал больше ничего говорить, и Ойкью пожалела, что перебила его. Может, тогда Полоз сказал бы ещё что-нибудь ценное.

В молчании они миновали сокровищницу, и странной оказалась эта сокровищница. В огромном количестве здесь лежали сваленные в кучу фонарики и лампы, светильники и подсвечники. Одни из них были совсем простенькие, другие, наоборот, причудливо украшенные. Ойкью вспомнила слова Полоза про свет и существ, пришедших с поверхности, и не стала ничего спрашивать.

– Вы не боитесь брать с собой в путешествие девочку, которую мы ищем? – неожиданно спросил Полоз.

Ойкью и Варн переглянулись.

– Да нет, – нахмурился мальчик. – Она, конечно, иногда делает странные вещи...

– Но уж я найду на неё управу, – весело фыркнула Ойкью.

– Вы так думаете, – понизив голос, протянул Полоз. – Эта кроха была рождена, чтобы стать могущественным существом; пожалуй, не менее могущественным, чем я, хотя и не таким древним. Но её природа исказилась из-за того, что с ней произошло... Похоже, даже её отец опустил руки и не стал её ничему учить. Она неправильно использует свои искажённые способности, вот что я хочу сказать. Кроме того, насколько могу судить, когда ей нужно чего-то добиться, она не выбирает средства... Это очень опасно.

Ойкью нахмурилась. Всё это время Эх-хо в самом деле пыталась силой заставить их ей помогать, и они делали так, как ей хочется. Что, если им придётся отказать этой девчонке в какой-то важной просьбе?

– Я только предлагаю вам подумать, – проговорил Полоз. – Теперь ждите... Мне нужно спуститься вниз.

Силуэт змеиного Хозяина в этот миг побледнел, и Полоз в буквальном смысле провалился сквозь землю. Ойкью решила ничему не удивляться и села на огромный корень, странно торчащий из земли, при том что деревьев поблизости не наблюдалось. Её штаны и рубашка почти высохли на тёплом подземном ветру, как и кусочек рукава Варна, который из неприятно-мокрого теперь стал неприятно-шершавым. Ойкью попробовала его поправить, но лучше от этого не стало.

– Мы не должны бросать Эх-хо, что бы этот Полоз ни говорил, – сказал Варн, усаживаясь рядом. – Мы дали ей надежду, будет просто ужасно, если теперь поменяем решение.

– А ещё будет просто ужасно, если в дороге нам придётся отказать ей в чём-то важном, – вздохнула Ойкью. – Эта девчонка может свести с ума... в прямом смысле. Ты не видел снов, какие она заставила видеть меня. Если Эх-хо взбредёт что-то в голову, наше путешествие может закончиться на середине, причём самым ужасным образом.

– Но ей так плохо, – лицо Варна исказило сострадание. – Она чувствует себя даже хуже, чем я, когда ты меня спасла.

– Я понимаю. – Ойкью отвернулась и прижалась лбом к стене, созданной переплетением корней. – Но некоторые ранены так сильно, что их уже не спасти – они могут только ранить других, и поэтому к ним лучше не подходить.

– Но ты пообещала ей! Мы оба обещали ей чудо, – нахмурился мальчик. – Нельзя от такого отказываться.

– Я надеюсь, чудо и правда произойдёт. – Ойкью вновь тяжело вздохнула. – Иначе мы все пропали.

– Мы точно не пропадём, вот увидишь.

Варн ободряюще улыбнулся Ойкью, и у той потеплело на душе.

В этот миг она ощутила, как что-то невесомо скользнуло по её руке. Ойкью опустила взгляд и увидела маленькую голубую змейку, ползущую вверх по одному из оплетающих стены корней.

– Смотри, Варн! – проговорила она, указывая на змею. – Такая хорошенькая!

Мальчик выглянул из-за её плеча и тоже стал наблюдать за змейкой. Та приподняла точёную голову, изящно покачиваясь, а потом вдруг исчезла, словно просочившись вглубь стены.

– Как странно, – проговорил Варн.

