Мария Щедрина

Омут морока и тайн

© Щедрина М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2026

I. Волк против змеи

Василиса

Тишина. Любой необщительный человек может многое рассказать о ней. Тишина бывает разной: ласковой и уютной, угрожающей и холодной. Тот, кто проводит много времени в молчании, способен с легкостью отличить одну от другой. Жаль только, что это умение не поможет продлить тишину приятную и избежать последствий тишины страшной.

К чему это я? Да к тому, что визит СБМС к нам почувствовался сразу же, стоило мне спуститься на первый этаж. Потому что в приемном отделении стояла непривычная тишина. Обычно врачи и пациенты оглушающе шумят, поэтому нынешнее всеобщее молчание казалось странным и почти жутким. Я кожей ощущала, что оно не предвещает ничего хорошего. Такая тишина бывает, когда кто-то умер...

Впрочем, сегодня был как раз такой день.

Приемное отделение хорошо просматривалось из коридора, ведущего к нему с лестничной площадки, поэтому я не только слышала звенящую тишину, но и видела, как сильно изменилась привычная обстановка. Обычно живые и шумные врачи передвигались редкими безмолвными тенями, собственными призраками. Пациенты и их родственники сидели на банкетках неестественно ровно, будто проглотили палки или будто их могут отправить за решетку из-за сколиоза или лишней улыбки. Казалось, все пространство занимают люди, стоящие посреди огромного зала приемной.

Их было четверо. Три человека – пятидесятилетний мужчина, женщина лет тридцати с лишним и паренек, явно недавно начавший охранять порядок на улицах нашего города, – в форме СБМС. Не меняющаяся с момента основания Службы, то есть с начала XX века, и состоящая из белой рубашки, бежевых в клетку жилета и галстука и бежевых же однотонных брюк у мужчин и юбки в пол у женщин, она сидела на «шестерках» как влитая. На лицах служащих застыли холодные и высокомерные гримасы, как маски. Четвертый – очевидно, Игорь Змеев, похожий на брата копной длинных черных волос, смуглой кожей, когтями на пальцах и чешуйчатым хвостом, почти полностью скрытым под длинной меховой шубой.

Я мысленно порадовалась, что перед тем, как выйти к этой компании, умылась, привела в порядок растрепавшиеся волосы и натянула медицинский халат, который наглухо застегнула, чтобы скрыть пятна Марининой крови на рубашке. Была бы грязной и неухоженной – чувствовала бы себя рядом с этими самоуверенными, чистенькими и явно богатыми людьми совсем уж неловко.

Перед тем как приблизиться на достаточное, чтобы меня было видно, расстояние, я остановилась. Эти люди не были моими пациентами и уж тем более знакомыми, и сердце сковал... не то чтобы страх, но какое-то неудобство и нежелание подходить к ним. В голове автоматически начал прокручиваться мысленный диалог – что сейчас скажу я? а что могут сказать они? – отчего голова разболелась сильнее, чем раньше.

Тогда я решила подумать о том, что в кармане халата лежит обезболивающее. Поговорю быстренько и забегу в ординаторскую, приму там таблетку, и голова болеть перестанет. А потом пойду домой, отосплюсь... Все будет нормально. По крайней мере в ближайшие три дня, если я не буду думать о смерти Марины и договоре с Германом. Все будет хорошо, мне не нужно быть такой бестолковой слабачкой. Нужно просто подойти и поговорить.

Судорожно сглотнув и стараясь не замечать, что мои движения от повышенной необщительности становятся «судорожными», я на почти ватных ногах сделала нужное количество шагов к Игорю Змееву и сотрудникам Службы. Они заметили меня сразу же, но промолчали. Спиной я почувствовала, что на меня смотрят не только эти четверо, но и врачи. Смотреть, что ли, больше не на что?

– Здравствуйте, – собравшись с мыслями – а точнее, наоборот, стараясь ни о чем не думать, – начала я.

Неумение проявлять эмоции сейчас только играло на руку.

– Меня зовут Василиса. Я была лечащим врачом Михаила Александровича Змеева. У вас есть ко мне какие-то вопросы?

– Лично у нас – нет, – подал голос немолодой мужчина из СБМС.

Говорил он строго и даже в больнице с перекинутым через руку пальто напоминал царя или генерала. Впрочем, судя по погонам, от генерала он не очень далеко ушел – полковник.

– Мы здесь не из-за смерти господина Змеева. – Игорь кинул на него многозначительный взгляд, и полковник поспешно добавил: – Не только из-за нее. С вами хочет поговорить Игорь Александрович. А мы пройдем сразу к главврачу.

Я нервно облизнула губы. Не для того Герман меня сюда отправил, чтобы к нему так быстро заявились «шестерки».

На помощь мне неожиданно пришел Змеев (хотя его полные яда и упрека слова только безумец назовет помощью).

– Нет уж, задержитесь, господин полковник, – как бы попросил он, однако было заметно, что его просьба для СБМС равна приказу. – Подумаешь, подохла какая-то шавка, о которой завтра никто не вспомнит! Мой брат умер, это важнее! – Он бросил на меня липкий презрительный взгляд. – Эта девка, судя по всему, убила его.

После продолжительного знакомства с Михаилом Змеевым от его братца я ожидала чего угодно, но не такого. Умерший аспид, когда был жив, постоянно ругался, писал жалобы и всех раздражал, но приходить с СБМС и кидаться такими обвинениями...

«Ну спасибо за задание, Герман».

– Простите, что? – с трудом сформулировав даже эти два слова, холодно спросила я.

Вместо ответа Игорь сделал несколько шагов ко мне и остановился, лишь когда оказался на неприлично и, что самое худшее, отвратительно близком расстоянии. Мне это очень не понравилось. Сердце тут же пустилось в пляс, а лоб, по ощущениям, покрылся холодным липким потом. Телу больше всего на свете хотелось отойти, но разум не давал этого сделать – слова о том, что я виновна в смерти Змеева, ввели в ступор. Я понимала, что виновна в убийстве Марины, но никак не Змеева, это глупое обвинение. Но в голове все равно замелькали мучительные, самоуничижительные мысли. Они словно пригвоздили меня к полу, не давая ни сделать шаг, ни сказать хотя бы слово. Игорь Змеев, смотрящий мне прямо в глаза своим светлым ледяным взглядом рептилии, тоже не облегчал ситуацию. К тому же, в отличие от брата, он не кричал, а говорил холодным елейным тоном, пробирающимся в самую душу, и от этого становилось еще страшнее.

– Что? – вкрадчиво переспросил Игорь. – Думаешь, я просто так велел вызвать тебя? У моего брата никогда не было проблем с сердцем, до вашей больницы у него было идеальное здоровье! – С каждым словом он распалялся все больше. – Он мне уже давно жаловался, что его лечит наглая, глупая, хитрая, ни на что не способная девица – ты, я так понимаю. Наверняка убила его по собственной тупости!

Впервые за долгое время я почувствовала себя маленьким, ничего не понимающим ребенком. Слова Игоря казались по меньшей мере в сто раз абсурднее, чем недавнее предложение Германа.

Я бросила беспомощный взгляд за спину Змеева. Сотрудники СБМС не делали попыток успокоить Игоря, что огорчало, но верить его словам и пытаться арестовать меня тоже не планировали, что радовало. Они просто стояли и созерцали вцепившегося в меня, во врача, бизнесмена равнодушным взглядом. Им явно было все равно. Медперсонал нашей больницы тоже смотрел – более заинтересованно, чем «шестерки», но скорее с любопытством, нежели с тревогой.

А впрочем, с чего я вдруг смотрю на других и чего-то жду? Всю жизнь со всем сама справлялась – получится и сейчас, если унять свои глупые загоны. Да, в словесных битвах я не так сильна, как в магических, но какой-никакой отпор дать могу.

Я несколько раз глубоко вдохнула носом, отчаянно пытаясь игнорировать усилившийся гул в голове и удушающие запахи меха с дорогим одеколоном, исходящие от Змеева, и все так же ровно и холодно проговорила:

– Ваш брат умер от инфаркта. Он вполне возможен и у людей, прежде не страдавших сердечно-сосудистыми...

– И что же должно заставить меня поверить тебе? – оборвал меня Игорь. – Ты сейчас что угодно наплетешь, лишь бы вывернуться и не попасть по справедливости в руки правосудия!

– ...заболеваниями, – с легким напором закончила я.

Для этого пришлось собрать всю силу воли, потому что говорить с малознакомыми людьми мне сложно, а прерывать их – и вовсе почти невозможно.

– Главврач велел мне спуститься к вам, но я не понимаю, из-за чего такие наезды. Я думала, вы спросите, как проходило лечение, и попросите забрать вещи...

Игорь не дал мне договорить. Пожалуй, мне было бы все равно, если бы просто не дал, но дальше случилось страшное и неожиданное.

– Ты, шваль, будешь перебивать меня?

Змеев не кричал, но в его голосе послышался гнев, и он вскинул руку для пощечины. Я могла бы сказать что-то еще, могла бы с легкостью оттолкнуть Игоря, по крайней мере с помощью магии, могла бы позвать на помощь – в конце концов, СБМС обязана блюсти справедливость вне зависимости от того, кого от кого защищает, аристократов от отбросов или наоборот. При всем своем безразличии сейчас они должны были вмешаться. Я могла бы... к сожалению, только в теории, не на практике. Змеев и «шестерки» не были знакомы мне, но были сильнее и злее. Как поселенческие колдуны, как все другие люди, которые когда-либо причиняли мне боль и зло. Они давили на меня этим, на истерзанную душу и мучимую болью голову. У меня при всем желании не получилось бы как-то им сопротивляться. Тогда получилось, но не сейчас. Единственное, что мне оставалось, – сжаться и зажмуриться в ожидании удара, надеясь, что когти Змеева не выцарапают мне глаз.

Прошла секунда, другая, третья, но удара не последовало. Правда, удивило меня больше не это, а то, как вдруг стало тихо. В приемном отделении и раньше стояла мертвая тишина, но теперь она будто еще больше помертвела. Теперь не слышалось даже шепотка, даже шагов или шуршания одежды. Пожалуй, именно это заставило меня открыть глаза.

Первое, что я увидела, – нависшая надо мной когтистая ладонь Змеева, которая, впрочем, не могла добраться до меня. Ее сдерживала другая рука, крепко обхватившая смуглое, полуприкрытое мехом шубы запястье. Сначала я подумала, что это кто-то из СБМС пришел мне на выручку. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы заметить, что рука моего спасителя – в белом рукаве, а затем подняться по ней взглядом и увидеть его самого.

Больничная одежда, яростный взгляд карих глаз из-под бинтов и пластырей на лице. Денис Кирсанов. Какой он, оказывается, огромный. Когда он лежал в кровати и когда пересекался со мной в полутемных помещениях, это было не так заметно, но сейчас... Высокий рост, широкие плечи, мускулы, заметные даже в одежде пациента, – не уродливые и неестественные, как у качков или боксеров, но достаточные, чтобы чувствовать исходящую силу и надежность. Игорь Змеев тоже высокий, но в сравнении с Денисом он сразу перестал выглядеть страшным; напротив, он казался маленьким и жалким. Никчемная змея в клыках безжалостного риджбека, собаки-змеелова.

Не знаю, когда это почти постыдное восхищение развеялось и до меня в полной мере дошло, что случилось. Денис, амнезийный пациент, никому не нужный и неизвестный, спас меня, чуть не до перелома сжав руку аристократа – знаменитого, богатого, спонсирующего нашу больницу и обладающего кучей связей Змеева.

Поначалу я невольно залюбовалась Денисом, но вскоре появилась мысль: не подсыпал ли все-таки Хоффман каким-то образом мне что-нибудь в чай? Не вызвало ли сотрясение галлюцинации? Потому что события после смерти Марины все меньше и меньше напоминали реальность. С чего Денису меня защищать? Зачем? Даже если он проходил мимо и увидел – ну подумаешь, ударят меня и ударят, что такого? Какое ему до этого дело? Я ведь ему никто, и он мне тоже. Разве не каждый должен быть сам за себя, за исключением, может быть, друзей и родственников? Хотя друзья и родственники тоже далеко не всегда приходят на помощь, когда это необходимо.

И вообще, это как-то даже оскорбительно – за последние сутки мне уже в который раз помогают не близкие люди. То Хоффман отнес в ординаторскую и привел в чувство, то Денис сначала напросился разобрать полки, а теперь защитил. Я чувствовала себя унизительно, потому что казалась себе той, кем уже давно очень боялась стать, – этакой принцессой в беде. В общем, третьей стала злость.

Все это промелькнуло в голове намного быстрее, чем это можно было бы отразить, скажем, на бумаге, буквально за несколько секунд. Поэтому я очень даже успела прийти в себя, чтобы стать свидетелем дальнейших событий. А они произошли еще быстрее, чем прежние.

Первым всеобщее молчание нарушил Денис. Ничего удивительного, я уже успела заметить, что держать язык за зубами – не самая сильная его сторона.

– Без понятия, кто вы, но, судя по всему, кто-то не совсем в здравом уме. Поэтому давайте поясню: вы в больнице и не имеете никакого права распускать руки. Так что прошу вас отойти от нее, – парень кивнул на меня, – на социальную дистанцию в полтора метра. Или я буду вынужден прибегнуть к более серьезным, чем слова, мерам.

Игорь Змеев, который прежде молчал, очевидно пораженный, что какой-то перебинтованный парень схватил его за руку и не дал отвесить пощечину, теперь поднял на Дениса пылающий взгляд.

– Что? – переспросил он тоном, способным резать не хуже ножа. – Ты что несешь, щенок? – Тут я с трудом сдержала нервный смех, потому что с расой Дениса Змеев, сам того не желая, угадал. – А ну, быстро отпусти меня! Как ты смеешь прикасаться ко мне?!

Денис проигнорировал последние две фразы аспида и злобно усмехнулся. Сейчас он напоминал кого угодно, но только не безобидного болтливого волчонка, каким был раньше. Кажется, его не на шутку разозлило, что Игорь на меня замахнулся. Интересно почему?

– Вы переспрашиваете? На глухого вы не похожи, значит, не поняли. Хорошо, переведу на более понятный вам язык: отошел быстро, подонок, или я оторву тебе руку и засуну туда, куда даже тебе не понравится!

Змеев дернул крепко схваченную руку. Денис не отпускал. Тогда Игорь решил обратиться к тому, что должно было ему помочь, потому что оно сильнее, чем любое магическое создание, – к правосудию в лице стоящих позади представителей СБМС.

– Вы вообще слышите, что несет этот мальчишка? Он угрожает мне! Мне!!!

«Шестерки» по-прежнему выглядели довольно спокойно и равнодушно, однако после слов Игоря женщина приблизилась к нам.

– Молодой человек, произошло недоразумение, – обратилась она к Денису. – Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Отпустите Игоря Александровича, или у вас возникнут проблемы.

– Недоразумение? – почти выкрикнул Денис. – Вы нападаете на девушку утром, в окружении кучи равнодушных людей! Это вы называете недоразумением?

Змеев открыл рот, видимо, чтобы разразиться очередной гневной тирадой, а женщина из СБМС еще приблизилась к Денису, очевидно, решив растащить двух мужчин силой – зрелище почти возмутительное, учитывая, что ее напарники только сейчас начали шевелиться.

У меня, к огромнейшему стыду, все еще не было сил ни отойти, ни что-либо сказать. К тому же голова разболелась так, что мне казалось, одно неловкое движение, и я снова рухну в обморок, и тогда точно возненавижу себя за слабость и позор.

Не знаю, чем бы все кончилось, если бы не подоспел еще один спаситель.

– Что тут происходит? – раздался строгий голос Екатерины Алексеевны.

Когда я подняла взгляд, по верхней одежде и красному от мороза лицу поняла, что она только что – и очень вовремя – вошла в больницу. Она наверняка сразу заметила кучку людей на грани драки, потому что не сводила глаз с Дениса и Змеева. Вид суровой раздраженной заведующей на всех подействовал отрезвляюще.

– А вы спросите у этого господина! – резко бросил Денис и наконец отпустил Змеева, при этом слегка его толкнув.

– Игорь Александрович? – с удивлением и уже немного мягче обратилась к нему Екатерина, будто узнав Змеева, только когда Денис отпустил его.

– Я уже пятьдесят пять лет Игорь Александрович! – так агрессивно ответил аспид, потирая при этом руку, что у него изо рта пошел дым – еще чуть-чуть, и он начнет дышать огнем. – Устроили притон и назвали больницей! Я понимаю, почему мой брат умер!

– Серова?

Екатерина перевела на меня взгляд, очевидно, догадываясь, что от Змеева ничего вразумительного не добьется. Вид заведующей немного взбодрил и меня тоже. В голове до сих пор не совсем укладывалось все, что произошло, поэтому я решила не мудрить и лаконично сказала правду:

– Игорь Александрович заявил, что я убила его брата, и попытался ударить меня. Мой пациент Денис не дал ему это сделать.

– Это правда, – неожиданно подтвердила мои слова женщина из СБМС, обращая на себя внимание Екатерины. – Мы как раз собирались вмешаться, но...

Из удивленной заведующая снова стала злой. Еще злее, чем раньше. К явному удивлению Змеева – и, если честно, к моему, – злость эта обратилась на него.

– Вы пытались ударить нашу сотрудницу?! Вы что себе позволяете?!

– Я?! – вскипел аспид. – Эта мелкая тварь натравливает на меня своих любовничков, а я что-то не то себе позволяю?! Это моя больница, в конце концов, я ее спонсирую!

В лице Екатерины Алексеевны у Змеева появился достойный соперник в умении прожигать взглядом. Заведующая, пытаясь глазами высказать аспиду все, что она о нем думает, прошла через приемное отделение. Стук ее каблуков отчетливо раздавался в тишине. Задержавшись около меня на мгновение, она спросила:

– Серова, главврач у себя?

Я попыталась прикинуть, сколько мы все тут стоим и достаточно ли прошло времени, чтобы Герман успел «поработать» над телом Марины. Но прикинуть не получилось, в голове стоял туман. Я уклончиво ответила:

– Он обещал скоро подойти.

– Хорошо, – почти тепло ответила Екатерина (это при том, что она почти всегда разговаривает с врачами на языке криков и упреков), затем уже более привычным для нее тоном обратилась к Змееву: – Пройдемте со мной в кабинет, Игорь Александрович. И вы тоже. – Екатерина Алексеевна скользнула по сотрудникам СБМС таким взглядом, словно те – не более чем нашкодившие дети.

Не говоря больше ни слова и показывая, что хозяйка здесь она и поэтому ее слова – закон, Екатерина Алексеевна направилась в коридор. «Шестерки», не теряя своего достоинства, пошли следом, при этом полковник что-то писал в смартфоне.

Змеев же задержался и внимательно посмотрел на Дениса.

– Ты должен благодарить богов за то, что у тебя лицо изранено, – произнес он уже более спокойно и язвительно. – Потому что твой голос мне знаком, хотя из-за повязок я не могу понять, кто ты. Если узнаю, ты пожалеешь об этом, уж поверь.

– Рад за вас, – тоже другим тоном, бодрым и веселым, как раньше, отозвался Денис. – Если, когда будете вспоминать, кто я, снова захотите обидеть какую-нибудь девушку, обернитесь, а то вдруг я буду стоять сзади? Точно ведь руку сломаю.

На этом обмен любезностями закончился. Змеев пошел за Екатериной Алексеевной, наверняка опасаясь, что без нее не сможет найти кабинет, в котором он планирует написать жалобу на меня, а Денис не делал попыток продолжить разговор – наверное, не хотел портить отношения с заведующей отделением, в котором ему еще лежать не одну неделю.

* * *

Врачи и пациенты постепенно возвращались к своим обязанностям. После ухода СБМС приемная снова наполнилась привычным шумом, сквозь который отчетливо слышались голоса, обсуждающие произошедшее.

Мы с Денисом остались одни. Какое-то время мы стояли в тех же позах, что и раньше, когда пришла Екатерина. Я думала о том, какую все-таки подставу мне устроил Герман, вполне возможно, сам того не желая. О чем думал Денис, я не знаю.

В какой-то момент он положил руки мне на плечи и развернул к себе. Я слишком поздно вспомнила, что надо бы возмутиться, поэтому промолчала. К тому же, что удивительно, почему-то не хотелось сказать парню привычное «не трогай меня», которое обязательно сказала бы Хоффману или любому другому на его месте. Впрочем, мысль об этом я постаралась проигнорировать.

– Ты как? – спросил Денис. – Он тебя не тронул? А то у тебя вид какой-то... никакой.

«А какой должен быть вид у человека, которому сначала дал по голове убийца, потом напомнил неприятное коллега, затем предложил не пойми что начальник, а напоследок надавил на больное родственник пациента?»

Ореховые глаза Дениса разглядывали меня со странным беспокойством. Я всего лишь твой врач, волчонок, какого черта?

– Со мной все нормально, – вслух ответила я.

Вид у Дениса все еще был взволнованный. Я решила выяснить то, что уже давно не давало покоя. И упрекнуть заодно, чтобы умерить свой стыд.

– Зачем ты влез? Мне не нужна была помощь.

Закатив глаза, Денис меня отпустил.

– Потому что так поступил бы любой адекватный человек на моем месте, дурочка, – медленно, словно я действительно дурочка, которой надо разжевывать банальные вещи, ответил он. – Я считаю себя адекватным человеком. Во всяком случае, адекватнее тех козлов, которые стояли и молчали.

Его спокойный голос становился все громче, сам парень поднял глаза на врачей приемного отделения, давая понять даже самым недалеким, кого он называет козлами. С каждым словом он все сильнее распалялся.

– Надо было вообще придушить эту мразь! Ненавижу, когда на женщин руку поднимают!.. А ты? Нет, ну я могу понять, когда обычные девчонки это терпят – они боятся, – но ты, мать твою, ведьма! Ты, блин, могла откинуть его на другой конец коридора! Какого хрена?!

Пыталась упрекнуть я, а упрекнули меня. И ведь Денис прав, я сама должна была и имела полное право защититься, пусть Игорь хоть десять раз наш спонсор. Но признавать, что волчонок прав, как-то не хотелось, да и слова Змеева все еще звенели в голове посильнее, чем сотрясение.

– Может, это было справедливо. Ты ведь слышал, из-за меня умер его брат.

– Как давно ты стала заболеванием? – со злостью усмехнулся Денис, несколько, впрочем, иначе, нежели когда он говорил со Змеевым.

На нас продолжали пялиться, поэтому я ненавязчиво начала отходить в сторону, и парень последовал за мной, продолжая говорить.

– Или от чего он там умер? Да даже если от какой-то ошибки, никто не имеет права поднимать на тебя руку, ясно? У нас в стране презумпция невиновности и право на личную неприкосновенность, в конце концов.

– Ты не знаешь всего, – туманно ответила я.

Перед глазами вновь пронеслись моменты, когда я поняла, что Михаила Змеева отравили, и когда Герман велел подтвердить его смерть от инфаркта. Игорь отвратителен, но, возможно, наказание за ложь я вполне заслужила.

– Может быть. Но если думаешь иначе, то ты просто идиотка.

На это я уже ничего не ответила. За три года жизни в бегах меня как только не называли, и на что мне точно было плевать, так это на то, что думает обо мне Денис. Может, в следующий раз не будет угрожать нашим спонсорам из-за меня. Все-таки самозащита и защита постороннего парня – это разные вещи, и второе хуже, потому что оно может породить разные абсолютно неправильные и нежелательные слухи. Возможно, что как раз из-за этого я разозлилась на Дениса, тогда как он наверняка ждал благодарности. Ждал как тогда, в заброшенном крыле.

Кстати, о крыле. Денис ведь появился в приемной почти так же неожиданно, как и там. Это настораживало.

– Что ты вообще тут делаешь? – спросила я, потому что мне не нравятся подобные внезапные появления и чтобы попытаться перевести разговор в другое русло, в то, которое не будет вызывать во мне смесь злости и понимания собственной неправоты.

– Просто мимо проходил, – ответил Денис.

У меня появилось еще больше ассоциаций с нашей встречей в крыле.

– Ты слишком часто «просто проходишь мимо», волчонок.

– Меня зовут Денис. И что, это запрещено?

– Это подозрительно.

– А в чем ты меня подозреваешь? – оскорбился он.

Я открыла было рот, чтобы ответить что-нибудь ироничное, однако меня вдруг будто озарило. Пока сложно было сказать, насколько мысль верна, но это было то самое озарение, которое приходит к тому, кто долго бьется над сложной логической задачей. Впрочем, убийство ведь – тоже задача? Я еще вчера после разговора с Хоффманом сравнивала смерть Змеева с кровавым уравнением.

Дано: Денис появляется у нас в качестве больного, и в тот же день умирает его сосед по палате. Денис странно себя ведет, порой реагирует на вопросы волнением и ускорившимся пульсом. Далее Марина, которую я просила провести вскрытие, звонит мне и уведомляет, что она его провела, после чего погибает. Денис через несколько часов после этого непонятно почему защищает меня.

Вопрос: кто убийца и почему Денис меня защищает?

Решение: до звонка Марины мы с Денисом сталкиваемся в крыле – может, и правда из-за кошки Германа, а может, причина иная. Денис становится свидетелем звонка мне от Марины. Он оборотень, а оборотни обладают прекрасным слухом. Следовательно, он мог услышать, что именно мне говорила Марина. Больше услышать не мог никто, я никому не распространялась о планах на вскрытие, и Марина тоже вряд ли. Я ее просила этого не делать, а она была человеком слова: если обещала, то выполняла.

Далее. Почему я занялась расследованием? Из-за чувства вины перед Левой, Мариной и своими жертвами. Почему я работаю в больнице? Потому что ищу искупление. Я убийца, и меня мучает, грызет хуже любой крысы чувство вины. Психология разных людей в некоторых вопросах похожа. Значит ли это, что все убийцы (или, по крайней мере, какая-то их часть) чувствуют вину за содеянное и стремятся заглушить ее хорошими поступками? Скажем, спасти девушку от замахнувшегося на нее человека. Или помочь ей же разобрать упавшие полки. Помочь той же девушке, которую убийца ударил по голове, чтобы она не стала ненужной свидетельницей.

Ответ: Герман ошибся, когда сказал, что расследование я начну через три дня. Я начинаю его сегодня, и главный подозреваемый у меня уже есть. Он стоит напротив меня, кривя свое красивое израненное личико в притворно-обиженном выражении. Я вновь смотрю на Дениса, но теперь совершенно другим взглядом. Конечно, не факт, что мое предположение верное, конечно, необходимо проверить камеры и опросить остальных пациентов и всех присутствовавших вчера в больнице медиков, но... Пока пазл складывается очень четко. Пожалуй, я задержусь в больнице на полчасика и побеседую с Денисом.

Наверное, смена моего настроения стала заметна даже на моем безэмоциональном лице, потому что Денис вдруг почти испуганно нахмурился.

– Я в шутку спросил вообще-то! Не надо делать такое лицо, будто ты меня обвиняешь в нарушении всех статей Уголовного кодекса!

«Уголовный кодекс, презумпция невиновности – начнем, пожалуй, с этого».

– Денис, а ты случайно не юрист? – будто не слыша его, резко спросила я. – Не студент юрфака?

Теперь Денис чуть не шарахнулся от меня.

– Нет. А при чем тут?..

– Неожиданные вопросы для возвращения памяти, помнишь? – Заметив, что он успокоился, я добавила: – Денис, раз ты такой «адекватный», что оказал мне одну услугу, то, может, окажешь еще одну?

– Какую?

– Пройдемся до твоей палаты? Мне нужно задать тебе несколько вопросов.

Екатерина

– Если тот мальчишка – пациент и с ним ничего нельзя сделать, то я требую увольнения девицы! – бросил Игорь Александрович Змеев, заходя в кабинет.

Он отчаянно пытался казаться похожим на одного из драконов, потомками которых, по легендам, считаются аспиды, но на деле походил разве что на капризного ребенка. Пожалуй, именно глядя на таких, как этот господин, я вспоминаю, почему меня так утомляют люди.

За долгие годы работы врачом я привыкла следовать всем необходимым инструкциям по работе с пациентами и их родственниками: общаться со всеми одинаково, вне зависимости от возраста, пола и социального положения, вместо упреков и отказов использовать мягкие формулировки, говорить связным литературным языком. Однако сейчас я сдерживалась с трудом. Больше всего хотелось вызвать охрану и выставить наглого мерзавца вон, перед этим выматерив его всей известной мне бранью на русском и немецком. Только понимание того, что Игорь Александрович – наш спонсор, а также присутствие сотрудников СБМС, хоть они и не могли навредить мне как человеку, заставляли сдерживаться. Я могу понять всякое. Когда близкий человек умирает, хочется все крушить и всех упрекать. Но можно вести себя в рамках приличий, а можно в край обнаглеть, пользуясь тем, что тебе ничего не сделают. Игорь Александрович сегодня пошел вторым путем.

Я имела опыт общения с ним раньше. Брата ему точно не жаль до такой степени, чтобы находиться в аффекте. Он скорее, наоборот, обрадовался смерти человека, с которым приходилось делить бизнес. Ему просто захотелось показать, что он здесь все может, потому что это якобы его больница. А сотрудники СБМС только потакали в этом. Судя по всему, ни один из них даже не почесался, чтобы защитить Серову. И это очень раздражало.

Когда мы открывали больницу, Герман сказал мне:

– Ты можешь забыть о чем угодно, Катерина, но, ради богов, не забывай, с кем мы имеем дело. Все те люди, которые будут у нас работать, в какой-то момент своей жизни, а то и не единожды, прошли через ад. Понятно, что из-за этого они могут быть разными – неприятными, раздражающими, не знающими ни манер, ни норм морали, – поэтому сочувствовать всем не получится. Но подумай вот о чем: их было некому защитить, у большинства из них нет родителей или они остались при живых родителях сиротами. Представляй иногда, что они твои дети. С нашими ровесниками так не получится, но с молодежью...

И я честно пыталась. Сначала приходилось представлять все это искусственно, и полностью погрузиться в то состояние, о котором говорил Герман, не получалось. Но чем больше времени проходило и чем страшнее выглядело количество исполнившихся мне лет на очередном дне рождения, тем меньше требовалось напрягаться, чтобы представить, что юноши и девушки плюс-минус двадцати лет – все равно что мои дети. Да, многие из них съедали немало нервов, на многих приходилось прикрикивать, чтобы они хоть как-то работали, но разве не так себя ведут строгие родители с непослушными детьми?

Вот и сейчас я слишком отчетливо представила, что почувствовала бы, если бы какой-нибудь мужик ни за что ни про что ударил мою дочь. Да я бы шею ему свернула! Как и полиции, которая стояла рядом и просто смотрела вместо того, чтобы помочь.

Поэтому, войдя в кабинет и молча указав рукой на стулья, я какое-то время стояла и холодно рассматривала присутствующих, не реагируя на требования Игоря Александровича. Слишком боялась, что если хоть открою рот или сделаю незначительное движение, то точно приведу свои желания насчет перелома шеи и мата в исполнение. Даром что я слабый человек, а эта четверка – сильные магические существа. Но это бы слишком навредило моему амплуа заведующей отделением первой помощи, поэтому нужно было держаться.

Вдох, выдох. Взгляд на загоревшийся экран смартфона, который я положила на свой рабочий стол. Пока мы шли, я записала Герману голосовое сообщение, в котором кратко и настолько вежливо, насколько могла, объяснила ситуацию. Муж сейчас ответил, что скоро освободится, и попросил потерпеть. Потерплю, что делать. Только надо будет раскрутить его на ужин за это. После нервного рабочего дня приготовленные им венские шницели есть гораздо приятнее, чем собственноручно пожаренные котлеты.

Уютные мысли о доме и Германе ободрили и дали возможность спокойнее думать и говорить. Поэтому я наконец начала:

– Ну? И какие у вас жалобы на Серову, Игорь Александрович? Пока складывается впечатление, что у нее на вас жалоб больше, хотя она даже и не думает жаловаться. У меня, кстати, есть некоторые вопросы и к товарищу... – я прищурилась, разглядывая погоны, – полковнику и его подчиненным. Я имею полное право написать заявление о нарушении вами служебной дисциплины.

– У нее есть жалобы? Она моего брата убила! – воскликнул Игорь Александрович.

– Его убил инфаркт. А вот Серову пыталась ударить вовсе не болезнь. Да, кстати... – Когда я успокоилась, мозг начал думать на редкость здраво и даже подкинул одну хорошую мысль. – В отличие от смерти вашего брата, нападение на Серову зафиксировали камеры, которые есть у нас в приемной. Все еще хотите жаловаться на нее? Или, может, наоборот, лучше извиниться? Серова извинялась перед вашим братом, если его что-то не устраивало.

Полностью спесь с аспида сбить не удалось, но после слов о камерах, видео с которых можно отправить в СБМС или отдать блогерам и журналистам, он стал несколько тише.

– Вы в своем уме... – Игорь Александрович тоже прищурился, глядя на мой бейдж, – Екатерина Алексеевна? Ваша Серова, – он даже фамилию обиженного им врача запомнил! – даже если не убила моего брата, спровоцировала меня на пощечину своим наглым поведением. Вы просто не видели, как она себя вела. Молодежь надо воспитывать. Вы же взрослый человек, насколько мне известно. Хоть детей у вас нет, есть племянник. Вы должны понимать.

– Нет, не должна, – жестко ответила я. – Во-первых, я не считаю, что кого-то можно воспитать, распуская руки. А во‐вторых, Серова – взрослый рассудительный человек, последний в нашей больнице, о ком я подумаю, что он может кого-то на что-то спровоцировать.

Перед глазами отчетливо встал образ Серовой, когда она сидела несколько месяцев назад в этом же кабинете, на тех же обитых черной тканью стульях, напротив того же темного деревянного стола и широкого окна, малозаметного из-за жалюзи. Закрытая, тихая, уравновешенная девушка. Как говорил Герман, по ней плачет высшее медицинское образование. Орлов мог раздразнить кого-то вроде Игоря Александровича, Тема, если ему в голову что-то не то стукнет, но не она.

– Послушайте, – подал голос полковник СБМС, обращаясь ко мне, – вы должны понимать, что у Игоря Александровича есть некоторые... инстинкты. Это вы, люди, ведьмы, можете держать себя в руках, с вас спрос выше. А он аспид, его вид в принципе отличается некоторой... повышенной агрессией, которую иногда надо выпускать, особенно во время стресса. Мы вот поэтому и не стали лезть. Лучше пусть пострадает одно магическое создание, частично виновное, чем сразу у многих невинных будут проблемы. Тем более учитывая, что эта Серова работает у вас, наверняка ей было за что не то что пощечину дать, но и пару лет лишения свободы. И это еще мягко.

Вдох, выдох. На столе надо бы навести порядок – слишком разбросаны бумаги. На пол было бы неплохо постелить ковер – в ситуациях, подобных этой, можно рассматривать узоры и представлять, на что они похожи. В детстве я иногда так развлекалась. Вдох, выдох.

Ладно, все эти практики дыхания и отвлечения мыслей были абсолютно бесполезны. Наши посетители – очень важные персоны, с ними нужно вежливо обращаться самой и заставлять вежливо обращаться других врачей. Но мне было плевать. Они доигрались, и мне пришлось повысить на них голос.

– У вас вообще... – громко начала я.

Каждому яркому пламени нужна вода. Каждому грозовому облаку нужно солнце. Иначе огонь все сожжет, а грозовой ливень – затопит. К счастью, мое успокаивающее солнце появилось вовремя.

– Катерина, дорогая, что случилось? Кто тебя обидел?

Светлая деревянная дверь распахнулась, и на пороге появился Герман. Рядом с ним стоял еще какой-то молодой человек – Орлов, судя по кудряшкам, – но я почти не обратила на него внимания. Я смотрела только на Германа.

Если каждого человека можно описать одним словом, то у моего мужа это будет слово «надежность». Ему веришь, в него веришь и в то, что он поможет, тоже веришь, потому что он надежный. Вот и сейчас одного взгляда на его спокойное лицо хватило, чтобы понять: он сейчас разберется с Игорем и СБМС и вообще все решит.

На короткий миг Герман обернулся к Орлову, стоящему за его спиной.

– Благодарю за помощь. Насколько я помню, сегодня у тебя выходной, так что можешь идти домой. С Василисой все в порядке, она, скорее всего, тоже уже либо в общежитии, либо скоро придет туда.

Орлов что-то негромко ответил и исчез, а Герман наконец полностью обратил внимание на присутствующих в кабинете.

– Как там это у вас говорится... что за шум, а драки нет? Здравствуйте, Игорь Александрович, товарищ полковник, товарищ лейтенант, товарищ младший сержант.

Все поочередно поздоровались, а я увидела на лице Игоря Александровича появившуюся надежду. Он подумал, что Герман, как владелец больницы, пойдет ему навстречу. Как бы не так!

– Змеев и «шестерки» утверждают, что у Змеева обостренные инстинкты и нормальная для его вида агрессия, поэтому он якобы имеет полное право бить наших врачей, – объяснила я по-немецки.

В теории сотрудники СБМС знают несколько иностранных языков, поэтому могут понимать немецкий, но все-таки шансов меньше. К тому же благодаря долгой жизни в Австрии я говорю довольно бегло, а беглую речь не каждый и знающий язык человек может понять.

– На русском, пожалуйста, чтобы все понимали! – потребовал полковник, но я уже сказала все необходимое.

Герман понимающе кивнул мне, хотя смотрел на полковника.

– Прошу прощения за мою жену, товарищ полковник. Видите ли, мы оба, когда переживаем, переходим на немецкий. А ситуация, судя по всему, довольно «переживательная». Пока я шел сюда, невольно услышал часть разговора, и она меня обеспокоила.

– Меня больше беспокоит смерть вашего сотрудника, Исаевой, – робко заметил полковник.

Муж помрачнел. Это было незаметно по лицу: Герман прекрасно умеет держать его, но можно было увидеть по ставшим печальными глазам, поникшим плечам и дернувшемуся уголку рта.

– Да, конечно, – с легкой грустью произнес он. – Мы сейчас немного поговорим с Игорем Александровичем, и я покажу вам место... ее смерти и тело. Там очень много крови. Обнаружившие тело перепугались, решили, что ее убили, но... Я осмотрел ее. Очевидно, что она покончила с собой. Вскрыла вены. Увы, иногда мой эксперимент по возможности получить второй шанс дает осечку. – Тяжело вздохнув, Герман все-таки натянул на лицо свою обычную вежливую улыбку. – На чем я остановился?.. Ах да. Я стал невольным свидетелем вашего разговора. Если я правильно понял, вы, Игорь Александрович, чуть было не ударили одного из наших врачей и объясняете это тем, что она спровоцировала ваши инстинкты.

– Именно.

– Как занятно! – с таким искренне-восхищенным видом воскликнул Герман, что я сама почти поверила ему, хотя мозг подсказал, что все его слова и действия просчитаны и он так ведет себя с какой-то целью. – Видите ли, я как психолог и медик уже давно задумываюсь, чего больше в таких, как мы, магических созданиях – людского или животного. Еще Павлов утверждал, что животные действуют инстинктивно, тогда как люди обладают разумом, способным снизить влияние инстинктов на поведение до минимума. Игорь Александрович, благодарю вас, своими словами вы помогли мне ответить на интересный вопрос. Вполне возможно, вы внесли вклад в магическую биологию.

– Вы хотите сказать, что я животное?! – возмутился аспид и с упреком добавил: – А ведь я ожидал хотя бы от вас адекватности и понимания!

– Я адекватен и все понимаю. Чего вы так волнуетесь? Я лишь говорю об интересующем меня вопросе и сослался на великого русского ученого.

Я с трудом сдержала смех. Вот что делает Герман, когда нужно успокоить человека и заставить его признать вину: он мягко, как будто объясняя ребенку или сумасшедшему, указывает собеседнику, что он совершил не плохой поступок, а глупость. Впрочем, если он не считает это глупостью, то, конечно, ничего страшного.

Игоря Александровича, однако, такой метод ведения разговора не заставил раскаяться, а разозлил.

– Осторожнее, господин Хоффман, – явно пытаясь сдерживать гнев, своим обычным едким тоном проговорил он. – Не забывайте, за чей счет работает эта больница. Я не позволю своим содержанцам так обращаться со мной.

С моих уст слетела появившаяся было улыбка, да и Герман стал серьезнее.

– Так и вы не забывайтесь, Игорь Александрович, – уже более твердо заговорил он. – Может, моя больница и не приносит достаточно дохода, чтобы окупать саму себя, потому что мы многих лечим бесплатно, но это не значит, что тем, кто добровольно дает средства на нее, можно заниматься произволом. Бизнесмен – публичная личность, для которой многое зависит от того, что пишут о ней в прессе и что говорят люди. Уважаемые люди. И знаете ли, я в их числе. Я не люблю манипулировать, не люблю угрожать. Я люблю решать все вопросы мирно. Но неужели вы думаете, что я не найду управу на вас?

– Пока управу нужно искать только на вас, господин Хоффман, – подал голос полковник. – Учитывая ваше положение, при малейшем намеке на недовольство СБМС или спонсоров вы должны увольнять неугодных и рассыпаться в извинениях. Нужно ли напоминать вам, что ваша больница и так эксперимент, который у высших чинов СБМС стоит поперек горла? Вы допускаете до работы с больными магическими созданиями необразованных, подчас несовершеннолетних, а то и вовсе беспризорников и преступников.

– Они проходят курсы, – будто не услышав остального, ответил Герман, упрямо скрестив руки на груди.

– Шестимесячные? А ничего, что все нормальные врачи учатся восемь лет, если не больше?.. Впрочем, этих даже многолетнее обучение не исправит, смерть брата Игоря Александровича и той женщины, Исаевой, это прекрасно доказывает. Ваши «детки из клетки» как были потомством криминальных элементов, которое за три копейки глотку перегрызет, так и остаются.

Если раньше Герман был спокоен, просто менял настроение (или маску) с печального на веселое и с веселого на серьезное, то теперь от его флегматичности не осталось и следа. Я прекрасно понимала почему, хотя не отреагировала так же остро. Германа сейчас задели за живое. Его лицо исказилось, губы плотно сжались, а в светлых глазах появился гнев. Если бы я не знала, что Герман почти никогда не пользуется магией в немедицинских целях, то решила бы, что сейчас он обрушит на сотрудников СБМС и Игоря потолок. Герман произнес лишь одно слово, емкое, почти вежливое, но прекрасно отражающее его состояние:

– Вон.

– Что?! – сразу растерялся полковник.

И это офицер самой престижной и квалифицированной службы! Хотя у меня всегда было много вопросов к СБМС, в которую невозможно попасть, но в которой почему-то работают порой сомнительные личности.

– Я сказал: вон, – немного отдышавшись и успокоившись – все-таки психолог! – повторил Герман, впрочем, все еще страшно злой. – Еще очень и очень большой вопрос, кто здесь «детки из клетки». Напомнить вам, кто стоял и смотрел, как молодую девушку хотят ударить? Я не намерен разговаривать с вами и не намерен терпеть оскорбления в сторону моих сотрудников. Я хотел извиниться, хотел принести Игорю Александровичу свои соболезнования, но то, как поливают грязью меня, мою жену и коллег, я слышать не желаю. – Он повернулся к двери. – Пойдемте, товарищ полковник, я покажу вам тело Исаевой. А Игорь Александрович пусть делает что хочет. Только пусть перед этим вспомнит, что говорил Павлов и – я не хотел этого говорить, но что поделать! – что именно «детки из клетки» под моим чутким руководством периодически делают пластические операции его жене.

Герман распахнул дверь и оперся на нее спиной, намекая, что желает пропустить вперед сотрудников Службы. Сердце сжалось. Мне не понравилось, что конфликт решается не как обычно, мирно, а вот так, и что Герман действительно выгоняет людей, от которых зависит работа больницы. На миг мы с ним столкнулись взглядами, и муж, видимо, заметил, что я не в восторге от происходящего. Едва заметно, с каким-то уставшим видом он вздохнул и пожал плечами – что, мол, я сделаю с этими агрессивными безумцами? Не терпеть же все, что они вытворяют и требуют, не увольнять же ту же Серову лишь за то, что она лечила Михаила Змеева. Я так же осторожно кивнула, давая понять, что по одному его лицу, как по книге, прочитала, что он хотел сказать.

– Не желаете проследовать к выходу? – спросила я, по уровню плохо скрываемого ехидства и злости в тоне почти не уступая Змееву.

– Но... – попыталась возразить лейтенант, однако полковник жестом приказал ей молчать.

– Конечно, господин Хоффман. Есть вещи, о которых двум разным людям бесполезно спорить. Правильную точку зрения проявит лишь время, через которое закроется ваша больница... Показывайте, где ваш морг.

Герман старательно проигнорировал слова о закрытии больницы, хотя я почти физически ощутила, как ему неприятно слышать их, и увидела на его лице беспокойную страдальческую гримасу. Больше всего мне хотелось подойти к нему, обнять и утешить, хотя Герман – тот человек, который считает, что подобное нужно кому угодно, но только не ему. Однако дверь за ним закрылась, и даже если у меня был шанс как-то подбодрить мужа, теперь он исчез.

Я вновь переключила внимание на Игоря Александровича и начала прокручивать в голове варианты, что можно сказать ему, чтобы он забрал уже вещи брата и ушел, а не ляпнул в ответ что-нибудь, из-за чего я сорвусь и оставлю нашу больницу без средств к существованию. Хотя, вполне возможно, после сегодняшнего она и так без них останется.

К моему удивлению, лицо аспида уже не выглядело злым. Напротив, по Игорю Александровичу было видно, что в нем происходит какая-то борьба. Неужели все-таки слова Германа что-то в нем пробудили? Помолчав немного, он произнес:

– Эта ваша девица хороша? Как врач.

Плохо, когда имеешь дело с такими созданиями, как аспиды, но в моем сердце пробудилась надежда.

– Очень хороша. Образования нет, поэтому иногда не хватает знаний, но чисто на интуитивном уровне она настоящий талант.

Я сказала, в общем-то, правду, но вряд ли озвучу ее вслух Серовой.

Игорь сделал царственный жест и будто с трудом выдавил из себя:

– Ладно. Тогда не увольняйте ее, так и быть. Передайте ей, что я... прощаю ее... И что я... погорячился. Но чтоб это был первый и последний раз! – особенно неприятным тоном тут же добавил Игорь Александрович. – И чтобы моей жене все как надо делали! Если с ней хоть что-нибудь случится, я эту больницу по кирпичикам разберу!

После этой речи Игорь также ушел из кабинета, не забыв, впрочем, хлопнуть дверью.

После не очень продолжительного, но тяжелого разговора я с трудом удержалась, чтобы от усталости не сползти на пол, хотя только пришла на работу. В груди теснилось удивление вперемешку с облегчением. Змеев вытрепал все нервы, но наконец-то ушел и, кажется, не собирается продолжать катить на нас всех бочки. Особенность его вида и, очевидно, характера в том, что он вспыльчив, но отходчив. И слава богам. Хотя бы одной мерзкой и навязчивой проблемой меньше.

II. Первый подозреваемый

Василиса

Я знаю, что должна была испытывать благодарность за комнату в общежитии, которая полагалась всему медперсоналу, не имеющему дома, и мне в том числе, однако полюбить четыре холодные серые стены и скудную меблировку, как и назвать это домом, я не могла, хотя когда-то жила в местах намного хуже. Это было просто «место жительства» – отапливаемое, со всем необходимым, которое спасало от ночевок на улице или на вокзале, но не более того. Слишком тесно, слишком тихо, слишком... одиноко. Поэтому я редко проводила здесь день, предпочитая работу в больнице гниению в этом сером гробу. В общежитие я обычно приходила лишь поесть, поспать и, если сил совсем не было, один день поваляться в кровати. Из-за этого я даже не представляла, как сильно можно возненавидеть какую-то комнату, если сидеть в ней несколько дней подряд.

Оказалось, можно.

Со дня смерти Марины и стычки со Змеевым прошло три дня. Вернее, третий день еще только шел, но приближался к концу – часы в углу экрана ноутбука показывали 17:59. Через четыре часа и одну минуту я лягу спать, потом проснусь и наконец выйду на работу. Буду лечить магических созданий. Начну расследование. Да чем угодно займусь – все лучше, чем отдаваться на съедение собственным мыслям на больничном, вдали от внешнего мира, в котором, между прочим, за эти три дня многое произошло.

С тяжелым вздохом я отвела уставшие глаза от ноутбука и потянулась к такой же скучной и казенной, как и все в общежитие, кружке. От нее приятно пахло кофе – не той сладкой молочной жижей из автомата, которой заливается Хоффман, а нормальным, черным и горьким. «Не нагружай глаза, – сказал мне Герман перед тем, как отправить сначала к Игорю, а затем на больничный, – и не пей кофе». Как врачу, то есть человеку, разбирающемуся в медицине и ненавидящему, когда пациенты не выполняют предписания, мне следовало прислушаться к рекомендациям главврача, однако я ничего не могла поделать с собой. Мне нужно было проверить кое-что, и только утром я поняла, что в силах сделать это даже сейчас, когда сижу дома. А поскольку буквы на компьютере почему-то всегда нагоняли на меня усталость, без кофе я бы попросту уснула.