Ойкью молча подняла руку и прижала её к тому месту, по которому ползла змея. В тот же миг за переплетением корней что-то заскрипело и зазвенело, и Ойкью почувствовала, как ей в спину подул прохладный ветер.

– Там была дверь, – проговорила она. – Мы срочно должны посмотреть, что там!

– А как же Полоз? – с сомнением нахмурился Варн.

– Давай скорее, пока он не пришёл! – Ойкью к этому моменту уже с трудом протискивалась между корнями.

Варн обречённо вздохнул и стал пробираться сквозь стену следом за ней.

Они очутились в огромной зале, тёмной, тихой, полукруглой. По периметру её тянулись два ряда деревьев, похожих на дубы, и невозможно было определить, каменные они или настоящие. Их ветви поддерживали высокий, теряющийся в темноте потолок.

Светлым пятном в зале выделялась дверь, огромная, выкрашенная в голубой, с вырезанным на ней изображением ели. Дверь сторожили четыре девушки, светлокожие, светловолосые, облачённые в чешуйчатые голубые одежды. У девушек были очень спокойные сонные лица, они даже не взглянули на появившихся Варна и Ойкью.

– Эй! – весело закричала Ойкью. – Чего вы здесь стоите?

Одна из девушек подняла светлое лицо в голубоватых пятнышках и прижала палец к губам.

– Тише! – произнесла она. – Хозяйка спит. Мы стережём её сон.

Хозяйка! Ойкью задумалась. Быть может, это в самом деле Тинай?

– Скажи своей Хозяйке, что к ней пришла её подруга, – сказала Ойкью, ничуть не понизив голос. – Пора вставать!

Девушка слегка улыбнулась и покачала головой; остальные трое никак не обращали внимания на Ойкью.

– Хозяйка сказала никого не впускать, – прошептала она. – Хозяйка не хочет никого видеть, ни врагов, ни друзей. Но тот, кому очень нужно, сможет войти.

– Ну, допустим, мне нужно! – проговорила Ойкью и, подбежав к двери, попыталась её толкнуть.

Змеиная девушка, что разговаривала с ней прежде, смотрела теперь заинтересованно, остальные продолжали ничего не замечать. Ойкью подумала, что ей и правда не так уж туда нужно, и отступила от двери с чувством некоторой обиды.

– Почему твои подруги такие безразличные? – спросила она девушку.

– Мои подруги не любят разговаривать, – с улыбкой отвечала та. – Они любят думать и слушать.

Ойкью тотчас прониклась к девушке внутренней симпатией.

– Вокруг меня тоже все очень любят молчать, – сказала она доверительно. – Да, Варн?

– Возможно, «всем» просто не удаётся и слова вставить, – фыркнул мальчик.

Подземная девушка посмотрела на них с мягкой добротой и любопытством и улыбнулась шире. У неё оказались чистые голубые глаза, словно навечно запечатлевшие небо.

– Ты и есть подруга Хозяйки? – спросила стражница с интересом.

– Нет. Я говорила не про себя... – призналась Ойкью. – Наверное, Эх-хо ещё не добралась сюда.

– Эх-хо? – девушка удивлённо приподняла брови и провела рукой по изображению дерева на двери.

– А что? – спросила Ойкью с нескрываемым любопытством. – Ты разве знаешь, кто такая Эх-хо?

– Я слышала это имя, – сказала девушка. – Так зовут Хозяйку леса наверху.

Стражница опустила руку, и Ойкью заметила голубую змейку, браслетом оплетающую её предплечье. По полу залы крохотными ручейками струилась вода, утекавшая под дверь.

– Вода принесла сюда шарфик из белой ткани, – проговорила подземная девушка, протягивая Ойкью смятый кусочек материи. – Это твой?

* * *

Эх-хо вновь бежала по подземным залам, следуя за тоненьким потоком воды, уносящимся в неведомые дали. Это был сын Великой реки, маленький и слабый, как сама Эх-хо, но оттого не менее волшебный. Когда в конце коридора слабо забрезжил золотистый свет, Эх-хо поняла, что почти добралась до места. Она пробежала ещё немного и увидела охристо-золотую дверь с вырезанным на ней изображением ели. Эх-хо побоялась, что дверь будут охранять, но, когда приблизилась, навстречу ей никто не вышел, только из-под ног её разбежались во все стороны золотисто-зелёные ящерки. Эх-хо оперлась руками о дверь, а потом прижалась к ней ухом, прислушиваясь. Знакомый звук доносился совсем издалека, едва-едва различимый, словно его постарались нарочно приглушить. Эх-хо надавила на дверь. Та заскрипела, а затем тяжело подалась и отворилась, загрохотав по мраморному полу.