То, что я хотела посмотреть, было связано с моим будущим расследованием. В первый день моего больничного Герман позвонил мне, поблагодарил, извинился за Игоря и сказал, что наш с ним договор в силе. Главврачу на пару с Екатериной Алексеевной удалось уладить разгоревшийся было конфликт. С Мариной тоже все прошло хорошо – если «хорошими» можно назвать ложь СБМС и представление убийства как самоубийство. В общем, Герману поверили, а это значило, что наша больница продолжит работать в штатном режиме, а я через три дня начну работать в режиме сыскном.

Еще раньше Германа – кажется, еще на улице, когда я шла из больницы в общежитие, – мне позвонил Тимофей. Он рассказал о том, как потерял нас с Олесей («Он сказал, что Олеся уехала от него посреди ночи, как раз примерно тогда, когда убили Марину. Подозрительно, надо запомнить», – подумала я); о том, как Олеся нашлась быстро, а я – не очень, только с помощью Хоффмана («Либо он так умен, что догадался искать меня в морге, либо это тоже подозрительно»); о том, что ему пришлось позволить Хоффману забрать меня, а самому дождаться Германа; о том, как Герман попросил помочь поколдовать над Мариной, чтобы показать ее тело СБМС, и сказал не распространяться об этом никому, кроме меня. Судя по утомленному голосу парня, работа была непростой. А может, все дело в крови – Тимофей ведь ее до смерти боится. Мы тогда проболтали часа два, я успела добраться до дома и пообедать. Если бы первые полчаса Тимофей не мучил меня добрым десятком вопросов о моем самочувствии, продолжая вставлять их в свою речь каждые десять минут, дело шло бы быстрее, но я не возражала. Я уже несколько раз говорила Тимофею, что мне не нужна помощь, а он не должен беспокоиться обо мне, но в итоге убийца напал на меня, и получилось, что помощь мне вроде как нужна. Во всяком случае, я признала, что вопросы заслужила.

Придя домой и наконец отоспавшись после полутора суток бодрствования и обморока, я, скрипя зубами, набрала номер Артема. Меньше всего хотелось слышать его пропитанный сарказмом голос, но мне было важно узнать, как там Лева, ведь Хоффман – последний, с кем он оставался. В идеале следовало, конечно, сразу после беседы с Денисом вернуться в ординаторскую и забрать Леву или хотя бы позвонить ему самому, но я тогда слишком плохо чувствовала себя и морально, и физически и боялась ляпнуть что-то не то потерявшему мать мальчику. Да и хотелось узнать о его состоянии от другого человека. Четырнадцать лет – уже достаточный возраст, чтобы улыбаться и уверять, что все хорошо, когда на самом деле внутри разрывается сердце. Вот только подростки все-таки изображают эмоции хуже, особенно искренние и хорошие подростки, такие как Лева, поэтому посторонний человек, находящийся рядом, может заметить, что что-то не так.

Пробившись через шквал совершенно неуместных Хоффмановских иронии и шуточек, я выяснила, что Лева находится, как сказали бы про больного, «в состоянии средней тяжести». Он перестал плакать, успокоился, выпил воды и ненадолго уснул, но, проснувшись, как-то закрылся и на большую часть вопросов отвечает односложно или совсем не отвечает. Хоффман неожиданно пообещал, что позаботится о Леве, и это, хотя и прозвучало скорее как угроза, меня успокоило. Может, Лева уже достаточно взрослый, чтобы ухаживать за собой на минимальном уровне, но присмотр, по крайней мере на первое время, пока у него горе, ему был необходим.

Следующие дни походили один на другой. В перерывах между сном и приемами пищи и лекарств я либо сидела в обнимку с телефоном, отвечая на вопросы о самочувствии и спрашивая, как Лева, либо принимала у себя гостей.

Точнее, гостя. Тимофея. Кроме него, я дальше порога комнаты к себе в жизни никого не пущу. От него я узнавала последние новости: настроение у наших медиков остается несколько подавленным, во многом из-за того, что посреди больницы кто-то соорудил импровизированный мемориал, посвященный Марине, а Денис спрашивает, где я и когда выйду.

Денис... Он тоже не давал мне покоя все эти дни. Естественно, не сам по себе, а мысли о нем. Да, я прекрасно понимала, что он потерял память, но не могла перестать думать о том, что он мог солгать об этом. Тем более что его показания, которые я взяла еще тогда, после стычки с Игорем, не прибавляли доверия к нему.

* * *

Мы с Денисом неспешно шли по коридорам больницы. Я почти не замечала уже ставшие привычными бесчисленные банкетки и двери, которые, как казалось из-за легкого головокружения, медленно плыли в пространстве, будто рыбы в реке. Не хотелось смотреть и на Дениса. Если честно, меня мучило легкое чувство вины из-за того, что я обвиняю его в двойном убийстве, хотя он спас меня. Поэтому какое-то время я просто шла, глядя себе под ноги и прислушиваясь к шагам идущего рядом со мной волколака – надо сказать, по-звериному мягким и еле слышным. Руки я спрятала в карманы, и плечи слегка выдвинулись вперед, сделав мою осанку сгорбленной. Я редко позволяю себе такое – очень уж сильно в поселении ругали сутулящихся детей и подростков, – но после всех пережитых потрясений так и хотелось сжаться, стать меньше и незаметнее.

«Ну что ты так раскисла, дурочка? – мысленно упрекала я себя. – У тебя, между прочим, дела есть!»

Дела действительно были и не терпели отлагательств, тем более что Денис уже начинал поглядывать на меня. Я ведь говорила, что спрошу у него что-то, а сама уже долго шла молча. Мысленно проговорив все вопросы, я наконец начала.

– Денис, после того как ты ночью помог мне с полками, куда потом пошел?

Я спрашивала прямо и без обиняков. Конечно, можно было продумать вопросы так, чтобы собеседник не думал, что я его подозреваю, но я решила вести честный допрос. У такого метода есть свои плюсы. Конечно, спрашивающий подвергает себя опасности быть убитым осторожным преступником, зато он сразу может увидеть, кто нервничает и волнуется из-за вопросов, кто явно врет, а кто – нет.

– К себе в палату, конечно, – удивленно ответил Денис, немного помолчав. – А что?

Ни волнения, ни признаков вранья, только небольшая пауза. Даже странно. Понятно, что он не единственный подозреваемый, но все же.

– Да так, – пожала плечами я. – У нас просто тут человека убили – хочу узнать кто.

Денис остановился, и я, успев немного обогнать его, обернулась.

– Ты так спокойно говоришь об этом... – сдавленно произнес Денис, заметно побледнев.

Я мысленно сделала пометку об этом отклонении от нормы.

Некоторое время у парня ушло на борьбу с собой, после чего он спросил:

– Это брат вот этого вашего... и, как я понимаю, мой сосед? Он разве не раньше?..

– Его тоже убили, – не теряя недавно обретенного хладнокровия, кивнула я.

Конечно, не совсем безопасно было распространяться об этом, но после того, как Денис увидел поведение Игоря, и учитывая его давешний страх при упоминании СБМС, вряд ли он куда-то будет заявлять.

– Утром – одного, ночью – другого.

Я намеренно говорила об обоих убитых в мужском роде. Если Денис поправит меня, значит, он почти точно убийца.

Но он пораженно молчал.

– Кто-нибудь может подтвердить, что ты сразу вернулся в палату? Там кто-нибудь был?

Денис нахмурился и тут же скривился – разумеется, когда у тебя изранено лицо, даже простая мимика становится проблемой.

– Нет, откуда? Мой сосед-то... ну, ты сама сказала...

– Ясно.

Денису мой краткий ответ не понравился.

– Что значит «ясно»? Я никого не убивал!

«И все? А где же нечто в духе «я потерял память, зачем мне кого-то убивать»? Или ты забыл и о том, что у тебя амнезия?»

– Разве я тебя обвиняю? – приподняла я брови, надеюсь, с самым невинным видом.

Денис скрестил руки на груди.

– Складывается такое впечатление.

– Совесть нечиста, если такой подозрительный.

– Я начинаю жалеть, что защитил тебя.

– Так я же говорю, Денис, мне не нужна была помощь, – мягко напомнила я и, стараясь игнорировать снова ставшее обиженным выражение лица Дениса, задала следующий вопрос: – Ты помнишь себя в тот момент, когда превратился в волка?

– Пятьдесят на пятьдесят, – уже очень осторожно признался он. – Сложно уловить некоторые детали, когда череп ломается и перестраивается в морду.

– А после этого? Ты не помнишь, был ли в палате кто-то, кроме тебя и Змеева?

Денис покачал головой.

– Хорошо. А кто-нибудь видел, как ты выбежал из палаты, став наполовину волком?

Мой собеседник задумался.

– Знаешь, такое ощущение, что никого не было. Во всяком случае, воплей ужаса я вспомнить не могу, хотя такое должно было запомниться.

На его лице появился испуг.

– Я так понимаю, это плохо. Я тебя спас, а ты на меня теперь наручники наденешь.

Чтобы скрыть испуг, Денис прибегнул к тому же способу, что и многие парни, – к пошлым шуткам. На его лице появилась натянутая улыбка.

– Я все понимаю, но любовные игры с ними мне как-то не очень нравятся.

«А мне эти мерзости не нравятся, от Хоффмана их хватает».

Я решила немного успокоить Дениса.

– Не волнуйся, пока тебя никто арестовывать не будет. Если честно, СБМС даже не в курсе. Я сама хочу разобраться. Все, что нужно, я выяснила.

Я не удержалась от искушения под конец немного поиздеваться. Все-таки, даже будучи измученной мыслями, скорбящей и страдающей от боли в голове, я не перестаю быть ведьмой. Да и хотелось отыграться за его упреки.

– Можешь идти к себе, я послежу. Если сейчас кого-то еще убивают, у тебя хотя бы на этот случай будет алиби.

Просверлив меня не самым приветливым взглядом, Денис сделал пару шагов, поравнялся со мной и остановился.

– А «спасибо» за спасение и ответы?

– Алиби и то, что я не зову тебя на «любовные игры с наручниками», устроят вместо благодарности?

* * *

Его слова – естественно, только имеющие отношение к делу – я записала, когда добралась до общежития и немного пришла в себя. Сейчас я в который раз пробежалась глазами по исписанному синей ручкой листу офисной бумаги.

Всего несколько строк: имя, фамилия и краткое «алиби отсутствует». Я планировала сделать список всех сотрудников и способных передвигаться пациентов, которые были в больнице на момент смертей Марины и Змеева. Страшно было представить, сколько это займет времени и как я буду объяснять всем, зачем мне эта информация (впрочем, я надеялась, что Герман поможет, если возникнет необходимость), но я понимала, что мне нужно все узнать. Так я хотя бы сокращу список подозреваемых из состава больницы. Конечно, убийцей может быть и пришлый, но с чего-то же надо начать.

В предыдущие дни вынужденного домоседства я маялась от скуки и все думала, как бы вызнать хоть что-нибудь для списка, находясь дома. Писать и звонить коллегам по таким вопросам мне казалось странным и неправильным, встречаться лично вне стен больницы не хотелось, да и сил не было – таблетки и зелья Германа помогали, но медленно. И только сегодня утром до меня дошло. Должно было дойти быстрее, учитывая, что я человек, родившийся в XXI веке, но детство вдали от цивилизации дает о себе знать.

Я сообразила, что, может, про алиби до выхода с больничного ни у кого не узнаю, но вполне могу выяснить побольше о своем главном и пока единственном опрошенном подозреваемом. Мы ведь живем в мире интернета, почти любого человека при желании можно пробить и, возможно, выяснить нечто любопытное. Или подозрительное. А уж если о человеке из интернета ничего не можешь узнать, то и это какой-никакой знак. Знак, что он скрытный, а это тоже подозрительно. Потому что даже я со своей нелюбовью к общению и недоверием к людям хоть как-то веду соцсети. Это, к счастью или к сожалению, необходимо, потому что любой рабочий или учебный коллектив создает свои беседы или группы, и попробуй только туда не зайди – обязательно пропустишь что-нибудь важное.

В общем, сейчас я именно этим и занималась – пыталась найти информацию о Денисе. Сначала попробовала поискать базы данных, но по большей части там либо не было ничего, либо было слишком много тезок Дениса.

Учитывая мое упрямство, на базы ушло немало времени, поэтому я ненадолго отвлеклась, чтобы выпить кофе. Сделав несколько глотков приятного напитка, все еще горячего благодаря подаренной Тимофеем на Новый год термокружке, я вновь вгляделась в экран и накрыла пальцами прохладную клавиатуру.

Теперь я решила не заморачиваться и просто вбила «Денис Кирсанов» и дальше – название нашего города. Может, Денис приезжий, но была не была. Первыми вылезли ссылки на соцсети, но, открыв их, я поняла, что это не то, что нужно. Одна страничка принадлежала Денису с другой фамилией, хотя тоже на букву «К», вторая – Денису Кирсанову, но не из нашего города, и, судя по фотографиям в профиле, он старше нужного Дениса лет на двадцать. У третьей совпадали и город, и имя с фамилией, но она была абсолютно пустой, даже без аватарки. Может, это и была страничка Дениса, но информации она никакой не давала.

Четвертая ссылка вела на сайт «МБОУ СОШ № 2» нашего города – на школу магических созданий, которой, конечно, нужно вести обычный сайт, как человеческим школам. Мне стало любопытно, почему на запрос о Денисе интернет показал школу, поэтому навела курсор на нее.

Открылась страница с новостями школы, правда, старыми, восьмилетней давности. «Поздравляем наших учеников!» – гласила надпись капсом, а дальше шло перечисление фамилий, имен, классов и достижений. Похоже, речь шла о победителях олимпиад. И тут я удивилась. Либо у магических созданий есть связи в местном Министерстве образования, либо детишкам нечисти уж очень хорошо дается учеба, потому что список был немаленьким. Большая часть имен мне ни о чем не говорила, хотя попалось несколько знакомых фамилий – видимо, уже подросшие юные дарования или их родственники либо лечились у нас в больнице, либо работают.

В какой-то момент мой взгляд зацепился за строку в середине школьной статейки.

Поздравляем ученика 7 «А» класса Кирсанова Дениса с победой в олимпиаде по немецкому языку! Денис также занял первое место в музыкальном конкурсе, исполнив песню на гитаре!

Под списком были фотографии победителей. Пролистнув страницу сайта вниз, я убедилась, что это действительно тот самый Денис, а не просто удивительное совпадение имени, города и дат. На одном из фото, старом и поэтому не очень качественном, с застенчивым видом стоит мальчик лет тринадцати-четырнадцати, неловко удерживая перед камерой две яркие грамоты. Весь его вид кричит о том, как ему стыдно позировать для школьного сайта, будто его фотографируют для тюрьмы. Карие глаза под черными ресницами смотрят чуть ли не в пол, рука не раз взлохмачивала волосы, судя по их растрепанности, круглые щеки с ямочками покраснели. Однако, несмотря на подростковую угловатость и зажатость, в мальчишке хорошо угадывается высокий, уверенный в себе парень, каким он, возможно, сам того не подозревая, станет через несколько лет. Я не сразу заметила, что улыбаюсь. Вид Дениса-подростка умилял, как и понимание того, что в детстве он был весь из себя хороший мальчик, олимпиадник и музыкант. Не удивлюсь, если еще отличник и староста класса.

Некоторым кажутся милыми озорные дети, которые бегают по улицам, орут и играют во что-то непонятное, но мне всегда больше нравились ребята поспокойнее. Возможно, именно поэтому Лева вызывал у меня в душе какое-то особенное сочувствие...

Так, я отвлеклась.

На листе бумаги я сделала пометку, что Денис знает немецкий язык и раньше занимался музыкой. Вроде бы это абсолютно бесполезные факты, но мало ли когда и что может пригодиться. Даже то, что Денис был хорошим ребенком, уже наводило на размышления. Да, умные и спокойные дети вызывают умиление и уважение. А еще обычно именно они – не все, конечно, но все же – притаскивают в школу оружие или, повзрослев, становятся убийцами.

«Или мне просто надо свалить все подозрения на одного человека. Несправедливо так все подгонять».

Не зачеркивая, впрочем, пометки, я все-таки закрыла страницу школьного сайта и стала смотреть дальше – вдруг повезет больше и я узнаю что-нибудь еще?

Как правило, когда на что-то надеешься, это не сбывается, но, видимо, сейчас был другой случай. Когда я увидела следующую ссылку, какое-то время просто молча и с удивлением разглядывала ее. В заголовке была указана дата, и она пугающе совпала с периодом награждений грамотами в школе. Случай произошел всего на полгода позже, около семи лет назад.

Деньги не всегда к счастью: страшная авария унесла жизнь бизнесмена Кирсанова и членов его семьи.

Да уж, жуткий контраст с миленькой церемонией награждения умных детей.

В голове сразу начали крутиться вопросы. Денис – сын бизнесмена? По одежде заметно, но ведь его отец умер семь назад. Если это его отец, конечно. С кем Денис тогда жил лет с четырнадцати? Почему его сейчас никто не ищет? И еще: бизнесмен? Погибший Змеев ведь тоже был бизнесменом. И Игорь Змеев говорил, что голос Дениса ему знаком... Нет, надо сначала зайти и прочитать эту статью.

Еще один щелчок мышки, и перед глазами появилась простыня текста, сопровождаемая фотографиями изуродованного аварией автомобиля. Ни стекол, ни фар, все сильно потемнело – видимо, машина перевернулась и взорвалась. Меня аж передернуло – я слишком хорошо знаю, что находиться в перевернувшейся машине малоприятно. Как и встретить свою смерть в огне.

Сделав еще несколько глотков кофе, чтобы успокоиться, я начала читать. На фото старалась при этом не смотреть, но все равно в животе с каждым словом все сильнее скручивался не самый приятный узел.

Возбуждено уголовное дело по факту аварии, произошедшей в пригороде нашего города вечером 14 июля. По данным очевидцев, автомобиль марки BMW набрал скорость и перевернулся во время съезда на обочину трассы, после чего загорелся. Подъехавшие «скорая помощь» и МЧС извлекли из горящего автомобиля пассажиров и водителя, но спасти их не удалось. Позднее было установлено, что в автомобиле находились бизнесмен Леонид Кирсанов с женой и старшим сыном, 17-летним Андреем. Из всей семьи Кирсановых в живых остался только младший сын Денис. По предварительным данным, причиной аварии послужили подрезанные тормоза.

Далее шли комментарии, и от каждого даже у меня, хладнокровной, старающейся смотреть на статью только как на материал о подозреваемом, сжималось сердце: «Так им и надо, этим богатеям!», «Господь Бог их покарал!», «А что вы удивляетесь? Наворовали в девяностые – теперь расплачиваются». Встречались, конечно, комментарии и более приятных людей, желавших упокоения душам погибших и соболезновавших Денису, но их было намного меньше. Я, конечно, всегда знала, что люди жестоки, но их злоба поразила будто в первый раз. Мне, прошедшей, как говорит Герман, огни и воды, было не по себе. Представляю, каково было еще юному Денису. Если он это видел, конечно.

«Ему было так же, как сейчас Леве, читающему обсуждение его матери в группе. Денис, может, убил ее, а ты сочувствуешь!» – мысленно отругала я себя.

А потом увидела еще один комментарий: «Да это Змеевы постарались! Все знают, что они с Кирсановыми были конкурентами, давно хотели избавиться друг от друга. Еще и старший сынок спелся с побочной Змеевской дочкой. Уж я-то знаю, сын их одноклассником был. Точно они!»

Если чуть раньше я ощущала в основном интерес и легкое сочувствие к Денису и его неожиданно раскрывшемуся прошлому, то теперь задумалась. Этот комментарий был уже любопытен. Сразу вспомнились слова Германа о слухах, ходивших вокруг Змеевых. Конечно, я вряд ли узнаю, кто виновен в гибели семьи Кирсановых, даже если это и правда Михаил и Игорь. Если это так, то они наверняка давно откупились от полиции и СБМС. Но если об их вине говорил не только один неизвестный комментатор, то наверняка Денису доводилось слышать, кого считают убийцей его родителей.

Возможно, именно поэтому из хорошего мальчика он превратился в озлобленного – потому что ему также говорили, что богатые люди заслуживают такой смерти. Неизвестно где, неизвестно с кем, но он рос, наверняка слыша слухи об аспидах и осуждение его родителей. А когда вырос, захотел отомстить...

Или я снова просто притягиваю все к вине Дениса?.. В любом случае фамилия Змеевых в комментариях насторожила. И однозначно поставила Дениса первым в перечне подозреваемых.

Первым, но не единственным. Сегодня я покопалась в его грязном белье, а завтра займусь остальными. Может быть, чтобы найти настоящего убийцу, который грамотно подставил Дениса. А может, просто чтобы очистить свою совесть, если виновным окажется умный сирота-музыкант, спасший меня от брата своей жертвы.

III. Допрос

На следующий день, не успели лучи восходящего солнца царапнуть золотыми коготками крышу общежития, я вышла из подъезда. Мыслями я витала уже рядом с больницей и поэтому сожалела, что ноги не способны перемещаться с той же скоростью, что и разум. Уж очень хотелось поскорее прийти и начать расследование.

Да, я уже почти вошла в азарт. А полученная информация о Денисе и его возможной связи со Змеевым его только подогрела.

Быстрым шагом, почти бегом, направляясь в сторону БСМП, я на мгновение отвлеклась от своих мыслей и отметила, что погода стоит прекрасная. Я всегда предпочитала зиме весну, но у каждого времени года есть моменты, за которые их любишь. Если и любить зиму, то за такие дни, как сегодня. Мороз не терзал кожу ледяными зубами, а ласкал тонкими иголочками холода, мягкими, словно хвоя молодой ели; снежинки плавно кружились в воздухе, напоминая юных поселенческих колдунов, играющих в ручеек на очередном деревенском празднике; обычно черное или серое небо ненадолго озарилось желтыми и алыми розами зарождающегося рассвета. Даже уродливые хрущевки, уличная грязь и злые, спешащие на работу и учебу люди не портили эту красоту, вселяющую странные бодрость и надежду. Я не могла перестать верить, что убийца найдется и у меня, как и у моих коллег, все будет хорошо. Хотя прекрасно понимала, что истории, написанные самой судьбой, далеко не всегда имеют хороший конец.

Наше общежитие некогда принадлежало какому-то заводу, и вместо врачей его населяли рабочие. Район был промышленный, и мой путь лежал вдоль унылой призаводской местности: исписанные нецензурными граффити кирпичные стены, коптящие дешевые автомобили на разбитой асфальтной дороге, заржавевшие детские площадки, к аттракционам на которых решится прикоснуться не каждый взрослый, и все это приправлено вонью от вовсю работающих цехов. От созерцания очередной малоприятной части дороги, резко контрастирующей с прекрасными погодой и небом, настроение чуть опустилось, однако я постаралась не впадать в апатию. В конце концов, скоро весна. Вонь перебьют ароматы цветения, зелень скроет неприветливые домишки, шум трассы скрасит пение первых вернувшихся птиц...

На меня нашло какое-то чересчур художественное настроение. Это странно. Я не творческий человек, как Денис. Я врач, следователь и любитель математики. Человек, у которого все должно быть разложено по полочкам, максимум – с легкой иронией, но без лирики. Любование пейзажами и пустое мечтание найти убийцу не помогут.

Несколько поворотов, за каждым из которых все меньше намеков на убогую окраину и все больше – на более-менее презентабельный центр, переход – и вот я подошла к длинному высокому забору, табличка на котором сообщает, что это территория БСМП № 2. Быстрый проход через КПП, немного петляний между деревьями больничного сада – и я наконец оказалась внутри, и уже ставшая родной БСМП встретила меня ярким электрическим светом и суетой.

* * *

Когда я только вошла, меня чуть не сбила Екатерина Алексеевна, спешащая то ли к пациенту, то ли к страдающим ерундой врачам, и на ходу бросила:

– Серова, давай быстрее! Не видишь, тут люди ходят?!

И никакой тени сочувствия, промелькнувшей у нее в глазах три дня назад.

И в приемном отделении никакой тишины или всеобщей грусти, о которой мне рассказывал Тимофей в первый день моего вынужденного отдыха. Плохо это или хорошо, но после чумовых дней десятого и одиннадцатого февраля нашу больницу снова накрыло относительное спокойствие. Все вернулось на круги своя. Как не хотелось портить это допросами! Но что поделаешь...

– Лисс, привет! – услышала я веселый голос откуда-то сбоку и повернула голову.

Шла я, как всегда, в своих мыслях, поэтому не сразу заметила, что в приемном отделении находится Тимофей. Он меня, однако, увидел и теперь довольно бодро махал рукой. Подойти он не мог, и понятно почему: Тимофей стоял возле сидящей на банкетке пожилой женщины – видимо, оказывал помощь пациентке. Я слегка улыбнулась и взмахнула пальцами в ответ, однако Тимофей не успел среагировать на это подобие приветствия. Бабушка на банкетке вдруг болезненно поморщилась и застонала, и Тимофею тут же пришлось переключить внимание на нее.

– Что с вами? Вам хуже?

– Немного, – скрипуче ответила старушка. – Что ж ты отвлекаешься, родной? Так и помереть можно, пока вы, молодые, глазки друг другу строите... Когда уж легче-то станет?

Тимофей вздохнул с видом человека, которому очень хочется закатить глаза, и усталым движением поправил висящую на подбородке маску.

– Простите, но я же говорю, я пока не могу помочь вам. У вас болит сердце, потому что вы домовая. Вам нельзя отлучаться надолго из родного города, а вы на две недели к внукам приехали. Потерпите немного, пожалуйста, сейчас санитар принесет землю из вашего города, и вам станет легче.

– А долго этот санитарчик идти будет? – протяжно спросила пожилая дама.

Судя по лицу Тимофея, этот диалог происходил между ними далеко не в первый раз.

– Сейчас уточню, – как можно мягче ответил он и вытащил телефон.

Через пару минут сообщение приходит не санитару, а мне: «Подожди меня в ординаторской – хочу спросить кое-что. И почему санитары такие медленные?..» Подняв взгляд от экрана и с трудом сдерживая усмешку, я пожала плечами и, написав другу, что подожду, отправилась в ординаторскую. Краем уха мне удалось услышать продолжение разговора между бабулей и Тимофеем.

– Ну что сказали, милок?

– Землю ищут, скоро принесут, ожидайте. Если хотите, могу принести вам обезболивающее и воду.

– Нет уж, травиться этой гадостью я не буду. У меня термос с собой есть.

* * *

В ординаторской, к счастью, никого не было, и я, ожидая Тимофея, могла спокойно подготовиться к новому рабочему дню. Куртка отправилась в шкафчик, ее сменил медицинский халат. Надев его и убедившись, что белоснежная ткань чистая и немятая, я подошла к висящему над раковиной зеркалу.

Под шапкой волосы растрепались, и я решила причесаться и переделать пучок (правда, я всегда так делаю, и на то есть и другая причина). Медленно и аккуратно я вытащила шпильки из пучка, и тяжелые черные волосы упали мне на плечи. Моя кожа на их фоне выглядела особенно бледной, как снег рядом с черной землей, а лицо на вид стало более юным и каким-то печальным.

Впрочем, грустно выглядела я скорее не из-за волос, а из-за того, что мне сейчас предстояло. Маленькая традиция перед тем, как я начну думать, работать и отпускать черные шутки о пациентах. Я вгляделась в свое отражение и тихо прошептала:

– Тридцать четыре.

Тридцать четыре... Сколько раз до этого я говорила, стоя перед зеркалом, «тридцать два»? Тридцать третьим – какое магическое число! – стал Змеев. Тридцать четвертой стала Марина.

«Тридцать четыре», – эхом раздалось у меня в голове. Именно столько людей погибло по моей вине, и я считала нужным каждый день по утрам, перед работой, вот так, глядя в глаза самой себе, произносить это число, чтобы помнить, какая я лицемерка. Чтобы не чувствовать себя героем, когда спасаю чью-то жизнь. Чтобы понимать, что я не людей лечу, а собственную душу, искупаю свою вину. Да, потом я вновь буду вести себя как ни в чем не бывало, но скорбь и боль убийцы должны оставаться в моей душе. Незримо, таясь, но должны.

Я вижу всех, пока провожу расческой по прядям, пока собираю их сначала в тяжелый хвост, а затем в пучок, пока вкладываю в него шпильки. Старейшина. Колдуны в поселении (не знаю их точное количество, поэтому итоговое «тридцать четыре» – примерное). Случайные жертвы, невольно обменявшие свои жизни на мою и Тимофея, когда мы были в бегах. И наконец, убитые маньяком пациент и врач. За одним я должна была уследить, но не уследила, а вторую сама, можно сказать, толкнула в руки к преступнику.

Пучок был готов, и мне оставалось только потупить взгляд и сглотнуть неприятный ком, сжавший горло изнутри. Мое маленькое наказание было закончено. Хотя на душе все еще было, прямо скажем, хреново. Даже больно, если сравнивать с прекрасным светлым чувством, посетившим меня, пока я шла к больнице.

– После Змеева я уже никого не предлагаю придушить подушкой. Просто надеюсь, что эта бабуля отправится к внукам и все оставшиеся годы проведет в добром здравии. Потому что она меня допекла! – резко вырвал меня из тучи пессимистичных мыслей монолог Тимофея, показывающий одновременно его усталость, раздражение и веселость.

Я тут же повернулась к нему, пытаясь натянуть на лицо улыбку. Если он увидит меня грустной, снова начнет волноваться и подумает, что мне все еще плохо из-за сотрясения. А зачем Тимофею лишний раз беспокоиться?

– Бедная бабушка! – насмешливо вздохнула я. – Хотела печь пирожки внукам, а в итоге пол-утра допекала врача. Ты ей хоть помог?

Тимофей подошел ко мне и слегка обнял. Когда такое происходит на людях, я чувствую себя не очень комфортно, но сейчас я почти с радостью прижалась к нему и ощутила рукой и телом его жесткие мышцы и выпирающие кости. Сразу вспомнилась наша жизнь два-три года назад. Нет, я ни в коем случае не скучала по боли, голоду и холоду, но иногда хотелось вспомнить моменты, когда мы могли дарить свои объятия только друг другу, стояли одни против всего мира, а весь мир был против нас двоих...

Хорошая погода на меня плохо влияет. Я снова ударилась в какие-то пустые мечтания.

Да и почти возмущенный ответ Тимофея вернул с небес на землю:

– Конечно помог! Не знаю, из какой... м-м-м... кладовой, но наши золотые санитары вытащили-таки землю из ее города. Она из Мурманска, представляешь? Как только ее детей сюда занесло... – Тут он смущенно откашлялся, вспомнив, что пришел совсем не для того, чтобы обсудить пациентку. – Как ты? И что с... ну, ты знаешь...

Тимофей не договорил. Мы слишком привыкли не касаться как острых тем, так и того, что не должны слышать лишние уши, которые, как известно, частенько бывают у стен.

Сейчас Тимофей говорил о расследовании. Я рассказала ему. Не видела в этом секрета, раз уже сообщила об убийстве Змеева, а Герман просил его помочь с телом Марины. Как бы я ни любила все скрывать, есть вещи, которыми хочется поделиться с другими. То же расследование очень даже неплохо обсудить с посторонним человеком, у которого есть свой взгляд и который способен помочь, высказав, возможно, неожиданное мнение. Да и давно уже я не откровенничала с Тимофеем, а мне совсем не хотелось отдаляться от единственного друга.

– Со мной все нормально, – быстро ответила я на первый вопрос и перешла к более интересному: – Я нашла кое-что любопытное, чуть позже тебе покажу. – Я имела в виду то немногое количество света, который интернет пролил на прошлое Дениса. – А пока думаю вот о чем. Надо посмотреть расписание и медкарты и поочередно опросить всех ходячих пациентов и медперсонал, кто был в день тех самых событий. Тех, у кого есть алиби, которое можно подтвердить, вычеркну, остальных буду проверять дальше.

Прежде беспечное лицо Тимофея приняло более серьезное выражение, он нахмурился и задумался.

– Звучит логично. Только... им это, наверное, надо будет как-то объяснить?

Я поняла, что имеет в виду Тимофей. Необходимо было скрывать факт расследования, а еще мне самой будет довольно проблематично уговорить стольких людей на дачу показаний. И вообще, кроме Артема и, возможно, Олеси, я вообще вряд ли осмелюсь подойти к кому-то, особенно к людям намного старше меня.

– Надо будет. Поэтому у меня к тебе небольшая просьба. Можешь привести их ко мне? Хотя бы несколько человек, но желательно как можно больше. Объяснишь это тем, что Герман велел так сделать.

Да, Герман говорил, чтобы я делала вид, будто исключительно по своему желанию расследую убийства, но других идей, как не афишировать поиски преступника, у меня не было. В конце концов, можно будет позже сказать, что Герман предложил опросить всех для надежности, а я заподозрила неладное.

Тимофей посмотрел на меня с легким сомнением, однако согласился.

– Ладно, попробую... Но ты знаешь наших, Лисс, ничего не обещаю, – немного виновато добавил он. – И Герману не забудь сообщить, что он что-то там приказал, а то будет... немного неловкая ситуация, если он узнает об этом от других.

– Это точно.

Еще некоторое время мы болтали о всякой ерунде, уже не касаясь недавних жутких событий: отношения Тимофея и Олеси, наши пациенты, новости и сплетни и, конечно, взаимные подколы. Прошло полчаса, и Тимофей, взглянув на наручные часы, заторопился в приемное отделение. В любой другой день я пошла бы вместе с ним, однако сегодня меня ожидали другие клиенты.

* * *

Как только за Тимофеем закрылась дверь, я подошла к тому самому столу, на котором Артем три дня назад готовил мне чай, выдвинула стоявший за ним стул и села. Напротив стола стоит диван, на него будут садиться врачи и пациенты, а значит, в таком положении я буду смотреть на них сверху вниз. Это придавало некоторой уверенности. В конце концов, чем выше находится собеседник, тем сильнее он давит на оппонента. По крайней мере, так мне кажется, я несильна в психологии.

Немного поерзав и устроившись как можно удобнее, я потянулась за смартфоном. Тимофей был прав, стоило написать Герману, тем более пока я об этом помнила. Я положила локти на бежевую поверхность стола из вонючего ДСП, плюнув на приличия, вытянула ноги в сапогах под столом и выпрямила спину, даже через рубашку и халат ощущая прохладу простого, такого же дээспэшного стула. Пальцы быстро нашли аккаунт Германа в соцсети и будто сами собой набрали нужный текст: «Здравствуйте! Я начала расследование. Попросила Тимофея привести ко мне всех, кто находился в больнице на момент смерти Марины и Змеева, для допроса. Якобы Вы попросили об этом». «Отправить».

В ожидании, пока Герман прочитает сообщение и напишет ответ, я коротала время, размышляя о том, что хорошо иметь дело с такими, как он. Не только потому что Герман – из хороших, несмотря на его скрытность, но и благодаря его характеру. Герман относился к той категории людей, которых я по многим причинам боялась – мужчина средних лет, – но конкретно он страха не вызывал. Ту же Екатерину я бы боялась гораздо больше, если бы мне нужно было написать ей, что я свалила на нее причину, по которой собираю врачей и пациентов. Хотя и она пугала меня тем «нестрашным» страхом, который многие испытывают к учителям, например.

Как все-таки приятно хотя бы несколько дней общаться только с людьми, от которых не ощущаешь реальной опасности! И как было неприятно, что эти несколько дней подходят к концу. Подойдут окончательно, когда войдет первый допрашиваемый, потому что любой из них может оказаться убийцей, а значит, ото всех я буду чувствовать исходящие волны опасности.

Короткая трель, которую я знаю наизусть, – сообщение. Быстро разблокировав смартфон, я начала читать, что написал Герман: «Здравствуй, Василиса! Хорошо. В случае если возникнут вопросы, скажем, что это из-за жалоб Игоря Змеева, сильнее углубляться не стоит. Его имени достаточно, чтобы никто не обратился в СБМС и не стал вредничать».

Я свалила все на Германа, а он – на Игоря. Неплохо. Порой меня мучили сомнения, где я работаю: в славной магической больнице или в чертовом детском саду.

* * *

Тимофей сказал, что не уверен насчет наших врачей и того, что они согласятся прийти на мой допрос. Он оказался прав. Несмотря на то что допросом он это не называл и подчеркивал, что это не связано с убийствами, наши медики чутьем бывших бродяг и преступников с легкостью уловили запах расследования. Младший медперсонал и врачи если и заходили, то крайне неохотно, отвечали на вопросы односложно, прятали глаза и с огромным неудовольствием давали мне в руки паспорта, которые я брала, чтобы записать фамилию и имя того, кому задавала вопросы, – многих коллег я знала только по именам или инициалам.

Ходячие пациенты тоже потихоньку подтягивались ко мне в течение дня один за другим и спокойно сообщали, что на момент смерти Змеева (естественно, про смерть я не говорила, только про время) были на процедурах, а когда убили Марину – спокойно спали, и это могут подтвердить ночные дежурные.

Первым и, наверное, единственным врачом, который не был явно против опроса, стал не кто иной, как Артем Хоффман. К моменту, когда он пришел, я опросила медсестру и двух пациентов. У всех было алиби.

Дверь Артем распахнул своим привычным способом, то есть ударом ботинка. Интересно, Герман специально ставил такие крепкие двери, зная привычки своего племянничка, или обувь Хоффмана только выглядит тяжелой, а на деле неспособна снести с петель кусок дерева? Выглядел Артем как обычно: с ног до головы в дорогой черной классике, лишь золотистые волосы и болезненно-белая кожа выделялись светлыми пятнами. Под глазами – темные тени, на губах – кривая ухмылка, в руках – неизменный стаканчик с кофе. Махнув мне рукой, он прошествовал к дивану походкой модели с подиума, небрежно развалился на мягкой прохладной коже и, запрокинув ногу на ногу, с ухмылкой взглянул на меня.

– Ну, ведьмочка, и с каких пор ты записалась в «шестерки»? – Артем склонил голову набок, прищурился, а затем добавил удовлетворенным веселым тоном: – Тебе бы пошли погоны и фуражка!

Все поведение Артема кричало о том, что на допрос ему глубоко наплевать. Это могло служить как доказательством его невиновности, так и, напротив, способом защиты. С одной стороны, я склонялась к первому варианту. Как бы прискорбно ни было это признавать, в наших с Артемом отношениях скорее я защищалась от его желания «разгадать меня» и неуместных острот, нежели он от меня. К тому же именно он подсказал, что Змеева убили. С другой – я слишком хорошо помнила, что он, судя по фамилии, наверняка кровный племянник Германа и колдун, но отчего-то никогда не пользуется своими способностями – а это странно, – и что слишком уж быстро, если верить рассказам Тимофея, он меня нашел. Да и одного только Дениса подозревать глупо, хотя та новостная статья говорила явно не в его пользу. Поэтому я решила говорить как можно более продуманно – вдруг получится узнать что-то, за что можно зацепиться?

Я начала со снисходительного вздоха.

– Я тебя, наверное, очень удивлю, Хоффман, но в СБМС не смотрят, идет кандидату форма или нет.

– Тут я с тобой, к сожалению, согласен, – кивнул Артем и лениво пошевелил пальцами. – Девочки у них там работают так себе.

Ни волнения, ни облегчения оттого, что я поддержала его глупую шуточку. Действительно спокоен или хорошо играет? Я впилась взглядом в блестящие карие глаза Артема, видимо, по случаю утра с нормальными зрачками трезвого человека.

Чуть позже я осознаю, что во время допроса не думала ни о Марине, ни о чувстве вины, ни о чем-либо еще, о чем думала обычно. Расследование и все, что с ним связано, захватили даже намного больше медицины. Возможно, мне не стоило браться за него еще и по этой причине – нельзя делать то, что доставляет настолько большое удовольствие. Нужно сохранять холодную голову, иначе я рискую остаться без нее. Особенно сейчас, когда очередной краткий период моей спокойной жизни закончился и где-то рядом незримой тенью бродит убийца.

Но пока я внимательно разглядывала глаза Хоффмана, почему-то отмечая, что они, хоть и того же цвета, полная противоположность глаз Дениса. В отличие от его ореховых, они темные, словно кофе или кора могучего дуба. Как будто у одного в глазах день, а у другого – ночь. А ведь говорят, глаза – зеркало души...

Впрочем, я снова отвлеклась.

– Что, ведьмочка, я так красиво выгляжу, что не можешь отвести взгляд? – пафосно поинтересовался Артем, решив, что я слишком долго и пристально смотрю на него.

В надежде на то, что удастся очень осторожно выяснить все, что мне нужно, и быстренько избавиться от него, я снова насмешливо поддержала его иронию:

– Ага. Вот смотрю и думаю: ты такой красивый, про девчонок все время говоришь. Три дня назад, до того, как мы с тобой пошли искать Дениса, ты, наверное, тоже с какой-нибудь девочкой где-то веселился, прежде чем выпить кофе?

Вопрос я задала как бы невзначай. С пациентами это прокатило. С медсестрой – пятьдесят на пятьдесят, пришлось сказать ей о подозрениях почти прямо, чтобы эта девочка (ей лет пятнадцать-шестнадцать) созналась, что, хоть и значилась в расписании, на самом деле ходила на тусовку с друзьями, которые это могут подтвердить. Артем же... ну, он был Артемом. Дурачком внешне и опасным умником внутри. Он сразу догадался, к чему я клоню. Ну, или медсестра просто разнесла по больнице информацию, что я всех допрашиваю – не просто так же Хоффман, не успев зайти, сразу же сравнил меня с «шестеркой»?

– Собираешь наличие алиби, ведьмочка? – в тон мне откликнулся он, лениво поигрывая вытащенной из кармана шариковой ручкой. – Удара по голове было мало и ты решила сунуть свой острый любопытный носик куда не следует?

Мне не понравились его слова.

– Отвечаешь вопросом на вопрос?

– Ты тоже, – пожал плечами Артем.

– Алиби или нет, это не твое дело! – раздраженно воскликнула я, однако вовремя спохватилась и попыталась снова скрыть свои интерес и ярость под маской холода.

Но даже мгновения было достаточно, чтобы Артем заметил мои эмоции.

– Мое, я же тебе отвечать собираюсь! – тут же отозвался он.

И вдруг его расслабленная поза резко сменилась на более напряженную. Артем встал и, не успела я опомниться, выхватил у меня из рук лист бумаги, где были показания предыдущих опрошенных и, более того, информация про Дениса, которую я записала вчера.

– Дай-ка взглянуть.

Я тоже вскочила. Рука потянулась к шпилькам в волосах – больше всего сейчас хотелось взять энергию металла и вонзить ее в Хоффмана. Уличный отброс внутри меня так и кричал о том, что какой-то человек забрал мою собственность, пусть это всего лишь бумажка, и что он должен пожалеть об этом.

Однако я вовремя остановилась. Нет. Так нельзя. Я потом сама об этом пожалею. Герман меня точно уволит, пусть у него десять раз будет не хватать кадров. Моя рука дернулась, словно от прикосновения к кипятку, а затем медленно опустилась. И так же медленно и как можно спокойнее я подошла к Артему.

– Отдай, – холодно потребовала я.

Но Артем уже успел отвернуться от меня и начал читать. При моих словах он не вздрогнул и вообще никак не показал, что слышит меня. Как глупо! Если бы я метнула в него ту же шпильку за счет энергии другой, он бы и не заметил.

Через его плечо я увидела, что читает Хоффман то место, где написано о Денисе. О том, что гибель его семьи, возможно, связана со Змеевым, я вчера тоже записала на всякий случай. Почему, черт возьми, именно это? Вот он пойдет сейчас и скажет Денису, что я о нем узнала! Если он убийца, то у меня начнутся огромные проблемы. А если нет, проблемы будут у Дениса, потому что в таком случае он не лжет о потере памяти, а огорошивать амнезийного такой жесткой информацией – едва ли хороший поступок, который пойдет ему на пользу.

Артем стоял слишком близко и лицом к дивану, поэтому обойти его и остановиться перед ним я не могла. Оставалось только встать сбоку и крепко схватить его руку, держащую листок.

– Артем! – требовательно воскликнула я таким тоном, будто крикнула «фу» собаке.

Хотела потребовать вернуть листок, но осеклась. Чуть раньше я внимательно смотрела на бумагу в руках Артема, но, пока говорила, снова перевела взгляд на его лицо. Артем всегда ухмылялся. Или чаще всего. А если и нет, то все равно умудрялся сохранять выражение лица насмешливого придурка. Если ни то ни другое – значит, он либо пьян, либо спит. Однако в эту минуту Артем ничего не пил и явно бодрствовал. Вот только... взгляд его не отрывался от листка. И без того бледная кожа посерела. Только глядя сейчас на Артема, я поняла значение этого выражения. Светлые брови были приподняты, губы слегка дрожали. Кадык на горле дернулся – он судорожно сглотнул. В его глазах плескался такой ужас, словно он выхватил у меня из рук собственный смертный приговор. Я аж отшатнулась от его реакции. Если бы на листе было написано о самом Артеме, я бы предположила, что убийца он, но там ведь сказано о Денисе. Пожалуй, в вопросе загадок нам с Артемом стоило поменяться местами. Ну, или никакой загадки в его поведении не было, он просто окончательно слетел с катушек.

Прошло совсем немного времени, и к Артему вернулось его прежнее настроение. Рот вновь растянулся в ухмылке, глаза слегка сощурились, стали лукавыми и веселыми. Хоффман медленно повернулся ко мне, заметил мою лежащую на его запястье ладонь и начал улыбаться еще шире.

– Ну что, ведьмочка, маленький реванш? Теперь я забрал кое-что, что нужно тебе. Тоже смыть в туалете, что ли?

Он слегка склонил голову набок, и я мысленно чертыхнулась. В больнице может произойти двойное убийство и даже, наверное, апокалипсис, но Хоффман все равно не забудет про тот пакетик.

Что ж, а мне не стоило забывать о той странной перемене в нем, когда он увидел имя Дениса.

Я понимала, что Артем скорее играет со мной и дразнится, зачем-то (возможно, ради развлечения или чтобы отвлечь меня от своей персоны) пытаясь вновь вызвать во мне эмоции. Это значило, что необходимо, наоборот, сохранять максимальное спокойствие. Поэтому я ничего не ответила и начала мысленно рассуждать.

Нужно забрать листок. Да, он не представляет особой ценности, но тот факт, что Хоффман вот так просто выхватил его у меня из рук и что он может показать его возможному убийце, мне ужасно не нравится. Физически Артем сильнее меня, особенно сейчас, когда я отхожу после сотрясения, да и то длительное бодрствование три дня назад дает о себе знать. К тому же, используя физическую силу и пытаясь вырвать листок, можно порвать его. Но тогда придется переписывать информацию об уже опрошенных. А калечить магией своего коллегу, каким бы он ни был, не хочется. Вывод: нужно использовать магию, но не в боевых целях, а чтобы листок выскользнул из его рук.

Я быстро огляделась. Многие врачи берут документы и медкарты в ординаторскую, чтобы заниматься нудной писаниной под болтовню телевизора и с чашечкой чая. Однако стол – не тот, за которым я сидела, а другой, рабочий, – находился достаточно далеко. Намного дальше, чем дверь. Такой, как Хоффман, может и убежать, пока я тянусь за бумагой.

И тут я вспомнила. Ручка! Артем вертел в руках шариковую ручку. Если забрать ее и чиркнуть ею по руке, то в теории можно будет взять энергию чернил и с ее помощью вытянуть исписанный чернилами же лист из пальцев Хоффмана. По идее, в бумагу ручка уже впиталась, а значит, шанс, что я вытяну только чернила и просто испачкаю ординаторскую, был не слишком велик.

Окинув взглядом Артема, я увидела, что он не оставил ручку на диване, а повесил ее за колпачок на карман пиджака. Я стояла справа от него, ручка висела слева, но я надеялась, что до нее будет несложно дотянуться. Быстро, чтобы Артем не догадался, что именно хочу сделать, я потянула вторую, не держащую его запястье руку к заветной ручке. Из-за того что Артем стоял вплотную к дивану, мне пришлось приподняться на носки и вытянуться. Одна моя нога коснулась ног Хоффмана. К счастью, мы оба были в достаточно широких брюках, и даже у меня это прикосновение не вызвало страха и отвращения. Да и произошло все за считаные мгновения. В какой-то момент я так перенесла вес с одной ноги на другую, что частично оперлась на Артема. К сожалению, он тоже это понял. Как и то, зачем я к нему потянулась. И сделал шаг назад.

Я действительно расслабилась за последнее время. Больше года назад наверняка я с легкостью удержалась бы на ногах, но сейчас... Сейчас я пошатнулась и полетела. К счастью, на диван. К несчастью – на автомате вцепившись в Артема. К еще большему несчастью, он тоже полетел прямо на меня.

Я более чем уверена, что сейчас, когда Хоффман трезв, ему вполне хватило бы сил и удержаться на ногах, и удержать меня, если бы он захотел. Вот только он не захотел. Яркий пример того, почему нельзя полагаться ни на кого, кроме себя.

Не прошло и полминуты с фразы Хоффмана о реванше, а я уже лежала на диване и Артем нависал надо мной, словно мы собирались... сделать нечто такое, что я в жизни не стала бы делать в ординаторской нашей БСМП и уж тем более с ним.

Некоторые девушки, попав в такую ситуацию с парнем, ощущают что-то очень приятное. Что-то, что можно сравнить с бабочками в животе, с весной, с чистым счастьем. Но я ощутила только страх. Сердце пропустило несколько ударов от ужаса, горло мерзкой удавкой сжало чувство беззащитности. Артем был близко, слишком близко. Я даже не смогла бы вытащить чертову шпильку. Даже оттолкнуть или ударить его не смогла бы, потому что для того, чтобы замахнуться для сильного удара, тоже нужно место.

Наверняка я боялась зря. В конце концов, я же сама попыталась вытащить ручку и упала. Стоило просто попросить его встать. Однако язык отказывался шевелиться, словно из человеческого органа он превратился в камень. Я могла только полулежать и внимательно смотреть. Пожалуй, примерно то же ощущение возникло, когда меня попытался ударить Игорь Змеев.

Артем явно не чувствовал то же самое. Ухмыльнувшись, он приблизил свое лицо к моему, будто желая поцеловать, и шепнул буквально мне в губы – кожу под носом обдало горячим, но свежим дыханием:

– Что-то твой сбор алиби пошел не в ту сторону, Василиса. Не то чтобы я против, но...

Артем выделил мое имя. Он почти не называл меня так. И от этого стало еще страшнее.

Не знаю, что он собирался сказать. Артема перебил звук открывающейся двери. Хоффман замер и насторожился, однако быстро расслабился, когда мы оба услышали покашливание и высокий девчачий голос:

– Я вас не отвлекаю? А то мне Тимофей сказал зайти... Нет-нет, продолжайте, если хотите, я на такое люблю посмотреть!

В последний раз я так себя чувствовала три года назад, когда Тимофей помогал мне принять душ после ожогов... Хотя нет, даже в тот момент мне не было настолько стыдно и неловко. Потому что нет ничего более стыдного, чем оказаться застуканной посторонним человеком за тем, чем ты не занимался, хотя он думает иначе.

Артему, к счастью, хватило ума слезть с дивана и даже не раздавить меня в процессе. Я села медленно, отбросив свое обычное спокойствие и цинизм и старательно избегая смотреть на зашедшего. Вернее, на зашедшую...

Однако все равно заметила короткие фиолетовые пряди и сапоги на высоких каблуках. Олеся. Замечательно. Ну, хотя бы не Тимофей. Впрочем, я была уверена, что через пару часов он узнает о нас с Артемом такие подробности, которые даже сам Артем едва ли может представить.

Поскольку на Олесю смотреть пока не хотелось, а кожа так и горела огнем (я очень надеялась, что не покраснела, потому что с моей бледностью это было бы заметно), я посмотрела на Артема. Тот поправлял черную рубашку и пиджак с самым благообразным видом, тем самым старательно продолжая распалять воображение Олеси.

Затем он повернулся ко мне и протянул нечто белое и уже слегка смятое – тот самый злополучный лист бумаги.

– Пиши, – театрально вздохнув, произнес он. – Хоффман Артем, алиби отсутствует. Паспорт нужен?

Если прежде я старалась не реагировать на неадекватное поведение Артема, то теперь не выдержала.

– А концерт обязательно нужно было устраивать?

Пожав плечами, Артем положил листок на стол и с невиннейшим видом отозвался:

– Ведьмочка, милая, кто его устроил?

Когда мы с Артемом только познакомились, он сумел разозлить и напугать меня настолько, что я стала угрожать ему ножом. Сделать сегодня то же самое сейчас мне помешало только присутствие Олеси, с самым заинтересованным видом наблюдающей за нашей перебранкой. Странно, что она не достала телефон, чтобы поснимать.

Не желая становиться цирковой артисткой, я, почти скрипя зубами и закатив глаза, вновь села за стол и принялась писать найденным чуть раньше карандашом. При этом проговаривала текст вслух, чтобы Артем по ходу дела проверял правильность написанного.

– Хоффман Артем. Двадцать четыре года. Колдун. Алиби...

– Стоп, – перебил меня Артем. – С чего это ты взяла, что я колдун?

Не успела я успокоиться после эпизода с листком, как Хоффман опять взялся за свое! Впрочем, это уже интересно... Я собрала все свои нервы в кулак и холодно произнесла:

– Ты же племянник Германа.

– И Кати, – добавил Артем, чем несказанно удивил.

Да, Екатерину он тоже называл тетей, но мне всегда казалось, что кровное родство у него именно с Германом. В конце концов, ведь именно его фамилию он носит.

– Екатерины Алексеевны, пардон. Человека. В магических семьях, знаешь ли, иногда рождаются люди... Но я не человек и не колдун, – загадочно закончил он свою речь, остановившись на самом любопытном месте.

– Интересно, – честно сказала я, чуть подавшись вперед. – А кто тогда?

Но Артем Хоффман на то и Артем Хоффман. Лучше всего он умеет вести себя как идиот, мерзко шутить и, что самое худшее, говорить загадками.

– А этот секрет я расскажу тебе при следующей нашей интимной встрече, – неприличным тоном проговорил он, покосившись на Олесю и явно продолжая делать вид, что он намекает на что-то. – Auf Wiederseren, Василиса!

Артем частенько повторял эту фразу, поэтому даже я, не способная к языкам, догадалась, что это по-немецки значит «до свидания».

И действительно, Артем довольно бодрым шагом направился к выходу, кивнул Олесе и исчез в коридоре, закрыв за собой дверь. А я осталась в ординаторской с юной русалкой, кучей вопросов и очень смешанными чувствами.

* * *

Поскольку думать лучше в тихой спокойной обстановке, а Екатерина Алексеевна в любой момент могла ворваться в ординаторскую и позвать Олесю помогать очередному больному, я решила на время отложить свои мысли о странном поведении и любопытных словах Артема. Лучше было переключиться на не менее загадочную персону – на русалку. Учитывая причину, по которой Тимофей три дня назад начал звонить мне и искать меня, вопросов к Олесе у меня тоже было немало.

Пляшущие в глазах Олеси демонята ярко показывали, насколько ее позабавила наша с Артемом стычка. Однако что-то в ней было не так, и, присмотревшись, я догадалась, что именно. Несмотря на показную веселость, выглядела она так, будто по ней «КАМАЗ» проехал. Или как будто Олеся только что обменяла у злой колдуньи голос на возможность ходить, и теперь каждый шаг причиняет ей боль не хуже кинжала – она же русалка.

В отличие от меня или Артема, Олеся всегда хорошо ела, пила и спала, ничего не употребляла и даже, похоже, умудрялась накапливать деньги на походы в салоны красоты, поскольку никогда не выглядела бледной, по крайней мере если не болела и не страдала от рук пациентов или врачей. Напротив, кожа у Олеси была удивительно чистой, ровной и даже зимой загорелой. Сама она обычно так и светилась лучами самодовольства и даже высокомерия. Что уж говорить, и в остальном Олеся выглядела всегда на все сто: ухоженная, с аккуратным, часто ярким макияжем, окруженная мягким ароматом парфюма.

Сегодня она казалась тенью самой себя. Неожиданную бледность и синяки под глазами и на скуле не скрывал слой тонального крема, привычную красную помаду то ли сменила очень светлая, то ли на губах Олеси вообще не было косметики. Фиолетовые пряди казались более тонкими, чем обычно, и слегка засалились у корней, будто Олеся уже неделю не мыла голову. Духами не пахло, на девушке не было никаких украшений, хотя обычно ее шею украшал аккуратный кулон, а запястья – один или пара браслетов.

Подозрительно, что сказать. Либо раньше я не приглядывалась к своим коллегам, либо они мне назло, стоило свершиться убийствам, начали вести себя не как обычно.

Пауза между мной и Олесей затянулась и стала похожа на тетиву лука – еще немного, и она либо лопнет, либо дернется и вернется в свое обычное, спокойное состояние. Олеся, к счастью, тоже это заметила, поэтому заговорила первой.

– Ну, я теперь хотя бы могу не ревновать тебя к Тимофею.

Ее слова прозвучали скорее нервно, чем весело или иронично, но я решила делать вид, что не обратила на это внимания. До поры до времени.

– А что, раньше ревновала? – удивилась в ответ (кстати, почти искренне).

– Честно? Нет. Но теперь для этого появилась лишняя причина. – Олеся загадочно улыбнулась, хотя в голубых глазах осталась все та же странная печаль, присела на краешек дивана и внимательно стала разглядывать его. – Он же чистый, да?

– Поскольку в стандартное «это не то, о чем ты подумала» ты все равно не поверишь, просто ничего не говори, – холодно ответила я и, чтобы не развивать эту тему, перешла на другую, более важную. – Герман попросил меня задать некоторым врачам и пациентам нашей больницы несколько вопросов.

– Ага, допрос из-за убийств. Настя уже написала в группе, – кивнула Олеся.

Значит, медсестра все-таки растрезвонила! Мне оставалось только кивнуть.

– Можешь дать свой паспорт? А то я не знаю твою фамилию – как-то не приходилось отслеживать в расписании. Ну и чтобы ты не назвала выдуманную и не возникло путаницы.

– Без проблем.

Продолжая выразительно разглядывать диван с явным желанием обнаружить на нем признаки очень горячего утра двух коллег, Олеся встала и подошла к шкафчикам. У каждого врача больницы он свой, со своим ключом. Олеся открыла вторую со стороны дивана дверцу, вынула белый пушистый шоппер и, расстегнув молнию, выудила паспорт в фиолетовой – ну да, какой же еще? – обложке.

– А он рядом с тобой и Тимофеем не лежит, когда... Я не испачкаюсь? – так же спокойно и невинно спросила я, принимая паспорт.

Прозвучало, возможно, глупо, но мне было не до острот, а отыграться за Олесины шутки хотелось.

Она усмехнулась.

– Знаешь, ты меня немного раздражаешь, но твой сарказм с таким равнодушным лицом – это что-то с чем-то.

Что ж, отыграться не получилось. Впрочем, сейчас, когда возникла необходимость расследовать убийства, это было не так важно. Посмотрим, как будет смеяться Олеся, если отправится в СБМС. Хотя, учитывая отношение к ней Тимофея, я не была уверена, что, даже если она окажется виновной, мне хватит духа отправить ее за решетку. Проверить нужно было всех, но лучше бы ей оказаться невиновной.

Олеся вновь села, а я раскрыла ее паспорт. И тут же присвистнула, удивленно и почти восторженно. Документ наверняка поддельный, но интересно, кто именно решился на такую подделку. Даже думать не хотелось, что такой паспорт – лишняя причина все-таки подозревать Олесю.

– Суражевская? – протянула я, так и горя любопытством. – Вот это фамилию ты себе придумала!

Олеся расслабленно откинулась на спинку дивана, как человек, которому неожиданно задали самый безобидный вопрос вместо того, которого он боялся.

– Я ничего не придумывала. Могу позвонить отцу, если хочешь проверить.

Она элегантным движением вытащила смартфон из кармана джинсов. Раньше я не приглядывалась к телефонам, но теперь отметила, что Олесин и без звонка подтверждает ее принадлежность к семейству Суражевских. Вряд ли простая самозванка или их однофамилица может позволить себе дорогущий «Айфон». Но нет, черт возьми, нет! Я никак не могла поверить, что девушка из такой семьи работает в больнице для сверхъестественных изгоев. Это ни в коем случае не пугало, но очень сильно удивляло.

О Суражевских в нашем городе знают все, даже я слышала о них немало, хотя приехала сюда меньше года назад. Илья Суражевский – судя по всему, отец Олеси – основатель крупной компании, которая занимается производством парфюма. Ее филиалы рассредоточены по всей стране, но штаб-квартира располагается в том месте, где Илья начинал, – в нашем городе, его родном. Его жена, Яна Суражевская, была моделью, погибла при загадочных обстоятельствах несколько лет назад. Собственно, это принесло Илье чуть ли не большую известность и всеобщее сочувствие, чем его компания сама по себе. Тысячи соболезнующих людей кинулись покупать выпущенный им в день похорон аромат «Яна». Но есть у семьи Суражевских еще одна особенность, о которой простые смертные не подозревают: и Илья, и Яна принадлежат к древним родам русалок-аристократов. Именно с этим связана деятельность Ильи. Способность русалок управлять жидкостями очень помогает в парфюмерном деле.

Я мысленно прокрутила в голове все, что знала о Суражевских, и поняла, что Олесю надо допросить особенно тщательно, хотя изначально я не хотела этого делать.

– Не стоит звонить, – ответила я на повисший в воздухе Олесин вопрос и сразу же, вновь надеясь застать опрашиваемого врасплох, задала свой: – Вот только, если ты не против, скажи: что делает в нашей больнице девушка, которая могла бы с легкостью купить ее просто ради развлечения?

Олеся пожала плечами.

– У богатых свои причуды.

– Конечно. – Я бросила паспорт на стол, не сводя взгляда с Олеси. – Но ты ведь понимаешь, что твои причуды сейчас делают тебя главной подозреваемой. Что, если ты устроилась сюда, чтобы свести с кем-то личные счеты, и тебе это удалось?

На самом деле, конечно, Олеся даже близко не была главной подозреваемой. На первом месте с большим отрывом находился Денис, но что-то мне подсказывало, что с Олесей, чтобы она говорила правду, должен сработать именно такой подход: говорить прямо, почти с наездом, обвиняя. Потому что слишком уж любит она сама упрекать и унижать. Нельзя давать ей такую возможность, в этом случае лучше нападать первой. Все равно она уже знает, зачем я ее вызвала.

Однако вид у Олеси был такой равнодушный, словно я говорила с ней о погоде. Вопрос встал тот же, что и с Хоффманом: играет или невиновна?

– Зачем мне это? – почти вяло и как-то тоскливо отозвалась она. – Как ты сама сказала, мне хватит денег, чтобы купить эту больницу. Если бы мне было нужно, я бы наняла киллера.

Довод разумный, но и наш убийца явно умен. Если это Олеся, она вполне могла заранее продумать ответы на все возможные вопросы.

– Или счеты настолько личные, что ты хотела сделать все самостоятельно, – уверенно сказала я, привстав и наклонившись в сторону Олеси. – Так сказать, отомстить и посмотреть врагу в лицо перед тем, как убить.

Олеся невинно захлопала длинными, даже сегодня накрашенными ресницами и уверенно задрала голову.

– Я школу окончила полгода назад, Василиса. Откуда у меня такие враги? Кому мне мстить?

– Думаешь, убийца не ответил бы так же? У тебя был прекрасный мотив: твоя мать погибла при странных обстоятельствах. Что, если ты...

Наверное, тут я слегка перегнула палку, потому что у Олеси задрожали губы, словно она сейчас расплачется, а в глазах молниями засверкали искры гнева. Она тоже подалась вперед, и теперь наши лица настолько приблизились друг к другу, что я уловила сладковатый запах косметики. Мне это неприятно напомнило совсем недавнюю стычку с Артемом, и я с трудом удержалась, чтобы не отстраниться.

– Считаешь убийцей меня? – холодным, словно талая вода, тоном спросила Олеся, и каждое ее слово будто замерзало от желания оскорбить. – Так сделай то, что тебе так нравится, ведьма, – засунь свой чересчур длинный нос не в свои дела. Проверь меня. Может, найдешь что-нибудь интересное.

Она отстранилась и, поднявшись с дивана, направилась к выходу. Я задела ее за живое. Я ведь сама сбежала от родителей, поэтому связанное с ними меня особо не трогало, если только речь не заходила о ритуале – точнее, о том, что произошло вместо него, – а у Олеси иначе. При ней о ее матери лучше не говорить. Начинать нужно было с других вопросов.

– Подожди, – спокойно попросила я.

Думала, что она все равно уйдет, но Олеся замерла и повернула голову ко мне, приподняв брови.

– Возможно, я слишком резко кидаюсь обвинениями. Скажи: где ты была во время убийства и кто это может подтвердить?

Олеся снова улыбнулась, но теперь злобно. Точно. Я ее задела.

– Можешь спросить у Тимофея, дорогая, – небрежно бросила она. – Он тебе все расскажет в самых грязных подробностях.

Ее ответ дал мне некоторую надежду на продолжение допроса, потому что как раз Тимофей, сам того не желая, намекнул на одну причину подозревать свою девушку.

– Так он рассказал, – не растерялась я.

Мои слова заставили Олесю замереть в дверях и с удивлением обернуться.

– Знаешь, какая подробность в твоем случае самая грязная? Ты у нас, оказывается, любишь уходить по-английски, не попрощавшись, посреди ночи, с эсэмэской под утро: «Люблю, целую, прости, что убежала». В это самое время убийца лишил жизни Марину Исаеву. Не хочешь сказать, связаны ли как-то эти два события? И если нет, чем ты это можешь доказать?

Обиженная дочь болотного царя, какой Олеся так пытается казаться, исчезла и сменилась растерянной девочкой, пойманной за руку. Она попятилась – впрочем, больше не пытаясь уйти, – и нервно заправила прядь волос за ухо.

– Я... – неуверенно начала Олеся и замолчала, тем самым подчеркнув свое имя в списке подозреваемых.

– Ты... – безжалостно подтолкнула я ее.

Только позже я поймаю себя на внушающей чувство вины мысли, что на Олесе я довольно жестко отыгрывалась после Артема и в какой-то степени вела себя почти так же, как он со мной. Но это потом. Сейчас весь мир сузился до ординаторской, меня и Олеси.

Ее глаза бегали как у зверька, загнанного в ловушку. Или рыбы, попавшей в сеть, если рыбы тоже думают, как бы выбраться. Бегали, бегали... и остановились на решении прорываться с боем.

– Ой, ну нет у меня этого чертова алиби! – вдруг со злостью закричала Олеся. – Я не собираюсь отчитываться, куда ездила, ясно?! – Она подбежала ко мне и резко выхватила из моих рук свой паспорт. – Дай сюда! У Хоффмана, вон, тоже нет алиби! Не может же убийц быть несколько!

И быстрее, чем я успела даже подумать, что ответить, она выбежала и хлопнула дверью.

С тяжелым вздохом я взяла в руки карандаш и вывела, что у Суражевской Олеси, русалки восемнадцати лет, алиби отсутствует. А затем, немного подумав, добавила пару слов о подозрительном поведении и Олеси, и Артема. Не только ведь Денису страдать на первом месте по подозрительности из-за его семьи и комментариев к новостной статейке.

* * *

Десятого и одиннадцатого февраля, работая сутки или восьмичасовой день либо просто лечась, в БСМП № 2 находилось в общей сложности шестьдесят восемь человек. Конечно, опросить за день всех было нереально хотя бы потому, что не все работали сегодня, да и чисто физически это было бы тяжело и утомительно. Однако мы с Тимофеем (он – отправляя всех ко мне, а я – опрашивая) постарались на славу. Через меня прошли двадцать шесть человек. Да, чуть больше трети, но и это немало, даже много, учитывая мою нелюбовь к общению. Такими темпами с допросом я смогу разделаться за три дня. Может быть, если очень повезет, я поймаю убийцу до весны. Но только если очень повезет, потому что, несмотря ни на что, я все еще сомневалась, что мне это вообще удастся.

Примерно это я сказала Тимофею, когда в конце дня, часов в семь вечера, он пришел в ординаторскую и спросил, как у меня идут дела.

– Ты вообще машина, Лисс! В самом хорошем смысле! – восхищенно пробормотал он, разглядывая мой злополучный листок, теперь расчерченный на таблицу с кучей строк по числу опрошенных и несколькими столбиками: фамилия и имя, раса, возраст и наличие алиби. – Даже не думай, что не найдешь его! Найдешь еще до праздников!

«То есть до двадцать третьего февраля? Едва ли я успею за неделю!»

– Ты только отдыхай, хорошо? Хоффманы – оба, и Герман тоже, – сказали, что ты так долго была без сознания еще и из-за недосыпа.

– Не волнуйся, – успокоила его я, потягиваясь на стуле – за долгие часы работы спина и шея затекли. – У меня целых три дня был «пересып». Да и Герман на время расследования перевел меня на график по восемь часов пять через два, так что ночью я честно буду отсыпаться.

Это была полуправда. Правда насчет нового графика – и ложь, потому что обычно я сплю плохо. Кошмары и бессонница – плохие помощники, когда ты лежишь ночью в кровати, а рано утром тебе на работу.

– Я на это надеюсь, – изобразил строгий тон Тимофей и полушутя погрозил пальцем.

Затем он вновь стал серьезен, и у меня внутри все сжалось. Я испугалась, что Тимофей начнет говорить об Артеме, если Олеся успела наплести ему всякого. Не знаю почему, но я ощутила себя девочкой-подростком, которую старший брат застал на свидании с плохим мальчиком. Хотя ничего подобного, конечно, не произошло.

К счастью, Тимофей просто вернулся к теме расследования.

– Ну как, Лисс, подозреваешь кого-нибудь особенно сильно?

Вот что-что, а это точно не должны слышать лишние уши. Я приложила палец к губам, и Тимофей понимающе кивнул. Я встала, подошла к двери и выглянула в коридор. Светлые стены, влажный, пахнущий моющим средством пол – уборщица уже успела пройтись по нему тряпкой, – и никого не видно.

Резкое требовательное «мяу» заставило меня посмотреть вниз. Что ж, вывод, что в коридоре нет никого, оказался ошибочным. Щурясь от яркого электричества, на меня самым наглым взглядом взирал кот Германа. Он сидел возле двери – палевый, взъерошенный, гордый, будто король на троне, – и явно ждал, что его впустят в более уютную комнату. Делать было нечего. Я отошла в сторону и дала коту возможность прошмыгнуть внутрь. Тот быстро пробежал, задев меня хвостом. Кошки ходят бесшумно, но я отчетливо услышала, как он взлетел на диван. Наверное, приземлился на теплое место рядом с Тимофеем... Хотя нет, скорее, на другой конец дивана – у Германа довольно нелюдимый питомец.

Еще раз внимательно оглядев коридор, я закрыла дверь и затем тоже решила сесть на диван. Он навевал не самые приятные воспоминания об утре, но я слишком устала сидеть на стуле, да и сам вид Тимофея помогал успокоиться. Кот, как я и думала, свернулся в клубок на самом краю, но не стал возражать, когда я рассеянно забралась пальцами в его густую шерсть на загривке. В какой-то момент даже начал мурлыкать.

– У нескольких человек нет алиби, – медленно и тихо начала я. – Так получилось, что в момент по крайней мере одного из убийств их либо никто не видел, либо они не хотят говорить, где находились. Это Артем, Денис, Олеся, Екатерина, Герман, – перечислила я и смущенно добавила: – И ты.

Тимофей чуть раньше честно признался, что, когда убили Марину, Олеся, скорее всего, уже уехала.

– Конечно, никого не стоит списывать со счетов, но Герман сам попросил меня провести расследование, так что не думаю, что это он... И тебя тоже не подозреваю, – с улыбкой сказала я.

Тимофей усмехнулся.

– А зря! Вдруг я какой-нибудь суперзлодей? Они как раз обычно тихонями бывают.

На это я тихо рассмеялась и положила голову Тимофею на плечо. Давно так не делала, но мы давно не оставались одни, поэтому я решила, что имею на это полное право. Тимофей на миг напрягся, но быстро расслабился и прижал щеку к моей голове. Внутри меня горячим чаем разлилось приятное тепло. Не помню, когда в последний раз чувствовала себя так хорошо и уютно. Даже начало немного клонить в сон, но я предположила, что будет невежливо уснуть и недоговорить, поэтому продолжила:

– Некоторые из тех, у кого нет алиби, ведут себя, прямо скажем, подозрительно.

Одна из этих «некоторых» – Олеся, но, наверное, лучше не расстраивать Тимофея раньше времени.

– Но больше всего я все-таки пока подозреваю Дениса.

– Этого волколака? – удивился Тимофей. – Почему? У него же вообще амнезия...

– А ты психиатр? Невролог? У нас в больнице, напомню, нет ни того ни другого, поэтому подтвердить диагноз никто не может. Что, если он солгал насчет амнезии и просто изображает дурачка? Я его пробила и узнала кое-что любопытное...

Я пересказала статью о смерти семьи Кирсановых. В расслабленном положении я не могла видеть лицо Тимофея, но чувствовала, что слушает он внимательно, с удивлением и даже страхом.

Я же была абсолютно спокойна. Благодаря Тимофею, тишине и теплу в голове было в самом хорошем смысле пусто, в мозг не лезли гнетущие мысли и подозрения. Ни чувство вины перед Мариной и Левой, ни ужас и вопросы, которые вызывал Хоффман, ни любопытство насчет Олеси не растравливали душу, и я наслаждалась этим кратким мигом по полной. Сейчас расследование казалось чем-то интересным, но далеким, будто я читала детективный роман и высказывала свои мысли насчет подозрительных героев.

– Против Дениса у меня есть еще несколько улик. – Я добавила предположения, которые посетили меня и при допросе Дениса, и только что, пока я пересказывала его историю: – Во-первых, он единственный, кто слышал мой телефонный разговор с Мариной. Я просила ее провести вскрытие, и она сказала, что закончила его. Денис – оборотень, и у него хороший слух, так что он мог расслышать, что говорили по телефону. Во-вторых, опять-таки, он оборотень, волколак. Волки, как и другие оборотни-хищники, способны ходить бесшумно. А теперь самое интересное. – Я хотела сесть нормально и торжествующе посмотреть на Тимофея, но обычно малознакомое чувство – лень – сжало меня в своих мягких комфортных лапах и не дало это сделать. – Убийца ведь ударил меня по голове. За несколько минут до этого я ощутила, что в морге есть кто-то еще. Там было очень тихо, и шаги, даже без обуви, наверное, были бы слышны. Я могла бы дать убийце отпор, если бы услышала их. Проблема в том, что я не услышала. Лишь его дыхание, звук удара – и темнота. Он застал меня врасплох благодаря бесшумной походке.

– Ужас, – только и смог вымолвить Тимофей. – Но, с другой стороны, его же самого кто-то ранил, нет?

– Или он настолько мстительный псих, что ранил сам себя, или попросил кого-то, чтобы попасть в больницу, где лежит Змеев. Его выдало только то, что по телефону по какой-то причине назвали его имя. А так – ни лица, ни документов.

Я настолько хорошо знаю Тимофея, что мне не понадобилось увидеть его, чтобы понять, что он хмурится.

– Я, конечно, понимаю, улики серьезные, но... не знаю. Не похож он на больного убийцу.

Я резко подняла голову с плеча Тимофея и внимательно посмотрела ему в лицо.

– Потому что он саркастичный болтливый оборотень? – прохладно уточнила я. – Не все убийцы выглядят как тихие шестнадцатилетние девочки.

Кот, до этого млевший от моих поглаживаний, тоже напрягся, будто понял, о чем я говорю. Тимофей смутился и отвел взгляд.

– Лисс, я не это хотел сказать.

Я поняла, что, возможно, слишком агрессивно среагировала, и снова устроилась на плече Тимофея.

– Не оправдывайся, – тихо произнесла я, пытаясь смягчить ледяной вопрос. – Я к тому, что убийцы могут выглядеть по-разному, поверь моему опыту. Мало у кого в больнице есть алиби, но к Денису у меня больше всего вопросов.

На Тимофея, к счастью, подействовала перемена в моем тоне, потому что он снова расслабился и продолжил свою адвокатскую деятельность. Надо сказать, что для него это не странно, а, наоборот, в порядке вещей. Тимофей частенько злится на разных людей по мелочам, но, если обсуждается что-то масштабное, он по максимуму защищает человека, пока нет однозначной уверенности, что защищать его не за что.

– А тебя не смущает, что он обратился, когда убили Змеева?.. Тогда у нас что, двое убийц?

– А ты видел, как он обратился? Вот я – нет. А я не верю в то, чего не видела. Он это тоже мог подстроить.

– Как-то это уж очень сложно, Лисс, – покачал головой Тимофей и слегка задел щекой мой лоб.

Видимо, больше сказать ему было нечего, а может, он просто устал от серьезности нашего разговора, потому что его тон стал ироничным.

– Что ты так прицепилась к этому Кирсанову? Влюбилась, что ли?

Я поддержала его юмор.

– А ты что, ревнуешь? – лукаво отозвалась я, на миг снова почувствовав себя веселой и озорной шестнадцатилетней девчонкой.

– Только если к Хоффману.

Я чуть напряглась.

– Олеся мне про вас написала.

– У Олеси богатая фантазия, – шутливо-недовольным тоном ответила я, чтобы Тимофей видел, что я не нервничаю, а значит, не лгу.

«И не только фантазия, как выяснилось, – мелькнула в голове мысль. – Интересно, он знает?»

Пока я раздумывала, спросить или нет, Тимофей продолжил:

– Конечно, Лисс. Мне, наверное, стоило бы верить Олесе, потому что она моя девушка, но, если честно, я сомневаюсь, что ты стала бы встречаться с Хоффманом... Будь осторожна с ним, ладно? – попросил он, вновь окончательно став серьезным. – Может, тебе на него и наплевать, но вот он, как мне показалось, в тебе заинтересован. И это как-то не очень хорошо.

Весь тот стыдливый и трусливый жар, охвативший меня, когда Тимофей в первый раз заговорил об Артеме, как рукой сняло. Перед глазами появился слишком яркий образ Хоффмана, говорящего, что я похожа на загадку, которую хочется разгадать. Тимофей прав, он заинтересован во мне. Но не в романтическом смысле, и от этого жутко.

– Знаю, – кивнула я. – Это нехорошо и опасно. – А затем почти жалобно сказала то, что могла сказать только Тимофею, потому что только ему доверяла достаточно сильно: – Черт возьми, я так устала оттого, что все время происходит что-то нехорошее и опасное...

– Полностью понимаю тебя. – Тимофей тяжело вздохнул и, немного подумав, добавил: – Слушай, Олеся сегодня со мной почти не пересекалась и уехала сразу после работы – вроде как плохо себя чувствовала, – так что я сегодня свободен. Может, соберемся у кого-то из нас в комнате и хорошо и неопасно посмотрим какой-нибудь фильм или сериал? Хоть один вечер проведем как нормальные люди...

Где-то на границе сознания пронеслись мысли о подозрительном поведении Олеси, но я их поспешила отбросить. Я сегодня и так целый день занималась всей этой полицейской хренью, не лучше ли и правда ненадолго перестать думать обо всем этом? Пусть Хоффман, Олеся и Денис до завтрашнего утра хоть в преисподнюю провалятся.

– Знаешь, я только за, – так решительно заявила я, будто Тимофей предложил что-то безумное, например ограбить банк. – Мы давно так не сидели. Что посмотрим?

– «Шерлока» от BBC? – явно шутя, предложил он.

Я закатила глаза.

– Тимофей, у нас жизнь – это сплошной «Шерлок». Что угодно, но не этот сериал.

– Ладно. Тогда, не знаю... «Очень странные дела»? Олеся смотрела, говорила, вроде интересно.

– Судя по названию, это тоже что-то из разряда того, что у нас происходит по жизни. – Я задумалась, вспоминая фильмы и сериалы, о которых сама слышала. – Может, «Пиратов Карибского моря» посмотрим? Фэнтези, конечно, и куча ляпов, если сравнивать тамошнюю нечисть с реальной, зато смешно.

– Давай, – согласился Тимофей. – Только останавливай меня, если я начну говорить вместе с героями. Я этот фильм обожаю, поэтому полсценария наизусть знаю.

– Хорошо.

Мы продолжили говорить и о фильмах, и о чем-то еще. Мне хотелось, чтобы наш разговор длился вечно, хотелось по меньшей мере пару десятков лет просидеть вот так на диване, прижавшись к Тимофею и не шевелясь. Но, к сожалению, рано или поздно все хорошее заканчивается. В какой-то момент в ординаторскую вихрем ворвались замерзшие злые врачи, пришедшие на ночную смену. Сидеть, пока они переодеваются и что-то обсуждают, не было желания, поэтому нам двоим – или троим, считая кота, – пришлось встать и уйти.

IV. Албыс

Лева

Наверное, самое болезненное, что может осознать человек, – это то, что жизнь несправедлива. Причем абсолютно. Ты можешь быть последним подонком и хорошо устроиться в этой жизни, а можешь быть ангелом и умереть несчастным, не дожив до совершеннолетия. В какой-то момент это понимает каждый, какого бы он ни был возраста и пола.

Я понял это несколько дней назад, когда мама умерла. Наверное, я на всю жизнь запомню тот момент. Сначала я не мог поверить и тупо смотрел на сообщения в группе, потом разрыдался, потом... потом пошли мысли, такие, каких раньше у меня не было.

Почему она умерла? Почему ее убили? Убить могли любого из них, через пару дней о них никто бы и не вспомнил. Тем более что многие из наших врачей отлынивают от работы и никакой пользы обществу не приносят, а учитывая зависимости большинства, даже без убийцы их соответствующие такому образу жизни больные тела могут в любой момент найти в каком-нибудь переходе. Они же абсолютно бесполезны и никому не нужны. Не то что мама. Что, убийце сложно было выбрать другого? Артем, Тимофей, Василиса – плевать на них всех! Почему не они? В какой-то момент я возненавидел, кажется, всех наших врачей.

Но Василиса обняла меня, когда я только прибежал в больницу, узнав о маминой смерти. Наверное, если бы она сделала то же самое сейчас, я бы плюнул на все и ударил ее.

Хотя, говорят, если на Василису кто-то замахнется, то она этого человека по стенке размажет. Я верю этим слухам.

Пару дней я только и сетовал, что никто не умер вместо мамы. За пеленой злости почти не замечал ни еды, ни пациентов, ни врачей – вообще ничего. Потом на смену гневу по известной схеме пришли торг, депрессия и принятие. До меня дошло, что все наши врачи, хоть и последние отбросы, ни в чем не виноваты. Не они же убили маму. К тому же у них тоже могут быть дети, родители или другие близкие. На моем месте, на месте скорбящего, просто оказался бы другой человек.

Жизнь жестока. Когда она считает необходимым, протягивает свои когти к кому хочет, не думая о последствиях. И неважно, аристократ ты или житель поселения, а может, вообще человек, и нужен ли другим. Кто-то скажет, что это и так понятно, все об этом знают. И я вроде как тоже все это знал и понимал. Но до тех пор, пока лично не столкнешься со смертью, до конца не осознаешь всю несправедливость и ее, и жизни.

Странно, наверное, что все это я понял и перестал злиться очень быстро, всего за какую-то неделю, но я подозревал, что просто все еще отрицаю мамину смерть, то, что она ушла навсегда. Почему-то казалось, что вот я сейчас поплачу, погрущу и она вернется. Наверное, так и будет, пока я не увижу тело.

А я его не увижу еще долго. Да, эти подонки выставили убийство самоубийством, а мне, «глупому ребенку», никто не поверит. Тело забрали в морг СБМС – во‐первых, на экспертизу, а во‐вторых, для исследования организма албысов. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Вроде радовало, что пока можно верить, что мама жива, а вроде хотелось побыстрее отмучиться, как бы грубо и цинично это ни звучало.

* * *

Кому я завидую, так это идиотам. Хорошо жить, когда ни о чем не думаешь. Когда знаешь медицину и психологию, тебя съедает не только горе, но и понимание того, что творится с твоей головой и что дальше будет намного хуже. А я ведь знаю.

Чертов Герман! Если бы он в мои шесть-семь лет не заметил мою гениальность и не стал обучать меня, я, возможно, как раз и был бы идиотом. Или обычным. И сейчас просто сидел бы где-нибудь на алгебре в школе, не слушая учителя и горюя, а не шел в больницу, рассуждая и пытаясь мыслить как подросток, изо всех сил отбрасывая известные мне теории и факты.

Да, стоял прохладный пасмурный день восемнадцатого февраля, прошла ровно неделя со смерти мамы, а я шел, закутавшись в куртку и свитер так, чтобы не было видно уродливого рта на затылке, и спрятавшись от окружающего мира за маленькими беспроводными наушниками... подарком мамы на день рождения. Мы едва сводили концы с концами, но она всегда хотела порадовать меня. Даже самый громкий и тяжелый метал не заглушал мыслей, но хоть немного помогал. Говорят, небезопасно слушать музыку, пока идешь, потому что можно не услышать машину, но мне было плевать. Если у жизни или смерти на меня такие планы, то пусть. Окажусь в том же месте, что и мама. Душой перенесусь туда, хотя внешне буду истекать кровью.

Кровью...

Кровь!

Я с трудом удержался от крика, когда на шее раскрылась пасть. Всего несколько раз в жизни я чувствовал запах свежей крови и мяса, которое из живого существа стало мясом только что, поэтому не привык к некоторым неприятным особенностям собственной физиологии. Например, к тому, что зубы албысов похожи на кошачьи когти. Обычно они сложены, но выпускаются либо по желанию их обладателя, либо когда нос улавливает запахи человеческой плоти. И при этом частенько задевают, царапая, губы, то есть кожу на шее.

На миг боль ослепила, как фонарь в полной темноте, не дав подумать и понять, что происходит. Это мозг заблокировал все свои отделы, кроме того, который отвечает за болевой сектор, чтобы по нейронам как можно лучше поступали болевые сигналы...

Чертово знание биологии!

Только когда ранки, нанесенные острыми выпущенными зубами, перестали пульсировать, я более-менее пришел в себя. И у меня возник вопрос: а почему, собственно, в переулке между двумя старыми пятиэтажками вдруг запахло человеческим мясом? Оно пахнет не так, как обычный человек или человек, который случайно поцарапался. И так остро я могу реагировать только на мясо и внутренние органы, никак не на кровь и не на людей в целом. Я же не вампир какой-нибудь. Неужели у нас, в самом обыкновенном дворе, в котором я вырос, на кого-то напали, да еще и выпотрошили его? Наверное, если бы я с детства не бывал в морге, меня бы при одной мысли об этом затошнило. Спасибо маме...

Мама...

Нет, стоп! От одного этого слова в сердце щемит больнее, чем от осознания того, что на кого-то напали. Не надо думать о ней.

До этого я шел, вяло меся ногами снежно-грязную кашу, не глядя по сторонам, но сейчас остановился. Может, мне и было плевать, собьет меня машина или нет, но не очень-то хотелось подбегать к источнику запаха, мучась от боли и обжигающей жажды свежей еды, смотреть на малоприятное, хоть сто раз к подобному привыкни, зрелище и оказывать человеку помощь, понимая, что его враг может находиться где-то поблизости и видеть меня.

Но кое-что это все перевешивало. Хоть из-за работы я и появлялся в школе редко, я все-таки учил все предметы, и обществознание в том числе. А что написано в учебнике? Что врач обязан оказать первую медицинскую помощь и вызвать «скорую» в случае, если кому-то на улице станет плохо. А я еще и врач, а значит, если не помогу, меня заберет СБМС. Этого не хотелось бы. Не знаю, правда это или нет, но среди моих учащихся очно одноклассников ходили слухи, что в подвалах СБМС пытают подозреваемых в любых преступлениях, вынуждая признаться в них. Я тут скрежетал зубами из-за простой царапины на шее, а уж пытки... Нет, нет.

Сглотнув появившуюся от страха и удивления слюну, я отправился на запах. До этого шел, думая только о своем горе и музыке, и лишь сейчас присмотрелся к окружающему меня пейзажу. Снег на обочинах дорог, редкие влажные снежинки, падающие с еще темного неба, редкий желтый свет таких же редких фонарей, невысокий, но длинный дом, следующий после моего.

Дом этот состоит как бы из двух корпусов, разделенных аркой. Темноту в ней не могут разогнать ни фонари, ни снег, но я гулял под ней летом и знаю, что ничего, кроме мусора, сквозняка, надписей и рекламных объявлений, там обычно нет. Однако именно из-под арки доносился запах. Что ж, вполне логично. Преступления совершаются в темноте, где никого нет, совсем как там. Или как ночью в морге, где мама...

Я так сильно прикусил губу, что во рту появился соленый привкус, а запах моей крови на миг перебил запах раненого человека. Вдохнув поглубже морозный воздух, я быстро пошел вперед, отчаянно надеясь, что грустные мысли за мной не успеют.

Ноги скользили по никем не сколотому льду, и я немного замедлился, чтобы не упасть. Будет нехорошо, если грохнусь, сломаю ногу и буду замерзать на пару с тем пахнущим мясом беднягой, пока нас не найдет кто-нибудь достаточно милосердный, чтобы помочь посторонним людям, а не принять их за бомжей или пьяных.

С каждым шагом зубы на шее все больше выпускались. Даже рот приоткрывался, и приходилось прикрывать его одной рукой, чтобы он не показывался из-под куртки и свитера. Было бы совсем плохо, если бы мимо прошел простой человек и заметил. Вряд ли, конечно, кто-то будет приглядываться к шее незнакомого мальчишки, но, во‐первых, в этом районе у нас с мамой было много знакомых, а во‐вторых, осторожность никогда не бывает лишней.

Арка встретила меня таким сквозняком, что даже в теплой куртке по коже побежали мурашки. Однако усиление запаха подсказало, что я почти дошел до его источника. Свободной рукой я вынул телефон из кармана и включил фонарик. Из черного мир вокруг стал серым. Грязи и мусора под аркой меньше не стало, даже добавились пивные банки, но, что самое главное, я заметил человека, ради которого мне пришлось изменить привычный маршрут от дома до больницы.

Это был мужчина лет сорока, хотя в темноте было не очень хорошо видно. Выглядел он, прямо скажем, хреново и даже жутковато. Бледный, почти белый, как снеговик, которого слепили у нас под окнами ребята младше меня, он лежал, раскинув руки. Одна из них была вся черная, а асфальт под ней – бордово-коричневый. Кровотечение, и сильное, если не остановить, умрет от потери крови. Позабыв про все службы, я бросился к мужчине почти из чистого желания помочь.

Поскольку лежал он на спине и явно без сознания, первым делом я попытался повернуть набок его голову. В ином случае язык может перекрыть горло, и человек задохнется. Я не особо силен физически, однако это оказалось делом несложным. Затем, удивившись, почему сразу не додумался до этого, я проверил пульс. Замедлен, но не смертельно, к счастью. Только потом я переключился на руку. И, несмотря на свою привычку к трупам и другим ужасам, с трудом удержал завтрак в желудке.

Рука была окровавлена не просто так. Направив на нее свет фонарика, я увидел ладонь, кровь – очень много крови, – большой палец, мизинец... и все. Трех пальцев не хватало. Ему... оторвали пальцы? Отрезали? Откусили? Более того (возможно, я ошибся из-за плохого освещения и огромного количества крови), кожа, кажется, приобрела нехороший бледно-синюшный оттенок – верный признак некроза. Из-за всего этого я и услышал такой резкий запах.

Я понял, что не могу помочь ничем, кроме как вызвать «скорую». Тут определенно требовалось хирургическое вмешательство, и побыстрее. Я выключил фонарик и перешел в приложение для звонков. Сначала думал набрать номер человеческой «скорой», но отказался от этой идеи. Я не слышал, чтобы у нас в районе были какие-то бешеные собаки или отрезающие пальцы бандиты. Почему-то казалось, что что-то в этом случае нечисто. И хотя я вроде как медик и не мне следовать чепухе вроде интуиции, в вопросах магических созданий про чутье лучше не забывать. Поэтому я наспех набрал замерзшими пальцами номер нашей «скорой». Он такой же, как у человеческой, но впереди есть еще две цифры.

Спустя пару протяжных гудков послышался мелодичный женский голос. Я даже немного горжусь тем, что знаком с его обладательницей. Ее зовут Лена, ей двадцать пять, и она очень красивая.

Помню, в детстве как-то сказал, что обязательно женюсь на ней, и взрослые рассмеялись. Мама тогда пила капучино и, когда рассмеялась, испачкала нос молочной пенкой, а потом пальцем сняла ее и испачкала нос мне. Все снова рассмеялись. Прошло много лет, но я многое отдал бы, чтобы вернуться в тот беззаботный денек. Причем желательно навсегда.

– Больница скорой медицинской помощи номер два, – быстро, но четко произнесла Лена вместо приветствия.

Я ответил менее складно, хотя тоже старался сообщать только важное.

– Тут, короче, мужик какой-то... Вся рука в крови... Походу, полная травматическая ампутация трех пальцев. И обморожение. Так что это, видимо, по нашей части... Это Лева, если что, поэтому сюда звоню.

– А, Лева!

Лена узнала меня, и ее тон сразу стал менее официальным и более добрым. Даже взволнованным.

Почему-то в последние дни все относились ко мне так, будто я хрустальная ваза. От этого ведь только хуже, потому что сразу вспоминаешь причину. Бесит!

– Сейчас направлю «скорую». Адрес?

Ну, хотя бы никаких лишних вопросов. Хотя это логично – все-таки «скорая» и дело срочное. Я назвал свою улицу и нужный номер дома, упомянул арку. Лена пообещала направить машину как можно скорее и повесила трубку. А я уселся рядом с незнакомцем – не уйдешь же. Да и до больницы быстрее доехать на «скорой», чем на автобусе – на один я опоздал, а следующий неизвестно когда придет.

Спустя двадцать минут после вызова приехала, визжа на всю округу и привлекая внимание окружающих, «скорая». Еще через сорок пять минут, согревшись в теплой машине и помогая фельдшеру, я наконец прибыл в больницу.

* * *

К счастью, сегодня я появился вместе с каталкой, на которой лежит раненый человек, поэтому привлек меньше внимания, чем должен мальчик, недавно ставший сиротой.

«Сирота» – какое мерзкое слово! Ассоциации, будто я уже сижу в рваных тряпках около какого-нибудь магазина и прошу милостыню.

Встретила пациента, как всегда, наша заведующая отделением Екатерина Алексеевна Хоффман. Вообще-то заведующая не должна встречать больных на каталке, но, поскольку большая часть наших врачей – я, например, – не имели образования, не всегда знали, что делать или просто ленились пошевелиться, она управляла всем процессом. Честно говоря, я ее боялся. Она была похожа на ту самую математичку, которая вроде бы ничего плохого не делает, но держит в страхе весь класс. Вот и сейчас она окинула меня строгим взглядом, поджала губы и бросила:

– Здравствуй, Лева. Ты его сюда притащил – ты им и займешься. Иди переодевайся. Я сейчас к тебе еще Тему пришлю, чтобы дурью с утра не маялся.

Я кивнул и стал делать то, что мне велели.

* * *

Не люблю ни Артема, ни плюс-минус его ровесников. Они какие-то... другие. Как будто говорят на другом языке. Но делать было нечего, работа есть работа, с кем бы ни приходилось сотрудничать.

Если раньше работа не была для меня обязательной, скорее была развлечением и поводом для гордости, то теперь я должен был обеспечивать себя сам, и как можно дольше. Ведь рано или поздно на меня как на несовершеннолетнего сироту обратят внимание социальные службы. Тогда единственным способом не попасть в детдом будет уговорить кого-нибудь стать моим опекуном, убедив его, что мне нужна просто формальная бумажка и я не стану обузой.

Ладно, может, и хорошо не быть идиотом. Идиот бы просто горевал, а я понимаю, что последует за смертью мамы, кроме рези в груди и соленых слез в горле. Я хотя бы могу взять себя в руки. Но почему, почему я должен брать себя в руки? Мне четырнадцать! Я хочу прогуливать школу, ругаться матом и смотреть сериалы! Почему я должен думать о том, как, сидя у себя дома, не вспоминать о...

Черт, я даже мысленно не успел сказать «мама», а уже... Сам не заметил, как в носу повлажнело, а по щеке скатилось что-то мокрое. И плечи дрожали. Выглядел я как последний слабак, наверное. Хорошо, что успел дойти до ординаторской и переодеться. Если повезет, меня никто не увидит и не полезет с тошнотворными утешениями.

– Ой, ну вы посмотрите! Человеку всего-то два с половиной пальца оттяпали, а этот неженка уже в сопли. Что за поколение, ужас!

Ехидный голос где-то надо мной заставил вздрогнуть и поднять заплаканные глаза. Из-за слез видно было плохо, но голос узнать не составило труда. Наверное, рыдал я как последняя девчонка, и очень долго, так что вызванный заведующей отделением Артем отправился искать меня. Черт!

Или мне должно быть плевать? Он, судя по всему, вряд ли будет сюсюкать со мной как с ребенком, а остальное мне как-то безразлично. Он все равно уже видел, как я плачу, в тот день. Даже дал воды, хотя ничего не сказал.

Я несколько раз шмыгнул носом, чтобы не выглядеть совсем уж пятилеткой, и, откашлявшись, ответил почти не заплаканным голосом:

– Я... не из-за этого.

Артем стоял, подпирая плечом дверной косяк, как крутой парень из сериала. Я никогда не понимал, как некоторые люди в любые моменты умудряются выглядеть идеально, будто действительно живут в фильме, а не в реальности, в то время как я сам успеваю побывать и сопливым, и прыщавым, и больным порой за одну неделю.

– Если бы ты знал, как мне плевать, парень, – насмешливо произнес Артем, пафосно приложив руку к сердцу. – Ты работать собираешься? Господин Адамов тебя очень ждет.