Эх-хо увидела небольшую округлую комнату, залитую водой. Через оконце в куполообразном потолке в помещение падал тёплый зеленоватый свет, такой же, как в аллее с хрустальными деревьями. Центр комнаты занимал большой камень, поросший мхом и травами, на выступах которого грелись золотисто-зелёные ящерки.

...А ещё на камне, среди мха и цветущих трав, спала женщина. Она была одета в переливчатое сине-зелёное платье, немного похожее на чешуйчато-змеиные одежды Полоза, а её волосы струились по платью волнами светлой бронзы. Сон женщины звучал, как стеклянная подвеска, подрагивающая на ветру, и весь воздух вокруг казался пропитанным спокойной светлой силой.

Эх-хо смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё скручивается от печали и зависти: вот какой стала Тинай – красивой и сильной, такой должна была стать и сама Эх-хо, но она – маленькая, слабая и к тому же ещё и невидимая. Голос безо рта, слух без ушей, призрак, который может только пугать и сводить с ума.

Эх-хо почувствовала внезапный стыд, ей страшно захотелось не показываться никому на глаза, убежать или провалиться ещё глубже под землю, в самое сердце перевёрнутого леса. Там тихо, спокойно и темно, и там живёт слепой юноша, которому без разницы, видно Эх-хо или нет. Если она станет ему время от времени показывать солнце, он точно позволит ей остаться навсегда, главное – самой не забыть, как это солнце выглядит.

Эх-хо сжала руки в кулаки и сделала шажок назад.

Она готова была развернуться и убежать.

В этот миг женщина перевернулась на бок, подложив руку под голову, и открыла глаза. Эх-хо замерла на месте.

Женщина слегка нахмурила светлые брови и приподнялась, опираясь о правую руку.

– Кто ты? – спросила она. – Я знаю, ты здесь, но не могу увидеть тебя.

Несколько секунд лодочница молчала.

– Это я, – произнесла наконец Эх-хо.

– Эх-хо, – брови женщины удивлённо приподнялись. – О! Но почему я слышу один твой голос?

– Я могу быть невидимой теперь, – проговорила Эх-хо, сжимая руки в кулаки.

– И ты не покажешься? – Тинай села на камне, продолжая тщетно вглядываться в пространство перед собой. – Ты, наверное, так изменилась... Ты теперь Хозяйка леса!

В голосе женщины зазвучало искреннее радостное восхищение, и Эх-хо вновь стало стыдно за само своё существование.

– Я пришла узнать, жива ли ты, – сказала она. – Теперь я вижу, что ты жива.

Они немного помолчали. Эх-хо задумалась и поняла, что не может сообразить, что бы ещё сказать. Она дружила когда-то давно с искренней девочкой, которая восхищалась миром и любила древние легенды. С этой женщиной в чешуйчатых одеждах, от которой так и веяло древней силой подземного царства, Эх-хо не была знакома.

– Вот как, – протянула Тинай задумчиво. – Вы думали, я мертва? И Нарт так думал? Да, я несправедливо поступила с ним, и с родителями, и с дедушкой... Но я была такой маленькой и глупой и не могла по-другому, а им было лучше не знать, что я здесь, они пытались бы забрать меня домой. Скажи, как жил мой брат потом?

Эх-хо вздохнула. Обычно ей становилось грустно, когда она думала о Нарте. Но теперь Эх-хо вдруг почувствовала, что злится, и ей захотелось сказать что-то гневное.

– Не знаю, – ответила она. – Я не следила за ним. Теперь он умер, потому что люди не живут так долго.

На секунду светлое лицо женщины омрачилось, но затем тень сбежала с него, и она кивнула в знак принятия.