Надо сказать, еще в «скорой» мужчина пришел в себя и назвал свое имя, а в кармане его куртки фельдшер обнаружил паспорт, поэтому сейчас Артем, заглянув в карту вызова, увидел фамилию.

– Угу, иду, – кивнул я и вытер рукавом лицо, чтобы быстро избавиться от оставшихся слез.

Вообще-то врачи должны следить за стерильностью, но рукавами же я не полезу в раны пациента.

* * *

Артема я не люблю, но что мне в нем нравится, так это его пофигизм. Ему действительно было все равно, что случилось неделю назад. И это хорошо, учитывая, что почти все мне сочувствовали. Иногда надо побыть рядом с человеком, который никак не комментирует тот факт, что обнаружил тебя в слезах, и просто ждет, когда ты слезешь со стула, на который забрался с ногами, и пойдешь с ним лечить пациента.

Выход из ординаторской, пара поворотов – и мы в смотровом кабинете, куда Адамова отправили для первого осмотра, предварительно вколов ему обезболивающее. Небольшая комната выкрашена светлой краской, по углам стоят несколько шкафов с необходимыми инструментами, а между ними – обитая простым дерматином кушетка. Обычно здесь пахнет лекарствами, но сегодня в воздухе тяжелым покрывалом висел ощутимый запах крови. От каждого вдоха моя шея ныла все сильнее.

На кушетке лежал тот самый обнаруженный мною мужчина, только теперь я смог рассмотреть его получше. Он действительно оказался среднего возраста и моей национальности – тоже якут. Это даже странно, все-таки город у нас небольшой, и встретить разных нерусских людей одной нации здесь можно нечасто.

Заметив, что дверь открылась, пациент с самым несчастным видом приподнял голову. Его глаза были полуприкрыты, губы шевелились с трудом, когда он негромко поприветствовал нас. Артем, его полная противоположность, бодро прошел в кабинет, на ходу натягивая перчатки. Карту вызова он сунул мне, и я от неожиданности с трудом успел схватить ее.

– И вам доброго утречка, господин Адамов! – энергично воскликнул он и показал сначала на себя, потом на меня. – Артем Хоффман, Лев Исаев, ваши лечащие врачи. Хотя, понятное дело, вам с высокой колокольни наплевать на то, как нас зовут. Ваше сердце мне пока не нужно, а вот от вашей руки не откажусь, ее надо осмотреть.

Адамов слегка кивнул.

– Да, конечно... Простите, что говорю... так. Наркоз...

– Конечно-конечно, – пробормотал Артем.

Он взял в руки запястье Адамова, уже первично обработанное, но оттого не выглядящее лучше. Кожа была все такая же серая, на месте пальцев зияли жуткие темные раны, в которых виднелось что-то желтоватое. Я с ужасом догадался, что это кости.

– У вас уже взяли кровь на анализ?

– Да... несколько минут... назад...

– Отлично, – бросил Артем. – И рану обработали, какие молодцы у нас работают! А вы случайно не помните, кто вас укусил?

Тут уже подключился я – все-таки не просто же так притащил сюда человека. Да и одно дело – лечить укушенного собакой (всего-то провести ПХО, почистить и зашить рану), и совсем другое – жертву оборотня или еще каких-то кусающихся магических созданий. Таких как я, например.

– Если вы видели что-то, что вам показалось ненормальным, все равно скажите, – быстро произнес я. – Это важно и поможет вашему лечению.

– БСМП... номер два... да? – неожиданно спросил Адамов, и на его лице появилась слабая улыбка.

Артем замер, а я с удивлением спросил:

– Вы знакомы с нашей больницей?

– Она ведь... для нечистой силы... и ее жертв?.. Друг мне советовал... Сюллюкюн... русал... Пятнадцать лет в СБМС... Я... немного не успел...

Сюллюкюн. Мама рассказывала про них. Значит, наш пациент точно якут, это хорошо. А вот остальное мне понравилось меньше. СБМС как минимум. Это значило, что наш пациент все-таки либо не человек, либо связан с магическими созданиями.

Артем неожиданно посерьезнел. Я уже работал с ним и успел заметить, что таким он бывает только в тяжелых случаях. Сейчас, в общем-то, такой и был. Некоторые считают, что если у человека что-то с руками или ногами, то это ерунда, но тот же Адамов своим примером доказывал обратное.

– Вы хотите сказать, что на вас напало магическое создание, я правильно понимаю? – медленно переспросил Артем.

– Да...

– Есть предположение кто?

– Нет, я... плохо в этом... разбираюсь... поэтому и шел сюда... Но оно... оказалось быстрее...

– То есть вы знали, что оно на вас нападет?! – в изумлении спросил уже я.

Адамов снова слегка приподнял голову. Хорошо хоть, рукой не шевелил. Впрочем, ее, наверное, так закололи обезболивающим, что он ее и не чувствовал.

– Да... Это долгая история...

– Расскажете? – тут же оживился я – возможно, рассказ Адамова поможет догадаться, кто на него напал, и даст понять, как вылечить его наиболее эффективно и с меньшими потерями.

На мое плечо легла тяжелая ладонь Артема, что немного удивило. Он потянул меня за собой.

– Расскажете обязательно, только через пару минут. Нам с коллегой надо выйти.

Когда дверь кабинета закрылась за нами, я поднял на Артема недоумевающий взгляд. Он в ответ закатил глаза и прислонился спиной к двери.

– В чем проблема? – не выдержал я.

– Вы не догадываетесь, мой юный гениальный коллега? – с противной иронией в голосе отозвался Артем. – Что вы можете сказать о состоянии больного? Каковы наши действия?

Слова про «гениального коллегу» меня обидели. Меня частенько не воспринимают всерьез из-за возраста, хотя на деле я знаю больше многих наших врачей. Это неприятно. Поэтому я тут же гордо задрал голову, чтобы смотреть Артему в лицо (ну вот как некоторые умудряются настолько вырасти?!), и начал:

– У больного наблюдаются травматическая ампутация пальцев и тяжелое обморожение, на руке заметны признаки некроза. Также он потерял много крови. Это значит, что нам следует проверить анализ крови, а потом...

– Не потом, а уже сейчас, и как можно скорее, ампутировать ему часть руки до полулунной кости, – в тон мне закончил Артем. – А не слушать его сказочки просто потому, что он знает о нас и нашей больнице.

Меня словно кипятком ошпарили. Да, учитывая некроз и вероятность заражения крови, руку лучше ампутировать, чтобы не распространилось ни то ни другое. Однако так стоит сделать, только если Адамова укусило животное. Магические создания чистят зубы, а то и вырабатывают что-то полезное, а значит, в случае укуса неядовитого магического существа запястье нашего пациента можно спасти. Шанс невелик, но он есть, нужно только подождать, пока придут результаты анализа. Они покажут не только то, сколько крови потерял Адамов, но и кто его укусил. Поэтому слова Артема и его желание рубить с плеча (почти буквально) меня возмутили.

– Ты ему не веришь, что ли? На него ведь правда могла напасть какая-то сошедшая с ума тварюга! Надо узнать кто, и, возможно, удастся избежать ампутации! Тут как раз и анализ поможет, и его рассказ!

Артем несколько раз медленно ударил в ладоши, будто аплодируя плохому клоуну. Только вот не очень круто понимать, что плохой клоун в нынешней ситуации, по его мнению, я.

– Умница, малыш. «Пять» за порядок оказания медицинской помощи... Сейчас мы еще можем просто отрезать ему ладонь и сохранить все остальное, но с каждой минутой теряем эту возможность. Если его укусил кто-то ядовитый, или больной, или вообще животное, то он отправится, – Артем кивнул наверх, – в инстанцию повыше. Если нет – некроз тоже распространяется. Еще немного, и он лишится руки и не сможет эстетично носить сумку на левом локте.

Звучит, конечно, логично, но... как-то несправедливо вот так взять и отрезать человеку часть руки, когда есть шанс этого не делать. Это как... убить женщину, зная, что у нее есть сын!

Нет, стоп. Мне еще только опять расплакаться не хватало для полного счастья. «Лева, соберись!»

В любом случае я, может, и думал, что жизнь несправедлива, но несправедливым оружием в ее руках становиться желания не было. Профессия врача подразумевает большую ответственность, но в этом случае мне хотелось переложить ее на чужие плечи. В конце концов, у меня сейчас психика была не в порядке из-за случившегося неделю назад. А у Артема она не в порядке давно, хотя понятия не имею, по какой причине. Так что пусть решение принимает...

А это идея!

– Давай предложим ему выбор. Мы сохраним ему руку, хотя есть шанс, что он умрет, или отрежем руку, и он сто процентов будет жить. Пусть сам решает.

Но Артем продолжал гнуть свою линию, хотя формально я был лечащим врачом, а он – ассистентом. Чертов мой возраст!

– Левочка, – заговорил он, покачав головой на мои слова и вообще активно жестикулируя, – запомни важную истину: наши пациенты – идиоты. Даже если они доктора наук. Если они не врачи, они идиоты. Этот мужик – не врач, у него в кармане было удостоверение, что он охранник, следовательно, он идиот. Пока я, – Артем выделил это слово, – работаю с идиотами, они не будут принимать никаких решений. Потому что примут они однозначно решение неправильное. Радуйся, что я тебя не причисляю к совсем уж идиотам, ребенок.

– Ты не прав! – надулся я, не сразу осознавая, что действительно выгляжу как ребенок, потом постарался сделать лицо взрослее и продолжил: – Ну блин, правда! Это его рука! И жизнь! И вообще...

– Угу. А знаешь, кто всегда прав? Закон. Там есть очень интересная статья о халатности. СБМС не особо любит нашу больницу и с удовольствием подведет под нее нас с тобой, если некроз или яд распространится и товарищ Адамов умрет. Даже если это будет его выбор.

– То есть у меня тоже выбора нет?!

В чем тогда смысл давать мне пациентов, если я не могу назначать лечение?!

– Ты однозначно за вариант с ампутацией, поэтому ее и проведем?

– Я не зря не причисляю тебя к идиотам, Левочка. Я объявлю ему об ампутации или ты?

– Я его лечащий врач!

– Ой, точно! – сделал вид, что только сейчас вспомнил, Артем. – Значит, ты объявишь. Ну, или у тебя будет право выбора, и в случае чего тебя посадят. С четырнадцати сажают за особо тяжкие, а ты почти убьешь его, если не отрежешь руку.

Когда я говорил, что мне нравится в Артеме его пофигизм, я не имел в виду, что мне нравится то, что ему плевать, пугает он собеседника или угрожает ему, чтобы добиться своих целей, даже если цели эти – спасение пациента. Изо всех сил я постарался прожечь Артема испепеляющим взглядом, на что тот только усмехнулся, а затем вернулся в палату. Хлопая дверью, я желал попасть по Артему, но не получилось. Даже не знаю, что меня так разозлило, если этот Адамов мне никто.

– Ну... что? – спросил Адамов, и я постарался сделать лицо попроще, чтобы его не напугать.

По шагам я услышал, что Артем остановился за мной. Наверняка еще с любопытством склонил голову набок и сощурил глаза. Я прокашлялся и начал:

– Эм... Дело в том, что у нас нет времени, чтобы вы рассказали, кто на вас напал, если это долгая история. Это важно, как я и говорил, но... В общем, мой коллега осмотрел вашу руку и сказал, что вас срочно нужно прооперировать, иначе вы можете погибнуть. Суть операции в том, чтобы... ампутировать вам запястье укушенной руки, – быстро договорил я и перевел взгляд в пол. – Простите.

Честно говоря, я ожидал истерики. Потому что обычно пациенты не особо радостно реагируют на новость, что им нужно отрезать конечность. Оно и понятно, ведь после потери руки или ноги жизнь существенно меняется, и не в лучшую сторону. Даже не знаю, как бы отреагировал на такое я.

Впрочем, когда погибает близкий человек, ощущения примерно те же.

На пару минут в палате повисла тишина – звенящая, как после удара по голове, и неприятная, как на похоронах, хотя на них я ни разу не был. Даже Артем напрягся. Учитывая его цинизм, наверное, раздумывал, какое успокоительное лучше будет вколоть разбушевавшемуся пациенту. Или куда убрать все острые предметы из смотровой, если Адамов, словно нервная барышня, решит, что без руки жизнь можно не продолжать.

Но, на удивление, истерики не возникло.

– Хорошо, – прервал паузу слабый, но на удивление спокойный голос Адамова. – Нужно... какое-то согласие... на операцию?.. Я подпишу...

Я молчал, не зная, как реагировать на такое быстрое принятие, но вот Артем не стал скрывать свои мысли.

– В смысле? И все? А где «что за бестолочи тут работают?!», «как я буду без руки?!»?

Адамов медленно перевел на него глаза.

– Тот... из-за кого мне... предстоит... эта операция... уже лишил меня... всего... молодой человек... Останусь жив... и на том... спасибо...

Артем все еще стоял у меня за спиной, и я не мог видеть выражение его лица, но на несколько мгновений в палате снова стало тихо. Наконец Артем снова заговорил – как по мне, более наигранно, чем обычно:

– Вот и хорошо! Приятно иметь дело с нормальными людьми! Сейчас позвоню и велю готовить операционную.

* * *

От всей души я надеялся, что после операции – которая, кстати, прошла достаточно быстро – смогу отдохнуть. Все-таки стоять полтора часа на ногах, сосредоточенно копаясь в крови и костях, тяжеловато. Однако Екатерина Алексеевна – ну да, кто же еще! – к огромному моему неудовольствию, решила не дать мне это сделать. Видимо, пока остальные пытались помочь мне своей бесполезной жалостью, она просто хотела, чтобы у меня не осталось сил на горе.

Не успел я выйти из операционной, как заведующая отделением уже выхватила меня в коридоре и куда-то повела. Я едва успел спросить, куда именно.

– К твоему пациенту приехала посетительница, – ответила Екатерина Алексеевна. – Она хочет поговорить с человеком, который его нашел, и узнать, как прошла операция. В послеоперационную палату мы ее впустить не можем, она не родственница.

– Любовница, что ли? – не подумав, ляпнул я.

Екатерина Алексеевна шла очень быстро, по коридору аж ветер разносился, но от моих слов она замерла.

– Лева! – укоризненно воскликнула она, и у меня внутри автоматически все похолодело.

– Простите, я... просто спросил.

Заведующая отделением продолжила путь молча. Мне пришлось следовать за ней. Помолчав немного, она все-таки ответила:

– Она его хозяйка, если так можно выразиться. Он работает охранником в ее особняке в Якутской области. Видимо, заботливая женщина, если так беспокоится о своей прислуге. Будь вежлив с ней и постарайся не афишировать, что у нас за больница, хорошо?

Я кивнул. Пришлось промолчать о том, что мне кажется странным, что богатая женщина приехала, да еще так быстро (это вообще возможно?), к какому-то охраннику. Возможно, Екатерина Алексеевна и сама это понимала, а может, чего-то не понимал я. Мне дали отвлечься от разрушающих мыслей и болезненного горя, будто собаке бросили кость, это уже было неплохо, а об остальном лучше не задумываться. Точнее, задумываться-то я все равно буду, но не зря Екатерина Алексеевна и Артем – родственники, они оба не будут прислушиваться к ребенку.

Когда мы вышли в приемное отделение, Екатерина Алексеевна сразу подвела меня к сидящей на банкетке женщине. Как и Адамов, она якутка, только выглядит немного моложе, лет на тридцать-тридцать пять. Очень красивая, накрашенная, в шубе, сверху небрежно наброшен длинный широкий шарф, и в свитере с высоким горлом. Вид у нее довольно добродушный, но почему-то отталкивающий. Не могу объяснить, почему так показалось. Вроде милая, не грубит с порога, как некоторые пациенты, но что-то в ней не так. Внутри у меня все сжалось, язык будто приклеился к небу. Я даже удивился, с чего вдруг у меня такая реакция. Еще один инстинкт, к которому стоит прислушаться?

– Здравствуйте! – приветливо улыбнулась нам женщина и перевела внимательный взгляд на меня. – Что это за мальчик? – поинтересовалась она с такой нежностью, будто я очаровательное создание лет четырех, не больше.

– Это наш в... – начала было Екатерина Алексеевна, но осеклась.

То, что я в свои годы врач, прямо указывает на странности нашей больницы, которые случайному, незнающему человеку открывать совсем необязательно. К счастью, на мне сейчас из медицинской одежды был только халат, который надевают и посетители больницы, когда проходят в палаты, поэтому заведующая нашлась так же быстро, как и растерялась.

– Наш юный герой. Нашел вашего охранника. Поговорите пока с ним, а я чуть позже приведу лечащего врача.

Артем решил оставаться с Адамовым до тех пор, пока тот не очнется, и пообещал мне (не без своего глупого пафоса) выслушать его историю о магическом существе, которую мы так и не дали ему рассказать. Видимо, именно поэтому нашли и отправили разговаривать с посетительницей меня.

– Хорошо, – снова с мягкой улыбкой кивнула женщина.

Она почему-то не отрывала взгляд от меня, будто я представлял какой-то интерес.

– Меня зовут Уйгуна. Старое якутское имя.

– Знаю, – хрипловатым от непонятного напряжения голосом ответил я.

Уйгуна, кстати, хорошее имя, означает «богатая». У этой женщины оно стало пророческим, раз она может содержать прислугу. Правильно говорят в старом мультике, который мне мама включала в детстве: «Как корабль назовешь, так он и поплывет».

– Я тоже... якут. Частично... Лева.

Я по-мужски протянул ей руку, и она ее пожала. Рукопожатие тоже показалось мне странным. Оно было твердым, источало могущество. Эта женщина оказалась физически очень сильной, возможно, даже сильнее, чем среднестатистический мужчина, и это было подозрительно. На спортсменку она мало походила.

– Приятно познакомиться, Лева.

– Мне тоже.

Екатерина Алексеевна как-то незаметно испарилась, и через несколько минут я услышал ее ор в другом конце приемного отделения – похоже, она подгоняла очередных разленившихся медиков. Я надеялся, что Уйгуна не заметит, что некоторым из них больше двадцати лет не дашь, а то возникнут нежелательные вопросы.

– Можно спросить у тебя кое-что? – мягко продолжила Уйгуна и добавила извиняющимся тоном: – Просто человек, которого ты нашел, дорог мне как сотрудник, я беспокоюсь.

– Да, без проблем.

Вроде все спокойно, но внутри меня трясло. И я злился на свой странный страх. Впрочем, это было лучше, чем реветь в ординаторской.

Уйгуна, внимательно посмотрев на меня, сделала несколько шагов. Поняв намек, я последовал за ней. Только через пару секунд понял, что она подвела меня к автоматам с шоколадками, газировкой и прочими вредными, но приятными вкусняшками, которые поставили для волнующихся и желающих заесть стресс родственников пациентов.

– Хочешь перекусить? – предложила Уйгуна, царственным жестом обводя рукой витрину одного из автоматов.

Батончики стоили копейки, хотя и дороже, чем в обычных магазинах, и я и сам мог бы купить их, если бы захотел. А даже если бы и не смог, все равно не стал бы брать у незнакомой женщины. Даже не в целях безопасности, а из гордости – что я, нищий? Поэтому я медленно покачал головой.

А еще задумался, с чего бы этой даме угощать меня, если она хотела что-то спросить. Подлизаться решила? С какой целью?

– Ладно, не хочешь – так не хочешь, – вздохнула Уйгуна и отвела взгляд. – Скажи, он говорил, кто на него напал?

О том, что Адамов упоминал магическое существо, я решил не говорить. Глупо, конечно, что мне по какой-то причине не понравилась богатая заботливая якутка, но ведь Екатерина Алексеевна сама велела не раскрывать информацию о нашей больнице.

– Нет, – покачал головой я. – Он испугался, да и потом на морозе истекал кровью, так что не заметил. Ну или забыл.

– Ясно. Это, наверное, плохо, теперь виновника не найдешь.

– Ну, его и так вряд ли найдешь. Его ведь укусили, а кусаются животные... Вам не сказали, что его укусили?

– Сказали. Я думала, что можно найти хозяина... если это собака.

– Так это могла быть дворняжка. А вообще, можно ведь по камерам посмотреть, – беспечно заявил я.

И тут понял, что эта моя фраза может оказаться очень полезной. Потому что Уйгуна тут же ответила:

– Лева, в том месте, где на него напали, нет камер.

Я об этом знал, потому что нашел Адамова, а вот Уйгуна... Она ведь только приехала.

Или нет? Может, она не просто так мне не нравится?

– Откуда вы знаете? – с неожиданным даже для себя напором спросил я.

– Мне сказали, – неуверенно отозвалась Уйгуна.

Ее рука в каком-то нервном жесте поднялась, чтобы поправить воротник. Левая рука, а я стоял как раз слева от нее. Когда ее запястье пронеслось мимо моего носа, меня аж передернуло.

Плоть... От нее исходит запах человеческой плоти! Неужели?.. Нет, для нашей больницы это не редкость, конечно, но все-таки... Я напрягся, но постарался не подавать вида.

– А, ясно, извините.

Я замолчал, думая, что бы еще сказать, чтобы задержать Уйгуну. Если она та, о ком я подумал, то лучше бы ей подольше оставаться у всех на виду, в приемной. Один из вопросов, которые мы всегда задаем, к счастью, вспомнился быстро.

– А вы знаете контакты его родственников? Наверное, надо сообщить...

– У него нет родственников, – вдруг раздался позади меня мужской голос.

Артем! Не прошло и года! Наверное, я еще никогда так не радовался его появлению. Теперь надо бы как-нибудь сказать ему о своих догадках и спросить, что сказал ему Адамов.

– Доброе утро. Артем... Леонидович, врач господина Адамова, – тем временем после некоторой заминки добавил он.

В нашей больнице обычно все обращаются друг к другу по имени, максимум по фамилии, делая исключение только для начальства. Однако перед женщиной, возможно человеческого происхождения (теперь уже только «возможно»), следует играть врачей обычной больницы, в которой, как правило, друг друга зовут по имени-отчеству.

Уйгуна кивнула, все так же приветливо и продолжая глядеть больше на меня.

– Вы не против, если я переговорю с мальчиком, а потом подойду к вам? – с самой очаровательной из своих улыбок спросил Артем, будто догадываясь о том, что я хочу поговорить с ним.

Или он сам хотел рассказать то, что узнал?

Отказать такому парню невозможно, что бы он ни попросил, и у Уйгуны тоже не получилось. Она снова кивнула, тихо и спокойно, будто только что не походила на преступницу на грани разоблачения.

* * *

– Ну что, Лева, не хочешь плюнуть кому-нибудь в чай? – неожиданно спросил Артем, когда мы отошли.

Я хотел было уточнить, что он имеет в виду, и, видимо, выражение лица у меня было достаточно красноречивое, потому что Артем добавил:

– Было бы здорово проверить твои анализы, а слюна – не самый плохой биоматериал.

Все мои собственные подозрения тут же испарились.

– Что?!

– У меня две новости. Первая – пришли результаты анализа, а вторая – наш чудесный пациент поделился своей не менее чудесной историей. Давай я расскажу, а ты попробуешь угадать, что мне сообщил лаборант.

«У меня уже есть предположения, что он сообщил», – подумал я, но промолчал. Артем же показательно откашлялся и начал долгую историю, которую Адамов собирался рассказать гораздо раньше.

* * *

Все началось чуть больше года назад. Адамов вместе со своей женой к тому моменту уже довольно долго работал в особняке одного богатого человека. Он был охранником, она – поваром. Маленькая семья Адамовых жила там же, в двух комнатах, без детей, но тихо, спокойно и даже счастливо.

В ноябре позапрошлого года, то есть пятнадцать месяцев назад, хозяин дома женился на симпатичной женщине по имени Уйгуна. Свадьба была большой и красивой. Прежде Адамов замечал, каким счастливым стал его хозяин, а тогда понял, что это он, оказывается, влюбился без памяти. А после того как Уйгуна освоилась в их доме, Адамов понял и причину этой влюбленности. Новая хозяйка была не только очень умна и красива, но еще и безукоризненно вежлива и добродушна, причем как с мужем и его друзьями и родственниками, так и с обслуживающим персоналом. И, судя по взглядам и словам, она также очень любила новообретенного супруга.

Прошло несколько месяцев с момента свадьбы, и жители особняка стали замечать, что у его хозяина ухудшается здоровье. Периодически он сгибался от боли и морщился, и только сильные обезболивающие помогали снять странный приступ. В больницу хозяин, однако, обращаться не хотел – Уйгуна к тому времени забеременела, и он об этом знал, поэтому боялся, что врачи настоят на госпитализации и жена из-за этого будет волноваться. Он не шел ни на какие уговоры, хотя с каждым днем ему становилось хуже.

Солнечным майским утром прежде пышущий здоровьем богатый человек упал во дворе возле собственной машины и больше не поднялся. Изо рта его струилась тонким ручейком кровь. Вскрытие ровным счетом ничего не показало. Адамов помнит слезы на глазах Уйгуны и ее саму, стоявшую с уже заметным животом во всем черном возле гроба на похоронах. Ему тогда было безумно жаль ее – шутка ли, не успела выйти замуж, а уже вдова! Еще и выходила ведь явно не только по расчету, но и по любви!

Однако это было только начало.

Три месяца спустя дом осветило, казалось бы, радостное событие – Уйгуна родила сына. Крепкий здоровый ребенок, расти ему предстояло в любви и достатке. Глаза матери светились от счастья, а сдача в аренду недвижимости умершего отца позволяла жить безбедно. Адамов и его жена радовались так, будто ребенок родился у них самих – уж очень хотелось обоим, чтобы хозяева дома были счастливы. Несколько недель ушло на радости, поздравления, визиты друзей и родственников и необходимые покупки.

В тот дождливый сентябрьский день Адамов лениво сидел в своей рабочей комнате и поглядывал на камеры, висящие перед воротами. Из комнаты, тем более на улицу, выходить не хотелось. И неожиданно дом огласил женский крик. Апатию Адамова как рукой сняло, он тут же со страхом и готовностью защитить бросился на пугающий звук.

Крик донесся со второго этажа, но Адамов не успел подняться – с лестницы сама почти сползла бледная как смерть Уйгуна. С трудом ей удалось выговорить, что ее ребенок мертв. Адамова чуть удар не хватил от такой новости. Как?! Что такое?! Уже второй член несчастной семьи погибает, да еще так странно!

Уйгуну он попытался успокоить и кое-как уложил на диван в гостиной, а сам пошел наверх, посмотреть и хотя бы попытаться понять, отчего умер новорожденный. Ну и вызвать полицию со «скорой», конечно.

Вот только ему предстояло пережить еще один шквал ужаса и удивления. В детской комнате кроватка с манежем были перевернуты, одеяльце и пушистый коврик на полу потемнели от крови. Однако ребенка – или, точнее, его тела – не было.

Когда Адамов рассказал Уйгуне об этом и заявил, что надо бы сообщить в полицию, ее бросило в дрожь. Она начала говорить об Иччи и других якутских богах, о том, что, вероятно, она или ее муж чем-то их прогневали, вот те и мстят. Попросила ни в коем случае не обращаться в полицию и дать ей самой молитвами заслужить их прощение. Адамов списал такое поведение, не совсем адекватное для женщины XXI века, на стресс, однако решил, что присутствие в доме следователей и оперативников, а может, и журналистов окончательно добьет бедняжку, и в полицию действительно не пошел.

– Я же говорю, идиот, – презрительно прокомментировал Артем по ходу повествования.

Поскольку ребенок был еще мал и в школу или детский сад не ходил, его смерть удавалось скрывать от различных органов, а где не получалось, помогали взятки. Родственникам объяснили, что фотографии и видео не присылают, опасаясь сглаза, а госпожа не выходит на связь из-за послеродовой депрессии.

Надо сказать, что уже в тот момент Адамов был знаком с сотрудником СБМС и знал о магических созданиях, поэтому задумался о сверхъестественной составляющей двух смертей. Уж не нечисть ли какая завелась возле их дома? Его жена тоже была в курсе существования волшебного мира, они частенько обсуждали это вместе. Жена, пожалуй, даже больше горела желанием выяснить, кто стоит за убийствами, потому что она, как женщина, намного сильнее Адамова понимала горе матери, потерявшей ребенка, и хотела помочь Уйгуне.

А Уйгуну, казалось, все больше поглощало горе. Она бледнела, выглядела все болезненнее и на удивление много ела. Обычно у людей пропадает аппетит от стресса, а у нее, напротив, разыгрался. Жена даже жаловалась Адамову, что уже устала готовить, а хозяйка требует все больше, особенно мясо и субпродукты. Чету Адамовых это начало пугать. Что, если Уйгуна тоже станет жертвой загадочного... неизвестно кого? А потом эта участь постигнет приехавших родственников, и так будет, пока особняк не сочтут проклятым и не бросят, как в ужастиках...

В какой-то момент, уже совсем недавно, жена Адамова не выдержала. Она решила подойти к хозяйке и поговорить с ней о том, не покинуть ли им этот дом. Потом она рассказала Адамову, что из этого получилось. Уйгуне категорически не понравилось предложение уехать, но еще сильнее она разозлилась и разнервничалась, когда на вопрос, почему слуги хотят, чтобы она покинула этот дом, получила ответ:

– Странно все это. То муж ваш погиб, то сын, то теперь вам плохо. Вы уж простите нас с мужем, мы люди малограмотные, но думаем: вдруг и правда нечисть какая тут завелась? Боги, духи...

Адамов бы и это списал на стресс Уйгуны, если бы на следующий же день его жена не согнулась от боли так же, как год назад впервые согнулся его хозяин. В отличие от него, Адамов тянуть не стал и решил, что в выходные обязательно отвезет жену в больницу, если такое повторится еще хоть раз.

Только он все равно не успел. Дело было во вторник. В четверг Адамов проснулся в пять утра от холода. Оказалось, холод исходил от жены, которую он обнимал во сне. Она была мертва и уже окоченела.

Когда у Адамова прошли все стадии шока и ужаса вроде тошноты, дрожи и неверия, он решил вытащить жену из постели. Непонятно почему, но откуда-то возник такой порыв. Последнее, что они с женой сделали, – переспали накануне, поэтому она уснула обнаженной. И это было самое интересное. И возможно, проливающее свет на все происходившее в особняке. На теле женщины Адамов обнаружил... следы укусов. Они были обработаны и зашиты, но они были, и причем явно довольно глубокие.

Адамов покрылся холодным потом. Больше он в том доме ночевать не мог, снял гостиницу. Вызвал полицию, чтобы забрали тело жены, и попросил присутствовать лично на вскрытии – боялся, что будет как с хозяином, у которого на теле якобы ничего не обнаружили.

Но во время вскрытия Адамову стало плохо, что вполне нормально для неподготовленного человека. Вот только любопытно, что плохо чуть не стало и патологоанатому. И не потому, что он был зеленым и не привык работать с мертвецами, нет! А от удивления. Ему не доводилось раньше видеть трупы мало того что искусанные, так еще и такие, у которых недостает внутренних органов.

Адамов не помнит, как в тот день дошел до гостиницы, но помнит, что заперся на все замки. У него теперь не было сомнений, что его жену, а также хозяина с его новорожденным сыном убила злая и вполне материальная голодная сила. Он решил, что на следующий же день узнает от друга, где находится офис СБМС, и напишет заявление туда.

Утром он обнаружил у себя на теле зашитый укус. И уже через пару часов он сел в самолет, который должен был доставить его в наш областной центр. Понял, что без СБМС уже не обойдется и ему нужна еще и медицинская помощь.

Самолет прилетел поздно, маршруток уже не было, и пришлось Адамову идти пешком от аэропорта до нашего города. Денег на такси у него не осталось, последние он потратил на билет. К счастью, наш город находится относительно близко от той части областного центра, в которой располагается аэропорт, так что к утру он должен был добраться до нас.

Уже под утро, однако, «злая материальная сила» настигла его. Адамов видел только мелькнувший силуэт, а потом наступила тишина. Очнулся он, когда порядком замерз, в мозг тотчас ударила невероятная боль из-за отрезанных пальцев. Встать он не смог. Потом опять потерял сознание. Очнулся во второй раз он уже в «скорой».

* * *

После такой истории Артем решил, что Адамова нужно обязательно отправить на рентген, чтобы проверить, какие его органы исчезли и насколько это опасно для организма. Однако сначала он заглянул в лабораторию.

Артему повезло, результаты анализа крови были уже готовы. Он показал сильно повышенный уровень креатина, что натолкнуло на мысль, что у Адамова вполне могла пропасть одна почка, а также – барабанная дробь – повышенную концентрацию мелатонина, так называемого гормона сна. Учитывая, что нам нужно было с большой долей вероятности магическое существо, на это стоило обратить внимание.

Я быстро прикоснулся ко рту на шее. Поедает внутренние органы, погружает в сон, из-за чего жертва не помнит, что ее укусили, и не обращает внимания на укусы, некоторое время питается одним и тем же донором, а в слюне прячет мелатонин. Все как в учебнике. Или в жизни, если брать меня, хотя я, наверное, никогда не убью человека, да и не съем ничего у живого.

Вот почему Артем предложил мне сдать слюну на анализ! Мы столкнулись с албысом!

– Таким образом, – как бы продолжил мои мысли Артем, – мы выяснили, собака какой породы тяпнула за палец нашего пациента. Твоей, парень.

Сказать, что я был поражен, значит не сказать ничего. Наверное, я даже замер, открыв рот и ненадолго впав в ступор. Конечно, я подозревал, что природа ранения Адамова – магическая и что Уйгуна не так проста, как кажется, но чтобы вот так... С другой стороны, это многое объяснило – и что делает человек моей национальности в нашем небольшом, далеком от Якутии городе, и почему его ранили в спокойном районе, и как Уйгуна так быстро оказалась здесь.

Уйгуна... В голове складывался пазл. Пока Артем выяснял, кто напал на Адамова по расе, я, судя по всему, невольно узнал, кто это по факту.

– Она здесь, – пробормотал я, от удивления и легкого страха не в силах поднять глаза и перестать изучать собственные кеды, в которые переобулся, когда пришел на работу.

– Чего-чего? – склонил голову набок Артем.

Несмотря на его насмешливый вид, он явно удивился моим словам. Вместо ответа – потому что я уверен, он услышал с первого раза – я подбородком указал в сторону Уйгуны.

– Это...

– Уйгуна. И, судя по тому, что рассказал ты и что видел я, албыс именно она. И именно ей нужно плевать в чай, как ты говоришь... Это, правда, не точно, – немного помолчав, добавил я. – Я не оборотень, чтобы чуять своих. Надо проверить ей шею.

– И как вы себе это представляете, юное дарование? – ехидно поинтересовался Артем и сделал вид, что задумался. – Нет, я, конечно, могу романтично прижать ее к стеночке, но... это не очень-то приятно, знаешь ли. Она выглядит чуть ли не ровесницей Кати... Екатерины Алексеевны.

– Я серьезно!

– Боже, Лева, а я разве нет? – Артем вздохнул и стряхнул с одежды невидимые пылинки, будто собираясь с мыслями. – Ладно, стой тут.

* * *

Не успел я что-либо сказать – например, что нужно продумать, что делать, если Уйгуна все же окажется албысом, – а Артем уже подошел к ней.

– Спасибо, что подождали, – так же, как и при первом разговоре с Уйгуной, с самым очаровательным видом произнес Артем.

Я даже восхитился. Не смог бы так, предполагая, что человек, стоящий напротив меня, – это страшная тварь, сожравшая минимум трех человек.

– Нужно было выразить подрастающему поколению искреннюю благодарность. А вы, наверное, хотите узнать о состоянии здоровья господина Адамова?

– Конечно, – ответила Уйгуна, – я же волнуюсь.

– Хорошо. Смотрите. Мы провели операцию...

Артем говорил очень долго, я уже поверил, что он забыл об албысах и думает, что просто болтает с посетительницей. В конце концов, у людей с вредными привычками ведь ухудшается память. Но как только я решился напомнить Артему о нашем с ним разговоре, он прервался.

– Ой, я все говорю и говорю, а самое важное не сказал! У нас ведь в больничном саду хвоя осыпается жутко – вот и вам на шарф нападало. Простите, вы так хорошо выглядите, а иголки портят вид...

Уйгуна вздрогнула от неожиданности. Она явно не ждала, что с объяснений, как стоит проводить реабилитацию для человека, лишившегося запястья, симпатичный молодой врач перескочит на какие-то хвойные иголки. Однако Уйгуна, судя по всему, совсем не хотела, чтобы что-то портило ее вид, потому что она потянулась рукой к шарфу и начала аккуратно ощупывать его. Понятное дело, что никакой хвои там не было, и холеные пальцы с длинными бордовыми ноготками не могли ничего найти. Лицо Уйгуны, так похожее на хорошенькое личико актрисы из какой-нибудь популярной дорамы, приняло растерянный вид.

– Позвольте мне, – по-джентльменски предложил Артем.

Не дожидаясь согласия Уйгуны, он довольно бесцеремонно приблизился к ней и залез рукой под шарф. Уйгуне оставалось только замереть со все тем же невинным и немного глуповатым видом, ожидая, пока Артем закончит свое странное проявление перфекционизма. Пару секунд он действительно делал вид, что стряхивает иголки, но с каждым мгновением переставлял руку все ближе к коже Уйгуны. Я не мог четко видеть это со своего места, но с легкостью отметил, как изменилось лицо Артема, когда он, судя по всему, дотронулся до кожи... и обнаружил пасть.

Мне казалось, что Артем себя прекрасно умеет контролировать, но он подвел и меня, и сам себя. Слишком заметными оказались удивление в его глазах и приподнятые брови. Настолько, что Уйгуна, в свою очередь, поджала губы и со злостью отшатнулась, поняв, что Артем догадался, кто она, и планирует бороться до конца.

– Вы что себе позволяете?! – воскликнула она на всю больницу, будто Артем действительно собрался прижать ее к стене, как обещал чуть раньше.

Я ожидал, что Артем начнет оправдываться, а потом тихонько позвонит в СБМС, но он, как всегда, не последовал ничьим ожиданиям.

– Я? Много чего, – вдруг доверительно произнес он. – Пью, курю, сплю с кем попало. Но, знаете ли, убивать собственного сына... Наверное, даже для меня это перебор.

Стоит ли говорить, что все приемное отделение затихло и впилось взглядами в этих двоих? Уйгуна замешкалась всего на секунду – то ли от такого внимания, то ли от настолько прямо сказанной правды, – однако Артему хватило и этого времени. Быстро схватив Уйгуну за локоть, он закричал:

– Катя, пусть двери заблокируют и вызовут СБМС! У нас тут особо опасная преступница!

– Вы нормальный вообще?! – все еще пыталась играть роль Уйгуна, благо хотя бы не дергалась и не пыталась вырваться.

– Нет, а вы? – парировал Артем. – Можете доказать, что вы нормальная, если снимете шарф и покажете свою чудесную шейку. Я хочу убедиться, что вы не албыс, потому что именно албыс ранил вашего охранника.

Я подумал, что вот сейчас Уйгуна сдастся, однако она оказалась достойной соперницей Артему. Невинно хлопнув ресницами, она вдруг печальным голоском спросила:

– Вы знаете про албысов? Да, я одна из них, но... это ведь не значит, что я преступница. Я потеряла мужа, сына, прислугу и просто пришла навестить единственного близкого человека, который у меня остался. Даже если это сделал албыс... – Она замолчала и вдруг резко раскрыла рот, как рыба, выброшенная на берег, или так, будто она задыхается. – Это расизм... обвинять... ме...

Последнее слово Уйгуна не договарила, потому что потеряла сознание и завалилась на спину.

– Что с вами? – тут же спросил Артем, и вслед за ним несколько схожих вопросов задали наблюдающие за ним и Уйгуной врачи и пациенты из приемного отделения.

Выпустив из рук запястье Уйгуны, Артем подхватил ее за талию. Я прямо-таки не мог отвести взгляд от этих двоих. Не знаю, что чувствовал Артем, но у меня сердце в пятки ушло от беспокойства. Я нервно сглотнул и провел языком по губам.

Неужели я ошибся и Уйгуна не та, кого мы ищем? Что, если из-за меня пострадала еще одна невинная жертва и никакой пользы я не принес?

Впрочем, я рано запаниковал. Потому что паниковать следовало совсем по другому поводу. Если о некоторых людях говорят, что к ним нельзя поворачиваться спиной, то с албысами ситуация несколько иная: нельзя допустить, чтобы мы сами повернулись спиной к кому-то. Или чтобы кто-то развернул нас к себе спиной.

Пока я стоял в отдалении, пока врачи и пациенты наблюдали за происходящим, пока Екатерина Алексеевна, повинуясь собственному, правильному чутью, все-таки велела охранникам заблокировать двери, Уйгуна снова проявила чудеса актерской игры. Ее быстрое движение, быстрое движение Артема – только она вырвалась, он отшатнулся. И крик, от которого у всех вежливых присутствующих в приемной наверняка свернулись уши в трубочку – Артем и в нормальном состоянии не всегда контролирует свою речь, а уж когда ранен, и вовсе не скупится на мат.

Именно ранен. Уйгуна укусила его – спустя пару мгновений шока я услышал запах крови. Увидеть я успел только промелькнувшую в полутьме коридоров женскую фигуру и кровавое пятно, расплывающееся на водолазке Артема. Албыс способен прокусить кожу, плоть и даже кость. Неудивительно, что рука, в плечо которой пришелся укус, повисла безвольной плетью, а лицо Артема исказилось в болезненной гримасе и посерело.

«Уйгуна – лгунья и, видимо, все-таки преступница, которая нам нужна. Значит, я прав. Это хорошо, – быстро пронеслось у меня в голове. – Артема ранили, а опасная кровожадная тварь скрылась в больнице, полной пациентов, потому что двери заблокировали. И это совсем нехорошо!» А ведь недавно точно так же по больнице бегал опасный волколак... Что-то форс-мажоры зачастили в последнее время, это даже для нашей больницы перебор.

Так, стоп. А чего я такой спокойный? Еще раз: у нас в больнице, мать его, албыс-психопат, голодный и кровожадный! А моего коллегу только что ранили!

Поскольку одному бежать за Уйгуной было все-таки неразумно – хоть мы одной расы, она намного сильнее меня, – я выбрал второй повод для волнения и подбежал к Артему. К этому моменту к нему уже успела подскочить Екатерина Алексеевна. Лоб Артема покрывала испарина, кровь все еще шла, но ему уже было лучше. По крайней мере, он аккуратно отстранил руки Екатерины Алексеевны, проверяющей, насколько сильно пострадал племянник, и даже попытался подняться. Негромко сказав что-то Екатерине Алексеевне по-немецки, Артем отвел от нее взгляд и столкнулся глазами со мной. Уголок его губ вздрогнул, будто он с трудом удержал ухмылку.

– Пожалуй, я заслужил, – протянул он. – Ты был прав, парень, насчет Адамова. В слюне аспида ведь содержится лизоцим в гораздо большем количестве, чем у человека, а яд не содержится. Мы могли спасти ему руку, если бы рискнули. До меня дошло, когда эта гадина меня укусила.

Я не успел ничего сказать, потому что Екатерина Алексеевна, обычно строгая, но спокойная, ударила Артема – несильно, но из-за полученной раны он все равно с трудом удержался на ногах.

– Дурак! – рявкнула она, и я услышал в ее недовольном тоне беспокойные нотки. – Это единственное, что тебя волнует?! Тебя вообще-то ранили!

Получается, она волновалась за Артема, хотя это редко бывает заметно. Впрочем, за кого угодно начнешь волноваться, если его укусит невинная на вид молодая женщина.

– Я вовремя увернулся, так что нормально все, – отмахнулся Артем и теперь уже ухмыльнулся во все лицо. – Царапина, ерунда. Вот кофту жалко. Что ты там, Катя, говорила? Она богатая? Оплатит мне новую?

– Еще раз засунешь кому-нибудь руку в зубы – я тебе так оплачу, мало не покажется! – прошипела, будто разъяренная кошка, Екатерина Алексеевна, и по ней было видно, что она очень хочет еще и отвесить Артему хороший подзатыльник. – Куда?! – вскрикнула заведующая, когда Артем, все еще придерживая раненое плечо, засобирался прочь из приемной.

– Герман сейчас опять врубит чертову сирену. Хочу найти эту тварь, пока не оглох.

– Ты не слышал, что я только что сказала?!

– Нет, извини, от боли в ушах звенит, – изобразил удивление и раскаяние Артем... и пошел дальше.

Люди (и не только) в приемном отделении уже вовсю паниковали, не понимая, что именно происходит, но отчетливо осознавая, что это «что-то» опасно, так что Екатерине Алексеевне пришлось отвлечься на них.

– Уважаемые пациенты и медики, сохраняем спокойствие! Ни сил, ни нервов на вас нет! – Затем, не делая голос тише, она добавила для Артема: – А ну стоять! Я еще бегать за тобой должна?!

Артем, как ни странно, послушно замер, подняв голову и наверняка закатывая глаза.

– Один ты не пойдешь.

Если до этого я стоял, боясь перебить кого-то из семейства Хоффманов и помешать их разговору, то теперь решил, что моя очередь подать голос пришла.

– Я тоже пойду. Я, в конце концов, сам албыс, и...

– Лева! – рявкнула Екатерина Алексеевна, и я испуганно замолчал. – Ну ладно еще этот придурок помрет, не жалко!..

«Да-да, не жалко. Именно поэтому вы так испугались, когда его укусили».

– ...Нормальные врачи мне нужны! Останешься тут, будешь помогать мне предотвращать панику. Я сейчас другой самоубийце с обостренном чувством долга позвоню. Надеюсь, за это время то существо никого не съест. И вызовите СБМС уже кто-нибудь! – добавила она еще громче, снова обращаясь к немного притихшему народу. – Не магические существа, а какое-то недоразумение, ей-богу!

V. Охота на охотника

Василиса

Ровно в девять утра, как того требует больничное расписание, я вежливо постучала в прохладную деревянную дверь, затем нажала на ручку и вошла, негромко, но дружелюбно произнося «доброе утро». В конце концов, даже если Денис – убийца – а зашла я именно к нему, – не стоит вести себя с ним враждебно. Если он виновен, ему только полезно думать, что я считаю его скорее простым амнезийным, а если нет – и вовсе нехорошо вести себя грубо. Особенно после того, как он защитил меня от Игоря. Хотя мне не нужна была его помощь.

– Утро добрым не бывает, – услышала я сонное бормотание в ответ на свое приветствие.

Сегодня шел четвертый день моего выхода с больничного и расследования. Как и ожидала, немного затянув пояс и, к недовольству Тимофея, сократив время на сон, я успела допросить всех пациентов и врачей. К счастью, людей, у которых отсутствует алиби, не прибавилось. Вернее, появились еще пара человек, но, учитывая, что один из них старик восьмидесяти лет, а вторая – ненадолго оставленная матерью четырехлетняя малышка, едва ли кто-то из них причастен к убийствам. Поэтому я решила, что пока постараюсь не спускать глаз с основных подозреваемых, а также займусь поиском улик на вещах убитых и камерах.

Однако, хотя Герман и сказал, что освободит меня от части медицинской работы, я не собиралась забрасывать врачебные дела полностью. Тем более что их часть касалась главного подозреваемого, Дениса. Утро первого дня, не связанного с допросами, я решила провести проведав его. Осмотрю, поболтаю немного и, может, замечу что-нибудь интересное.

Зайдя в палату, я с трудом сдержала улыбку, несмотря на то что редко улыбаюсь, тем более от умиления.

Когда-то давно, в поселении, я наблюдала, как погожим летним днем грозные собаки колдунов выводят на улицу своих щенят. Те долго играли друг с другом и с детьми, рыча и заливисто тявкая, а потом засыпали. Несмотря на то что собак я не люблю, даже мне казались очень милыми прижавшиеся друг к другу пушистые комочки с виляющими во сне хвостиками и золотящейся на солнце шерсткой.

Денис, которого я разбудила своим приходом, напомнил мне этих самых щенков – такой же по-детски свернувшийся в клубок под одеялом, лицо выглядит смазливым даже с повязками, губы припухли после сна, мягкие волосы растрепались и тоже, кстати, переливались в неверном электрическом свете. Он выглядел... мило.

Впрочем, я быстро подавила эту мысль. Вызывающий сочувствие, смелый, милый... Какие-то неправильные у меня мысли появляются при виде главного подозреваемого. Болтливый, трусливый и странный – вот это будет поточнее.

Пока я думала об этом, Денис явно собрался продолжить сон, от которого его отвлек стук в дверь, – натянул одеяло на плечо, хотя дальше вроде уже не натянешь, и начал очень выразительно сопеть, намекая, что вставать ему совсем не хочется. Можно было бы плюнуть, оставив его, спящего, на попечение медсестрам, которые должны будут чуть позже поднять его и отвести на процедуры, но я решила даже в случае с Денисом сохранять принцип ответственности за своих пациентов. Нельзя просто ставить галочки, якобы я его осмотрела, если на самом деле это не так. Я сделала несколько шагов по направлению к его кровати.

– Денис, подъем! – Я немного повышаю голос и пробую пустить в ход искушение, на которое некоторые любящие поспать пациенты ведутся: – Ты проспишь завтрак!

Если говорить начистоту, завтрак Денис уже проспал. Поскольку ему можно было передвигаться, в палату еду ему не привозили, а в столовой пациентов по утрам ожидали только до девяти часов. Но хотя бы он проснется, а я его осмотрю и побеседую с ним.

Говорят, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Глупый стереотип. По крайней мере, если речь о мужчине-оборотне. Денису сон показался милее унылой серой овсянки и стакана какао.

– Ну и на фиг завтрак, – пробормотал он, еще сильнее натягивая одеяло.

«Не завидую СБМС, если он окажется убийцей. Его же ни на суд, ни на какие тюремные работы не разбудят». Можно было бы перейти на замечания в духе «Чем ты занимался ночью? Как правило, ночью бодрствуют убийцы», но я предположила, что Денис их сейчас не поймет.

К счастью, тумбочка, стоящая рядом с кроватью Дениса, не пустовала, как это было неделю назад. На светлой деревянной поверхности лежала бумажная салфетка, а на ней стоял стакан воды. Видимо, вечером Денису дали лекарства, и он не допил до конца. Решив, что это неплохая идея, я приблизилась к кровати еще на пару шагов и взяла в руки прохладную стеклянную посудину.

– Денис, мне нужно осмотреть тебя. Если ты не проснешься, я вылью тебе в лицо воду.

Удивительно, но это подействовало. Денис перевернулся на спину и приоткрыл глаза. Не знаю почему, но я заметила, что ресницы у него темные и густые, как у некоторых девушек.

– Я уже говорил, какой прекрасный у вас тут сервис? – медленно и сонно произнес Денис.

– Зато эффективный, волчонок.

Я присела на край кровати. На самый-самый край, до которого не доходят даже белоснежные простыни и одеяло. Затем поставила на пол чемоданчик, в котором находятся необходимые для осмотра приборы и который все это время держала в руке. Стакан с водой, все-таки ненужный, отправился обратно на тумбочку. Приподнявшись, Денис так сладко потянулся, что даже мне, закоренелому жаворонку, захотелось спать. Как бы я ни хотела не сравнивать его с собакой, он будто назло напрашивался на это сравнение.

– Интересно, – почти просыпаясь, пробормотал Денис, – у Моцарта тоже были навязчивые врачи, которые его будили? Он тоже совой был. Как я.

Со вздохом я вытащила из чемоданчика градусник и тонометр. Денис уже достаточно поправился, чтобы его отключили от монитора пациента, поэтому все показатели нужно было снимать вручную.

– Лучше бы ты себя так хорошо помнил, как факты о композиторах. Ничего не вспомнил нового? – поинтересовалась я, беря его руку в свою и натягивая на нее манжету тонометра.

– Только то, что я, очевидно, сова, – пожал плечами Денис. – И что мне неплохо было бы почистить зубы перед осмотром.

– Можешь не беспокоиться, волчонок, я не собираюсь целоваться с тобой. Зубы пока не чисти, дождись, когда у тебя возьмут кровь на анализ. Зубная паста может повлиять на результаты.

– Я говорил, что мне больше нравится, когда меня зовут Денис?

– Выпишешься и будешь рассказывать, что тебе нравится больше, а что – меньше.

* * *

Через несколько минут неспешной спокойной болтовни, которую даже как-то не хотелось прерывать резкими вопросами об убийствах, выяснилось, что давление и температура у Дениса в норме, чувствует он себя прекрасно, а язык у него такой же острый, как волчьи когти. Я уже подумала, что впервые наша с Денисом встреча пройдет нормально, но, видимо, судьба категорически не хотела, чтобы это произошло.

Градусники у нас в больнице стеклянные, ртутные, потому что именно они наиболее точно показывают температуру. Конечно, на самом деле, если разбить такой, ничего страшного не случится, но я все равно стараюсь обходиться с ними аккуратно. В конце концов, это больничное оборудование, да и пациентов пугать ни к чему. Поэтому градусник я всегда вытаскиваю в первую очередь и убираю в последнюю.

Сложив в чемоданчик все инструменты, я взяла градусник, одновременно отвечая на очередные слова Дениса. Все вокруг казалось тихим и спокойным, даже умиротворенным. Но не стоит даже думать о тишине и спокойствии, если вы находитесь в БСМП № 2. В этот самый миг воздух палаты разорвала телефонная трель – кто-то позвонил мне. Обычно мне не звонят во время утренних обходов, поэтому я вздрогнула от неожиданности. Градусник вылетел из дрогнувшей руки, и вместе с ним упало сердце. Градусник разбился бы, если бы не Денис. Его быстрое движение, мои мурашки по коже, потому что он задел меня, пока тянулся к полу, – и градусник оказался в руках у него. Я постаралась не показать, что только что с облегчением выдохнула. Да, стоила эта штука копейки, но все равно страшно разбить больничное оборудование.

– Ни шагу без меня сделать не можешь, – шутливо вздохнул Денис, протягивая мне градусник.

Я с трудом удержалась, чтобы не задрать подбородок и в очередной раз не сказать, что мне помощь не нужна. Причина, по которой мне не следовало это делать, – нужно было не только забрать градусник, но и ответить на звонок.

Если чуть раньше я просто вздрогнула, то, вытащив смартфон, почувствовала, как похолодело в животе. «Екатерина Алексеевна» – высветилось на экране. На пятиминутках, которые не каждый день, но случаются перед сменами, она постоянно говорила о важности утреннего обхода пациентов, а значит, просто так во время этой процедуры звонить не могла. Что-то случилось. И вряд ли хорошее.

Вдруг возникло неприятное дежавю. Перед смертью Марины я тоже была с Денисом, и Екатерина Алексеевна тоже звонила...

«Сравнивать два абсолютно разных события глупо. Это все равно что трястись от страха, потому что убийца отравил вредного старика, как я когда-то. Довольно с меня глупостей», – решила я и ответила на звонок.

– Серова, ты где?! – почти прокричала Екатерина Алексеевна.

Если обычно ее громкий голос звучит просто строго, то сейчас я уловила в нем беспокойные нотки. Наша заведующая обычно не волнуется по пустякам, БСМП № 2 быстро отбивает склонность к стрессам из-за ерунды.

– В палате Дениса Кирсанова, на обходе, – в противовес Екатерине Алексеевне спокойно ответила я, но, не сдержавшись, уточнила: – А что?

– Что-что, аварийная ситуация! Пусть Денис Кирсанов запрется на все замки, а ты сюда давай, быстро!

Значит, я не ошиблась. Что ж, ничего необычного, хотя неприятно. Знать бы еще, что за ситуация.

– Что именно случилось? – важно спросила я, тут же мысленно собираясь.

Если меня зовут с обхода, возможно, аварийная ситуация... более аварийная, чем обычно.

И это действительно так.

– В больницу пришла посетительница, оказалась албысом-людоедом, – пустилась в объяснения Екатерина Алексеевна подрагивающим от волнения голосом. – Сейчас она где-то на территории больницы, а здесь еще лежит ее так называемый донор, к которому ее, скорее всего, тянет. Она очень опасна, уже укусила Тему.

Сама того не замечая и не думая, что меня не видят, я медленно кивала на ее слова. В отличие от ситуации с убийцей, этот форс-мажор для БСМП № 2 – нечто почти нормальное. Если бы не погиб Змеев, когда сбежал после обращения Денис, я бы тоже была намного спокойнее, потому что такое у нас происходит если не раз в неделю, то раз в месяц точно. Появление в больнице опасного для общества магического существа по уровню странности можно сравнить с авралом в обычной больнице, когда туда привозят огромное количество людей после масштабной аварии или другого несчастного случая. Это плохо, жутко, заставляет быстро прийти в боевую готовность, но не что-то из ряда вон выходящее.

По правде говоря, я не удивилась даже насчет албыса, хотя, казалось бы, ни этой твари, ни ее донору здесь делать нечего, если только это к Леве не приехали родственники. А они приехать не должны были, потому что у них с Мариной близких, к счастью или к сожалению, нет. Я перестала удивляться после того, как в ноябре к нам в больницу пожаловал тучный армянин-вишап, весь в чешуе и кашляющий чистейшей озерной водой, и никто даже бровью не повел. Присутствие в нашей больнице созданий, менее распространенных, чем колдуны и оборотни, даже реликтов, населяющих только конкретную область или страну, для нас тоже норма.

Не беспокоилась я и за Хоффмана. Во-первых, глупо волноваться за абсолютно чужого и довольно раздражающего человека, а во‐вторых, есть вещи, которые в воде не тонут, а подобные личности от укуса какого-то албыса не умирают.

– Передайте ему от меня каламбур в духе «какая муха его укусила», – не удержалась я от шпильки.

В конце концов, Екатерину Алексеевну тоже надо было подбодрить. Она, бедная, и так устает с нами, а тут совсем разволновалась.

– Сама ему передашь, – в тон мне отозвалась Екатерина Алексеевна. – Он тоже отправляется на поиски албыса.

Судя по прорезавшимся в ее тоне сварливым ноткам, либо я зря сыронизировала, либо Хоффман даже в нездоровом состоянии умудрился вывести ее из себя.

– Его же укусили...

– Не очень сильно. Но... – Неожиданно Екатерина Алексеевна сделала неуверенную паузу, будто ей неловко просить об этом. – Буду благодарна, если присмотришь за ним.

Отлично. Мало того, что мне нужно искать опасное создание, придется еще и следить за Хоффманом. У меня вновь возникло дежавю, хотя я сама просила Артема помочь найти Дениса, потому что понимала, что одна с оборотнем не справлюсь.

– Хорошо, – сквозь зубы (тут мой маловыразительный голос, наверное, сыграл на руку) согласилась я, а затем, благодаря ассоциации с Денисом вспомнив, почему мне тогда понадобилась помощь Артема, решила задать вопрос, чтобы понять, нужна ли она сейчас: – А албыса можно ранить?

– Албыса нужно остановить, Серова! – жестко ответила Екатерина Алексеевна. – До приезда СБМС она в вашей с Артемом власти.

На этом, не желая больше тратить драгоценное время, она отключилась.

* * *

Мозг на время отложил длительную по времени решения задачу по поиску убийцы и переключился на другую: где найти сбежавшего албыса и как с ним – точнее, с ней – справиться. Одно я благодаря ответу Екатерины Алексеевны уже поняла: сделаю я все сама, хоть Хоффман и будет мешаться под ногами.

– Что у вас там опять? – прервал мои размышления любопытный голос Дениса.

Только в этот момент я вспомнила о его присутствии.

Иногда мне кажется, что много думать вредно. Это делает человека слишком рассеянным. В конце концов, даже глупо забывать о том, что рядом находится человек, который, предположительно, точно такой же убийца, как этот албыс. Даже хуже, потому что албыс хотя бы хищник, убивающий ради пропитания. Но ничего с собой не могу поделать. Если ситуация экстренная, то я слишком глубоко ухожу в себя, анализируя ее. Вот и сейчас я не только про Дениса забыла, но еще и не заметила, что встала с его кровати и перешла в другой конец палаты.

– Ничего такого, – отмахнулась я и потянулась к голове – времени готовиться к охоте на албыса, судя по всему, немного, поэтому лучше привести себя в боевую готовность прямо на месте. – Маленькая неприятная неожиданность, из-за которой все пациенты в опасности, – спокойно добавила я, вынимая из волос шпильки.

– В вашей больнице то, что все пациенты в опасности, – просто «маленькая неожиданность»? – чуть ли не подавился удивлением Денис.

– В учреждениях для нечисти иначе не бывает.

Можно подумать, в школах для магических созданий или в СБМС иначе. Конечно, у нас часть урона причиняют пациенты из-за особенностей своих болезней или, как Денис, если он не убийца, из-за стресса, но все-таки. В общем, как уже говорила, я перестала удивляться. И Денису пора.

Немного подумав и решив напоследок поднять себе настроение, я спросила:

– Как у тебя с самозащитой, кстати?

– А что?

– Тебе следует быть готовым к тому, что к тебе в палату может ворваться женщина, превосходящая по силе не то что мужчину, а относительно сильное магическое создание.

– Что?!

Я закрылась полностью распущенными волосами на всякий случай – вдруг Денис даже на моем невыразительном лице увидит улыбку? Он, конечно, не Змеев, но на чрезмерный врачебный юмор в отношении серьезных ситуаций даже я бы на его месте пожаловалась. Пусть думает, что я говорю серьезно.

Доля серьезности, на самом деле, в моих словах присутствовала. Албыс в первую очередь, конечно, будет искать своего донора, а к нему Екатерина Алексеевна наверняка уже отправила охрану, но все-таки никогда не знаешь точно, куда подобную тварь приведут инстинкты. Именно тварь и именно инстинкты, потому что, когда склонные к людоедству существа начинают поедать живое, звериная часть берет над ними верх.

Убедившись, что точно не улыбнусь, я откинула волосы назад и покачала головой, чтобы все пряди упали за спину. Шею тут же опалило тепло – моя густая шевелюра греет не хуже шарфа, а от понимания того, что придется какое-то время ходить с распущенными волосами, становится еще жарче. И это не очень хорошо, учитывая, что в основной части больницы прекрасная система отопления.

– Ух ты! – раздался голос Дениса, уже совсем не испуганный, а скорее... восхищенный?

Обернувшись, я с удивлением увидела, что Денис действительно будто забыл или не воспринял всерьез мою попытку напугать его. Во всяком случае, на его лице я заметила легкую улыбку, а в глазах – что-то вроде восторга. Настал мой черед переспрашивать.

– Что?

Чтобы не отвлекаться, в это же время я пересыпала половину вытащенных из волос шпилек из одной ладони в другую. Металл приятно холодил кожу, а серебристая поверхность тонких украшений резко контрастировала с моей грубой красной кожей. Каждый раз, когда приходится использовать шпильки вот так, я чувствую себя пиратом, укравшим драгоценное оружие или сокровище. Даже не знаю почему. Мне ведь их когда-то подарили.

– Да нет, ничего... Ты бы почаще распускала волосы. Тебе идет.

Когда собираешься останавливать очередной больничный аврал, меньше всего ожидаешь услышать комплимент. К тому же, кроме Тимофея, мне их давно никто не делал, а от него они воспринимаются иначе, как от родителей или еще каких-то родственников. Поэтому сначала я растерялась. И даже почувствовала, чем к щекам прилил жар, теперь совсем не от волос, хотя их я тоже снова нервно переложила на плечи. Минус бледности – когда краснеешь, это слишком хорошо заметно, а показывать это не хотелось. Денис знает меня как спокойного циничного медика, и пусть так и будет. Потому что я такая и есть, и совсем неважно, что пару раз он случайно, будто жулик в щелочку, заглянул куда не надо и увидел другую меня.

– У пациентов, которым в кровь попадет зараза с моих волос, будет другое мнение на этот счет, – холодно отозвалась я.

Денис снисходительно вздохнул.

– Вот скажи мне: как можно быть настолько вредной, что даже зимой душно?

На это я ничего не ответила. Поверил в мой холодный тон, и на том спасибо.

Хотя я разговаривала с Денисом, все-таки не отвлекалась от подготовки, и то время, которое тратила на ответ, тоже не проходило зря. На моих ладонях все еще лежали шпильки, вот только благодаря моему маленькому усилию они начали шевелиться. От кожи не отрывались, потому что она давала им энергию, и медленно ползли по ней, словно механические жуки.

Эти движения шпилек не хаотичны, у них есть определенная цель. Собственно, ради достижения этой цели шпильки и были когда-то давно созданы Святым Русланом, великим русским колдуном и изобретателем. Он был известен так же, как и Ярослав Чернокнижный, если не больше.

Впрочем, мне сейчас было не до исторических фактов.

Достаточно быстро шпильки на каждой моей ладони выстроились в ряд и образовали относительно длинные тонкие полосы. А затем начали с тихим звоном соединяться друг с другом, словно рыцари на средневековом поле боя. Весь процесс занял не больше пары минут. Денис не успел даже закатить глаза после слов о моей «душности» (терпеть не могу это слово, когда оно применяется к человеку, а не к погоде!), а в моих ладонях полностью сформировались два ножа. Острые, никогда не нуждающиеся в заточке, с удобными рукоятями и легкой транспортировкой – чудо, а не оружие. Даже красивые, на гардах и лезвиях – старинные узоры золотистых и темных оттенков, изображающие растительные мотивы, а на рукоятках выгравирован один и тот же символ – буква «В», украшенная плетеным вензелем, по первой букве имени нынешней владелицы ножей, то есть моего. Говорят, эти ножи никогда не лгут и всегда показывают настоящее имя владельца. В этом их минус, если хочешь скрыть свою личность. Имя я после побега не меняла.

Когда я ими в последний раз пользовалась? Кажется, осенью, когда угрожала сующему нос куда не надо Хоффману. Он тогда, судя по выражению его лица, даже не понял, откуда я взяла нож. Не знал, что тогда я еще пользовалась обычными шпильками, а эти носила с собой и легко создала один клинок в кармане. Когда я привыкла к больнице, перестала так агрессивно и нервно реагировать на все, да и обычные шпильки периодически терялись, поэтому в какой-то момент стала использовать свой старый подарок как украшение.

– Ого!

Я снова услышала восклицание Дениса, когда обернулась к нему, ловко крутя два ножа в пальцах. Похоже, у него сегодня день сильных эмоций.

Впрочем, Денису это полезно. Если он не убийца, а амнезийный больной, может, что-нибудь вспомнит.

Денис тем временем вскинул руки в успокаивающем жесте.

– Ладно, понял, шутить с тобой – плохая идея. Хотя про волосы я серьезно.

Я прикинула, как сейчас выгляжу со стороны. Мрачное безразличное лицо, руки, явно знающие, куда всадить лезвие, чтобы смерть наступила мгновенно, энергия человека, с которым лучше не связываться (ее можно ощутить от многих колдунов, когда они используют магию). Сфотографируй нас с Денисом и покажи любому случайному человеку с вопросом «как думаете, кто из них убийца?», и подавляющее большинство наверняка укажут на меня. И правильно, в общем, укажут. На моей совести достаточно смертей, чтобы по мне все было видно.

Единственное, что успокаивало, – возможно, на албыса мой вид тоже произведет впечатление и она не будет сильно сопротивляться.

– Они не для тебя, – успокоила я Дениса, решив, что хватит пугать его и поражать. – По крайней мере пока.

– Это радует, – выдохнул Денис, но скорее насмешливо, чем искренне.

Значит, он все-таки не испугался. А зря, вообще-то.

Помолчав немного, он добавил:

– Помощь не нужна? С этой... женщиной, которая сильнее мужчины. С тем мужиком ты справиться не смогла...

– Тише, Денис. Остановись на комплименте волосам, а то помощь понадобится тебе.

На самом деле, конечно, я его не хотела ранить, но показательно сделала выпад клинком вверх сбоку. Ножевой бой незрелищен, он предполагает сокрытие ножа до последнего, но конкретно это упражнение выглядит достаточно внушительно. Денис, однако, не испугался, даже обиделся немного.

– Ой-ой-ой! Я тоже выпендриваться умею. – И он дернул рукой, на миг превратив ногти в волчьи когти. – Иди, тебя там заждались уже.

– Если с аптечкой что-нибудь случится, ты точно доиграешься, – бросила я просто потому, что не желала оставлять последнее слово за Денисом, да и чемоданчик действительно собиралась пока оставить у него.

И, не давая ему больше ничего сказать, я ушла, плотно закрыв за собой дверь.

* * *

Наверное, постороннему человеку было бы удивительно услышать, что в больнице, где никогда не бывает спокойно, а большая часть пациентов и их родственников представляют опасность, я пользовалась ножами всего два раза за несколько месяцев работы. На деле ничего странного в этом нет. Потому что есть огромная разница между случаем недельной давности, когда нужно было остановить Дениса, и сегодняшним.

Денис был ранен и не виноват в том, что творил – если, опять-таки, он не убийца. Поэтому цель была не только защитить других, но и не навредить ему. Наш албыс же, как я поняла, вполне сознательная взрослая женщина, и она прекрасно понимает, что делает, убивая людей. Она не ослеплена болью или сильным стрессом, ей просто сорвало крышу. Однако крышу сносит только после первого убийства, а значит, она знает, на что идет.

Кстати, любое создание может потерять контроль над собой, даже необязательно людоед. Колдун, убивший людей, может пойти по кривой дорожке и стать агрессивным маньяком точно так же, как албыс. Я знаю это слишком хорошо, потому что тогда, на Урале, меня тоже неплохо так понесло, хотя случилось это не сразу после побега из поселения. Хорошо, что нашлись люди, которые привели меня в сознание, и что сама я обладаю достаточно сильным чувством вины...

Но я отвлеклась. В общем, против преступницы все средства хороши. Особенно против той преступницы, вина которой точно подтверждена.

Иногда я думаю: может ли кто-то говорить то же самое обо мне?

Мои мысли можно сравнить с бесконечным тоннелем, в конце которого не видно света. Реальная и материальная БСМП № 2 даже близко не напоминает такой тоннель – ее коридоры имеют концы. Вот и сейчас я, задумавшись, даже не заметила, что почти дошла до приемного отделения. Выйти в этот огромный зал, правда, не успела, потому что мне навстречу медленно выбрел (по-другому и не скажешь) Артем Хоффман.

Выглядел он болезненно. Вернее, болезненно выглядит он почти всегда из-за дряни, которую употребляет, но его сегодняшний вид и вовсе напоминал умирающего. Лицо не просто бледное, а какое-то прозрачное, одна рука придерживает другую за плечо. Под пальцами здоровой руки заметны темно-алые капли. Сейчас Артем больше напоминал не охотника на албыса, а жертву этого существа, коей, в общем, он и был.

– Ну и зачем? – кратко спросила я вместо приветствия.

Я еще могла потерпеть Хоффмана неделю назад, когда думала, что он лучше меня разбирается в оборотнях, но не сейчас, когда он, судя по всему, в любой момент мог свалиться в обморок. Тем более что после допроса его вообще видеть не хотелось.

– Понравилось, как мы волколака искали? – добавила я, немного помолчав.

С него станется испортить мне поручение Екатерины Алексеевны просто потому, что я просила его помочь, а заплатила за это только чаепитием.

– Не то чтобы понравилось, – отозвался Артем, и я отметила, что по крайней мере выражение его лица вполне обычное и здоровое... то есть насмешливое, – но ты в тот раз проглядела столько деталей, что я счел своим долгом пойти вместе с тобой.

– Если бы ты меня не отвлекал, я бы не проглядела. – Чтобы воздержаться от продолжения, я перевела разговор на более важную тему: – Где пациент, донор албыса?

Артем обошел меня и направился в противоположную от приемного отделения сторону.

– Я оставил его в реанимационной, – сказал он, когда я догнала его и пошла рядом. – Вообще-то я просил сделать ему рентген, но, учитывая нерасторопность санитаров, думаю, он все еще там. Катя должна позвонить и сказать, чтобы двери в его палату заблокировали... А что, хочешь подойти и подождать, пока зубастая фрау за ним явится? Как банально. Я думал, ты придумаешь нечто более интересное.

«Что-то мне подсказывает, что здесь не цирк, а больница, и использовать надо не интересные приемы, а действенные».

– Поскольку у нас в больнице не работают оборотни и почуять запах албыса никто не может, а камеры работают не везде, наиболее эффективно будет ловить на живца, – объяснила я медленно, словно ребенку или сумасшедшему.

Да, в этом сложность ловли существ вроде албысов. Несмотря на то что в больнице снова зазвенел сигнал тревоги, хотя уже намного тише и без игр света, на них это повлиять не могло. В отличие от оборотней, у тварей со «съехавшей крышей» мозг работает на отлично, и громкие звуки и яркий свет не пугают их, как животных. Именно поэтому охотиться на албыса незрелищно и небезопасно.

Коридор вывел нас с Хоффманом в зону, где особенно много палат, и мы столкнулись с толпой врачей, пациентов и младшего медперсонала. Очевидно, события недельной давности ничему их не научили, потому что суетились они так же, как и тогда. Кто-то пытался забежать в палату и забаррикадироваться там, кто-то, судя по всему, планировал выбежать на улицу. Отдельные личности, видимо, из «чистеньких» отбросов, оказавшихся в больнице, но не умеющих выживать, собрались геройствовать, направились в сторону кабинета Германа – наверное, чтобы получить указания насчет албыса.

Меня изнутри передернуло оттого, что я оказалась в толпе. В животе все сжалось, во рту пересохло, а саму меня начало мутить от криков и запахов чужих пота и страха. Помня просьбу Екатерины, я старалась, несмотря ни на что, не терять из виду Хоффмана, благо его светловолосую высокую макушку хорошо видно даже в скоплении людей. Он, как и я, пытался выбраться из толпы, но некоторые его толкали, спеша в противоположную сторону.

Кто-то задел плечо Артема, то самое, куда пришелся укус. Незадачливый медик тут же получил за это локтем под ребра. Однако сам Артем побледнел еще сильнее, а лицо его исказилось.

С большим трудом мы выбрались из коридора в тот самый зал, где я встретила Артема, когда искала Дениса. Появилось ощущение, словно мы только что уже побывали в опасной заварушке и с трудом спаслись. А ведь обезвреживание албыса еще было впереди.

Хоть я и привыкла, что в БСМП если не одно, так другое, иногда это очень утомляет. В конце концов, я ни расследовать, ни лечить нормально не могу!

– Так чем ты там объяснила свой скучный метод поисков нашей кровожадной госпожи? – спросил Артем, утомленно приваливаясь к стене, и мне пришлось повторить то, что я говорила до этого, потому что на сарказм сил не хватило.

– А живцы у нас – то есть те, кого она кусала, – это тот пациент и...

И тут меня будто молнией поразило. Возможно, Екатерина с Германом этого не одобрят – все-таки Артем их племянник, да еще и раненый, – но... Это ведь действеннее и быстрее, чем использовать первого донора. Его ведь заблокируют в палате, а значит, пахнуть будет меньше. Да и албыс вряд ли глупа, может заметить, что до этой жертвы ей не добраться. А тут маленькая месть за допрос и вообще все хорошее, сильный запах, способный быстрее привлечь албыса, «живец», хоть и раненый, но наверняка способный как-то постоять за себя, в отличие от другого донора, который лежит в реанимационной. Я убью сразу несколько зайцев!

– Это тот пациент и ты, – закончила я и слегка улыбнулась, с удовольствием наблюдая за изменяющимся выражением на лице Хоффмана. – Знаешь, я придумала план позрелищнее.

* * *

Мои размышления о том, как похож случай с албысом на поиски неконтролирующего себя Дениса закончились – я включила смартфон и посмотрела на время – уже сорок четыре минуты назад. Потому что тогда все прошло на удивление быстро. Сегодняшняя же охота, если ее можно так назвать, была соревнованием на терпение. Кто выдержит дольше: голодный албыс, которого зовет плоть уже испробованной и находящейся неподалеку жертвы, или мы с Хоффманом? И хотя ноги мои уже затекли, шея болела, а спина ныла, я знала, что выдержим мы. Я, например, умею терпеть. Мне приходилось. А вот голодному албысу, который столь неумело убивает, – едва ли.

Я сидела на полу, прислонившись к автомату с кофе. С двух сторон стены, потому что находилась я в углу, с третьей стороны была скрывающая меня баррикада из нескольких поставленных друг на друга банкеток. Быстро и не совсем удачно приготовленное, но относительно неплохое место для засады. Клаустрофобы едва ли оценили бы, но, к счастью, боязнь замкнутых пространств в список моих страхов не входит.

В зоне отдыха, где мы с Артемом расположились, царил полумрак – свет выключили, жалюзи на окнах опустили, отчего серый дневной свет почти не пробивался в помещение. Все, кто пытался эвакуироваться, это уже сделали, поэтому в зоне отдыха было не только темно, но и тихо. Впрочем, даже мне, любящей спокойствие и одиночество, от этой бесшумной тьмы было скорее не по себе. Потому что я понимала, что она не сулит безопасности.

Из прорех между автоматом и банкетками немного просматривался зал – пол, диванчики, другие автоматы. Прислонившись к противоположной стене, сидел Хоффман. Мне хотелось сказать ему, что умирающая беззащитная жертва, которую он должен играть перед албысом, не должна так ухмыляться, но я не решилась ни пошевелиться, ни подать голос. Засада – штука такая, даже дыхание может выдать, и тогда придется начинать все сначала.

Для албыса Артем выглядел и пах в теории достаточно привлекательно. Единственный оставшийся у нее случайно получившийся донор, потому что другого, как и должны были, закрыли в реанимационной – об этом Артему уже написала Екатерина. На одежде Хоффмана была не только его кровь из раны, но и кровь того несчастного – Артем брал ее у покусанного пациента на анализ, поэтому мы с ним решили взять пробирку с этой кровью и вылить немного на него. Вернее, решила я, Хоффман иронизировал и плевался ядом. Ему не хотелось портить и без того испорченную водолазку, поэтому уговорить его удалось с трудом. К тому же Артем сидел на полу и периодически промокал лицо мокрой тряпкой, создавая эффект испарины. В общем, идеальный обед для опасной хищницы.

В другую сторону зала я старалась не смотреть, хотя она тоже хорошо была видна. Дело в том, что в самой середине зоны отдыха кто-то установил самодельный мемориал Марине. Тимофей говорил мне об этом еще во время моего больничного, и я всеми силами старалась избегать этого места, однако судьба все равно привела меня сюда. Так и тянуло взглянуть на маленький деревянный столик с черно-белым портретом в рамке, банальной надписью, стаканом водки, накрытым кусочком черного хлеба, и несколькими уже засохшими цветами. Однако я прекрасно понимала, что это зрелище ударит меня намного сильнее, чем убийца по голове и чем сейчас может ударить албыс, и сдерживалась.

Я боялась встряхнуть головой, чтобы избавиться от мыслей, потому что могла с грохотом задеть автомат или скамейку. Поэтому просто крепче сжала руки, держащие в карманах халата ножи. Лезвия не до крови, но слегка царапали кожу, как и впившиеся в ладони ногти. Это немного бодрило.

Снова включила телефон и обнаружила, что прошло еще восемь минут. Я облизнула пересохшие губы. Наверное, нужно было сначала попить, потому что неизвестно, сколько еще ждать албыса. Было обидно, что кофе находится прямо за стенкой от меня, но дотянутся я до него не могу. Как же все-таки иногда бесполезна магия, способная только брать и перенаправлять энергию определенного материала! Ну ничего. Сейчас поймаем очередную буйную магическую тварь, не оставим ее на сей раз в больнице, а сдадим СБМС, которые, надеюсь, скоро таки изволят приехать – вызвали их часа два назад, – и я поем, попью и вернусь к расследованию...

Или лучше об этом не думать, а то все выйдет с точностью до наоборот?

* * *

Шаги. Я вздрогнула и, даже не подумав, резко выпрямила прежде согнутую спину. Чудо, что не задела банкетки. Надо, наверное, сказать спасибо Хоффману за то, что не просто притащил их по моей просьбе, но и сложил так, чтобы осталось достаточно места. Сначала я подумала, что мне показалось, но нет. Всех врачей предупредили о проходящей здесь облаве, не сказав только о живце, чтобы не беспокоить наше начальство. Значит, это она, наш охотник и жертва одновременно.

Стук каблуков, громкий, немногим тише моего насторожившегося сердца, с каждым мгновением становился все громче. А она точно совсем начинающая, эта людоедка, даже обувь не сняла. Какая-то часть меня, пожалуй, хотела не поймать ее, а прочесть инструкцию о том, что делать, когда бежишь и прячешься, но при этом хочешь кого-то убить. От этих мыслей мои губы растянулись в нервной улыбке, и я тут же прикрыла рот рукой. Я сейчас не должна была ни фыркнуть, ни слишком глубоко вздохнуть. Может, албыс и неопытна, но наверняка не настолько глупа, чтобы оставаться на месте, услышав подозрительные звуки.

«Цок-цок-цок», – продолжали стучать каблуки, навевая ассоциации с другим магическим созданием, японским и вымышленным, из городских легенд, издающим звук «тэк-тэк». Легенды... Частенько по ним снимают ужастики, в которых герои сидят вот так же, в тишине, слышат нечто страшное, пугаются, но на первый раз создателем шума оказывается не монстр. К счастью или к сожалению, мы не в ужастике, и над вполне реальным албысом клише не властны.

Все происходило быстро. Стук каблуков ускорился – вероятно, албысом с усилением привлекательных запахов начали активнее двигать инстинкты, и она перешла на бег. Пожалуй, это единственная известная мне женщина, способная, как те самые героини в фильмах, спокойно бегать на каблуках.

Я буквально впилась взглядом в часть зоны отдыха напротив меня. Артем тоже услышал шаги и поднял голову. Надо отдать должное его актерским способностям, сделал он это медленно, будто с трудом. Только его губы дернулись, сделав ухмылку еще шире, а руки напряглись.

В этот же момент я заметила мелькнувшую тень. Албыс вбежала в зал и, быстро оглянувшись, сразу кинулась на Хоффмана. Тот до последнего сидел на полу, не особо изображая испуг, но и не шевелясь, будто у него все тело онемело от страха. Только когда албыс схватила его за плечи, желая поднять и впиться в него пастью на шее, Артем вспомнил, что не просто так именно его я заставила стать живцом. Резко встав на ноги, он тоже довольно ловко схватил женщину за покатые плечи и прижал ее спиной к стене. Она наклонила голову, и из-за нее донеслось шипение – это шипела вторая пасть. Только вот угрожающие звуки не имели смысла. Хоффман занял такую позицию, что укусить его снова едва ли было возможно. Я даже задумалась, стоит ли мне выходить из своего укрытия.

Впрочем, хорошо, что я не привыкла рано радоваться. Потому что в положении Артема и албыса спустя жалкие пару минут произошла перемена. Когда женщина поняла, что использовать свое главное оружие не получится, она вспомнила про другое – про то, что албыс, который долгое время питался плотью, очень силен. Одной рукой она схватила Артема за ту руку, которую он сжимал на ее плече, и стиснула ее так, что Хоффман заскрежетал зубами, а другой резко ударила его в плечо, которое до этого укусила. Артем отпрянул от нее с совсем уж болезненным видом и тихим вскриком. И естественно, выпустил албыса из рук.

Видя, что дело плохо, я все-таки решила вылезти. Если уж сравнивать все с фильмами, то, будь я героиней какого-нибудь боевика, легко перемахнула бы через три поставленные друг на дружку небольшие банкетки, но, к сожалению, до них мне далеко. Может, я и умею использовать магию в боевых целях и немного управлять ножами, спортом я не занималась давно. Да и уровень питания и режима у меня не тот, чтобы устанавливать рекорды на прыжки в высоту. Поэтому через скамейки я еле-еле перелезла, пару раз больно ударившись о железные ножки и с бешено колотящимся сердцем вслушиваясь в звуки борьбы совсем рядом.

Когда наконец полностью вылезла из-за банкеток, я увидела, что ситуация снова изменилась и снова в худшую сторону. Заметив подкрепление, албыс начала сопротивляться еще активнее. Артем на какое-то время ослаб от резкой боли, поэтому она с легкостью извернулась и укусила его снова. Это я поняла по еще одному кровавому пятну на его кофте, расплывшемуся в районе ребра. А по тому, что Артем не просто скривился, но и завалился на спину, а его глаза начали закрываться, я поняла, что албыс не просто укусила его, а еще и отравила своим ядом. Вернее, не ядом, а веществом, вырабатывающимся во втором рту всех албысов, – снотворным. Не то чтобы мне было жалко Хоффмана, но, если албыс сожрет его на моих глазах, меня, наверное, уволят. А она именно это и сделает, если сейчас же не вмешаться, потому что теперь Артем перед ней был абсолютно беззащитен.

Недолго думая, я вытащила один нож, взяла из него энергию сплава металлов, из которых он был когда-то отлит, и направила ее во второй. Тот по моей воле вылетел из другого кармана уже сам. Можно было и вполне по-человечески метнуть его, конечно, но вряд ли я буду достаточно меткой в полутьме и с движущейся целью. Я с магическими силами – совсем другое дело.

Сжав губы и изо всех сил концентрируясь, я велела второму ножу лететь в ногу албысу. Так однозначно я не убью ее, но ограничу возможность передвижения. Я не милосердна, нет, но убийцей больше быть не хотела.

На лбу выступили бисеринки пота, ноги чуть ослабели, сердце начало биться еще быстрее. Поскольку ножи – ведьминский магический артефакт, управление ими забирает достаточно много магических сил. Слабый колдун с таким и вовсе не справится, а сильному приходится выкладываться почти на максимум. Это еще одна причина, по которой я не использовала их с Денисом, и просто причина, по которой не превращала в них шпильки, когда громила заброшенную палату. Одной шпилькой пользоваться намного проще, поскольку она и дает, и забирает гораздо меньше энергии.

Услышав крик и увидев, как подкосилась нога албыса, я поняла, что нож достиг цели. Впрочем, по-другому и быть не могло.

В идеальном мире, где все мои планы осуществляются в точности так, как хотелось бы, женщина должна была упасть, а я – на всякий случай подбежать к ней и удерживать до тех пор, пока не прибудет СБМС. К сожалению, мир неидеален. К счастью, я знаю об этом давно. Поэтому, когда албысу благодаря съеденным органам несчастных людей удалось не упасть и даже броситься бежать, хотя нож вошел в ее ногу по самую рукоятку, я не растерялась и кинулась за ней.

Даже раненая, она бежала намного быстрее, поэтому, пока албыс не покинула зал, я вновь схватилась за оружие. Теперь я заставила нож выйти из ноги женщины и ни в коем случае не дать ей покинуть зону отдыха. Тем самым я вновь решила сразу две проблемы: открывшееся из опустевшей раны кровотечение рано или поздно ослабит албыса, а лезвие, которое будет витать перед горлом, позволит задержать ее.

Сначала женщину так поглотило желание сбежать от внезапно появившегося сильного врага, что она не заметила нож. Она, наверное, видела только темный прямоугольник спасительного коридора, приближающийся с каждым шагом. Не видела она не только нож, уже замерший тонкой серебристой линией в проеме. Албыс не увидела даже мемориал Марине. Ну, или ей просто было наплевать на абсолютно неизвестную ей умершую. Она пронеслась мимо, задевая стул, тот пошатнулся, и портрет в рамке неумолимо полетел на пол. Я подбежала к нему, когда он почти долетел до пола, и успела поймать его. Конечно, фотография – это просто бумажка, имеющая мало общего с человеком, которого уже не вернуть, но мне кажется кощунством вот так просто уронить портрет.

Я хотела бережно поставить рамку обратно, но случайно столкнулась взглядом с изображением Марины. В горле тут же встал неприятный комок, и я с трудом удержалась от того, чтобы разбить стеклянную поверхность. Светлые глаза этой Марины смотрели так же, как настоящей, прямо, открыто и весело, но мне чудился в них немой упрек. «Это ты виновата, – говорили ее мило улыбающиеся губы. – Ты оставила моего сына сиротой. Что, если он вырастет таким же, как та, которую ты сейчас ловишь?»

«Вот именно, ловлю, – попыталась я успокоить саму себя. – Мне сейчас не до глупого чувства вины. Я должна довершить то, что мне поручила Екатерина». Моргнув, я отвела глаза от портрета и быстро поставила фотографию обратно.

Вовремя. Потому что в следующую секунду на меня налетела бесшумная женская фигура. Албыс заметила, что ей не выйти, и решила, что лучшая защита – нападение. Ладно, это даже похвально. Почти застала меня врасплох.

Почти. Такое маленькое слово по значению и длине, но такое существенное в драке.

Прежде всего я толкнула албыса в плечо, заставляя ее повернуться ко мне лицом, чтобы она меня не могла укусить. Та пошатнулась всего на мгновение, но мне хватило его, и я ударила женщину ногой в ножевую рану. Голова ее дернулась от боли, черные волосы задели мои. Я попыталась поймать ее за шею, чтобы зажать пасть, сделать вид, что хочу ее задушить, и взять энергию ее ткани для управления ее одеждой, однако к албысу вместе с болью пришла ярость. Она схватила меня за руки и стала выворачивать их. Я сделала все, чтобы удержать в ладони нож и вырваться, но если первое получилось, то на второе сил не осталось. Послать второй нож себе на помощь я не решилась – может не хватить сил, а албыс, увидев освободившийся путь, наверняка ранит меня и сбежит. Из-за крепко сжатых запястий прикоснуться к чему-либо и взять энергию предмета я не могла. Черт! Магией не воспользоваться, а физически я слабее ее. Я могла только отбиваться ногами, но толку от этого было мало. Я лишь растрачивала силы и давала ей вцепиться в меня. Что делать?

Резко обернувшись, я поискала взглядом Хоффмана. Тот лежал без сознания и не мог помочь. Ранен и абсолютно бесполезен, как я и думала. Однако его вид заставил меня кое-что вспомнить.

Допрос. Там случилось неприятное, но умный человек все запоминает, чтобы потом использовать... А это идея! Моя сила может быть в моей слабости, как бы банально это ни звучало, и в моем любимом эффекте неожиданности.

Я резко перестала сопротивляться и упала на бок. Албыс, как и я, когда пыталась забрать у Хоффмана бумажку с именами, этого не ожидала и полетела за мной. Мы обе приземлились на пол, только моя противница – с удивлением, а я – с готовностью. Пользуясь ее секундной заминкой, не вставая, я прижала нож к ее горлу. Албыс испуганно вздрогнула, падая головой мне на руку, но я тут же прижала нож снова. Теперь деваться ей было некуда.

Однако она оказалась хитрее, чем я думала. Руку, на которую упала голова со смазливым, не очень молодым лицом, пронзила боль, да такая, что я с трудом удержалась от крика и не выпустила нож из рук. Она меня укусила. Причем не так, как Артема, слегка. Судя по тошнотворному хрусту, она достала до кости. В глазах не потемнело, и боль была относительно терпима – значит, не перелом, но близко. И отпускать албыс меня, судя по всему, не собиралась. Ладно, хотя бы яд уже не выпустит. У албысов он вырабатывается дважды в сутки, и, учитывая попавшего к нам пациента-жертву, она обе попытки уже истратила. Значит, от меня ей никак не избавиться. Мне просто надо потерпеть до приезда Службы. А терпеть я умею. Ожоги вытерпела, а это ерунда в сравнении с ними.

Я знала, что это вряд ли поможет, но не удержалась от удовольствия приподняться на локте прокушенной руки (вот теперь в глазах от боли потемнело) и бросить в лицо этой якутке средних лет, на вид совсем не похожей на чудовище:

– Попалась. Каково это – быть моськой, которой осталось только лаять на слона?

Зубы албыса вонзились в руку еще сильнее, и я снова упала на пол.

– Думаю, тебе самой лучше известен ответ на этот вопрос, – отозвалась она.

Голос такой же красивый и нежный, как и лицо. Идеальная убийца. Последняя, на кого подумаешь, если жертву найдут наполовину съеденной.

– Почему? Мне не больно, – спокойно солгала я. – А вот тебе будет очень больно, если...

Я выразительно прижала лезвие к ее горлу, хотя не до такой степени, чтобы выступила кровь.

На самом деле поддерживала я этот разговор не просто так. Почти каждого человека можно ранить не только ножом или магией, но и словами. Нужно только найти подходящую тему. Унижение, угрозы, муки совести... Если найти больное место у албыса, то, возможно, она расслабится и выпустит мою руку. А я тогда уж сделаю все возможное, чтобы не дать ей укусить себя заново. В конце концов, тогда одна рука освободится, и я смогу взять откуда-нибудь энергию.

Страх смерти на албыса не подействовал, как и унижение, и я пошла дальше. Вряд ли поможет, это банальщина, но...

– И не противно тебе бросаться на людей? – поинтересовалась я и попыталась воззвать к морали (бесполезное занятие, но хоть что-то): – Убивать и калечить как-то нехорошо.

Наверное, вполне было ожидаемо, что в ответ я услышу смех. Высокий и мягкий, как перезвон колокольчиков. Однако последовавшие за ним слова, надо признаться, поразили меня, спокойную, циничную.

Хотя кому, как не мне, спокойно реагировать на неадекватных кровожадных родственников?

– Я съела собственных мужа и сына – думаешь, меня хоть как-то трогают остальные люди? Ты ведь так не думаешь, правда? Ты не похожа на дуру. У тебя умные глаза.

На какое-то время я потеряла дар речи. Еще после поселения я часто задавалась вопросом: как? Как можно вредить собственному ребенку? Созданию, которому дал жизнь, которое является частичкой тебя. И вот теперь опять. Наверное, я никогда этого не пойму.

А албыс продолжала. Изначально я хотела раздразнить ее, но теперь мы, видимо, поменялись местами. Впрочем, она говорила напрасно. Как бы я ни удивлялась, нож выпускать не собиралась.

– Да, я убила многих людей. Убить мужа входило в мои изначальные планы. Я хотела ребенка и хорошей жизни, а мужчина мог дать и то и другое. Он и дал. А потом я его начала есть. У него было дурное мясо, а органы еще хуже, он испортил их алкоголем и табаком. Но это первый живой человек, которого я ела, и он казался мне самым вкусным.

Она говорила, упиваясь своим рассказом, как злодейка. Хотя кто она, если не злодейка, которой остается только пугать других тем, что ей нравятся ее злодеяния?

– Его мяса хватило бы надолго, поэтому я не собиралась больше убивать в ближайшее время. И уж тем более сына. Только он пошел в отца. Родился человеком. Разве такого можно назвать сыном? Вот тот мальчик, – она заговорила о Леве, – он сын. Это не его мать там?

Албыс кивнула на портрет – значит, все-таки заметила его. Может, и толкнула специально, чтобы меня задержать?

– У него глаза грустные...

Я поняла, что этот монолог нужно заканчивать.

– В тюрьме у тебя будет много времени подумать, кто кому сын, а кто – нет, – резко оборвала я женщину, переводя разговор на другую потенциально болезненную тему.

Более болезненным становился и укус, хотя мне казалось, что хуже вряд ли будет. Все, что ниже локтя, онемело и промокло от крови, а теперь снова будто ножом резануло. По моему лбу скатилась капелька пота.

Я попала в точку. Судя по черным точкам в уголках глаз, я скоро потеряю сознание от боли, а значит, надо ускоряться с дразнением албыса. Прекращать уже в любом случае было поздно.

– Да-да, тюрьма, – вкрадчиво продолжала я. – Знаменитые подвалы СБМС. Впрочем, даже если это миф, тебе все равно придется несладко. Скармливать тебе живых людей там никто не будет. И ты не просто один раз не сдержалась, поэтому сочувствия или помощи не жди.

Боль озлобила меня, и я прижала нож к ее горлу еще сильнее. Теперь на полуприкрытой шарфом коже появилось несколько капель крови.

– Есть, правда, и другой вариант, – добавила я.

Я предполагала, что албыска хоть немного присмиреет, но она снова рассмеялась мне в лицо.

– Этот другой вариант мне нравится больше. Все лучше, чем сидеть в неволе и мучиться. Давай. Или ты, в отличие от меня, слишком слаба для убийства?

Наверное, самое глупое, что только можно сделать, – повестись на слабо. Однако, когда злишься, тебе адски больно, ты напугана, устала или все вместе, можно совершить и не такую глупость. Тем более когда больше всего на свете хочется, чтобы то, что происходит сейчас, закончилось. Тем более она сама попросила.

Из последних сил, почти теряя сознание, я снова приподнялась на локте, занесла нож и вонзила его в тело албыса. Он вошел легко, будто в масло, и мне в лицо брызнуло что-то теплое, с металлическим запахом.

Нос уловил горькую вонь дыма. На самом деле ее не было, это мозг решил напомнить кое-что похожее на то, что сейчас произошло. Такое же убийство. По руке прошла дрожь, и нож выпал из моих ослабевших пальцев.

В эту минуту в коридоре раздались топот нескольких пар ног и крик:

– Всем оставаться на местах! Спецотряд Службы безопасности магических созданий!

* * *

Шесть оперативников СБМС и Екатерина Алексеевна застали жуткую картину: темный зал, на полу кровь. Не скажешь, что он ею прямо-таки залит, но кровь есть и явно бросается в глаза. У одной из стен валяется раненый Хоффман без сознания, тоже в крови. Посреди зала в смертоносный клубок сплелись молодая ведьма, то есть я, и людоедка постарше – тут, думаю, пояснения не нужны. Выглядим мы обе так, будто сейчас умрем, но, хоть и сильно ранены, вполне себе живы.

Никого я не убила на самом деле, хотя мозг услужливо отреагировал именно так. Буду еще снова марать руки и потом винить себя из-за какого-то албыса! Но разговорчивость и храбрость ее, надо сказать, я поумерила, глубоко вогнав острое лезвие ей в ключицу. Хорошо, что я знаю анатомию – ранила так, что легкое не задела, хотя могла бы. Ненадолго от боли албыс потеряла сознание, как и я, а когда мы обе очнулись, спасительная Служба уже была здесь. Хорошо, что я успела вынуть нож из раны своей соперницы и заставить его и его собрата снова рассыпаться на шпильки. В ином случае я бы привлекла нежелательное внимание СБМС. Магические артефакты, особенно такие, – штуки опасные и зачастую контрабандные. Простым магическим созданиям ими пользоваться нельзя.