– А как жила ты? – спросила Тинай. – Мы знали друг друга совсем детьми, но с тех пор и правда прошло очень много времени. Расскажи мне всё, у меня много друзей здесь, но я давно не говорила ни с кем сверху. Мы могли бы подружиться вновь.

Эх-хо ощутила, что злится ещё сильнее. Ей захотелось затопать ногами и закричать. Зачем пытаться подружиться вновь? Как Тинай не поймёт, что Эх-хо в точности такая же, как раньше? Зачем ей самой вздумалось так измениться?

– Твой глупый брат чуть не умер тогда. Он пытался плыть на Другой берег, когда ты ушла, – процедила Эх-хо. – Все думали, что ты погибла там, под землёй... А ты говоришь так, словно это не важно!

Тинай удивлённо моргнула.

– Но прошло столько времени, – проговорила она неуверенно. – Я научилась жить без них, они – без меня. У меня уже не получится просить прощения, даже если я захочу.

– При чём здесь они? – крикнула Эх-хо, не сдержавшись. – Я! Я на тебя злюсь! Мы трое были друзьями, всё было так хорошо, а потом ты устроила этот побег с обвалом, и всё разрушилось! С тех пор никогда ничего уже не было как раньше!

– Но ничего никогда не бывает как раньше, – произнесла Тинай удивлённо. – Прости меня, я не думала, что это будет мучить тебя так долго.

Ручеёк обиды высох почти мгновенно. Эх-хо поняла: для неё одной то лето закончилось словно вчера.

Она ощутила себя очень странно, словно оказалась в чужом, незнакомом мире. Этот мир менялся и рос, поднимаясь и взрослея, а она, Эх-хо, существовала всё это время вне его. В самом деле, прошло столько времени! Как она не замечала этого так долго?

– Понятно, – сказала Эх-хо. – Ничего и правда не бывает как раньше... Почему ты спишь на этом камне?

Тинай продолжала смотреть перед собой обеспокоенно, словно бы ещё надеясь увидеть Эх-хо. Потом погладила камень, на котором сидела, и золотистые ящерки сбежались к её руке.

– Я сплю, наверное, уже давно, – медленно проговорила она. – Полоз говорит, я Хозяйка здесь, но он один властвует над этим местом. У меня много друзей в его владениях, но я словно бы никому не нужна по-настоящему. Я ничего не могу дать им. Поначалу им нравился мир, что я принесла с поверхности, но теперь он поблёк и для меня самой. Все истории, что я слышала от Полоза, знает каждый из здешних жителей. Нет, мне совсем не плохо здесь, но... Что ещё остаётся делать? Я сплю и вижу сны о других землях, но и там я останусь чужой и никому не буду нужна.

Вот как! Значит, и Тинай не вполне хорошо. Это показалось Эх-хо странным и неожиданным, неприятным открытием; сперва ей думалось: у Тинай, раз она жива, всё сложилось как нельзя лучше.

– Мне очень жаль, – проговорила она неуверенно.

– Но теперь я проснулась, – женщина поднялась с камня, и ящерки сбежали с её рук и с подола её платья – словно лёгкая золотистая рябь прошла по полу.

Эх-хо почувствовала, как одна из ящерок карабкается, цепляясь за её дождевик, и не стала её стряхивать.

– Вот ты где, – Тинай лукаво сощурилась. – Ты всё равно не станешь показываться?

– Нет, – Эх-хо сняла с себя ящерку и положила на землю. – Мне уже пора идти, и, знаешь... не надо больше спать на этом камне.

Тинай кивнула и тепло улыбнулась ей. Эх-хо вздохнула умиротворённо и побрела к выходу. Говорят, душам умерших не дают обрести покой их незаконченные дела, оставшиеся на земле. Что ж, если б Эх-хо была настоящим призраком, она обрела бы покой прямо сейчас: она увидела живую Тинай, злость угасла, как шипящий уголь, и даже если придётся навечно остаться в пустеющем лесу, она сможет найти чему ещё порадоваться.

Эх-хо подумала про Варна и Ойкью и немного повеселела: они пошли за ней в пещеры, и они так добры друг к другу и к ней. Эх-хо могла бы подружиться с ними; они сами такие лесные, что из этого, наверное, не выйдет ничего плохого.