На какое-то время после прихода помощи в зоне отдыха повисла звенящая тишина. От слабости из-за потери крови я с трудом держала глаза открытыми и поэтому видела, какой удивленный и напуганный вид у Екатерины. Чего это она так? Я же спросила разрешения ранить албыса... Я с трудом приподняла голову и подала голос, чтобы совсем уж не пугать других:

– Я... поймала ее.

Мой голос звучал спокойно, но неприятно слабо. Так он звучал только после получения ожогов.

Затем я кивнула СБМС:

– Здрасьте.

Пока сотрудники СБМС медленно обходили нас с албысом по кругу, видимо, думая, как наиболее безопасно для меня и себя повязать ее, а может, не стоит ли забрать и меня, если уж я тоже такая кровожадная, к Екатерине Алексеевне вернулся дар речи.

– Серова... – медленно произнесла она непривычно тонким голосом (или это у меня в ушах звенело?). – Что тут произошло? Что натворило это существо?

Она медленно огляделась и, кажется, только сейчас заметила Артема, потому что тут же окликнула его по имени и подбежала к нему. Мне от этого стало легче. Не очень-то приятно умирать от боли в чуть ли не насквозь прокушенной руке и одновременно смотреть на такое напуганное лицо.

Неужели я действительно так плохо выгляжу? Что ж, пока сама себе не осмотрю руку, вряд ли пойму.

Раз уж нашлись люди, которым можно передать свои полномочия, пора выбираться отсюда. Медленно и осторожно, опираясь на здоровую руку, я отползла от албыса, которая и прежде не шевелилась, а теперь, увидев столько врагов, и вовсе застыла. Отползти удалось не сразу, но в какой-то момент я оказалась в метре от албыса и села. Руку снова пронзила боль, она повисла. Опасаясь перелома, я прижала ее к себе. Можно было бы сказать что-нибудь вроде «так вот что чувствовал Артем, когда его укусили», но этому гаду явно досталось меньше. А жаль.

– Преступница осталась одна, возможный заложник – на безопасном расстоянии, прием, – раздался низкий голос позади меня – сотрудник СБМС, очевидно, докладывал о положении дел по рации.

Все-таки убийца в больнице – это серьезно, поэтому их операцию, скорее всего, контролировал кто-то важный. Я, как, пожалуй, и всегда в тяжелых ситуациях, с трудом сдержала нервный смешок. Из слов оперативника можно сделать вывод, что они меня спасли от кого-то опасного, хотя это я преподнесла им этого «кого-то» на блюдечке с голубой каемочкой, да еще и сама же оказалась «на безопасном расстоянии».

Из рации донесся шепелявый голос, отдающий непонятный приказ. Двое сотрудников Службы подошли к албысу. Ее, стонущую от боли и с мутными глазами, подняли – довольно опасливо, несмотря на то, что она очень слаба, – надели наручники ей на руки и что-то вроде своеобразного артефакта на шею. Еще три оперативника стояли и наблюдали, выразительно вертя в руках оружие, чтобы в случае чего броситься на выручку товарищам.

Оставшийся сотрудник подошел ко мне и остановился в нескольких шагах, будто я заразная. Ну или, что вероятнее, будто опасаясь, что я испачкаю кровью его красивую бежевую форму.

– Девушка, как себя чувствуете? – абсолютно равнодушно спросил он.

Говорить сил особо не было, да и к «шестеркам» я, честно говоря, не питала большого доверия, особенно к незнакомым, поэтому ограничилась кивком, мол, нормально все.

– Хорошо. В таком случае помощь предлагать не будем.

«Какую помощь? Вызвать «скорую»? Но мы уже в больнице...»

– Служба безопасности магических созданий благодарит вас за содействие в поимке особо опасного магического создания.

Я снова кивнула. Рука болела ужасно, никому не нужная благодарность облегчения, понятное дело, не принесла. Нужно было встать, дойти до кабинета или ординаторской и обработать рану. А перед этим желательно выпить что-нибудь обезболивающее.

Ноги казались ватными и дрожали, но со второй или третьей попытки, опираясь на здоровую руку, я встала. На всякий случай тут же прислонилась к стене, но осознала, что, хоть от потери крови здоровее я не стала, стоять и ходить очень даже могу. Обведя взглядом зону отдыха, я увидела, что сотрудники Службы все еще возятся с албысом, громко обсуждая, стоит оказывать ей медицинскую помощь или нет, а Екатерина занималась Артемом. Отлично. Я свое грязное дело сделала, теперь можно было тихонько исчезнуть и зализать раны, пока кто-нибудь не вздумал помочь мне. Не то чтобы я слишком гордая, но были причины, по которым этого не хотелось.

* * *

На всякий случай держась стены, я начала медленно идти в сторону выхода... и замерла, потому что снова услышала топот. Кого еще нелегкая принесла? Я надеялась, не Тимофея. Да он и не должен был прийти, потому что сегодня у него был выходной, но вдруг кто-то, не дайте боги, проболтался, что я сражаюсь с албысом? Я так боялась и не хотела видеть его перепуганное взволнованное лицо, что прикрыла глаза.

Так хорошо стало... Даже открывать не хотелось.

– Я, конечно, понимаю, полная свобода действий и все такое, а меня никто не хочет беспокоить, но почему в этой больнице я все узнаю последним?.. Die allmächtige Brigitte! ¹ Василиса, что с тобой?

Голос низкий, мягкий, по-доброму уставший, говорит на немецком... Открыв глаза, я действительно увидела взволнованное лицо, но намного более взрослое, чем у Тимофея, даже слегка тронутое морщинами, а еще более широкое и светлое.

Герман.

Хорошо, потому что не Тимофей. Плохо, потому что...

Я пожала плечами и, стараясь говорить как можно громче и увереннее, чтобы не выглядеть больной, ответила:

– Наверное, вам уже сказали, в больницу проникла кровожадная женщина-албыс. Меня попросили помочь поймать ее до приезда СБМС. Она просто слегка оцарапала меня, вот и все. Я в порядке.

Все мои слова, очевидно, были бессмысленны. Герман почему-то так и оставался обеспокоенным, а его ладонь потянулась к плечу моей раненой руки. Я по привычке сжалась в комок – и так с трудом выдержала, когда он осматривал мою голову после удара убийцы, а тут еще и рука. Но ладонь Германа так и замерла в воздухе, а его глаза с ужасом расширились.

– Василиса, это разве «в порядке»?! – со смесью строгости уровня чуть ли не Екатерины и все того же волнения воскликнул он, при этом немецкий акцент снова стал слышаться сильнее. – Все в крови, и до сих пор кровь идет, рука неподвижна, а ты еле стоишь! – На миг Герман перевел взгляд куда-то поверх моей головы, затем снова посмотрел на меня, уже более собранно. – Так, к черту СБМС, я сейчас лично проконтролирую, чтобы твою рану осмотрели, при необходимости зашили или наложили гипс и перевязали... А лучше сам этим займусь.

У меня все похолодело внутри.

– Эта больница – укрытие, а не поле боя! Где это видано, чтобы...

«Здесь и видано, Герман. Очевидно, вам действительно сообщают далеко не все. У нас врачей не только из-за малого количества мест в штате не хватает, а на больничный уходят чаще всего не из-за насморка», – примерно так я могла бы подумать в более спокойной обстановке и, несомненно, подумаю чуть позже. Сейчас же в голове, кроме почти животного ужаса, такого, какой у меня не смогла бы вызвать ни одна людоедка, царила пустота.

– Нет, – только и смогла выдавить я.

Герман уже успел выйти в коридор, вероятно, думая, что я без колебаний пойду за ним, поэтому обернулся.

– Что? Почему нет? – даже как-то растерялся он и вдруг сменил тон, заговорил мягко, как с несмышленым ребенком. – Василиса, у тебя шок, ты ранена. Судя по кровотечению, рана глубокая. Нужно остановить его, а рану промыть и перевязать, а то и наложить гипс, если у тебя перелом.

Слова Германа в моих ушах склеились друг с другом, как комочки глины, их смысл был непонятен, а воздуха в легких вдруг перестало хватать. Черт, черт, черт! Почему не получилось уйти? Почему на выходе из зала я столкнулась именно с Германом, а не с кем-то вроде Екатерины, кто поохал бы над моей рукой и плюнул?

Албыс, как назло, укусила меня в ту часть руки, на которую простираются ожоги. Там они не такие сильные, как на ладонях, но тоже достаточно хорошо заметны. И если при плохом освещении и невнимательном взгляде красные струпья можно принять за воспаление или сухую, потрескавшуюся от мороза кожу, то при осмотре раны любой дурак поймет, что по моим рукам прошлось что-то горячее. Герман не дурак и, что самое главное, колдун, сильный и умный. Он с легкостью догадается, что ожог – магического происхождения. Артем был прав со своими угрозами. Как бы ни нуждалась наша больница в сотрудниках, Герман не станет держать у себя вероятную психопатку-суицидницу или убийцу. Он меня уволит. А потом, когда я уже не буду сотрудницей больницы, сдаст СБМС, чтобы они разобрались. Что делать? Может, попробовать улизнуть? Попытка не пытка...

– Василиса? – окликнул меня Герман.

Кажется, он снова позвал меня идти за собой, а я снова не пошевелилась. Пришлось притвориться послушной, чтобы был шанс на побег.

– Да-да. Извините. Я просто... не очень хорошо себя чувствую.

– Оно и видно. Пойдем. В перевязочной вколю обезболивающее, и станет легче.

Пока мы шли к перевязочным, я думала о том, как было бы неплохо избавиться от несчастных шрамов. А ведь современная магическая медицина позволяет сделать это. Простая пластическая операция: у пациента под наркозом отрезают маленький кусочек кожи, срезают изуродованную кожу, а затем из здорового кусочка берут энергию и создают новый чистый слой. Медики-колдуны в нашей больнице справляются со шрамами средних размеров за пару часов. На мои ушло бы больше времени, или операцию делали бы в несколько этапов, но все равно это было бы несложно. Однако я слишком боялась раскрытия, слишком сильно не доверяла нашим пластическим хирургам, чтобы позволить им увидеть их.

Когда-то мне предлагали сделать татуировки, которые закрыли бы шрамы, но я отказалась и от этого, хотя среди тату-мастеров шанс встретить магическое существо невелик. Потому что есть еще одна причина, по которой я не хочу избавляться от ожогов. Может, я немного завидую Денису, если он действительно потерял память, и хотела бы навсегда выбросить из головы поселение и все, что случилось после побега, но я понимаю, что не должна делать этого. Мне необходимо помнить, чтобы больше никогда не забирать ничью жизнь, даже злодея, и чтобы лечением не давать смерти делать то же. Может быть, когда-нибудь это поможет мне избавиться от чувства вины. А если когда-нибудь я снова поверю в богов, то еще и подарит надежду, что там, в другом мире, меня будет ждать что-то кроме вечной темноты.

Перевязочную я могла бы найти даже с закрытыми глазами – от нее издалека так несет спиртом, что у Артема-алкоголика наверняка текут слюнки, а у пациентов, боящихся врачей, внутри все сжимается от ужаса.

Проследив, чтобы я вошла в кабинет вслед за ним, Герман указал на высокую, покрытую клеенкой кушетку и стоящий рядом с ней стул.

– Садись. Можно не на кушетку. Рана на руке, и так будет хорошо видно.

Уже разработав план, я кивнула. И вдруг пошатнулась. Достаточно сильно, чтобы это было заметно и пришлось схватиться здоровой рукой за стену, но не так, чтобы Герман посчитал нужным поймать меня. Герман, уже успев открыть кран, чтобы вымыть руки, тут же его закрыл.

– Тебе помочь дойти? Может быть, привезти кресло? Все-таки ты потеряла много крови...

По дороге он уже задавал этот вопрос и получил на него отрицательный ответ. Теперь тон Германа звучал более уверенно. Однако я, следуя своему плану, самостоятельно приблизилась к стулу и спокойно села.

– Нет, спасибо. Мне просто... пить захотелось... Можно воды?

Все просто. По дороге в перевязочную мы с Германом прошли мимо сестринской. В открытую дверь я заметила, что она пуста. Значит, весь младший медперсонал занят и Герману или любому другому врачу придется выполнять всю работу самому. В том числе принести воду, если понадобится. А значит, на какое-то время меня оставят одну. Как врач, Герман знает, что воду из-под крана пить вредно, а кулер находится относительно далеко. У меня будет достаточно времени.

Герман, видимо, тоже заметил отсутствие медсестер и санитаров, потому что кивнул.

– Да, конечно. Сейчас принесу.

Мне было безумно неловко обманывать главврача и гонять его впустую, как мальчика на побегушках, но мне думалось, что даже от этого поступка будет меньше проблем, чем от обнаружения шрамов. Поэтому, когда Герман покинул кабинет и его шаги затихли, я почувствовала облегчение. Сердце вновь ускорило ритм, но теперь от радости и легкого волнения. Даже рука стала болеть чуть меньше. Во всяком случае, я хоть могла соображать.

Все еще прижимая больную руку здоровой к телу, чтобы не болталась и не ныла сильнее, я встала со стула и подошла к двери. Приоткрыв ее, выглянула и внимательно посмотрела в обе стороны. Ни Германа, ни кого-либо еще. Это мой шанс.

Выйдя в коридор, я прикрыла дверь, стараясь не запачкать ее кровью. Это задержит Германа на несколько секунд, поскольку он будет думать, что я еще внутри. Затем, еще раз нервно оглядевшись, так быстро, как позволяли ослабевшие ноги, я пошла в противоположном от кулера направлении.

* * *

Шла я в ординаторскую. Не знала, что стану делать, если там кто-то окажется, но надеялась, что мне повезет.

С каждым шагом я, видимо, теряла все больше крови, потому что мир перед глазами расплывался все сильнее. Однако дорогу до ординаторской я знала хорошо и могла с легкостью дойти до нее в любом состоянии.

Шаг, еще шаг. Я оперлась или скорее упала на стену. Хорошо, что еще почти никто не знал, что албыса повязали, а то наверняка бы пересеклась с кем-нибудь. Стена была прохладная, и это успокаивало. На миг я приложила к ней висок, а затем заставила себя снова пойти дальше.

Путь от перевязочной до ординаторской обычно занимает у меня какие-то пару минут, но сейчас казалось, что до Урала и то ближе.

Урал... Нет, только об этом вспоминать не хватало!

Я уже подумала, что упаду, и начала жалеть о своем исчезновении из кабинета, когда наконец наткнулась на заветную дверь. Ее вид придал мне сил, и их хватило, чтобы проскользнуть внутрь. Иногда мне все-таки везет – внутри никого не было.

Я привалилась спиной к гладкой поверхности двери. Ноги так и норовили подкоситься и спустить меня на пол, но я держалась изо всех сил. Герман, наверное, быстро найдет меня, поэтому стояла цель не дать ни ему, ни кому-либо другому помешать мне самой обработать рану. Благо мое великое оружие все еще было со мной, а одна рука все еще оставалась здоровой.

Шпильки. Конечно же, я не бросила их, все аккуратно призвала к себе и спрятала в кармане. Святой Руслан – гений, и его изобретения не так просты, как кажутся. Шпильки в умелых руках могут стать не только ножами.

Вот и сейчас я извлекла одну и, скорее отшатнувшись, чем отойдя от двери, сунула ее в замочную скважину. Немного металлической энергии, и тонкая палочка спешно приняла необходимую форму. Вуаля! Дверь, ключей от которой у меня не было, заперлась, да еще так, что, кроме меня, никто ее не откроет. Только если более сильный колдун, но ему до этого еще догадаться надо, что совсем непросто. Очень удобно, когда скрываешься от чересчур заботливого главного врача.

Кстати, о врачах и заботе. Пока я на радостях и от боли не рухнула в обморок, а рука у меня не перестала функционировать окончательно, надо все-таки заняться тем, ради чего я сюда пришла, – зализать рану. Прикрыв глаза, я прикинула, что для этого нужно. Ножницы, синтетическая нить, антисептик или крепкий алкоголь, игла. Рука за относительно приличное количество времени не распухла, значит, вряд ли у меня перелом. Гипс наверняка не понадобится, шина тоже. Жгут... был бы неплох, но вряд ли он обязателен – кровотечение, конечно, неслабое, но не до такой степени, чтобы еще с ним возиться. Обезболивающее – тут алкоголь тоже сойдет.

Возможно, при поимке волколака я была неправа, и перевоспитывать Артема не стоит. Без него, такого, какой он есть, алкоголя у меня бы сейчас не было. А так... Шпилька все еще была у меня в руках, и не просто так. После победы над дверью я подползла к шкафчикам. У каждого врача он свой и закрывается, как в хорошей американской школе. Фамилии не подписаны, но я приблизительно помнила, где чей. Шкафчик Артема располагается в правом нижнем углу. В отличие от нормальных людей, у которых в шкафах лежат одежда, обувь и вещи, у Хоффмана там припрятаны заначки.

Когда кто-то пытается угрожать тебе прошлым, невольно начинаешь интересоваться этим человеком и узнавать всякие нехорошие факты о нем. Порой это очень даже на руку.

Мои пальцы дрожали от слабости, и теперь всунуть острие в замок оказалось не самой простой задачей. Но тихий щелчок, когда шпилька наконец достигла цели и стала ключом, меня немного приободрил. Замки здесь типовые, надо повернуть два раза направо. Немного скрежета механизма и петель – и дверца открылась. Будто переняв характер своего хозяина, она даже слегка задела меня, но это уже было не так важно.

Будь мне чуточку лучше, я бы с восхищением ахнула, увидев содержимое шкафчика. Не скажу, что прямо-таки разбираюсь в алкоголе, но Хоффмановская коллекция выглядела... весьма дорого. Парочка разных вин и несколько внушительных графинов коньяка, переливающихся темным золотом в электрическом свете. Я понадеялась, что Артем не заметит пропажу одной бутылки, потому что иначе придется отдать ему добрую половину следующей зарплаты, чего очень не хотелось.

Поскольку коньяк крепче, я выбрала его. Восемь лет выдержки, судя по этикетке. Вроде бы не очень много (наверное), а значит, он не должен быть слишком дорогим. Сойдет.

Ножницы обнаружились на рабочем столе для заполнения бумаг и с трудом оттуда вынулись. Иголкой вновь послужила шпилька, а приблизительно нужное количество нитей я вытянула из собственной рубашки. Если обмакнуть их в коньяк, они продезинфицируются. Самое главное, что рубашка у меня была синтетическая. Натуральной тканью рану зашивать нельзя – загноится. Чтобы не запачкать мебель, я постелила несколько листов бумаги на пол, положила на белую поверхность инструменты и сама устроилась рядом.

Начала я с того, что, зажав коленями бутылку, не без труда открыла ее и, глубоко вздохнув, сделала несколько быстрых глотков. Горло будто огнем опалило, я поморщилась, но без этого было нельзя – алкоголь немного притупил боль, без него я не смогла бы доделать то, что планировала.

Отдышавшись, я приступила к следующему шагу: здоровой рукой зажала в кулаке шпильку и за счет этого заставила ее превращенного в иглу собрата зависнуть в воздухе. Двумя пальцами той же руки я вынула зажигалку и накалила кончик иглы. Когда металл нагрелся, я немного согнула его. Так и работать легче, и дополнительная дезинфекция. Затем я аккуратно окунула нить и иголку в коньяк, налитый в бумажный стаканчик, также найденный в закромах Артема. В воздухе повис терпкий аромат.

Временно отложив их на бумагу, я взялась за саму рану. Часть крови уже засохла, отчего рукав прилип к телу. Прощаться с рубашкой было жаль, но куда деваться? Пришлось разрезать ткань. Стерев кровь и обработав края укуса (несмотря на коньяк, я прикусила собственный воротник, чтобы не закричать), я увидела жуткую рваную рану. Длина сантиметров семь, не меньше, по краям – следы беспощадных клыков. Зашить этот ужас будет непросто, но все лучше, чем светить шрамами.

Тем же способом, каким калила иглу, я вдела в нее нить. Сердце колотилось все сильнее, а дыхание участилось – я понимала, что рана сама болит, а шить будет намного больнее. Придется потерпеть.

Сделав еще пару глотков для храбрости, я принялась за дело.

* * *

Не знаю, сколько времени у меня ушло, но в какой-то момент вместо страшного красного пятна я наконец увидела свою сожженную кожу, покрытую восемью неровными, но с точки зрения медицины правильно наложенными стежками. Правда, теперь перед глазами все плыло не только от потери крови, но и от увеличившегося количества выпитого коньяка, и пару раз я, наверное, все-таки потеряла сознание, только это тоже неважно. Главное, я это сделала. Спасла и себя, и свою руку, и свое рабочее место. Оставалась всего пара пустяков – еще раз обработать рану и забинтовать ее.

Я почти покончила и с этим, но внутри что-то ухнуло вниз от ужаса – в дверь ординаторской вдруг начали стучать. Что ж, это логично. Мне и так очень повезло, что я почти успела. Было бы неплохо, конечно, если бы мне хватило времени спрятаться в общежитии от Германа и Екатерины после обработки раны, но это было бы возможно при совсем уж невероятном везении. Да и я взрослый человек, а не ребенок. Это дети могут спрятаться под столом, сказать, что они в домике, и избавиться от упреков с помощью невинных милых лиц, а я должна отвечать за свои поступки.

За дверью раздался голос Германа, потом Екатерины. Затем постучали снова. Я решилась открыть, только когда закончила полностью, а коньяк Артема спрятала обратно в его шкафчик. Думаю, отсутствие как минимум трети от объема бутылки он заметит, но хотя бы не так быстро.

Представляю, что увидели стучавшиеся, когда я наконец перед ними появилась. Измученная растрепанная ведьма, которую трясет от слабости и, возможно, легкого жара, с мутным от коньяка взглядом, в темной от крови и частично порезанной и порванной одежде. На фоне стерильно чистой больницы я намного больше была похожа на пациента, чем на врача, причем на пациента, только поступившего и в крайне тяжелом состоянии.

В коридоре, как оказалось, меня ждали не только Герман и Екатерина. Артем и даже маленький Лева хоть и молчали, но тоже были здесь. Артем почему-то смерил меня взглядом, полным любопытства и насмешки, хотя сам, надо признаться, выглядел несильно лучше, разве что немного чище. Лева при виде меня судорожно сглотнул, и мне его стало жаль. Шутка ли, только мать умерла, а сегодня он сам мог пострадать из-за албыса. И, что самое страшное, увидел, какими неадекватными бывают некоторые представители его вида. Ведь и правда страшно посмотреть на жуткое существо и понять, что при худшем исходе у тебя есть шанс стать таким же. А я прямое доказательство того, что албыс ему не приснилась и не померещилась.

Впрочем, все мое сочувствие испарилось, когда я начала ощущать на себе взгляд Екатерины Алексеевны. Он был очень и очень недовольным. Подобное недовольство бывает скорее не от злости, а от волнения, но это даже хуже. Нет ничего более неуютного, чем словесное сражение не с врагом, а с людьми, которые о тебе беспокоятся.

Мне никто ничего не говорил. Вероятно, все ждали, когда я заговорю сама. Поэтому, немного помучившись от все еще жгущей раны и неловкого молчания, не отводя глаз от пола и внимательно рассматривая свои ботинки, будто чья-то заботливая рука написала на них текст объяснений, я начала:

– Я обработала руку сама.

В доказательство слегка взмахнула перебинтованным запястьем. Хорошо, что бинт нашелся в аптечке в ординаторской.

– Перелома нет, гипс и рентген не понадобятся. – Затем, собрав последние силы, я подняла взгляд на Германа и неловко закончила: – Извините, что убежала.

– Серова, ты больная, скажи мне?! – уже не сдержалась Екатерина.

Обычно меня не трогает ее повышенный тон, но тут я растерянно отступила на шаг. Радовалась, что ей плевать на меня, а оказалось, нет. И это было плохо.

Но ведь про «больную» – это просто недовольный выкрик? Они не уволят меня, посчитав сумасшедшей?

– Я не...

– Ты не что? Не подумала? Это очень неприятно слышать, потому что в этой больнице ты одна из немногих, кто производит впечатление человека, хотя бы иногда пользующегося своей головой.

– Извините, – снова пробормотала я и растерянно посмотрела на Германа.

Он, если так можно сказать, больше других пострадал из-за моего бегства, но все-таки обычно он немного присмиряет свою супругу. Вдруг на этот раз тоже поможет? Но, на удивление, Герман, встретившись со мной взглядом, покачал головой.

– Екатерина Алексеевна права, – мягко произнес он. – Это было неосмотрительно, Василиса. Ты могла потерять сознание в коридоре, и никто не оказал бы тебе помощь, или в ординаторской, которую, судя по всему, мы бы и вовсе не открыли, и истечь кровью. Или сделать себе и своей ране только хуже, из-за плохого самочувствия совершив ошибку. Если я тебе чем-то не нравлюсь или смущаю, ты могла бы попросить помощи у любого другого врача. Учти это на будущее, хорошо?

Надеясь, что на этом претензии закончатся, я кивнула. Герман, тоже кивнув в ответ, явно собрался вернуться к своим делам, но Екатерина остановила его за плечо.

– Я еще не закончила!

– Катерина, дорогая! – наконец взмахнул руками в успокаивающем жесте Герман. – Мы имеем дело порой с очень молодыми, но взрослыми людьми. Василиса не ребенок, не нужно повышать на нее голос. Она и так понимает, что из-за шока и боли поступила необдуманно. Я пойду к господам из СБМС, а ты открой ей больничный, пожалуйста.

У меня внутри снова все похолодело.

– Не нужно больничный, – осторожно попросила я. – Я себя прекрасно чувствую и, думаю, самое позднее завтра смогу вернуться к работе. Мне нужно расследовать...

– Тебя забыли спросить, что тебе нужно! – крикнула Екатерина Алексеевна (Герман к этому моменту уже ушел). – Плевать на себя – подумай о пациентах, на которых ты свалишься в обморок или что-нибудь сделаешь не так из-за руки!

* * *

– Чтобы раньше чем через две недели я тебя не видела! – добавила Екатерина спустя долгие полчаса, сидя за столом в своем кабинете и сосредоточенно печатая необходимую для больничного информацию на старом компьютере.

– А расследование? – все-таки уточнила я и снова извинилась, когда увидела совсем уж гневное лицо.

Плохой из меня следователь. У хорошего едва ли произошла бы ситуация, из-за которой два раза подряд придется сидеть дома и откладывать поиск убийцы на неопределенный срок.

VI. Новые улики

И вот я снова дома, снова на больничном. Дни – сплошная серая масса – отличались друг от друга только тем, что иногда можно было сесть у окна и полюбоваться снегопадом, а иногда хотелось выть от тоскливого однообразия дорог и «панелек». Ночи – черная череда кошмаров, которые стали более жуткими из-за укуса. Теперь ведь у меня в самом деле болела рука, и стоило только случайно лечь на нее во сне, как я сразу просыпалась в холодном поту, потому что казалось, что она попала в огонь. Не получалось ни работать, ни готовить, ни делать еще хоть что-то, то есть утомить себя настолько, чтобы упасть и уснуть без сновидений или не пускать в голову ненужные мысли, я не могла. Это угнетало. Наверное, именно так выглядит ад. Не котлы, не монстры, не готические здания, а бесконечная гнетущая серость, которая пытает тебя скукой и твоим же бездействием, медленно, но верно пожирая изнутри.

Если бы Герман не прислал мне некоторые необходимые для расследования из дома вещи, в те дни, когда Тимофей работал, я бы совсем загибалась. Но он прислал, хотя не хотел сначала и согласился, только взяв с меня обещание не перетруждаться.

Поскольку допрос предполагал слежку за подозреваемыми, продолжить распутывать те ниточки, за которые схватилась, я пока не могла. Поэтому решила пойти с другой стороны – с камер. Вероятно, более опытный сыщик раскритиковал бы меня, потому что счел бы, что как раз с них и стоило начать, но у меня были свои причины так не делать. Во-первых, тайна значит тайна, и изначально даже охраннику в идеале нельзя было знать о расследовании, а во‐вторых, ни в палате Змеева, ни у морга камер нет. Только сейчас я решила, что неплохо было бы подумать, под какими камерами лежал путь убийцы, и посмотреть, не проходил ли в нужное время кто-нибудь подозрительный.

Сначала я попросила Германа прислать карту расположения камер в нашей больнице, затем отметила на огромном электронном изображении разные пути, которыми мог идти убийца, чтобы покинуть больницу или зайти в туалет, ординаторскую или сестринскую, если он работает у нас и хотел скрыть улики здесь же. А потом попросила прислать мне записи с тех камер, на которые мог попасть преступник. Возможно, Герман уже проклинал мою наглость и тот день, когда он позволил мне вести расследование, но выбора у него уже не было, как и пути назад. Пожалуй, иногда хорошо, что даже в моем безумном мире, в котором существует куча сверхъестественных артефактов, машина времени все еще представляется чем-то невозможным. В общем, я смогла получить записи.

Просматривая камеры, я убедилась, что охранник бы из меня вышел не очень хороший. От черно-белого однообразия, еще более скучного, чем за окном, клонило в сон, а смотреть нужно было все в диапазоне двух часов – за час до убийства и через час после.

Чтобы хоть чем-то нагрузить мозг, я взяла наушники и включила аудиокнигу. Музыку я никогда не любила. Одни песни просто не нравятся, другие навевают воспоминания о поселенческих праздниках. К тому же когда-то мой голос не был таким безжизненным, и я умела и любила петь. Сейчас это было невозможно, да и настроение было не то, поэтому я старалась как можно дальше отстраниться от всего музыкального. А вот аудиокниги – почему бы и нет? Тимофей шутил, что кроме научной литературы и задачников я ничего не читала, но на деле это не так. Просто из-за работы мне редко хватало времени на книги, а между бесполезным хобби и делом предпочитала второе. Сейчас же все равно нужно было сидеть и смотреть, а уши были свободны, так что я не видела в таком способе чтения ничего плохого.

* * *

Я почти дослушала «Бесов» Федора Михайловича Достоевского (в последнее время моего любимого писателя – то ли потому, что в Раскольникове и Ставрогине отчасти видела себя, то ли потому, что у меня была легкая депрессия) и досмотрела все записи. Итоги были неутешительными и любопытными одновременно. Камеры на пути в морг не показали вообще никого, кроме меня, когда я прибежала к тогда уже мертвой Марине. Камеры в районе палаты Змеева также ничего не выявили. Впрочем, с ними еще интереснее – в какое-то мгновение одна из камер зашипела, и изображение исказилось, будто кто-то подергал за провода, а потом вообще на какое-то время исчезло. Вероятно, именно в это время сбежал превращенный в оборотня Денис, потому что его тоже не было видно на камерах.

Мне это не понравилось. Лица или хотя бы силуэта убийцы, который мог бы хоть немного пролить свет на его личность, я так и не увидела. С другой стороны, расследование все равно сделало еще один шаг по направлению к разгадке, потому что я вывела пару теорий и записала их на очередном бумажном огрызке (наверное, когда-нибудь кто-нибудь точно украдет их насовсем или я что-то да потеряю. Пожалуй, пора сходить в канцелярский магазин за тетрадями).

1: Убийца все-таки Денис. Однако у него есть сообщник, который, во‐первых, ранил его и позвонил в больницу, случайно или со своими целями выдав имя, а во‐вторых, поигрался с камерой, чтобы случайный зритель не увидел вполне контролирующего себя Дениса, вышедшего из палаты, чтобы инсценировать обращение. Учитывая, что это далось преступникам довольно легко, сообщник Дениса, скорее всего, сотрудник нашей больницы. Вопрос к этой теории: почему тогда Дениса не видно у морга?

2: Время неисправности камеры и время, когда Денис выбежал из палаты, совпало случайно, он невиновен. В таком случае убийце каким-то образом удалось избежать попадания на камеры. Либо он очень мал ростом, либо прекрасно знает, где расположены камеры, и каким-то образом их избегает, либо он обладатель каких-то магических артефактов, которые, скажем, делают его невидимым. Вопрос к этой теории: что за странное совпадение с Денисом и как убийце удалось спрятаться от камер?

Обе теории казались максимально странными, ни к одной из них я не склонялась полностью. Возможно, стоило бы обратить внимание на первую, но у меня появился подходящий подозреваемый для второй. За это стоило поблагодарить – неожиданно – того самого албыса, которая вывела меня из строя. Да, иногда даже монстры полезны.

Дело в том, что, когда я дралась с ней, была в аффекте и мало на что обращала внимание, но потом, уже дома, проанализировала произошедшие события. Тут так же, как и с камерами: на первый взгляд ничего такого, но, если приглядеться и подумать, можно заметить нечто любопытное. А именно – отсутствие способностей Артема Хоффмана. Во время драки с албысом он их не проявил. Артем тогда был ранен и к тому же знал, что албыс сильна и вполне способна убить его. Я ему никто, чтобы целиком и полностью полагаться на меня. Даже если он слабое магическое существо, некто вроде Тимофея по силе (что довольно сомнительно, учитывая его уверенность в себе и заносчивость), используя свои способности, Артем был бы сильнее, чем когда он просто сопротивлялся как человек. Даже если он абсолютно бесполезен в боевом смысле, как леший или домовой. Хотя, опять-таки, на зеленоволосого лешего или невысокого полненького домового он не похож. В любом случае так он мог бы драться с большим успехом и большими шансами выжить или хотя бы дождаться меня. Хоффман должен был знать это. Это знают все магические существа с детства от родителей. Конечно, есть маленький процент нам подобных, по каким-то причинам воспитанных людьми, но Артем упоминал, что Екатерина – его родная тетя и человек в семье магических существ. Значит, и он из этой семьи. Но он способности не использовал. Почему? Я, кстати, об этом не задумывалась бы, если бы тогда же Артем не упомянул, что он не колдун. Но он сказал, а я уже заметила, что если он не лжет, то говорит что-либо не просто так. Хоффман – это Хоффман, такой, как он, вполне может сам подсказывать мне, что он убийца, если им является. Только вот зачем?

Слишком много вопросов, слишком мало ответов. А еще у меня слишком мало опыта и знаний для всего этого. С раздражением я выдернула из ушей наушники. К черту эту художественную литературу! Лучше бы что-нибудь по юриспруденции прочитала, было бы полезнее.

Что еще можно сделать, чтобы найти информацию об убийце и сопоставить ее с теориями? Неплохо было бы осмотреть тела убитых, конечно, но со Змеевым я уже доосматривалась до второго преступления, а Марина...

Точно!

Помучим-ка Германа еще немного, хотя мне очень не хотелось делать это. Он ведь единственный, кто видел тело Марины, это он перекраивал его под труп самоубийцы. Конечно, Тимофей ему тоже помогал, но, в отличие от Германа и самой Марины, он хуже разбирается в анатомии и к тому же мог быть невнимателен из-за страха крови. Значит, именно главврач в теории мог пролить еще немного света на личность преступника.

Почти с победоносным видом близкого к решению задачи математика я отложила листок и встала из-за стола. Телефон сел после нескольких часов аудио, поэтому пришлось поставить его на зарядку. Единственная свободная розетка была только у кровати, далековато от стола. По дороге я случайно задела столешницу раненой рукой и стиснула зубы от прокатившейся по ней волны боли. Может, благодаря магическим лекарствам любые укусы заживают достаточно быстро, но даже гениальный колдун никого не излечит по щелчку пальца. Это очень расстраивает, особенно когда из-за раны простейшие вещи даются чертовски болезненно. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, сморгнуть пару появившихся на ресницах слезинок и лишь потом приблизиться к телефону.

На сообщения от Тимофея я не стала обращать внимание, решила ответить попозже. Писал он что-то о своей встрече с Олесей. Ну и хорошо. Значит, не обидится, если я отвечу не сразу. Спам на несколько сотен сообщений в группе врачей я тоже игнорировала, его даже читать не буду. Все равно, когда выйду через неделю, узнаю все сплетни, хочу я этого или нет.

Больше ничего нового не обнаружив, я открыла чат с Германом.

Здравствуйте! Прошу прощения за очередное беспокойство, но можно ли узнать у Вас, как выглядело тело Марины, когда Вы его увидели? Вы случайно не писали заключение или нечто подобное? Может быть, помните какие-нибудь необычные детали? Это важно для расследования.

Быстро нажав кнопку «Отправить», я замерла в ожидании. Когда через пять минут начала засыпать на месте от ничегонеделания, решила все-таки потратить время на ответ Тимофею. О смысле его сообщений, правда, почти не думала, потому что вся голова была забита размышлениями о том, что мне скажет Герман.

Если у него ничего нужного нет, то это тупик. Не совсем, но до конца моего больничного точно. Что тогда делать? То есть понятно, конечно, что: ждать, когда выйду с больничного, вести себя аккуратнее, чтобы не попасть на него в третий раз, и следить за Денисом, Артемом и на всякий случай Олесей, пока не обнаружу что-нибудь подозрительное. А вот что делать эту неделю?

Тут вопрос, конечно, больше эгоистичный. Я слишком боялась оставаться одна. Одна не в том смысле, что я общалась только с Тимофеем и по вечерам, а в смысле, одна без чего-либо забивающего голову. Одними книгами я, наверное, не обойдусь. И что тогда будет? Горло сжимало от мысли, что на ненагруженную голову даже огонек собственной зажигалки начнет напоминать мне поселение, а запах бензина проехавшей под окнами машины... прошлое беглянки, которое едва ли не хуже.

Я и не замечала, как крепко сжала пальцами одеяло, на котором сидела рядом с телефоном, пока не услышала жалобный треск – тонкая дешевая ткань пододеяльника намекала, что при таком обращении может порваться. Выдохнув, я выпустила ее. Постельное белье, даже самое недорогое, стоит денег, а мне еще, может, Артему стоимость коньяка возмещать. Уж очень красноречивым было его голосовое, которое он прислал неделю назад, сразу после моего возвращения в общежитие из больницы: «Я узнаю все запахи чего-то моего, ведьмочка, особенно на знакомых людях». В общем, пододеяльник лучше не портить.

Когда механическими движениями я начала разглаживать его, послышался звук пришедшего уведомления. Чтобы не надеяться на лучшее, я предположила, что это Тимофей или вообще кто-то случайный, но, к счастью, это оказался Герман.

Добрый день, Василиса! В тот день я торопился и не хотел оставлять для СБМС какие-либо улики, поэтому заключение не писал. Да я их и не особо умею писать. Это не мой профиль, я не патологоанатом. Могу набросать примерное описание того, что помню, возможно, это тебе как-то поможет.

Я выдохнула. Значит, мне все-таки будет над чем подумать и к чему попробовать подвязать свои предположения. Может, Герман ничего такого и не вспомнит, но наверняка будет хоть что-то, за что можно зацепиться. Дьявол кроется в деталях, а ниточка к убийце может скрыться в чем-то совсем незначительном.

Пару минут я не отводила взгляд от надписи под ником Германа «печатает...». Прошла вечность, прежде чем от него пришло второе сообщение, намного длиннее. Я быстро ответила на него «Спасибо!» и лишь потом начала читать.

Конечно, убийство в целом – нечто необычное и абсолютно аморальное, но лично я не заметил на теле ничего из ряда вон выходящего. Смерть наступила от перекрывшей горло крови и прекращения кровообращения в мозге вследствие перерезанного горла. Тело полулежало на столе, но, судя по относительно чистой одежде, она так и упала. Следовательно, убийца стоял перед ней и нанес удар справа налево. Это заметно по характеру раны. В работе внутренних органов ничего странного не найдено. Задний албысий рот был приоткрыт, то есть почти готов к защите.

Прошу прощения, если описание слишком краткое или не совсем приятное. Это самое полное и точное описание того, что я вспомнил.

Сначала на эмоциях мои глаза зацепились за «рот был приоткрыт, то есть почти готов к защите». Могла бы Марина выжить, спастись, если бы, как та тварь, хотя бы иногда ела живое мясо и была быстрее, убийца хотя бы немного замешкался, а я пришла раньше?

Нет, стоп. Об этом успею подумать. Это просто вызовет очередной всплеск самообвинений, но никак не поможет.

На что еще можно обратить внимание? Перечитала еще раз, теперь уже постаравшись отстраниться от написанного, будто передо мной абстрактная задача.

О! «Нанес удар справа налево». Вот это уже любопытно. Получается, наш убийца правша либо способен одинаково работать обеими руками. Это стоит выделить. Конечно, правшей намного больше, чем левшей, но эта информация в теории могла сократить список подозреваемых. Мне хотелось позвонить Герману и выразить свою благодарность более эмоционально, чем просто несколькими буквами, но, понятное дело, это был лишь быстрый глупый порыв.

Интересно, все ли наши врачи правши? Забавно, но я никогда не обращала на это внимания. Нужно будет проверить. Вот и еще одна вещь, которой я займусь, когда выйду с больничного.

Выйду с больничного... Конечно, более подробный разбор сообщения Германа даст мне продержаться до этого счастливого момента, но, боги, как я его жду! Когда там это случится?

Свернув соцсеть, я посмотрела на дисплей смартфона. Сегодня двадцать третье февраля, а я выхожу первого марта. Значит, еще неделя. Чертовы долгие семь дней... Ладно, самое главное – снова не попасть на больничный.

Примерно с такими мыслями я поднялась с кровати, уже думая прибавить к записям новую информацию об убийце, когда вдруг замерла и снова посмотрела на дату.

Двадцать третье февраля.

В бегах нам с Тимофеем было не до праздников, но теперь мы с ним не были в бегах. Я помню, как плохо себя чувствовала в Новый год, когда Тимофей постучался ко мне в комнату и зашел с покупным оливье и перевязанной цветной ленточкой небольшой коробкой. Я тогда об этом вообще не подумала и, конечно, ничего для него не подготовила. А теперь вот история повторилась – праздник, а я даже на словах его не поздравила. Как-то нехорошо.

Кажется, у меня появился шанс не умереть от скуки и купить себе тетрадь для записей по расследованию, потому что все равно придется идти в магазин за подарком для Тимофея.

Тимофей

Зимой темнеет рано. На часах было только пять, а я уже отчетливо видел, как часть неба, соприкасающаяся с городом, порозовела, а другая, низким куполом нависшая над крышами, и вовсе начала темнеть, и на ее синей, как глубокая река, поверхности появились первые крохотные белые рыбки-звезды. Это, правда, я скорее додумал, потому что в городе звезд не видно, но все равно что-то в этом было.

Я стоял возле одной из сетевых аптек, прислонившись спиной к поручням – вход в аптеку расположен довольно высоко, и к нему ведет лестница. Поскольку уже вечерело, в близлежащих домах загорался свет, а на магазинах – яркие огни витрин. Я стоял почти в центре города. Подсветка здесь достаточно красивая, а проходящие мимо люди – нарядные и счастливые. Учитывая, что сегодня был праздник, неудивительно, что мимо меня проходило много парочек и семей. Они весело о чем-то болтали, смеялись, обнимались. Нет, я им не завидовал, ведь готовился вскоре тоже присоединиться к ним.

Я стоял вечером у аптеки не просто так, а ждал Олесю.

Мы с ней не виделись и не разговаривали уже давно, больше недели, и это меня беспокоило. С момента, когда Лисс решила опросить врачей, Олеся даже писала мне всего два раза. В первый раз она кратко сказала, что думает, будто что-то есть между Лисс и Хоффманом, а во второй, чуть позже, сообщила, что ушла на больничный и пока не сможет выходить на связь. Это мне не понравилось и показалось странным, но на дальнейшие звонки и сообщения Олеся действительно не отвечала – может, и правда так плохо себя чувствовала? Но почему тогда все отрубила так сразу? Я мог бы приехать к ней, привезти лекарства и продукты, еще чем-нибудь помочь, а она почему-то этого не хотела.

Какая-то нехорошая часть меня строила всякие ревнивые предположения, но я старался давить их. Любовь – это прежде всего доверие. Если из-за одной болезни я начну ревновать Олесю, разве можно будет назвать это любовью, а не чистым эгоизмом? К тому же с чего Олесе мне изменять? Может, это и я предложил ей встречаться, но первой проявлять внимание начала именно она.

Каково же было мое счастье, когда сегодня утром Леся прислала мне маленькое поздравление, а вслед за этим предложила встретиться! Правда, меня немного беспокоило, что место встречи – аптека. Может, она все еще болеет? Вдруг ей до сих пор плохо? Но я все-таки надеялся, что Олеся себя бережет и не стала бы выходить на улицу, скажем, с температурой. Да и за неделю, по идее, самая тяжелая часть простуды должна была пройти.

* * *

Прождал я недолго, даже не успел сильно замерзнуть. Вскоре позади меня раздался звон колокольчиков, которые часто вешают над дверями аптек и просто магазинов. Обернувшись, я увидел, что по лестнице достаточно бодро спускается Олеся. Она с улыбкой помахала мне и, спустившись, быстро обняла меня.

– Привет, – негромко поздоровалась Олеся.

Я не мог отвести взгляд от ее мягких и нежных красных губ, к которым так и хотелось прикоснуться. Хотя заметил я не только их, но и, скажем, посеревшую тонкую кожу под глазами. Леся выглядела уставшей, хоть и улыбалась – так тяжело болела? Или еще что-то случилось?

– С праздником, – тем временем добавила она, едва я поздоровался в ответ, и протянула мне маленький картонный пакетик.

Не скажу, что всегда с нетерпением жду подарков, больше люблю дарить их, но внутри все равно разлилось приятное детское тепло. Я уже и сам не сдержал улыбку и аккуратно принял пакет.

Решив, что посмотрю подарок дома, я слегка наклонился и, стараясь отогнать мысли о том, что вокруг куча народу, быстро коснулся губами Олесиных губ. Я хорошо знаю, какие они на вкус и по ощущениям, но при каждом новом поцелуе я словно чувствую что-то, чего не замечал раньше. И это «что-то» пьянит, как алкоголь, бодрит, как кофе, и радует, как исполнение мечты. Хотя Олеся и есть мечта, а не девушка.

– Как ты там говорила? – прошептал, чуть отстранившись. – Вот так надо говорить девушке «спасибо»?

Олеся тихо засмеялась, и на миг показалось, что даже ее смех можно ощутить физически, не только услышать – он будто шелк и пахнет цветами. Может, я просто давно не видел ее и от этого такие сравнения?.. Нет, вряд ли.

– Так надо говорить «умница», но «спасибо» тоже можно, – повеселившись, деловито ответила Олеся. – Ну что, Орлов, давай погуляем, что ли? Или так и будем стоять?

Она выразительно взмахнула рукой. На ее тонком запястье болтался еще один пакет, намного проще и с красным крестом – из аптеки. В общем-то, логично, что Олеся что-то покупала в аптеке, а не просто ходила туда, но меня почему-то снова охватило былое беспокойство, прежде ненадолго уступившее место радости. Однако я решил не переводить резко разговор и просто кивнул:

– Пойдем.

По тротуару вдоль проезжей части мы шли молча. Машины с шумом проносились мимо, рискуя обрызгать грязью незадачливых пешеходов, и разговаривать смысла не было – мы бы друг друга не услышали. Даже прожив несколько лет в нашем городе, я ориентируюсь в нем не так хорошо, как Олеся, поэтому позволил ей вести себя.

В какой-то момент мы свернули во двор, и стало относительно тихо. Пока Олеся не заговорила, как это часто бывает, об очередном интересном с архитектурной точки зрения здании, я начал первым.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, с трудом сдерживая волнение. – Просто ты так долго болела и не говорила ничего...

Очень боялся задавать этот вопрос, хотя ничего такого в нем нет. Боялся как-нибудь показать, что ревную или, точнее, пытаюсь подавить зарождающуюся ревность. Все-таки это не самое лучшее чувство.

Олеся, до этого шедшая рядом со мной, спрятав руки в карманы, остановилась. Я остановился вместе с ней.

– Нормально, – пожала она плечами, но на меня не посмотрела.

Почему?

– Точно?

Честно говоря, я ожидал чего угодно – что она отмолчится, скажет, что еще болеет. Даже, наверное, был готов услышать, что я ей все-таки не нравлюсь и мы расстаемся, хотя это главный страх. Чего я точно не ожидал, так это того, что произошло в следующую секунду. Леся подняла голову, по-детски надувшись, как у нее это обычно бывает, когда она обижается, а ее глаза, до этого веселые, как чистое голубое небо, потемнели и начали метать молнии.

– Я, конечно, в праздник не хотела говорить, – начала Олеся, и мне аж страшно стало от ее капризно-холодного тона, – но раз ты сам начал... Не хочешь спросить, как я себя чувствую, у своей ненаглядной Василисы?

На какой-то момент я впал в ступор.

– Что?.. Прости, пожалуйста, но я не понимаю...

– А то!

Олеся так быстро изменилась с миролюбивой на злую, что я начал проклинать себя за то, что спросил, как она себя чувствует. Хотел как лучше, а получилось как всегда. И почему я постоянно все порчу?

Она резко перескочила на другую тему, и я с удивлением поднял на нее глаза.