Уже у самого выхода Эх-хо остановилась, вспомнив про юношу из перевёрнутого леса. Она чуть не забыла о нём!

...В этот миг с грохотом отворилась другая дверь.

В залитое водой помещение белым вихрем ворвалась Ойкью. Она вбежала в зал, подняв тучи брызг, и остановилась, заливисто рассмеявшись:

– И всё-таки мне сюда нужно!

Следом за ней вошли Варн и незнакомая светловолосая девушка в чешуйчатом голубом платье. Лодочница хотела побежать к ним, но все присутствующие, включая Тинай, вдруг застыли, удивлённо уставившись на неё, и Эх-хо замерла тоже. Они не должны даже видеть её: что могло их так удивить?

В этот миг низкий голос позади Эх-хо произнёс:

– Кажется, это твоё? Нехорошо разбрасывать волшебные цветы.

И Эх-хо почувствовала, как что-то легко коснулось её уха. Эх-хо вскинула руку и поймала пальцами – видимыми пальцами – высохшую лилию-каллу. Лодочница обернулась в ужасе и увидела Полоза: как она только могла не услышать его приближение?! А он стоял себе совсем близко – мерцающий обсидиановый истукан с тонкой, будто бы заострённой ухмылкой.

– Эх-хо, что с тобой произошло? – с невообразимой тревогой в голосе спросила Тинай. – Почему ты совсем не изменилась?

– Какой ты гадкий! – не выдержав, закричала Эх-хо Полозу. – Ты всё испортил!

– Ха! – громко сказал тот, совершенно не огорчившись.

Хозяин Нижней реки так безразлично игнорировал ярость Эх-хо, что она почувствовала себя по-настоящему маленькой и слабой. Она беспомощно обернулась к Тинай и не могла придумать, как соврать, чтобы её не посчитали глупой или жалкой.

– Эй, это ты – Тинай? – Ойкью вклинилась в общее замешательство, как птица – в ураган. – Эх-хо плавала на Другой берег, чтобы спасти твоего брата и вернуть тебя.

Эх-хо возмущённо обернулась в сторону Ойкью, но было уже поздно: Тинай с выражением страха и сожаления на лице прижимала пальцы к губам.

– Мы пришли сюда, потому что хотим забрать её с собой в путешествие, – продолжила Ойкью невозмутимо. – Но не можем найти никого, кто мог бы стать Хозяином в лесу вместо неё.

– Полоз не соглашается, – мрачно вставил Варн. – И мы надеемся, ты окажешь на него влияние.

Эх-хо услышала, как Полоз смеётся, и этот смех совсем не показался ей злым.

– Эх-хо, неужели это всё правда? – проговорила Тинай, печально сложив брови домиком.

Лодочница пожала плечами и отвернулась, нахмурившись.

– Тебе стоило сказать мне об этом. – Женщина тяжело вздохнула. – Теперь я понимаю, почему ты так злилась. Спасибо, что спасла моего брата. Прости меня.

Тинай пришлось наклониться, чтобы заглянуть Эх-хо в глаза, и той стало обидно, что на неё смотрят сверху вниз.

– Мне жаль только, что лес остался без Хозяина, – буркнула Эх-хо. – Может быть, ты и виновата... Но ты ведь просто была Тинай. Мне не стоило приходить сюда.

– Нет-нет, хорошо, что ты пришла. Послушай, – Тинай развернула её за плечи. – Я очень хочу тебе помочь. Я никак не могу даже просить Полоза стать Хозяином леса. Он властитель здесь, и этого не изменить...

Эх-хо хмуро кивнула: она понимала это ещё до того, как Ойкью уговорила её сюда прийти.

– Но я могу стать Хозяйкой вместо тебя, – продолжила Тинай с улыбкой. – Если только позволишь.

– Но тебе придётся отсюда уйти! – воскликнула лодочница.

– Это правда, – спокойно сказал Полоз, но Эх-хо услышала тревожное звучание его печали.

– Не беда, – Тинай весело тряхнула головой. – Мне давно пора побывать наверху... Но наступит зима, лес уснёт и не будет так нуждаться во мне, и тогда я вернусь.

Она посмотрела поверх головы Эх-хо и светло улыбнулась Полозу, и тот улыбнулся в ответ, но не насмешливо и остро, а, напротив, – с мягкой, спокойной радостью.

– Ты правда можешь так сделать? – Эх-хо взволнованно схватила Тинай за рукав платья. – Правда-правда? Спасибо!

Она обняла её от радости, и Тинай засмеялась, как раньше, – так звучат стеклянные подвески на ветру.

* * *

Они возвращались на поверхность вчетвером: Полоз отпустил наверх юношу из перевёрнутого леса, и тот шёл теперь по подземным коридорам вслед за всеми, и лицо его сияло улыбкой.

– Ты можешь помогать Тинай, если захочешь, – говорила ему Эх-хо. – Твой слух будет полезен наверху. Она станет хорошей Хозяйкой, но она не слышит так хорошо, как я.

Юноша кивал, не переставая улыбаться, и Эх-хо казалось, смысл её слов не очень хорошо доходил до него через глухую стену счастья.

Эх-хо ещё сильнее переживала за свой лес теперь, когда придётся его покинуть. Ей хотелось, чтобы все дела совершались как надо, пока её не будет, но как можно кого-то чему-то учить, когда все такие невозможно счастливые и ничего не хотят слушать?

– Погоди ты с важными делами, Эх-хо, – сказала Ойкью. – Видишь, он так рад, ему совсем не до тебя. Эй, парень, а те деревья... они что, правда растут вниз?..

Они достигли конца коридора, и Эх-хо удивлённо уставилась на стену перед собой. А потом Полоз, следующий позади, что-то сделал, и стена осыпалась, высвободив солнечный свет. Он был яркий и белый, совсем не похожий на странное зелёное сияние, наполняющее подземелье, и Тинай засмеялась, щурясь с непривычки и подставляя ему руки. Полоз позади, наоборот, отступил.

– Ну наконец! – облегчённо выдохнула Ойкью и бросилась наружу со всех ног.

– А мне тут даже нравилось, – буркнул Варн и, прежде чем уйти, легко поклонился Полозу: – Спасибо за всё.

Тот кивнул ему не глядя – он смотрел на Тинай. А Тинай смотрела на него. И Эх-хо слышала, как в воздухе, на самой границе света и тени, висит тихая прекрасная музыка.

– До зимы, – проговорил Полоз, приглушив сияние золотистых глаз.

– До зимы, – повторила Тинай и сделала шаг в световое пятно.

* * *

Наступившим вечером они вчетвером убирались в стареньком домике, оставшемся в лесу с той поры, когда был жив отец Эх-хо.

– Здесь нужно заменить пол, – с сомнением говорила Тинай.

– Я слышу, что наверху разбито окно, – говорил юноша из Озёрного города.

– Мне кажется, стоит построить другой дом поблизости, – бурчал Варн.

– Не так уж всё и плохо, – отвечала Эх-хо, которой сделалось стыдно, что прежде её совсем всё это не волновало.

– И правда, – ехидно фыркнула Ойкью. – Всё совсем неплохо! Смотрите зато, как ставни хорошо сохранились. Вон там даже осталось немного краски... Кажется, она была серо-голубая.

– Зелёная, – проговорила Эх-хо, краснея. – А это не краска, это лишайник.

Сообща они вымели из домика мусор и палую листву и затопили печь, так что внутри стало тепло и сухо. Тинай всё это время выглядела растерянной, и Эх-хо беспокоилась о том, каково ей будет ютиться в этом домике после мерцающих подземелий Полоза, полных зелёного света и змеиных слуг.

– Лучше всего на свете, – сказала Тинай, когда Эх-хо спросила её об этом. – Потому что сейчас я нужна здесь. А зимой вернусь и принесу под землю вести обо всём, что происходит наверху, и тогда я буду нужна там.