– У меня в семье кое-кто заболел, а я даже не могу нормально ухаживать за человеком, потому что меня уже неделю трясет из-за этой суки! – распалялась все сильнее с каждым словом Олеся. – Что ты так смотришь? Она тебе не рассказывала, как допрашивала меня? В больнице появляться и видеть ее рожу противно! Закопалась своим длинным носом в мое прошлое и сказала, что я убийца, потому что когда-то была жертвой! Это нормально?!

Я стоял, слушал и не знал, что ответить. У меня появилось ощущение, что одна моя нога – на маленькой полоске земли, а второй и наступить некуда, потому что вокруг пропасть. Или вода, в которой можно утонуть. Или огонь. Хотя про огонь я вспоминать не очень люблю.

С одной стороны, я не выношу, когда Лисс оскорбляют. Она прекрасный человек, умный и бесстрашный, и к тому же моя подруга. С другой стороны, подробно она ничего не рассказывала мне о своем разговоре с Олесей. Если она нагрубила ей, то это мне тоже не нравится. Олеся не менее хорошая, и знать, что ее кто-то оскорбил, и не возмущаться я тоже не могу. И, что самое страшное, я понимаю, что Лисс действительно могла так поступить. Эти двое не ладят. Леся ревнива, Лисс это раздражает, и она, хоть никогда ничего плохого не говорила мне, с некоторыми людьми может быть достаточно остроязычной.

– Олеся... – попытался начать я, с трудом подбирая подходящие слова.

Хотел успокаивающим жестом положить ладони ей на плечи, но Олеся, скрестив руки на груди, отстранилась.

– У Лисс тоже было непростое прошлое. Как, в общем-то, у всех в нашей больнице. Поэтому иногда она бывает резкой. Но если она как-то обидела тебя, я с ней поговорю, обещаю. Попрошу больше так не делать и извиниться.

Честно говоря, я слабо представлял, как это сделаю, потому что Лисс просит прощения, только если действительно считает себя виноватой. И вряд ли она пообещает чего-то не делать, если предположит, что для ее расследования это может понадобиться. Но я надеялся, что она меня поймет.

– Ага, она тебе покивает, а сделает еще хуже, – отозвалась тем временем Олеся, и я еще более растерянно замолк.

Помолчав немного, Леся вдруг добавила:

– Ты ее больше любишь, да?

– Олеся, я говорил, что люблю вас одинаково сильно. Просто ты для меня девушка, а она друг.

– Врешь ты все. Что насчет секретов? Про нее ты лишнее слово сказать боишься, а я... Эта дрянь вцепилась в меня, потому что я уехала тогда ночью, а ты, конечно же, все ей доложил.

Я ощутил острый укол вины. Да, я сказал Лисс, что Леся тогда уехала, но и подумать не мог, что она так все свяжет.

– Олеся, я не знал, что это какая-то тайна. Если бы ты меня предупредила...

«Лучше бы не виделись», – прошептала та нехорошая часть меня, которая раньше ревновала.

– То есть я еще виновата? Я пытаюсь тут что-то объяснить, хотя могла бы просто промолчать, и я же виновата?

Я тяжело вздохнул. Она права, конечно, хотя, по-моему, не виноват никто. Мы друг друга недопоняли.

– Олесь, прости меня. И Лисс тоже. Пожалуйста.

«Ты ведь простила уже? Иначе не вытаскивала бы меня на эту прогулку и не радовалась бы так поцелую. И не дарила бы этот чертов подарок, который я с легкостью променял бы на то, чтобы ты не расстраивалась».

Олеся все еще выглядела недовольной, хотя это нисколько не портило ее красивое лицо. Она хотела что-то сказать, даже приоткрыла рот, но ее прервал громкий звук пришедшего сообщения. Олеся быстро вытащила его, и выражение ее лица тут же изменилось. Брови приподнялись, глаза округлились от удивления, губы сжались в тонкую полоску. Я хотел спросить, что там такое, но решил, что сейчас не имею на это права. Олеся снова убрала смартфон в карман, окинула меня обиженным взглядом и бросила:

– Я подумаю. А теперь мне пора. Больше не смогу побыть с тобой, извини.

И она быстро ушла, стуча каблуками по очищенному асфальту. Я снова остался один.

Еще немного потемнело, начали зажигаться первые фонари. Пошел мелкий мокрый снежок, который тут же таял в соленых блестящих черных лужах под ногами.

Олеся, отойдя на такое расстояние, чтобы мне не был слышен ее голос, снова вынула телефон. Нервно обернувшись, она нажала пару раз на экран и приложила его к уху – кому-то позвонила. И что это такое? Кто ей пишет все время, из-за кого она пропадает? Или я зря волнуюсь?

* * *

Я размышлял об этом всю дорогу до дома, но Лисс решил ничего не говорить. Наоборот, надо выглядеть как можно более бодро, потому что я писал ей, что собираюсь встретиться с Олесей, а после свидания у меня обычно хорошее настроение.

Возможно, Олеся права, и Лисс не стоит докладывать прямо-таки все. Да, мы друзья, но у каждого из нас есть личная жизнь, которую мы можем понимать неправильно. Она не должна оправдываться из-за того, что кто-то увидел ее с Хоффманом, а я – докладывать, что Олеся выглядит нервной и все время куда-то убегает. Даже если она что-то скрывает, я верю, что это «что-то» абсолютно безобидно. Даже если вдруг она – сердце начало неприятно покалывать от такой мысли – изменяет мне и хочет расстаться, это только наше с ней дело, разве нет?

Но это самое страшное, что может произойти. Я был уверен, что Олеся не убийца.

VII. Весна

Денис

Рано или поздно все заканчивается. Когда начинаешь играть на гитаре, стираешь пальцы – до крови, до мозолей. Если ты при этом ребенок лет восьми-девяти, то еще и до слез. Но в какой-то момент замечаешь, что больше не нужно клеить пластыри на подушечки пальцев, а отросшие ногти, которые лень стричь, не ломаются о жесткие струны. Твои руки привыкли к инструменту, мучения закончились. А если к этому моменту ты уже освоил аккорды и нотную грамоту, то они закончились насовсем. Теперь можно получать удовольствие от самого настоящего чуда – деревяшки, способной издавать радующие слух звуки. В жизни так же. Частенько кажется, что неприятности будут длиться вечно, но рано или поздно они закончатся.

К чему это я? Да к тому, что сегодня наступит конец одной из давно мучащих меня вещей – повязке. Наконец настал день, когда медсестра не просто снимет неприятные, вызывающие чесотку куски бинтов с пластырями и наденет новые, а уберет их насовсем. Три недели назад, когда я только попал сюда, мне думалось, что этого никогда не произойдет, но я дождался сего знаменательного момента.

Сейчас я как раз сидел в перевязочной, а передо мной суетилась медсестра. Я заметил, что в этой больнице многие врачи и медсестры очень молодые, намного моложе, чем они должны быть, и есть даже подростки, но конкретно этой невысокой полноватой женщине лет пятьдесят, не меньше. Впрочем, несмотря на возраст, она очень даже шустро перемещается по кабинету, беря необходимые инструменты и мази для обработки. Пожалуй, даже быстрее некоторых молодых медиков.

Процесс снятия повязок, надо сказать, не самый приятный. Все мои раны уже зажили достаточно, чтобы бинты не были нужны, но из некоторых все равно еще порой начинает сочиться сукровица, стоит только неаккуратно зевнуть или улыбнуться. Из-за этого ткань периодически промокает и липнет к коже, и ее приходится снимать с помощью магии или медицинских средств. И то и другое болезненно щиплет, иногда так, что я просто не могу не дернуться или хотя бы не скривиться.

– Ну прости, родной, прости! – извинялась женщина, снимая рукой в медицинской перчатке очередной пластырь. – По-другому никак не снимешь. Зато теперь наконец-то кожа проветриваться будет.

Я усмехнулся и что-то ляпнул, соглашаясь. Мыслями я находился не здесь, не в перевязочной, а где-то намного дальше, поэтому не особенно вникал в то, что говорю.

Когда я проснулся утром, из-за спины одного сидящего в телефоне пациента увидел сегодняшнее число. Первое марта. Это значило, что я торчу тут уже три недели. А еще – что наконец-то наступила весна. Конечно, пока календарная, не совсем настоящая, но все же.

Весна. Время тепла, любви и надежды, так часто воспеваемое в искусстве. Григ, Мендельсон и Штраус посвящали ей свои произведения, а у Чайковского есть даже отдельная пьеса «Март. Песнь жаворонка» в цикле «Времена года», очень красивая. Значит, наверное, не просто так ее любят. Вот только чем для меня будет эта весна? Тоже принесет радость и новизну или, что, увы, вероятнее, станет последним временем года, которое я увижу?

Второй вариант нагонял на меня тоску. Чего мне меньше всего хотелось, так это навсегда запомнить унылые больничные стены и не менее унылый вид из окна. И весну, скучное, серое начало весны со снегом, грязью и серым, как перетертый ластиком лист бумаги, небом.

– Ну, вот и все! – оборвала мои поэтичные печальные мысли медсестра, и я действительно впервые за долгое время ощутил на своем лице только царапины и собственные упавшие на лоб волосы.

Медсестра отошла на пару шагов и оглядела меня критическим взглядом художника, оценивающего свое творение. Простояв в такой позе пару долгих минут, она снисходительно вздохнула.

– Швы, конечно... будто курица лапой делала. Очень неаккуратные. Или ходи пугай людей, или... не знаю... узнай в регистратуре, как записаться к косметологам, чтобы они тебе личико поправили. В косметологии у нас не ребятня работает, а нормальные врачи с образованием.

– Да без образования они у вас тоже ничего, – заметил я. – И нормальные швы, меня все устраивает.

Я говорил очень уверенно, и, судя по лицу медсестры, она удивилась, но поверила мне. На самом деле я своего лица без бинтов еще не видел. Была такая возможность, но мне не хотелось. Раньше, до нападения, я выглядел очень даже хорошо, во всяком случае, меня не раз называли красивым, а девчонки часто подходили и просили дать номер телефона. А сейчас... даже представить было страшно. Не то чтобы она так важна мне, эта красота, но взглянуть в зеркало и понять, что я потерял еще что-то из того, что у меня раньше было, я не хотел. Получается, я солгал.

Но на это тоже была причина. Несмотря на то что большую часть времени, которое я лежал здесь, ко мне захаживал кудрявый парнишка – Тимофей, кажется, – я знаю, что раны мне зашивал другой человек. Василиса. Заносчивая холодная девушка, которая справляется со злостью, громя заброшки, и умудряется прятать ножи в невозможно красивых черных волосах, похожих на ночное море. В общем, настоящая ведьма, и не потому что у нее такая раса.

Не могу сказать, что она мне понравилась, но после пары-тройки наших с ней встреч, порой мало связанных с медициной, я не мог выкинуть ее из головы. Она какая-то странная. Вроде бы выглядит так, будто может сжечь тебя одним взглядом, а вроде боится постоять за себя в простейших ситуациях. Например, как тогда, когда ее чуть не ударил тот мужик. Люди такими не рождаются, на подобное поведение есть причина. Какая она у Василисы? Это не мое дело, и вряд ли она расскажет – как и я вряд ли расскажу ей о себе, – но... Я подумал, что неплохо было бы помогать ей по мелочам. Конечно, лечить меня – ее обязанность, за которую ей наверняка платят, но все-таки надо как-нибудь по-хорошему себя проявить. Мало ли как это пригодится нам обоим.

Хотя меня ужасно раздражало то, что Василиса называет меня волчонком; хотя она пугала меня своей непредсказуемостью и суровым взглядом (пожалуй, глаза у нее тоже ничего, не только волосы. Смотрела бы на меня не как демоницы с Врубельских картин, было бы вообще замечательно), мне стало немного обидно, что медсестра так грубо высказалась о ее работе. В этой больнице работают не только сверхъестественные твари вроде меня, но и люди без медицинского образования, а такому человеку, ничего не знающему об анатомии и не отучившемуся восемь лет, стоит сказать спасибо уже за то, что он в целом знает, как накладывать швы. Я жив, здоров, и раны почти не болят, а необходимое мне лечение определяет как раз Василиса. Зачем же оскорблять ее швы? Пусть эта тетка сама накладывает их, если такая умная!

– Устраивает так устраивает, – пожала плечами медсестра, и вид у нее стал довольно безразличным.

Она перевела взгляд на часы, висящие прямо напротив моей кушетки. Время, кстати, было не очень раннее – полдень, – хотя проснулся я не так давно. И снова остался без завтрака. Сова, что поделать. А для сов учреждения вроде больниц не созданы даже в век хваленой толерантности.

– Так, у меня таких, как ты, еще много, плюс на двух операциях ассистировать, так что болтать с тобой некогда. Палату свою найдешь?

Я кивнул. За столько дней уже давно выучил, где находится эта ставшая ненавистной комнатушка.

– Ну и отлично! Тогда сам дойдешь. – Она почти уже вышла, но напоследок обернулась и погрозила сухоньким пальцем. – Смотри мне! Если что-нибудь отсюда пропадет, пеняй на себя! – И ушла.

Мне это так напомнило последнюю встречу с Василисой, что я усмехнулся. Та тоже так тряслась за свою аптечку, а теперь взяла и пропала на две недели. Кудрявый врач на мои вопросы, как всегда, скривился, но все-таки ответил довольно грустным тоном, что она заболела. Она болела и до этого, хотя намного меньше, и я предположил, что, возможно, вышла с больничного слишком рано и не долечилась до конца. Потом я вспомнил, как Василиса сказала, что пойдет помогать справляться с каким-то чудовищем или опасной женщиной, и пропала после этого. Я начал беспокоиться. Вдруг причина «болезни» – как раз то существо? И насколько тогда все серьезно?

Впрочем, должно ли это волновать меня? Василиса – лишь врач, безликое создание, которое встретилось мне на пути, чтобы вылечить. Если мне оказывают все необходимые услуги без нее, то какая разница? У меня много других причин для беспокойства. Например, шрамы. Или тот, кто их оставил.

Займусь-ка пока первым пунктом.

* * *

Несмотря на все мое нежелание видеть себя, я все-таки решился подойти к зеркалу, висящему над раковиной в перевязочной. В конце концов, когда-нибудь это придется сделать, и лучше, если в первый раз я увижу себя без свидетелей. Без сочувствующих взглядов и глупых утешений или, напротив, оскорблений в духе того, какой я теперь уродец.

Медленно, очень медленно я встал и пошел к раковине. Наверное, примерно так несчастные осужденные идут на казнь. Только их казнь – в том, чтобы навсегда покинуть этот мир, а моя – в том, чтобы убедиться, что лицо у меня теперь жуткое, как у давно покинувшего мир мертвеца, хотя я живой. И буду живым по крайней мере какое-то время.

Остановившись перед зеркалом, я несколько минут боролся с собой, будучи не в силах посмотреть на себя. Я внимательно изучил взглядом собственную больничную одежду, белую и скучную, скрывающую под собой такие же жуткие шрамы, как и те, что на лице. Затем перевел взгляд на такую же белую раковину. Холодная, идеально-чистая, с серебристым смывом и лежащим рядом на полочке куском старого жесткого красного мыла.

Сколько раз у самой раковины стояли медики? Как долго они мыли руки, понимая, что спасли пациента и теперь его нужно только тщательно перевязать, а самое страшное позади? Или, наоборот, понимая, что бедняге, лежащему на кушетке, уже не поможет никакая операция, и делая вид, что лечат его лишь из соображений гуманности, этики и, возможно, жалости. Думаю, даже эта раковина таит в себе намного больше, чем кажется.

Я ухватился за белые бортики, будто за последнюю соломинку, судорожно сглотнул, как пловец, которому предстоит кинуться в ледяную воду, и действительно кинулся – резко поднял голову и впился взглядом в собственное отражение. В общем-то, все не так плохо, я больше боялся. Все из-за треклятой медсестры! Все лицо покрывали мелкие порезы, нестрашные и уже почти зажившие, хотя один из них чуть не задел мой глаз. Два глубоких рубца криво пересекали щеку. На них были швы – может, и в самом деле неправильные, может, именно из-за них у меня останутся шрамы, но что-то мне подсказывало, что с ними я выгляжу намного лучше, чем мог бы без них. Еще один порез проходил через переносицу. Нос из-за этого был красным, как у пьяницы, и немного опухшим, но в целом тоже не слишком мерзким. В общем, еще немного подлечусь и стану похож на чертова Геральта из Ривии. Я не играл и не читал, но, если не ошибаюсь, у него отбоя от прекрасных дам не было, поэтому можно не беспокоиться.

Не знаю, сколько простоял так, глядя в зеркало и думая то о своем лице, то о тоскливом больничном одиночестве, то о... Василисе. В какой-то момент поймал себя на мысли, что перевязочная может понадобиться другому пациенту и в любой момент сюда могут зайти. Почему-то от этого я почувствовал себя ребенком, который занимается чем-то запретным тайком от взрослых. Поэтому я сам себе пожал плечами, слегка взлохматил волосы, чтобы не выглядеть совсем уж бедненьким прилизанным мальчиком, и отправился в свою палату.

Настроение немного поднялось. Зима закончилась, перевязки тоже. Быть может, сегодня закончится или начнется что-нибудь еще?

Василиса

Со своего второго больничного я вышла первого марта. Не успела прийти, как пару раз услышала поздравление с началом весны. Подобное меня всегда удивляло. Какая разница, какое сейчас время года, тем более что его начало, как правило, не соответствует типичной для этого времени года погоде? Первое марта не значит, что пора убирать подальше шубу и сапоги, это просто очередное число, коих триста шестьдесят пять в каждом году. Но людям, наверное, иногда важны такие мелочи, чтобы лишний раз порадоваться. Может, в какой-то степени они и правы. Чему еще радоваться в нашем мире, как не приближению или хотя бы намеку на скорое приближение тепла и пробуждение природы?

В БСМП ничего не поменялось. Что за три дня моего первого отсутствия, что за две недели второго больница не развалилась. Екатерина Алексеевна все так же ругалась с ленивыми врачами и пыталась организовать работу приемного отделения, больные смиренно или не очень ждали своей очереди на прием, а санитары возили каталки, шепотом обсуждая, как устали от грязной работы и как большинству из них еще готовиться к школьным контрольным или сдавать долги в колледже. В общем, все было стабильно. Даже, пожалуй, стабильнее, чем было. Мемориал Марине, если верить Тимофею, убрали, а ее мнимый суицид подзабылся, и к прежде слегка подавленным медикам вернулось былое циничное, но искреннее жизнелюбие. Грустно, что чье-то горе так быстро забывается, но радостно, что существуют такие постоянные вещи. Если обыденность – это не четыре стены общежития, а что-то вроде нашей больницы, то она мне даже нравится.

* * *

В прошлый раз – даже в прошлые два раза, если считать выход с больничного и мой полубессознательный побег от Германа, – мне повезло, потому что в ординаторской никого не было. Однако фортуна, видимо, довольно строга и не позволяет людям наглеть, потому что сегодня мне не повезло совсем. Стоило мне открыть дверь, как появившаяся было радость начисто испарилась.

В ординаторской был Артем Хоффман. И мы с ним снова оказались один на один. Увидев светлые волосы и высокую фигуру, я с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза. Из всех врачей, кого только могла встретить, я столкнулась именно с этим придурком! Захотелось даже совсем по-детски закрыть дверь и вернуться чуть позже, но между несколькими минутами насмешек во время переодевания и целым днем в отместку за то, что убежала, я однозначно выбрала первый вариант. Не то чтобы что-то из этого меня как-то задевает, но раздражает сильно, а иногда и пугает. Поэтому чем меньше времени я буду находиться рядом с Артемом, тем лучше.

Когда я вошла, Хоффман переодевался во врачебную одежду.

– Ведьмочка! – ухмыльнулся он, как только натянул на себя халат – начался цирк. – Я смотрю, ты пока не заразилась бешенством от того страшного создания.

– А ты, я смотрю, пока не умер от передоза алкоголя, – не осталась в долгу я.

Мой взгляд случайно зацепился за валяющийся под одним из столов бумажный стаканчик, и я не смогла не добавить, чтобы отыграться наперед:

– И даже уставшая уборщица тебе пока шваброй по голове не надавала. Удивительно.

– Просто она без ума от меня, – театрально всплеснул руками Артем, заинтересованно разглядывая меня.

Что будет дальше? Начнет про коньяк? Или нет?

К счастью, пока он только добавил:

– А шутки про передоз, кстати, давно устарели. Придумай что-нибудь новое, а то скучно.

Закатив-таки глаза и молча радуясь, что пока не надо ни на что парировать, я подошла к своему шкафчику, в котором висит мой халат. Я не знала, что буду делать с переделыванием пучка и своим обычным каждодневным пересчетом. Видимо, придется перенести его на более позднее время и в другое место. В общем-то, я обычно так и делаю, когда утром в ординаторской кто-то есть, хотя это бывает редко.

Моя рука все еще была перебинтована. Швы я уже сняла, но такая глубокая рана, скорее всего, будет заживать еще долго. Пришлось надеть футболку, потому что, немного придя в себя, я поняла, что обычные бинты не помогут, из-за разрыва связок руку нужно было зафиксировать. А на такую повязку ни одна рубашка или свитер не налезет. Ну ладно, скоро ее можно будет снять. Екатерина хотела подержать меня дома до этого счастливого момента, но я отказалась, пообещав, что буду осторожна.

Проблема была в другом: когда сниму куртку, но еще не наброшу халат, сожженную кожу увидят присутствующие в ординаторской. То есть в данном случае Артем. Он уже насмотрелся на что не надо, и еще меньше, чем слушать его болтовню, мне хотелось, чтобы он снова увидел мои шрамы.

– Отвернись, – бросила я Хоффману, расстегнув молнию на куртке.

– Это не домашний халат, если ты забыла за время болезни, его надевают не на голое тело и даже не на нижнее белье, – лукаво заметил он вместо того, чтобы послушаться.

Конечно, что еще от него ожидать!

– Ты знаешь, почему я прошу.

Скрипя зубами, я будто унижалась перед Артемом. Хотелось пригрозить ему ножом, но лишь с одной здоровой рукой риск не оправдан. У Хоффмана-то, в отличие от меня, уже давно все зажило – и потому, что ранен он был меньше, и потому, что ему скрывать нечего, кроме расы почему-то, и он мог спокойно обратиться к тете с дядей, чтобы они ему дали ускоряющие заживление раны зелья.

Губы Артема растянулись в ухмылке, и он щелкнул пальцами, словно я помогла ему вспомнить что-то гениальное.

– А, ну да! – почти выкрикнул он. – Неудачно попрыгала через костер в поселении. Не буду усиливать твои комплексы.

Взмахнув руками, Артем наконец отвернулся. Сердце неприятно защемило от страха при упоминании поселения чужими устами. Сжав зубы, я, словно воровка, быстро скинула куртку, пихнула ее на вешалку и таким же нервным жестом натянула халат.

– Стриптиз закончен? – поинтересовался, снова оборачиваясь, Артем, по окончании шума поняв, что я переоделась.

– Его не было, – холодно отозвалась я.

Переоделась, пучок растрепан, но не критично, а значит, можно уходить. Именно это и хотела сделать, однако Артем меня остановил.

– Придумала, с кем пойдешь на корпоратив?

Либо это начало очередной Хоффмановской шуточки, либо я ошиблась насчет стабильности нашей больницы и что-то пропустила. Я обернулась.

– Что?

Артем в неизменной черной рубашке подпирал плечом свой шкафчик. Услышав мой вопрос, он с видом учителя, поймавшего нашкодившего ученика, снисходительно покачал головой.

– Наш групповой чат, я смотрю, не читаем. Как нехорошо! А ведь там иногда пишут весьма полезные вещи.

Чат я и правда почти не читаю. Будет нужно – позвонят. Как человек, проживший вдали от цивилизации шестнадцать лет и потом еще какое-то время не имевший доступа в интернет, я считаю, что важность соцсетей преувеличена. Ну, или их не умеют использовать по назначению, напрасно спамя стикерами и прочей ерундой.

Я как можно более выразительным взглядом впилась в лицо Артема. Может быть, он поймет, что, если уж начал, стоит договорить. Хотя корпоратив и звучит как что-то малоинтересное, наверняка он не просто так завел речь о нем. Да и интересно стало, с чего это вдруг у нас праздник. Герман тоже решил порадоваться весне? До Артема дошло через добрых несколько минут. Снова вздохнув и всем видом показывая, какой непосильный труд для него пересказать несколько сообщений, он начал.

Из-за двух смертей, по мнению Германа, в больнице царит подавленное настроение. Всем нам, врачам, надо расслабиться и отдохнуть. Поэтому он решил устроить нам праздник, приурочив его одновременно к Восьмому марта и Двадцать третьему февраля, поскольку второе марта – дата проведения корпоратива – находится посередине. Герман арендовал на завтрашние вечер и ночь лофт и позволил всем сотрудникам привести с собой одного не работающего в нашей БСМП человека. Условия два: чтобы он был магическим созданием и восемнадцати лет или старше. Первое – потому что можно будет пользоваться своими способностями, а второе – потому что на празднике нас ждут не только музыка, бассейн и прочие развлечения, но и алкоголь. Вход для всех бесплатный, хотя лично я подозревала, что не все так просто и нам потом вычтут из зарплаты. То есть не нам, а им. Потому что Артем не сказал, что приходить надо обязательно, да и наверняка на время корпоратива в БСМП будет работать дежурная группа. Я и так уже много отдыхала.

В общем, как я и думала, ничего интересного. Хотя неплохо, что Хоффман мне рассказал. Было бы неловко, если бы кто-нибудь другой завел со мной разговор о празднике, о котором я ничего знать не знала.

– Так что можешь выбрать себе пару, ведьмочка. Я, конечно, ни на кого не намекаю, но...

Артем пожал плечами, и мне сразу стало понятно, что намекает он на себя и спрашивал именно с этой целью. Еще одной причиной меньше идти на корпоратив. Зачем Артему звать меня туда? Попытается напоить и «разгадать» за счет этого? Или еще что похуже захочет сделать? Нетушки, спасибо. Лучше уж поработать – и в качестве врача, и в качестве следователя.

Кстати, о следовательской работе. Надо бы как-нибудь посмотреть, какая рука рабочая у Артема. Может, все-таки остаться в ординаторской? Вдруг он начнет день с работы с бумагами?..

Но я отвлеклась. А при разговоре с Артемом лучше не отвлекаться.

– Думаешь, я пойду? – отозвалась я. – Кто-то должен остаться работать.

Мысли о рабочей руке тут же вылетели у меня из головы, потому что Хоффман огорошил меня еще одной новостью, на этот раз намного более шокирующей.

– А, ну да, конечно, – ехидно кивнул он. – Но знаешь, с кем тебе тогда придется работать? Снова с твоей любимой змеиной семейкой. Жена Змеева – живого – ложится на пластическую операцию, и там нужен будет ассистент.

Стоп. Что? А вот это уже все меняет!

– Жена Змеева здесь? – медленно уточнила я, и в голове тут же начали суетиться мысли. – Ладно, может, мне и стоит пойти на корпоратив.

Позабыв о своем решении буквально минутной давности чуть задержаться в ординаторской, я все-таки вышла в коридор. Черт с ним, с праздником, а вот новость о жене Змеева нужно переварить отдельно от саркастических замечаний Артема.

* * *

Жена Змеева здесь! Замечательно! Просто отлично! Сначала я даже недоумевала, как Игорю хватило ума отправить свою супругу туда, где убили его брата, и только потом до меня дошло, что он просто разбрасывался обвинениями в убийстве. А если Герман прав и своего брата Игорь не любил, то наверняка он не увидел ничего такого в том, чтобы меньше чем через месяц после похорон родного человека положить жену поправить свою внешность туда же, где этот самый родной человек умер.

Вот только не так важно было, какие там соображения у Змеевых. Важно было другое: убийца, вероятно, входит в число сотрудников больницы или имеет пособника среди медперсонала. В таком случае он знает и о том, что здесь жена Змеева, и о том, что завтра больница будет почти пуста. И если он, скажем, убивает из мести, то наверняка увидит хорошую возможность продолжить солить семейству аспидов. Он может снова убить. Тогда даже Игорь догадается, что его родственники мрут не просто так, и больницу закроют. Что делать?

В общем-то, я могла не так много, разве что проследить, чтобы все подозреваемые были на корпоративе. Если с женой Змеева что-то случится, значит, убийца пришлый. Либо может бывать в двух местах одновременно, что невозможно даже для магического существа.

Так, подозреваемые. Артем явно собирается туда, раз решил позвать меня, да и вообще он, судя по всему, любит всевозможные гулянки. Тимофей может проконтролировать, пойдет ли Олеся. Кто остается?

Я шла по коридору, но теперь остановилась.

Денис. Он точно не пойдет, ведь он не сотрудник больницы. Если его никто не пригласит, конечно. А кому придет в голову пригласить пациента? У тех, кто любит корпоративы и туда пойдет, наверняка есть куча знакомых вне больницы, они пойдут с ними. А может, они достаточно хорошо знают кого-то из коллег. Да и не пойду же я к посторонней девушке со словами «пригласи, пожалуйста, Кирсанова». Я бы покрутила у виска, если бы ко мне обратились с такой странной просьбой...

Сердцебиение ускорилось, даже в голове начала стучать кровь. Только потом мозг полностью сформулировал не самую приятную мысль, пугающую даже: мне что, придется самой пригласить его? Меня бросило одновременно в жар и в холод. От последнего я обняла себя за плечи. Вернее, за плечо, потому что только одна рука способна была сделать это.

Затем на смену непонятному страху пришло удивление: а почему, собственно, меня это так пугает? Да, мне тяжело общаться с людьми, но на пациентов это не распространяется, я как-то подсознательно считаю их кем-то ниже и слабее себя. И у меня никогда не возникало проблем, которые часто бывают у других девушек – подойти к парню, что-то спросить у него. Мне, в сущности, без разницы, с кем и о чем беседовать, с мужчинами или с женщинами. С Тимофеем мы в первый же день знакомства спокойно болтали об отношениях. Так почему я так побоялась пригласить Дениса в целях расследования? Почему меня так поразило, что придется сделать это?

Почему-то я вспомнила, как Тимофей рассказывал, что ему стало тяжело общаться с Олесей, когда он понял, что влюбился в нее. Потому что он начал бояться, что скажет что-то не то, что она его оттолкнет. Но это воспоминание я тут же с негодованием отвергла и даже мысленно усмехнулась. Какая чушь! С чего бы мне вспоминать такое? Я что... Да нет, не может быть такого! Я никогда и ни в кого! К тому же мы знакомы всего несколько дней, а любовь с первого взгляда – это чепуха для сопливых подростков. И он, возможно, убийца.

Да чего я вообще оправдываюсь?! Перед собой к тому же! Все из-за дурацкой весны. Всякая дурь в голову лезет, будто я не человек, а кошка мартовская. Вдох, выдох. «Василиса, соберись». Еще раз вдох, выдох. Я провела рукой по щеке. Не горячая. Значит, наверное, уже не красная. Пойду и приглашу. Так даже сама пойму, что все мои обрывки мыслей – полнейшая бредятина.

Ускорив шаг, я направилась в сторону палаты Дениса.

* * *

Но, видимо, сегодня удача была совсем не на моей стороне.

– Эй-эй! Серова! Притормози на пару минут! – долетел до меня высокий голос.

Я уже так привыкла, что по фамилии меня зовет только Екатерина, что сначала меня передернуло от страха. Однако я быстро сообразила, что голос хоть и женский, но не ее. Намного более молодой.

Обернувшись, я увидела, что позади меня на некотором расстоянии стоят две девушки. Судя по раскрасневшимся щекам и одышке, они бежали. За мной, что ли, если окликнули?

Если не считать того, что они были все никакие от бега, девушки довольно красивые. Лет по восемнадцать каждой, хотя выглядят они старше из-за косметики. Судя по одежде, медсестры, а судя по тому, что внешне похожи, либо сестры, либо подруги, потому что подруги тоже бывают похожи. Я их не знала, значит, они, скорее всего, новенькие.

И что им от меня надо? Тем более сейчас, когда мне нужно к Денису.

– Что такое? – отозвалась я прохладным тоном.

Девушка, стоящая ближе ко мне, подошла еще на несколько шагов. Мне в нос ударил резкий запах духов, и я невольно вспомнила, как допрашивала Олесю. Я не имею ничего против красивых девчонок, но почему, черт возьми, они так обливаются духами? Даже от самого приятного аромата начнет тошнить, если он резкий, а ты не завтракала.

– Мы хотели спросить кое-что, – начала медсестра немного высокомерным тоном. – Про Тему Хоффмана.

Я с трудом постаралась не закатить глаза во второй раз за короткое время. Даже не находясь рядом со мной, Артем умудряется доставать меня! Двум новеньким-то он зачем? И к чему у меня спрашивать? Кто я ему, мать? Сестра? Подруга?

– Про Хоффмана?

– Ну да...

Девушка даже как-то удивилась моей реакции. Только сейчас я заметила, что она почему-то волнуется. Нервно заправив прядь длинных, выкрашенных в блонд волос за ухо, она продолжила:

– Просто... Олеся сказала, что вы с ним вроде общаетесь... Вернее, она другое сказала, но ты, прости, такая... обычная, а он такой... В общем, вы, наверное, просто друзья. Но ты его хорошо знаешь? Как пригласить его на корпоратив, чтобы он согласился?

Несмотря на то что у меня некоторые проблемы с выражением эмоций на людях, я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. Да уж, хорошо, что Артем предупредил меня о празднике, а то я бы решила, что это какой-то розыгрыш. Вот оно что! Оказывается, все так просто, а я уже испугалась. Эти новенькие еще не успели стать очередными однодневками для Хоффмана и, разозлившись, перевести его в разряд парней «красавчик, но козел».

А что касается меня... Черт бы побрал эту Олесю! Наверняка назло слухи распускает. На какой-то миг мне захотелось, чтобы именно она оказалась убийцей. Как минимум за слишком длинный язык ее следует отправить на пару дней в обезьянник СБМС.

Девушка продолжала смотреть на меня с доверительным ожиданием. Я перебирала в голове варианты: предупредить ее об опасности связываться с Хоффманом, поддержать слухи и ответить с намеком на то, что мы с Артемом встречаемся (это я отмела сразу), или еще что-то сказать? Я ограничилась кратким замечанием:

– Прежде всего стоит навлечь на себя гнев богов, чтобы они послали на тебя такое проклятие.

Медсестра поджала пухлые губки и скрестила руки на груди.

– Ну чего ты такая злая? Я же по-хорошему спрашиваю! И на полном серьезе.

– Да! – подтвердила ее, видимо, более стеснительная подруга.

Если минуту назад я ощущала какое-то сочувствие к этим двум очередным поведшимся на внешность Артема девочкам, то теперь начала чувствовать раздражение.

– Я тоже на полном серьезе. Найдите кого-нибудь получше, хорошо?

Увы, медсестра неправильно истолковала мой ответ.

– Он уже пригласил тебя, что ли?

– Нет, я иду с другим человеком, – честно сказала я, снова вспомнив о Денисе.

Только бы снова не покраснеть, а то подумают, что я вру, и этот очень некстати начавшийся разговор еще затянется.

– Тогда почему не хочешь помочь? – робко спросила стеснительная подруга.

Я вздохнула.

– Потому что ничего хорошего вам это не принесет. Спросите у любой другой девушки, которая работает тут хотя бы пару месяцев. Но, если вам нужны проблемы, просто подойдите к нему и предложите. Он как раз в поисках пары, – едко закончила я, вспомнив, что Артем и правда предлагал мне пойти.

Что ж, может сказать мне спасибо, я ему нашла замену, сама того не желая.

Медсестра недовольство облизнула губы.

– Ну ладно, попробую... Посмотрим на корпоративе, с кем ты придешь, раз уж тебе Тема плохим кажется.

С этими словами они ушли, а я покачала головой им вслед. Дурочки!

Хотя я, наверное, немногим лучше них, если тоже пошла приглашать парня. Одно радовало: у меня причина другая. Я не восхищалась внешностью Дениса, его деньгами или чем-то еще. Я просто предполагала, что он убийца и что его нужно увести из больницы.

Впрочем, после разговора с этими девчонками идти к нему как-то расхотелось. Наверное, лучше сначала проверить, не соврал ли Артем и действительно ли жена Игоря Змеева здесь. Проверю и пойду.

Уже точно пойду. Только из-за этого нелепого разговора я так медлю.

* * *

Даже если бы я хотела удлинить путь до палаты Дениса и отдалить момент разговора с ним, этого бы не получилось. Довольно быстро я убедилась, что Артем не лгал насчет жены Змеева. Как только приблизилась к кабинету косметологии, я сразу столкнулась с двумя врачами, на весь коридор обсуждающими то, как их успела вывести из себя госпожа Змеева. Что ж, вероятно, отсутствие вежливости и вредность – отличительные качества всех членов этой семьи аспидов.

Мне оставалось только отправиться к Денису.

Перед его палатой я снова застыла на месте на какое-то время, изучая гладкую поверхность двери. Да что ж такое! Злясь на саму себя, я резко схватилась за ручку и с трудом сдержалась, чтобы дверь, открывшись, не ударилась о стену. Денис, лениво валяющийся на кровати, закинув длинные ноги на ее спинку, аж подпрыгнул.

– Ты чего?

– Ничего, – ответила я, прикрывая за собой дверь.

– Точно? – переспросил Денис с какой-то опаской. – У тебя такой вид, как будто ты меня убивать пришла.

«Вообще-то, раз уж на то пошло, я пришла спасать, и не тебя, а другого человека. Вернее, аспида».

– Ничего подобного.

Денис пожал плечами.

Только сейчас я обратила внимание, что с его лица сняли повязки. Теперь можно было смотреть не только на его волчьи карие глаза, а на все лицо. Он и правда симпатичный. Пожалуй, даже достойный конкурент для Хоффмана в вопросах женского внимания. Я не ошиблась, когда еще несколько недель назад решила, что даже рубцы Дениса не испортят.

Я несколько раз глубоко вдохнула, потому что от этих мыслей почему-то снова ускорился пульс. Может, я заболела? Если так, то очень некстати, учитывая, что я только вышла с больничного. Да я и не болею никогда.

– Как себя чувствуешь? – будто прочитал мои мысли Денис, отчего я вздрогнула.

– Прекрасно.

– Так прекрасно, что даже рука на перевязи?

С чего вдруг такой допрос?

Что сегодня за день такой вообще?!

– Твой кудрявый друг говорил, что ты заболела, а ты, оказывается, ранена. Это та женщина, которую ты пошла ловить тогда, тебя так?

«Черт бы тебя побрал, Кирсанов, сейчас твое любопытство абсолютно ни к чему! Заткнись и дай мне пригласить тебя и убежать отсюда!»

– Это не твое дело, волчонок. Ты пациент, я врач. Не нужно меняться местами.

Денис почти разочаровано вздохнул и положил одну ногу на другую.

– Тогда ты зря пришла. Ко мне уже приходил твой друг, сделал все, что надо было.

Я об этом знала, Тимофей мне писал. Я и не собиралась заходить к Денису, если бы не...

Ладно, сейчас или никогда.

Не замечая, что завела руку за спину и сжала ее в кулак, я набрала побольше воздуха в легкие и выпалила:

– Я по другому вопросу. Дело в том, что у нас, у врачей, завтра корпоратив. Можно привести по одному не работающему у нас гостю. Я бы хотела пригласить тебя.

В палате повисла тишина. Если у безмолвия есть оттенки, если иногда оно бывает приятным, а иногда пугающим, то сейчас я кожей почувствовала, что нас с Денисом накрыла тишина неловкая. И она показалась мне намного хуже, чем, скажем, то молчание, которое стояло в больнице, когда к нам пришла СБМС. Потому что тогда было просто страшно, а сейчас... Щеки снова горели, ладони потели, в горле пересохло. И мне все еще было непонятно, что за чертовщина со мной творится. «Я же не боюсь, что он откажет? У меня есть план на этот случай».

Денис наконец прервал паузу, приподнявшись на кровати и взглянув на меня со смесью шока и недоверия.

– Я? Тебе что, настолько не с кем пойти?

Я вдруг как-то некстати осознала, что действительно не с кем. То есть, конечно, если бы не убийства и жена Змеева, я бы наверняка наслаждалась одиночеством в пустом общежитии или в больнице, но, будь я немного другой, человеком, которому нравятся вечеринки... Ведь не стала бы я ждать, что меня пригласит Тимофей, когда у него есть Олеся? Есть еще Артем, но перспектива получить клеймо «подружки алкоголика» или, что даже еще хуже, «подружки племянника главврача» меня абсолютно не привлекала. И это мелочь по сравнению с тем, что находиться рядом с Хоффманом весь вечер в лофте абсолютно небезопасно.

И почему я об этом задумалась? Как будто мне не нравится одиночество и я не закоренелый интроверт! И как будто реальность изменится, если я буду воображать! Убийства как были, так и оставались, и необходимость увести Дениса из больницы тоже. Остальное было неважно.

– Так ты пойдешь или нет? – почти агрессивно спросила я, не отвечая на вопрос Дениса.

– Ну... – неуверенно протянул он, запуская руку в свои мягкие каштановые волосы.

Я же боялась пошевелиться и ненавидела себя за это.

– Тебе не кажется, что ты немного путаешь обычную вежливость с моей стороны по отношению к тебе и что-то другое? Если я пару раз тебе помог, это не значит, что меня можно приглашать куда-то.

Сердце болезненно пропустило удар, и за это я себя тоже отругала. Надо было обрадоваться, что он не прямо отказался, а просто неправильно понял ситуацию. Подумал, что я в него влюбилась, хотя это чушь.

Можно приступать к плану. То есть это и планом назвать нельзя – я просто собиралась сказать Денису правду.

– Перефразирую вопрос. Ты хочешь остаться в больнице, где недавно погибли два человека, когда здесь почти никого не будет?

Выражение лица Дениса сразу изменилось, в его ореховых глазах мелькнуло понимание... и... разочарование, что ли?

– Ты меня подозреваешь. И приглашаешь поэтому.

– Я всех подозреваю, – уклончиво отозвалась я.

В конце концов, Денису не стоило знать, что я считаю его первым кандидатом на роль убийцы. Хотя тонкий намек дать было можно. Будет знать, как отказываться.

– Но один из моих пациентов умер в день твоего появления в больнице. Если останешься, а здесь произойдет что-то нехорошее, то станешь главным подозреваемым... Ну так что?

Красивое лицо Дениса исказилось, как если бы я заставила его съесть лимон.

– Короче говоря, у меня нет выбора, если я не хочу, чтобы меня подозревали, – сделал он вывод.

Голос его звучал настолько несчастно, что мне стало не по себе. Неужели я настолько ужасна?..

Стоп. Когда меня мучили подобные комплексы? Он только что своим настроением подтвердил, что он убийца! Наверняка хотел напасть на Змееву, пока больница будет пустовать!

– А ты настойчивая, – вдруг сменил грусть на улыбку Денис, спустил ноги с кровати и чуть склонил голову набок. – Не знаешь, где в этом городе можно купить нормальные вещи для вашей вечеринки?

* * *

На обратном пути из палаты Дениса я снова столкнулась с Артемом. У меня появилось ощущение, что меня решили добить – настроение после посещения Дениса было ни к черту.

«Если я пару раз тебе помог, это не значит... У меня нет выбора... А ты настойчивая», – звучало в голове на разные лады – шипело, кричало, царапало, давило на виски. Никогда я так себя не чувствовала, так непонятно и отвратительно. Меня не ранили, мне не угрожали, даже не оскорбили – что не так тогда? Тем более что своей цели, необходимой для расследования, я добилась.

Дико хотелось выпить кофе или чего-нибудь покрепче. Или уйти домой. Или прилечь на диванчик в ординаторской и вместе с ним провалиться под землю. В общем, что угодно, но только не услышать за спиной насмешливое «ведьмочка!». Я боролась с желанием сделать вид, что не услышала Хоффмана, но в тихом коридоре это было бы слишком нереалистично.

– Заранее предупреждаю, что я абсолютно не в настроении, – произнесла я ледяным тоном, даже не оборачиваясь. – Я уже говорила, что со мной лучше не иметь дело, когда у меня нет настроения?

По шагам поняла, что Артем подошел ко мне и остановился непозволительно близко. В другой момент я бы тут же отошла, но сейчас решила, что было бы неплохо сорвать на ком-нибудь свою непонятную злость. Поэтому мне даже хотелось, чтобы Хоффман, скажем, полез ко мне, как в хозблоке. Тогда ему точно не поздоровится, а я, отыгравшись на нем, взбодрюсь. Я выпрямилась, напряглась и уже сжала в руке ткань своего халата, готовясь, скажем, придушить Артема или отшвырнуть его к противоположной стене.

Но то ли Хоффман почуял, что со мной сейчас и правда лучше не шутить, то ли изначально не хотел этого, но он ко мне не полез. Только наклонился немного и зашептал на ухо – от такой близости мне стало до тошноты страшно и противно:

– Да ладно, ведьмочка, чего ты? Еще и убежала, как только я сказал про корпоратив. А я, между прочим, предлагал на полном серьезе. Пойдешь со мной?

И снова этот дурацкий праздник! Только хотела отвлечься!

Впрочем, ладно. Если не получится поиздеваться над Артемом физически, попробуем словесно.

– Нет. – Я одновременно отстранилась и обернулась. – Меня уже пригласили.

– Кто? – искренне удивился Хоффман. – Твой дружок ведь должен пойти с русалочкой.

«Пусть будет сюрпризом».

– Неважно, – слегка улыбнулась я.

От шока Артема и понимания того, что я ему не вру, а в самом деле уже приглашена, и неважно, каким способом, настроение немного поднялось.

В голове мелькнул образ давешних девчонок. Интересно, они уже подошли к Артему или еще собираются с мыслями?

– А вот что ты ко мне пристал, я не понимаю. У нас в больнице есть девушки намного красивее и интереснее меня, да и за ее пределами их немало. Ты с легкостью можешь пригласить любую, все только рады будут.

Уголки губ Артема дернулись в какой-то нехорошей ухмылке.

– Сомневаюсь, что найду кого-то интереснее, ведьмочка, – тихо произнес он, и у меня мурашки побежали по коже.

Может, дело в моем плохом настроении, но почему-то мне показалось, что он намекает на поселение.

– А насчет «красивее»... – Он пожал плечами. – Нужны мне эти курицы!

Пока Хоффман своими полунамеками не напугал меня раньше, чем я отыграюсь на нем, нужно уходить. Или как-то защититься. К тому же из-за того, что он оскорбил девушек, повинных только в том, что могут влюбиться в него, поведясь на внешность, мне стало как-то обидно.

– Мне петух тоже не особо нужен, – ядовито выплюнула я ему в лицо и продолжила идти туда, куда изначально собиралась, чтобы последнее слово осталось за мной.

То ли это весна, то ли все посходили с ума из-за дурацкого корпоратива. Как будто их туда не пустят, если прийти без пары! Как будто у нас в городе ночных клубов нет! Есть, правда, и другой вариант: Хоффману от меня что-то нужно. Может даже, это связано с убийствами. Но проверять мне не хотелось, да и Дениса увести было намного важнее.

* * *

Когда я уже добралась до приемной и забрала в регистратуре карту вызова первого на сегодняшний день пациента, мысли о всеобщем сумасшествии сменили две другие. Как, интересно, Артем меня нашел? Вряд ли мы с ним во второй раз подряд встретились случайно. И почему, черт возьми, Денис так не хотел идти со мной?

Олеся

Многие сравнивают человеческий мозг с компьютером. По-моему, абсолютно напрасно. Вот взять, скажем, чувства. Нет, я не о том, что у техники их нет. В компьютере при необходимости можно нажать на кнопку и закрыть любую вкладку, удалить любой ненужный файл. А себя так не переключишь, печаль не удалишь. Из-за этого возникает очень много проблем. Можно расстроиться из-за одного и поссориться с кем-то из близких, делая вид, что злишься совсем по другой причине. Потом прийти в себя – а уже поздно. Тебе стыдно, неловко, но конфликт уже произошел, это не исправишь.

До прошлой недели я чувствовала себя именно так. Вот дура, испортила Тимофею праздник! Плевать мне уже давно и на Василису, и на ее допрос, просто вспомнилось некстати, наложилось на настоящую причину моего больничного, и я вспыхнула, как спичка. К психологу, что ли, походить? Я мысленно прикинула, сколько это будет стоить. Те, к кому я ходила раньше, – дороговато, не уложусь, а к незнакомым не хотелось. Печально. Но еще печальнее то, что я, наверное, обидела Тимофея. Расстроила уж точно.

Спас меня неожиданно сам Герман, хотя наверняка не подозревал о том, что спасает, – устроил праздник. Возможность пригласить кого-то стороннего довольно ярко намекала на то, что приехать лучше с парой. Во всяком случае, так решили у нас в группе.