И Эх-хо знала, что это всё так. Они вдвоём сидели на крыльце, и Эх-хо слышала, как к деревьям, скрывающим дом от посторонних глаз, возвращаются любопытные древесные души. Они перешёптывались и смеялись среди ветвей, они чувствовали, что у покинутого леса наконец появилась Хозяйка, хотя и не знали пока, как отнестись к этой новости. И Эх-хо вздохнула, чувствуя собственную свободу. Теперь она могла пойти куда угодно, в такие дали, какие только пожелает увидеть. А где бы она желала быть?

По правде сказать, теперь, когда в лесу появились Тинай и житель Озёрного города, Эх-хо хотелось уйти гораздо меньше, и всё же...

Эх-хо спустилась с крыльца, обогнула дом и юркнула в старенький сарай, который был так хорошо спрятан в зарослях трав и деревьев, что оставался почти незаметен. Оказавшись на месте, Эх-хо стянула полотнище со своей лодки. Это была большая лодка, крепкая, с двумя вёслами, не похожая на те, что обычно бывают у лодочников. Её сделал для Эх-хо отец, когда отгоревал и понял, что его дочь действительно была на Другом берегу и поделать с этим ничего нельзя.

Эх-хо заглянула в лодку. Внутри спали, свернувшись калачиком, маленькие лесные духи, и Эх-хо очень вежливо попросила их проснуться и переселиться в дом, если они того хотят. Существа не были столь же вежливы в ответ – они давно считали это место своим домом – и нехотя удалились, оскорблённо фыркая и перешёптываясь. Тогда Эх-хо осмотрела лодку и, не найдя в ней прорех, побежала к потрескивающему вдалеке костру.

Ойкью и Варн ужинали – к сожалению, никто не придумал, как обозначить ночной приём пищи, – время от времени весело переговариваясь. Они сидели, повернувшись друг к другу спинами, но очень близко. И Эх-хо, подойдя к ним, сказала:

– Я вообще-то лодочница.

– Да мы вообще-то знаем, – хмыкнул Варн.

Ойкью была занята едой и ничего не ответила.

– У меня есть лодка, – взволнованно продолжила Эх-хо. – Правда, я давно не выходила на ней, потому что не могла оставить свой лес, но она хорошая и крепкая. В ней хватит места на троих. Вы ведь всё ещё хотите взять меня с собой?

– Ну, мы пообещали, – сказал мальчик. – Правда, Ойкью? Да оторвись ты уже от тарелки!

Ойкью возвратила на место вновь обретённый шарфик и обернулась к Эх-хо.

– Точно, пообещали. И лодка побольше – что может быть лучше?

– А то Ойкью столько барахла набрала, что мы сами еле помещаемся, – ехидно проговорил Варн.

– Это очень полезное барахло! – возразила Ойкью, тыкая его в плечо.

– Да ладно, я видел там бубен и курительную трубку, – закатил глаза мальчик.

– О, это, наверное, дедуля положил, – Ойкью воздела палец. – Дедуля считает, бубен никогда не будет лишним. А без курительной трубки он сам иной раз не обходится, так что не понимает, как без неё могут жить другие... Эй, Эх-хо, ты чего замерла? Не хочешь с нами позавтракать?

– Или поужинать, – осторожно вставил Варн. – Мы не знаем, в какой момент у тебя начинаются сутки, так что решай сама. И не ешь все рыбьи головы.

– А почему? – удивилась Эх-хо, которую рыбьи головы вообще-то совсем не прельщали.

– Потому что, – мальчик развёл руками. – Такие уж тут правила.

Эх-хо перевела взгляд на Ойкью, но та ничего не пояснила, а только довольно зажмурилась. В конце концов Эх-хо не стала есть рыбу, но села рядом с ними, успокоенно глядя на воду. Варн и Ойкью звучали хорошо, издалека доносилась звонкая радость Тинай и счастье рождённого в Озёрном городе юноши, который теперь мог пусть не видеть, но чувствовать солнечный свет.

Звучали пещеры и озеро, пели деревья и травы, ветра и поднимаемая ветрами земля – и духи, которые возвращались в оживающий лес.

И Эх-хо могла бы слушать всё это, но ей не хотелось.

Она сидела на берегу, смотрела на воду и слушала свою музыку.

Она звучала легко и спокойно.