Понятное дело, тянуть и смущаться я не стала, сразу написала Тимофею. Страшно стало потом. Я ужасно нестабильная, то ругаюсь, то на праздник зову. Вдруг ему это надоело и он мне откажет? Однако очень быстро я поняла, что совсем не ошиблась в выборе парня, потому что Тимофей, перезвонив в ответ на сообщение, счастливо ответил, что согласен. Его обрадовало то, что я его простила, то есть он не разозлился и спокойно вытерпел меня! В тот день я шла домой с работы, чуть ли не танцуя. Мир, казалось, стал на несколько тонов ярче. Кажется, я влюбилась в Тимофея во второй раз.

С того дня мы несколько раз пересекались. Я старалась быть осторожнее, не раздражаться из-за ерунды. К счастью, то страшное, что началось еще три недели назад, миновало, и теперь я чувствовала себя спокойнее.

Есть и еще одна причина моего спокойствия, но она скорее наводила на размышления, как бы все провернуть получше.

* * *

Именно об этом я думала сейчас, хотя стоило думать о другом, ведь я была рядом с Тимофеем. Сегодня в больнице было затишье, пациентов не очень много, и мы спрятались от вездесущей Екатерины Алексеевны в одном из дальних коридоров. Тимофей сидел на банкетке, а я лежала на ней же, положив ему на колени голову. Говорить не хотелось, поэтому мы просто сидели, наслаждаясь тишиной. Я даже прикрыла глаза, засыпая. Мои волосы рассыпались по ногам Тимофея, тело скользило на гладком дерматине банкетки. В носу стоял запах лекарств, который всегда есть в больницах. Мысленно я представляла, что меня окружает, и отчетливо видела даже лицо Тимофея, обрамленное кудряшками, и его зеленые глаза, которые с нежностью меня рассматривали.

Губы сами собой растянулись в улыбке. Я привстала, и через мгновение к ним быстро прижалось что-то мягкое. Так, осторожно и немного по-детски, меня целовал только Тимофей. Я открыла глаза и улыбнулась еще шире.

– Не спишь, значит? – тихо и ласково спросил он.

Я смело взяла Тимофея за подбородок, заставляя его опустить лицо вниз, поближе к моему.

– Сплю, – тоже негромко ответила я. – И ты тоже спишь. Нам это снится.

Даже не знаю, почему мы шептались. Наверное, иногда нам просто хочется почувствовать себя шаловливыми детьми, которые убежали и теперь должны сидеть тихо-тихо, чтобы их не нашли, их игре не помешали.

Тимофей аккуратно отстранил мои руки и снова поцеловал. На этот раз поцелуй вышел более... живым. Долгим, как жизнь, и быстрым, как сон. Горячим, как летний день. Влажным, как только что вымытые ягоды. Крадущим дыхание и все лишние мысли, будто воришка. Когда Тимофей отстранился, я почувствовала себя так, будто у меня отобрали самую вкусную в мире конфету. Я хотела еще!

– Мне нравится такой сон, – произнес Тимофей. – Не хочу просыпаться.

Я смотрела на него и думала, что лучше: любоваться его лицом с припухшими губами, раскрасневшимися щеками и потемневшими, искрящимися радостью глазами или поцеловать еще раз... Лучше смотреть. Я снова легла ему на колени.

– А я хочу проснуться уже завтра на празднике. Пить с тобой вино и танцевать.

– Я не умею танцевать! – жалобно отозвался Тимофей.

После поцелуя краска с него уже сошла, а я была в достаточно озорном настроении, чтобы вогнать его в новую.

– Танцевать необязательно в вертикальном положении, – многозначительно ухмыльнулась я.

Мои ожидания оправдались – Тимофей покраснел снова. Но и улыбнулся тоже.

– Вот ты доиграешься, и я приму это за серьезное предложение.

– Это и есть серьезное предложение, Орлов! – почти возмутилась я и в шутку пихнула его.

Тимофей ответил тем же.

Не знаю, чем бы закончилась эта «потасовка», если бы наш сон наяву не прервали. К сожалению, хорошее быстро заканчивается. Вернее, само заканчивается плохое, хорошее обычно прерывают другие люди. На удивление, мешает нам не Екатерина Алексеевна. Тимофею вдруг достаточно громко приходит сообщение, и мы, прежде беззаботно шептавшиеся и возившиеся на скамейке, будто проснулись. И замерли, растеряно глядя друг на друга.

– Я утоплю того, кто тебе написал! – обиженно бросила я.

Тимофей к этому моменту уже вынул телефон, и веселое выражение его лица сменилось озадаченным. Я выпрямилась, чтобы заглянуть Тимофею в экран.

– Ну и кто это?

– Боюсь, ты и правда утопишь, если я скажу.

– Так и быть, нет. Мне слишком любопытно.

– Лисс.

Я бы начала жалеть о данном только что обещании, но не сегодня. Сегодня мне стало еще интереснее.

– Что пишет?

Тимофей показался мне непривычно смущенным и даже удивленным.

– Это тебе, наверное, не понравится еще больше.

– Ну?

– Помнишь, мы с тобой спорили, пойдет Лисс на корпоратив или нет?

– Ага, – кивнула я, и мое настроение поднялось еще выше, когда я догадалась, к чему он клонит.

Похоже, нашелся ответ на то, о чем я думала чуть раньше.

– Так вот, она пишет, что хочет пойти, и просит тебя помочь ей с макияжем и прочим. Она предлагает подежурить за тебя за это.

Да! Ура! Все решится!

Ну и наглая же эта Василиска! Оскорбила меня, а теперь хочет, чтобы я помогла ей. Уж за двадцать лет – или сколько там ей – могла бы научиться краситься.

Ну и ладно. Я сегодня добрая. Сама не заметила, как снова начала улыбаться.

– Я не против. Только пусть извинится получше.

Тимофей удивился.

– Ты... согласна? – медленно переспросил он, будто не веря.

– Ну да, а что? – Я даже обиделась. – Вообще-то, я не монстр. Да и дежурства достали уже. Только пусть извиниться не забудет!

«И есть еще одна причина, о которой тебе лучше не знать, милый».

Тимофей все еще глядел на меня с легким недоверием.

– Ну ладно. Тогда подожди пару минут, сейчас отвечу Лисс...

VIII. Корпоратив

Василиса

Автобус подъехал к обшарпанной, с облупившейся зеленой краской остановке, и я с облегчением вылетела из него, радуясь, что больше не надо стоять на одной ножке в толпе недовольных потных тел. Я так привыкла ходить пешком на работу и обратно, что от езды на общественном транспорте стало как-то неуютно. Особенно в четыре часа дня, в начале часа пик, когда автобус набит студентами, офисным планктоном и бабушками, как консервная банка – кильками.

Угораздило же Олесю забраться так далеко! Теперь я поняла, почему она так спокойно согласилась отдать мне свое дежурство. Я бы тоже лучше лишний раз дома посидела, чем куда-то ехать в грязном тесном «пазике». Притом даже, что терпеть не могу оставаться в общежитии.

На улице меня приятно обдувал свежий ветерок, и я с удовольствием подставляла ему лицо. Остановка находится возле новостроек, и мой путь лежал вдоль симпатичных высоких домов – прямой противоположности вгоняющих в уныние, исписанных граффити «хрущевок». В палисадниках высажены тонкие молодые деревца – пока голые, но через пару месяцев они зашумят зеленой листвой, переливающейся на майском солнце.

Я, правда, хоть и радовалась долгожданному свежему воздуху, чувствовала себя отнюдь не по-весеннему. Скорее как-то... смешанно. Не пойми как. Я никогда не любила Олесю, а уж после того, как она своим происхождением навела меня на подозрения, и вовсе решила быть с ней настороже. И в любой другой ситуации я ни за что не обратилась бы к ней за помощью.

К тому же у меня никогда не было желания выпендриваться перед другими своей внешностью. Если с детства говорят, что тебе чего-то не дано, то ты этой своей части и не придаешь значения, а пользуешься другими. А мне, сколько себя помню, в поселении говорили, что я умна, сильна, но некрасива. Поэтому, по идее, и на корпоративе я должна блистать магией и мозгами, без макияжа и в той одежде, которую могла бы подобрать себе сама. Но нет, я зачем-то решила потратить лишние несколько часов и поехала далеко не к подруге, чтобы она привела мои лицо и стиль в какое-то подобие порядка.

Все из-за чертова Дениса, из-за его слов. И тех девчонок. Я поняла, что не хочу выглядеть как они, в том смысле, что вроде как вешаюсь на парня, который на меня никогда бы не посмотрел в романтическом смысле. Даже если вешаюсь я исключительно как следователь. Все равно хотелось выглядеть достойной Дениса. Причем я понимала, что это очень глупо, по-детски; что накрашенные глазки и декольте не делают тебя достойной или недостойной кого-то; что мне должно быть плевать, кто и что подумает. Но...

* * *

В итоге холодная, безразличная к чужому мнению, я зачем-то приблизилась к Олесиному подъезду и ввела комбинацию цифр, которую она мне дала. Раздался мелодичный звук, затем энергичный Олесин голос, а после тяжелая железная дверь открылась.

Я вошла в светлый красивый подъезд с новым ремонтом. Не хватало только консьержки, с ней можно было бы использовать его для съемок какого-нибудь сериала про богачей.

Такой же на удивление чистенький лифт, кнопка восьмого этажа – и вот я уже звоню в дверной звонок. Олеся вышла ко мне достаточно быстро. Хоть русалка и была в кружевном домашнем халате, она уже начала готовиться к празднику: волосы были чуть короче и объемнее за счет легких волн, на лице более яркая косметика – помада потемнее и стрелки.

– Ну мне что, в подъезд все свои косметички тащить? – вместо приветствия произнесла Олеся и встала боком в проходе, намекая, чтобы я зашла. – Проходи давай!

Я кивнула. Знала, что дома у человека, который мне не очень-то нравится и которому не нравлюсь я, буду чувствовать себя некомфортно, но делать было нечего. Ко мне Олеся ехать наотрез отказалась, сказав, что, чтобы нормально накраситься и сделать прическу, нужно очень много всего.

Квартира Олеси такая же большая и светлая, как подъезд: ремонт в белых и серых тонах, современная мебель, просторный коридор. Я растерянно огляделась, решая, куда деть куртку и шапку, и успела увидеть несколько дверей. Две из них открыты – в ванную и комнату с кроватью и столом. Еще одна неплотно прикрыта, а другая, судя по всему, заперта. Я так внимательно разглядывала эту последнюю дверь, что не заметила, как Олеся буквально выдернула у меня из рук верхнюю одежду. Оказывается, крючок висел позади меня, а я не обратила внимания.

– Ты куда так смотришь? – поинтересовалась Олеся, обходя меня и пихая мне под ноги тапочки, такие же, как ее квартира и она сама, – пушистые, бело-фиолетовые.

Я решила, что выказывать излишнее любопытство и подозрительность к человеку, который должен оказать мне услугу и к тому же уже был мною довольно грубо допрошен, не лучшая идея. Поэтому, хотя к запертой двери у меня были вопросы, я лишь пожала плечами.

– Никуда. Просто непривычно. Обычно я не хожу в гости.

Олеся закатила глаза и поправила свои фиолетовые кудри.

– Ах да, ты же у нас дикарка, все время забываю... Извини, чай предлагать не буду, у нас и так времени нет. Давай сразу ко мне в комнату.

С этими словами она поспешила в открытую нараспашку спальню. Я отправилась за ней, почему-то побрезговав этими миленькими тапками. В конце концов, не испачкаю же я светло-коричневый паркет, если пройдусь по нему в чистых носках.

Проходя мимо запертой двери, я уловила запах лекарств, будто на миг оказалась в нашей больнице. Что ж, хотя бы не пороха. Все-таки любопытно, что там такого у Олеси, что она настолько тщательно скрывает это.

Приоткрытая дверь давала неполную картину спальни Олеси. Во-первых, она оказалась намного больше. Во-вторых, помимо стола и кровати здесь обнаружилось несколько шкафов, один из которых – зеркальное купе, и офисное кресло. Именно на него Олеся мне и указала:

– Садись.

Я сделала как она велела.

С каждой секундой мне становилось все более неуютно. В коридоре я сказала правду. Если не считать периодических походов к Тимофею в соседнюю и очень похожую на мою комнату, я не хожу по гостям. Незнакомая обстановка давила на меня не хуже домашних стен, заставляя ощущать себя беззащитной, почти голой, хотя Олесе пока, в общем-то, было незачем нападать на меня, в волосах у меня были верные шпильки, а в наполненной мебелью комнате было полно предметов, из которых можно взять энергию для защиты.

Кстати, о предметах. Возможно, это из-за того, что все тут чересчур ухоженное, красивое и светлое, оно будто унижало меня своим видом. Иногда я думаю, что жилье не хуже колдуна черпает энергию. Только не из вещей, а из собственного хозяина, достаточно быстро приобретая облик своего владельца.

Открыв один из шкафов, Олеся достала и положила на кровать какой-то пакет. Чуть раньше она включила свет, поэтому я четко увидела надпись, но она мне ни о чем не сказала. Впрочем, я быстро поняла, что там лежит. Не теряя ни минуты, Олеся вытащила оттуда различные кисти, баночки и упаковки, которым я едва ли могу подобрать точное название. Одним словом, косметику. Затем она взяла со стола расческу и какой-то электронный прибор – плойку, видимо (я не совсем дикий человек, что бы она обо мне ни говорила).

– Пользоваться одними и теми же средствами негигиенично, – достав все и отходя куда-то в другую сторону, сообщила Олеся, – поэтому я по максимуму купила тебе все новое. Но, может, я и дочь миллионера, с деньгами у меня сейчас не очень, так что вернешь. Не волнуйся, я знаю, что на какой-нибудь «Диор» у тебя денег нет, тут все максимально бюджетно.

Я с трудом удержалась, чтобы не скривиться. Из-за своих непонятно откуда появившихся загонов я снова попала на деньги! И еще неизвестно, что в представлении Олеси значит «бюджетно». А мне еще Хоффману, возможно, отдавать. Не то чтобы я много ем, но стало любопытно, чем я буду питаться в ближайший месяц.

– И деньги тебе подавай, – все-таки тихонько заворчала я, – и извинения – прошу прощения за допрос, кстати, – и дежурство.

Олеся встала позади моего кресла и без предупреждения начала вынимать шпильки. Инстинкт велел мне вскочить с места и убежать, но Олеся просто не могла знать об их магической силе, она всего лишь хотела начать укладку. Я незаметно стала глубоко дышать, чтобы успокоиться. Старалась не следить все время за тонкими металлическими палочками, которые Олеся клала все на ту же кровать, но они ярко блестели в свете люстры и были хорошо заметны на однотонной простыне.

– Мои услуги дорого стоят, – тем временем с тенью гордости заявила Олеся. – А ты могла пойти к любому визажисту, но не пошла ведь.

– Не пошла, – вздохнула я.

Я действительно могла бы пойти к нормальному визажисту и даже в первую очередь подумала о нем, когда поняла, что всего пару раз держала в руках что-то вроде помады и туши. Однако почти сразу столкнулась с другой проблемой: время поджимало, а я понятия не имела, какие визажисты у нас в городе хорошие, а какие – не очень и как это определить. В конце концов, я не знала даже, нужно ли записываться к ним. С Олесей в этом смысле проще. По ее всегда прекрасному виду заметен ее талант к искусству макияжа и всего такого, и прийти к ней можно неофициально.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем Олеся справилась со всеми шпильками, но в какой-то момент мои волосы перестало что-либо стягивать, а пряди начали аккуратно распутывать и перебирать чужие руки. Мне вдруг подумалось, что до Олеси, кроме меня, их прежде касались только два человека: мама, когда я была маленькой и еще не могла справиться с собственной шевелюрой, и Тимофей, когда я обожгла руки и не то что до волос, вообще ни до чего не могла дотронуться.

С Тимофеем понятно, а вот мама... Я редко думаю о родителях, но сейчас мне стало интересно, что бы они сказали, если бы увидели меня нынешнюю. Какой я была бы, если бы продолжала жить с ними? Быть может, если бы не тот ритуал, именно сейчас мама точно так же делала бы мне сложную прическу на уже настоящую помолвку, вплетая туда сорванные с комнатных и тепличных растений цветы и расшитые ленты.

– Офигеть!

Я аж подскочила, когда мои размышления прервал восторженный шепот Олеси.

– Что? – удивилась я и получила почти болезненный толчок в спину.

Понятное дело, что это не всерьез, но Олесе бы плохо пришлось, попади она случайно на голую кожу спины или шеи.

– Это ты «что»! Ты вообще часто смотришь в зеркало? Ходишь, блин, с пучком! Как можно скрывать такие волосы?! – Олеся взяла несколько моих густых прядей и встряхнула их, как кусок ткани. – Длиннющие, густые, еще и здоровые! Да любая девушка обзавидуется! Вот я со своими сожженными соплями вместо волос уже завидую, например!

– Берегусь от завистливого глаза, – спокойно ответила я, предполагая, что более серьезный и близкий к реальности ответ, какой, например, я дала Денису, с Олесей не прокатит.

Дались всем мои волосы! Будто я какая-то Рапунцель!

– Зануда, – вздохнула Олеся и начала расчесывать мои волосы, аккуратно разделяя их, судя по ощущениям, на прямой пробор.

Расчесывание длилось так долго, что меня начало клонить в сон, однако ощущение влаги на голове и резкого запаха в носу меня разбудило. Это Олеся, видимо, приступила к следующему шагу создания прически.

– Если когда-нибудь буду проводить фотосессию для девушки со спины, позову тебя.

– Спасибо, откажусь, – отозвалась я, приняв ее предложение за простую вежливость.

– Это не вопрос, а утверждение. Фотографии в рекламе видела? Фотографам и моделям за это деньги платят. А если я когда-нибудь свалю из этой дурацкой больницы и начну работать частным фотографом, мне нужно будет портфолио. Так что считай это еще одной ма-а-аленькой прибавочкой к стоимости за сегодняшнее.

– Еще одна прибавочка, и я уйду.

– Да ладно тебе, это последняя.

К концу Олесиной работы я от всей души сочувствовала ей. И девочкам, влюбленным в Хоффмана, тоже. Потому что у меня, обычно достаточно терпеливой и выносливой, за пару часов затекли спина и шея. А ведь некоторые девушки, судя по их внешности, красятся и делают прическу каждый день. Мало того что это занимает время, это еще и тяжело. Такого врагу не пожелаешь. Однако, судя по сначала критическому, а затем просветлевшему взгляду Олеси, иногда оно стоит того.

– Я тебя точно приглашу на фотосессию! – воскликнула она и вдруг спросила: – А платье у тебя какое, кстати? Или ты у нас, согласно самым современным тенденциям, пойдешь в костюме?

Платье. Черт. Ни денег, ни времени. Интересно, насколько в «самые современные тенденции» впишутся мои повседневные брюки и рубашка? В конце концов, за счет прически и макияжа я ведь даже так должна выглядеть наряднее...

Лицо Олеси снова приняло озадаченное выражение – видимо, вид у меня был достаточно красноречивый.

– Платья нет?

Я помотала головой и на всякий случай добавила:

– Но ради такой ерунды еще тысячу и одну твою просьбу выполнять не буду. Пойду в обычной одежде.

Олеся снисходительно вздохнула, как будто она не младше меня на полтора года, а старше на пару десятилетий.

– Ведьма у нас ты, но сегодня, так и быть, колдовать буду я – так сказать, бонус за покупку остального. Идти в стремном ужасе с такой головой – это издевательство над моим трудом.

С этими словами она вновь подошла к шкафу и отодвинула дверцу купе. Я даже не стала смотреть, что там, только устало, но осторожно откинулась на спинку кресла.

Из-за косметики переполняло ощущение, что на лице толстая маска, которая от любого неаккуратного движения упадет. Чтоб я еще раз пошла в место, в котором захотела бы красиво выглядеть! Лучше придумать любой другой способ расследования... или из-за чего еще я могу пойти на праздник.

Какое-то время из шкафа доносилось шуршание, затем Олеся отошла от него на пару шагов. Боковым зрением я увидела, что в каждой руке она что-то держит. Одно «что-то» – платье короткое, другое – достаточно длинное. Оба темные.

– Так... – услышала я сосредоточенное бормотание Олеси, но все-таки не повернулась.

Не могу сказать, что во мне совсем уж не горело девчачье любопытство, что же она там вытащила и насколько это мне подойдет, но все же его сдержала.

– Это даже для меня короткое, а ты меня выше сантиметров на пятнадцать. А вот это... да, думаю да. Как тебе? – Здесь она, видимо, заметила, что я не смотрю. – Я для кого стараюсь вообще? Смотри давай!

Тогда я наконец развернулась. Олеся держала черное, относительно длинное платье – не в пол, но намного ниже колена и, судя по всему, обтягивающее, с разрезом на бедре, но без декольте и, что самое главное, с длинными рукавами. Хоть они тоже были обтягивающими, но, учитывая цвет, скрывали все, что надо. В первую очередь я оценила его именно с этой, практической точки зрения, но, приглядевшись, подумала, что, несмотря на свою простоту, оно еще и очень красивое.

– Думаю, подойдет. Спасибо, – сдержанно ответила я.

Олеся снова вздохнула. Вероятно, она ожидала звуки фанфар или бурные аплодисменты, хотя прекрасно знала, с кем имеет дело.

– Примерь хотя бы. – Она повесила платье на ручку шкафа, а потом, к счастью, направилась в сторону выхода. – Если подойдет по размеру, езжай сразу в нем, а то времени мало осталось.

Платье по размеру подошло. Переодевшись, я долго думала, стоит подходить к зеркалу или нет, но все-таки решилась. И замерла, глядя в него, пораженная.

Олеся постаралась на славу. В отражении я увидела девушку... нет, не незнакомую, вполне узнаваемую, но при этом... другую. Черные волосы мягкими блестящими волнами спускались до пояса. Платье выгодно подчеркивало достоинства – безупречную осанку, тонкую талию, длинные ноги – и скрывало недостатки – шрамы и отсутствие форм. Подведенные темным глаза ярко выделялись на бледном лице, сверкая серебристыми радужками. Губы казались больше и мягче из-за помады, не знаю, как у Олеси это получилось. Подчеркнутые скулы и аккуратные брови сделали лицо старше и дополнили образ. Почти вся черно-белая, хрупкая, будто нарисованная простым карандашом резкими, острыми линиями, я была похожа на ворона, саблю или шахматную фигуру ферзя.

Я вдруг поняла, что вижу лучшую версию себя. Ту Василису, которая могла бы родиться в семье колдунов-аристократов и не знать ни старейшину, ни ритуал. Которая никогда не видела свои руки испачканными чужой кровью в переносном смысле и обожженными – в прямом. Юную красавицу, прожившую девятнадцать лет в счастье и роскоши и знающую быт БСМП № 2 разве что как пациентка. В последний раз я такой себя видела, когда... Нет, об этом не стоит вспоминать. Не сегодня. Сегодня я не должна горевать, мне нужно быть собранной как никогда.

От Олеси, как она и предлагала, я ушла в платье, не забыв забрать шпильки, рубашку и брюки. Я и без лишних переодеваний опаздывала – на часах было уже шесть, а мы с Денисом договорились встретиться в полседьмого возле больницы и вдвоем доехать до лофта на такси.

С Олесей мы попрощались на положительной ноте. Она с улыбкой осыпала меня комплиментами, я ее еще раз поблагодарила. Я и правда была благодарна. И не только потому, что Олеся меня накрасила и дала платье.

Помимо запертой двери я заметила еще кое-что любопытное, и это, кстати, еще одна причина, по которой я обратилась именно к ней. Хотя, возможно, за такую циничность многие назвали бы меня тварью, я была бы не я, если бы даже свои желания не удовлетворяла с пользой, приглядываясь ко всем деталям.

Олеся красила меня правой рукой. А значит, она по-прежнему в списке подозреваемых.

* * *

В который раз мысленно простонав от мысли, сколько трат из-за дурацких корпоратива и расследования, я вызвала такси прямо к дому Олеси. Еще одну поездку на автобусе я бы, конечно, пережила, но вот кудри и платье – вряд ли. Да и опоздать так шансов было меньше. Может, я сегодня и выглядела как девушка в самом стереотипном представлении, использовать «женское» право на опоздание мне не хотелось. Потому что сама я ненавижу, когда кто-то опаздывает, и неважно, женщина это или мужчина.

Ждать, к счастью, пришлось недолго. Пара минут – и возле подъезда остановилась бело-желтая машина. Сфотографировав номер из соображений безопасности и сверив адрес, я быстро села. Еще двадцать минут ужасной музыки по радио с одной небольшой пробкой – и автомобиль остановился возле БСМП № 2.

Больше всего я боялась, что Денис еще не вышел и придется отдельно договариваться с незнакомым водителем об ожидании и, что самое худшее, плате за него, но, к счастью, Денис тоже оказался вполне пунктуален. Только выглянув в окно, я увидела, что он стоит в сторонке под козырьком главного входа и сонно разглядывает окружающих.

– Пару минут. Я позову еще одного пассажира.

Впервые за поездку я обратилась к водителю, и мой голос звучал холодно и отчужденно. Он наверняка подумал, что я красивая богачка вроде Олеси, презирающая таксистов, а я ведь просто боялась что-то говорить ему.

– Ну да, – хмыкнул водитель в ответ. – В таком виде и одна – я бы удивился.

Меня почему-то передернуло от этого замечания, и я поспешила выйти.

Можно было бы просто крикнуть Денису, но я повышать голос не могу, да и не хотелось привлекать лишнее внимание. Поэтому я просто молча подошла к нему.

Единственное, что на Денисе было знакомого, – его куртка. Именно в ней он поступил к нам в больницу. Застегивать он ее не стал, и сейчас коротенькие полы слегка колыхались от ветра, показывая всей округе тонкие длинные дыры – Дениса привезли в расстегнутой куртке, но нож напавшего прошелся по ткани. Даже странно, что он решил надеть именно эту куртку, учитывая, что на другую одежду деньги у него нашлись. Причем немалые – Денис стоял в костюме, и он выглядел очень недешево. Белый пиджак, черная рубашка с черным же в тонкую белую полоску галстуком и белые классические брюки меньше всего сочетались с оборванной оверсайз-курткой. Это заметила даже я, вроде бы не имеющая хорошего вкуса. Шапкой Денис, кстати, пренебрег, и его мягкие волосы растрепались на ветру. Захотелось прикоснуться к ним, чтобы привести в порядок, но я быстро отвергла эти мысли.

Меня Денис не узнавал до последнего и все смотрел в абсолютно другую сторону, поэтому я не удержалась от удовольствия посмотреть на его лицо. Темнело, и шрамы почти не были заметны. Это делало Дениса, пожалуй, еще красивее. В глазах отражался свет лампочки над дверями больницы, превращая их в совсем золотые. Будто он волк, который ждет когда-то приручившего его хозяина.

Он поморгал длинными темными ресницами, и золотистые глаза обратили свой взгляд на меня. Вся появившаяся было в его виде магия пропала. Брови Дениса взлетели вверх, а на лице появилось удивленное выражение.

– Василиса?.. – как-то неуверенно, с тенью недоверия уточнил он.

Мне почему-то польстила его реакция.

– Не узнал, волчонок? Богатой буду. Мне это пригодится. Идем?

Какое-то время Денис молча и все так же до странного изумленно смотрел на меня, будто я сказала что-то на иностранном языке и он меня не понял. Только потом он словно проснулся от этого забытья и, будто желая наверстать упущенное время, быстро закивал.

– Ага, конечно. Пойдем.

В машину мы с ним сели молча, оба на заднее сиденье. Я на Дениса уже нагляделась, поэтому стала смотреть на дорогу. На себе его взгляда тоже не чувствовала. Вернее, за время пути пару раз возникало ощущение, что Денис на меня смотрит, но стоило только мельком взглянуть на него, и я сразу убеждалась, что мне показалось. Как и я, Денис, подперев рукой голову, не отрывал взгляд от окна. За весь путь, который занял не меньше получаса, никто из нас не произнес ни слова.

Во второй раз машина остановилась уже около огромного дома, коричневого, двухэтажного, с вкраплениями красного кирпича и окнами от пола до потолка. У входа уже стояла пара автомобилей, изнутри вовсю лилась музыка, это было слышно даже в салоне.

Денис первым вылетел из такси, при этом сунув таксисту деньги. Одну красную бумажку, судя по всему, пять тысяч. Я неодобрительно покачала головой – проезд стоил явно намного дешевле. Да и откуда у Дениса столько денег? Может, он не только убийца, но и вор?

– Спасибо, – поблагодарила я водителя на прощание.

– Вам спасибо! – неожиданно весело отозвался таксист.

Видимо, в зеркале он заметил мой удивленный взгляд, потому что добавил:

– Вы с вашим молодым человеком всю дорогу так друг на друга пялились и при этом старательно отворачивались, если появлялся риск столкнуться взглядами!.. Я как будто комедию про любовь посмотрел.

В который раз я почувствовала на щеках жар, как только речь зашла о Денисе, и, кажется, совсем не из-за того, что в салоне вовсю работала печка. На миг я застыла в ступоре, но неожиданный вихрь холодного воздуха заставил меня проснуться. Вздрогнув, я увидела, что это Денис открыл мне дверь, и, пользуясь случаем, быстро покинула машину, больше не сказав водителю ни слова.

На улице уже совсем стемнело, и только от лофта исходил яркий желтый и фиолетовый свет лампочек. От такого ядреного сочетания мне даже подумалось, что за оформление этого места отвечала Олеся. Глядя на этот домище, больше всего хотелось зажмуриться, закрыть уши руками и убежать домой.

У Дениса, правда, оказалось другое мнение на этот счет.

– Красота! – восторженно произнес он, когда такси уехало. – А я-то думал, будет что-то типа скучного ресторанчика для людей за пятьдесят.

– А то, что у нас в больнице таких и нет почти, тебя не смутило?

Я поплотнее закуталась в куртку, будто теплая ткань могла защитить меня от ажиотажа праздника.

– Ну мало ли, – развел руками Денис. – Словосочетание «больничный корпоратив» звучит как-то страшно. – С этими словами он перевел взгляд на меня. – Замерзла, что ли?

Я помотала головой, надеясь провести побольше времени на приятно охлаждающем сердце и голову морозном воздухе.

– Ага, ври больше. – Денис взял меня за руку – на удивление, не за ладонь, а за рукав, отчего отвращения у меня не возникло. – Пойдем внутрь, там тепло хотя бы. А то ты без шапки.

– Кто бы говорил, волчонок. Сам лучше бы застегнулся.

* * *

Лофт встретил нас оглушающей музыкой и, что самое неприятное, толпой. После жизни в бегах мне пришлось полтора года проучиться в школе, и происходящее сейчас очень напомнило мне школьный коридор после уроков: куча людей, смесь самых разных запахов, оглушающий гул, и все это в относительно небольшом вестибюле, в котором, помимо свободного пространства, еще гардероб с вешалками и лестница на второй этаж. Денис все еще держал меня за руку, и, хотя я терпеть не могу подобных контактов, сейчас была почти благодарна ему. Я умею быть сильной и опасной наедине с врагом, но в подобной куче народа, даже частично знакомого, всегда теряюсь.

Я даже не сразу поняла, что Денис что-то говорит.

– Я говорю, куртку сюда давай! – громче повторил он. – Я быстренько повешу ее, и попытаемся пройти к лестнице, а то тут не продохнуть.

Я мысленно прикинула, нет ли у меня в куртке чего-то нужного и можно ли доверить ее человеку, которого я подозреваю в убийствах. В ней самой ничего ценного не было, но наверняка сдать нужно и пакет, в который я убрала другие вещи и заботливо завернутые в салфетку шпильки. Последние было бы жаль, но в такой толпе Денис едва ли смог бы дорыться до них, даже если бы захотел. К тому же я за ним следила.

Кивнув, я сунула ему в руки пакет и быстро скинула с себя куртку. В голове пронеслась мысль, что теперь Денис видит меня вообще во всей красе, и я взмахнула головой, надеясь вытряхнуть из нее эту глупость. Получилось только сверкнуть в свете ламп черными локонами.

Денис по-прежнему внимательно смотрел на меня. Обычно мне трудно проявлять эмоции, да еще и на людях, что уж говорить о толпе, но сейчас я с удивлением почувствовала, что губы сами собой расползаются в улыбке. От этого стало страшно, и я прикрыла рот и нос рукой, сделав вид, что чихаю, и наконец улыбку получилось спрятать.

Когда я снова подняла голову, Дениса рядом уже не было. Приподнявшись на носках и поблагодарив уральскую природу за высокий рост, я обнаружила, что он уже успел добраться до гардероба. Учитывая, как быстро он оттуда вышел, искать шпильки в пакете он не стал.

Дальше Денис по-волчьи ловко проскользнул мимо людей, судя по периодическим остановкам, извиняясь в процессе. Когда он вернулся ко мне, я решила поблагодарить его или как-нибудь пошутить про тягу к джентльменству, но не успела, потому что откуда-то сверху донесся громкий знакомый голос, и он заставил затихнуть всех стоящих внизу.

Подняв голову, я увидела Екатерину, стоящую на верхних ступеньках лестницы. То ли Герман как-то поколдовал, то ли Екатерина достойна восхищения еще больше, чем мне казалось раньше, но перекричать по меньшей мере сотню человек ей удалось без микрофона.

– Тишина! – еще раз громко повторила она, хотя все уже замолчали.

Денис снова взял меня за руку и снова за рукав. Правда, теперь это был рукав платья, он тоньше, и я ощутила тепло его ладони.

– О, я ее знаю, – услышала я его шепот, обращенный то ли ко мне, то ли к самому себе. – Еле выпустила меня за костюмом. И сегодня тоже. Сказала, если у меня будет осложнение, то это мои проблемы.

– Я бы на ее месте сказала так же, – тихо отозвалась я, глядя на Екатерину, а не на Дениса. – К счастью или к сожалению, я не на ее месте.

Ответ Дениса в который раз за день ввел меня в ступор.

– Вчера я бы сказал, что к сожалению.

Но ступор мой не был заметен, потому что все внимание перехватила Екатерина. Выглядящая еще более строго, чем обычно, за счет прилизанного пучка и темного костюма, она обвела своих коллег и их спутников строгим взглядом, как генерал – солдат, и начала:

– Сколько лиц, в том числе знакомых, и какие все довольные! Если бы я видела такое же количество по утрам в приемной, а не отлавливала бы половину из вас полуспящими или опаздывающими по всей больнице и ее окрестностям, наша БСМП, возможно, пришла бы по крайней мере в какое-то подобие порядка.

По залу пронеслись смешки, но Екатерина не разозлилась на это. Она обычно не склонна иронизировать, значит, видимо, тоже сегодня была в хорошем и праздничном настроении, хоть и пыталась казаться строгой.

– Значит так. Я понимаю, что большая часть из вас – плюс-минус ровесники старшеклассников и студентов. Но мы с господином Хоффманом не няньки и не учителя. Более того, я понимаю, что это звучит нереалистично, но мы здесь тоже хотим отдохнуть. Поэтому прошу не вынуждать нас присматривать за вами. Дальше. Здесь есть алкоголь, но это не значит, что кому-то можно напиваться до беспамятства. Если, не дайте боги, вы увидите человека, совершившего столь опрометчивый поступок, не бросайте его, не поднимайте шум, а тихонько вызывайте ему такси и отправляйте домой. Закон не нарушаем, мебель и вещи не портим. На входе на второй этаж у всех будут проверять паспорта. Не дайте боги, я узнаю, что каким-то образом сюда прошел кто-то несовершеннолетний...

Повисла многообещающая угрожающая пауза.

– Если я узнаю, что кто-то после сегодняшнего дня ушел на больничный по причине, подозрительно похожей на побои, отравление алкоголем или что-то еще, что могло произойти здесь, вам не поздоровится. Понятно?

Раздалось несколько соглашающихся голосов.

Наверное, странно, что Екатерина читала подобные инструкции, учитывая, что все присутствующие – взрослые люди, врачи и медсестры. Но я ее полностью понимаю. За половиной наших медиков нужен глаз да глаз и в больнице, а уж здесь, где все хотят расслабиться, а коктейли и танцы вытеснят из головы последние остатки адекватности... В общем, Герман устроил опасную авантюру. Оставалось только надеется, что все пройдет гладко.

– Я надеюсь, всем все ясно! – с нажимом закончила речь Екатерина и ушла на второй этаж, показывая, что остальным тоже можно проходить.

Денис потянул меня за собой, помогая быстрее добраться до менее наполненной народом лестницы. Я уже понадеялась, что на этом приключения в толпе на первом этаже закончатся, но оказалась неправа, хотя об этом не пожалела: на нижних ступеньках мы с Денисом нос к носу столкнулись с Тимофеем и Олесей. Повисла неловкая пауза. Продлилась она, правда, недолго.

– Незнакомое лицо, как интересно, – протянула Олеся, с любопытством и без зазрения совести разглядывая Дениса, будто он не человек, а какая-то неведомая зверушка.

Впрочем, частично он и есть зверушка.

– А я до последнего думала, что ты сюда Хоффмана притащишь, Василиса!

Я ничего не ответила на ее замечание, только столкнулась взглядом с Тимофеем, который всем видом показывал, как ему неловко за свою девушку. Правда, при виде меня эта неловкость сменилась восхищением.

– Лисс... – негромко произнес Тимофей, перед этим кивнув Денису. – Ты прямо... – И он покачал головой, будто не в силах подобрать нужное слово.

Когда Денис странно смотрел на меня, я смущенно молчала. Сейчас я, к счастью, странного ступора не почувствовала. Даже усмехнулась.

– Можешь посвистеть от восторга, если хочешь. Олеся не обидится, это она постаралась.

Олеся в толпе как-то умудрилась отойти чуть назад, даже не свалившись со ступеньки, и закрыла Тимофею глаза.

– Только на меня в это время смотри! – потребовала она.

Глядя на этих двоих, я впервые за все время на жутком, заполненном людьми первом этаже почувствовала уют. Будто я маленькая ученица, которой некомфортно в школе, но которая оказалась рядом со своей семьей. Лет в семь-восемь, приезжая сдавать свои первые переходные контрольные в школу, я, в общем, так себя и чувствовала. Но если из школы хотелось поскорее уехать обратно в поселение или хотя бы в гостиницу, в которой мы иногда останавливались на ночь, то здесь так приятно разлилось тепло, что даже захотелось задержаться.

Впрочем, сделать этого нам не дали. Прошло совсем немного времени, прежде чем люди, находящиеся у лестницы, начали возмущаться:

– Встали на проходе! Вы идти собираетесь? Или, может, пропустите хотя бы?

* * *

Второй этаж лофта оказался намного более просторным, чем первый. Оно и понятно, ведь именно здесь должна была проходить основная часть праздника, но я все равно обрадовалась прекращению толкучки. Почти бодро я оглядела огромное помещение с проходами, судя по всему, еще в два таких же – одно со спуском на другую часть первого этажа, с танцполом, а другое с бассейном. Главный зал весь покрывал мягкий ковер. В центре он был свободен, а по краям стояли небольшие диванчики и кресла со столиками. В одном из концов помещения стояла огромная барная стойка, где, судя по всему, можно было купить алкоголь и, возможно, какую-то еду. Неподалеку от бара поставили огромный стол с целой пирамидой из бокалов шампанского. И все это в фиолетовом свете, ядовитом, но не слишком ярком, сохраняющем приятный полумрак.

Мы с Денисом встали у стены, чтобы никому не мешать, да так и замерли, растерянно глядя друг на друга. Ну увела я его из больницы, а что делать дальше? Все пришли парами, хоть как-то друг друга знают, наверняка у них общие интересы. Они знают, чего хотят друг от друга – потанцевать, выпить, может, даже искупаться в бассейне. А мы с Денисом почти не были знакомы, и я понятия не имела, чего он хочет, а он – чего хочу я (я хотела просто посидеть где-нибудь в тишине). Я впервые осознала полный ужас сегодняшнего дня. Интересно, сколько раз мы с Денисом успеем возненавидеть друг друга за эти часы?

– Ну и? – первым прервал молчание Денис, озвучивая, видимо, наши общие мысли. – Чтобы ты меня не подозревала, так и будем ходить за ручку и испепелять друг друга ненавидящими взглядами весь вечер?

Я задумалась. Если Денис не считает обязательным проводить время со мной, а, наоборот, сам спрашивает разрешение этого не делать, я могу просто побыть здесь одна. Посидеть на диванчике, украдкой понаблюдать за своими подозреваемыми. Возможно, немного выпить – я далеко не Хоффман, но иногда тоже хочу слегка расслабиться. И Денис пусть отдохнет как хочет. Я ему не нравлюсь, как и он мне, и это даже не от внешности зависит, ведь сегодня его отношение ко мне, в общем-то, не поменялось, а его джентльменские поступки можно списать на «простые человеческие». Возможно, если я не буду держать его подле себя, он встретит тут девушку, которая придется ему по душе...

Почему-то эти слова прозвучали в голове как-то грустно. Почему? Это неправильно. Мне должно быть все равно... Да, мне все равно.

– Нет, не будем. Я просто должна видеть тебя. Если пойдешь в другой зал, предупреди меня, а так развлекайся как хочешь.

Мне показалось или вместо благодарности я увидела на лице Дениса... разочарование?

– Хорошо, я пойду тогда, – кивнул он и отошел.

Я бы сказала, потерялся среди людей, но я действительно постаралась не сводить с него глаз, благо белый пиджак выделялся среди преимущественно темных платьев и костюмов.

* * *

Как и хотела, я осталась одна. Я люблю быть одна, люблю, когда со мной никто не разговаривает, но сейчас почему-то в мыслях появился вопрос: «Хотела ли?» Наверное, Тимофей был прав, я слишком мало спала и слишком много работала, оттого и всякая дурь в голову лезла. Раз уж мне пришлось пойти на этот праздник, и правда стоило отдохнуть.

Решая исполнить свое первоначальное желание, я направилась к барной стойке. Точнее, чтобы не контактировать с официантами, к столу с шампанским рядом. Где-то на середине пути, правда, замерла и начала проклинать себя за глупость, потому что заметила возле этого самого столика высокую светловолосую фигуру. Артем. Ладно, это логично. Где еще он мог быть на празднике? Или развлекаться с кем-нибудь в туалете, или пить здесь.

Артем меня заметил и, ухмыльнувшись, начал приближаться, захватив сразу два бокала. Надеясь, что хотя бы сейчас получится быстрее отвязаться, я пошла к нему навстречу.

Одновременно с этим я искала взглядом Дениса. Тот с высоким прозрачным бокалом болтал с небольшой компанией людей. Что ж, неплохо.

– Ведьмочка! – как обычно приветствовал меня Артем, салютуя шампанским. – Выглядишь... – он пробежался по мне взглядом, – неплохо. Я бы даже сказал, восхитительно. Боюсь, твои слова насчет девушек красивее и интереснее настолько лживы, что я теперь не найду ни одной, которая бы соответствовала хоть одному из пунктов.

– Я думала, ты знаешь, что меня бесполезно затаскивать в постель красивыми словечками, – холодно отозвалась я.

Я была почти уверена, что Артем этого не хочет, но так, возможно, я узнаю, чего он хочет на самом деле. Не просто же так он хотел позвать меня сюда. Раз уж я с Денисом и могу в момент опасности попросить его уйти вместе со мной, можно и попытаться выяснить, что Артему нужно. А еще правша он или левша и почему ведет себя не менее подозрительно, чем Денис и Олеся.

– Я знаю, – кивнул Артем и пафосно добавил: – Это абсолютно искренне!.. Будешь? – протянул он мне один из бокалов.

Почти улыбаясь, я демонстративно подошла к столу с шампанским и взяла бокал сама.

– Буду!

Я думала, что Артем достаточно умен, чтобы понимать, что я не возьму ничего из его рук, потому что это небезопасно. Небезопасно в целом брать еду и выпивку из чужих рук, но из Хоффмановских – и вовсе самоубийство.

Артем усмехнулся и вдруг лукаво обратился к проходящей мимо девушке:

– Будешь, солнышко?

Девушка оказалась менее осмотрительной, чем я.

– Спасибо!

Она взяла бокал и чуть покраснела, а Артем вернулся ко мне.

– Два пока даже для меня многовато. – С этими словами он протянул мне руку. – Прогуляемся, ведьмочка?

Я снова отошла от него, но теперь уже почти всерьез.

– Не хочу.

– Да ладно тебе! Ты же в итоге одна пришла? Все равно будешь скучать весь вечер.

– Ты обо мне слишком плохо думаешь, – покачала я головой и немного отпила из бокала.

Шампанское оказалось полусладким. Не очень люблю такое, но по горлу разлилась приятная прохлада. Еще пара глотков, и к ней прибавится не менее приятная легкость. Ради этого стоило осушить хотя бы половину.

– И кто же наш счастливчик? – спросил тем временем Артем.

«Кто-то получше тебя», – хотело сорваться с языка, но я предположила, что из-за этой фразы корпоратив может закончиться для Дениса отравлением, и прикусила язык. Может, мне он и не нравится, но я столько зашивала его ножевые раны... Не хотелось бы, чтобы он умер, а мой труд пошел насмарку.

– Не твое дело.

Артем обошел меня и остановился со спины. У него много неприятных привычек, но вот эта – встать где не видно и, склонившись, шептать в ухо – самая мерзкая.

– Ладно... Как тебе шампанское, ведьмочка? Не хуже того коньяка, которым ты решила полить свою бедненькую укушенную ручку?

Его ладонь легла мне на плечо той самой руки, запястье на которой укусила албыс. Сегодня я сняла перевязь – чуть раньше, чем было нужно, но это не критично, – чтобы не привлекать к себе внимание, но Артем все равно вспомнил, какая именно рука была ранена. Меня, правда, больше испугало, что он помнит про коньяк. А следующая фраза напугала еще сильнее:

– Скидка пятьдесят процентов за него, если скажешь, с кем пришла. Еще пятьдесят процентов за маленькую прогулку со мной. Советую подумать: акция недолговечная, а тот коньяк привез Герману кто-то из аристократов, и стоит он ой как дорого.

Мне захотелось развернуться к Артему и плеснуть шампанское прямо ему в наглую рожу и блондинистую шевелюру, но он действительно умеет шантажировать. Денег у меня было в обрез, а ведь еще Олесе платить. А если не заплатить ему, он может и Герману пожаловаться, и это будет вполне справедливо. Как и мое последующее увольнение за воровство – едва ли Герман при всей нехватке сотрудников будет держать у себя воровку и лгунью.

Я приподняла подбородок, не без удовольствия ощутив, что ударила прядями волос в лицо Хоффману. Это и так неприятно, а учитывая, сколько химии Олеся набрызгала на них...

– Мой пациент, – максимально абстрактно ответила я. – Будем гулять, пока мне не надоест. А я нетерпелива.

Артем вновь обошел меня и остановился сбоку, отпив шампанского.

– С тобой, – вкрадчиво отозвался он, – хоть на таких условиях.

Хоффман хотел было панибратски закинуть руку мне на плечо, но моего выразительного взгляда хватило, чтобы он на ходу превратил этот жест в успокаивающий и руку убрал, а затем двинулся вперед, желая управлять мной хотя бы в направлении дороги.

Какое-то время мы шли молча. Артем еще пару раз отпил из бокала, а я все следила за Денисом. Один раз он поднял на меня глаза, и мы с ним столкнулись взглядами, однако я тут же отвернулась. Странный сегодня вечер. Что такого вроде бы – смотреть друг на друга? А здесь даже это почему-то казалось абсолютно неприличным.

– Пациент, значит? – начал Артем и изобразил сочувственный вздох. – Бедняжка Василиса, даже на корпоративе не можешь оторваться от работы!

«Да что он пристал к моей паре?!» – раздраженно подумала я и сделала еще один глоток шампанского.

Как я и предполагала, действительно стало немного легче. Даже, пожалуй, совсем не немного – пол под ногами вдруг повело. Это меня удивило и даже испугало. Я выпила всего три или четыре глотка! Пить я умею, не должна была так быстро опьянеть, да и брала бокал с общего стола... Может, это не связано с алкоголем? В конце концов, тут достаточно сильно пахнет целой смесью женских духов. Может, мне из-за них плохо?

Конечно, неосмотрительно не обращать внимания на такие вещи, но я решила не паниковать раньше времени и сосредоточиться на ответе Артему. Под воздействием шампанского мысли не спутались. Скорее наоборот, как-то проще стали складываться в слова. Да и эмоции усилились. Вот сейчас, например, я отчетливо поняла, что слегка обиделась.

– Почему же? При чем тут работа? Подумаешь, он пациент! Конечно, это звучит как бульварный роман, но, может, он мне нравится!

Где-то в задворках сознания мелькнул вопрос, что за фигню я несу, еще и при Артеме. «Может, это правда!» – мысленно ответила я сама себе и улыбнулась. Губы расплылись в улыбке тоже необычайно легко. Возможно, потому что сейчас я что думала, то и говорила и не лгала ни другим, ни себе?

Артем рассматривал меня с любопытством.

– И чем же? – Он начал передразнивать меня, совсем, правда, нереалистично: – Ах, какой привлекательный перелом! А эти сопли! Ну просто растаять можно!

Мне стало весело, и я рассмеялась. Не смеялась я очень давно и даже думала, что разучилась это делать, но нет, у меня получилось. И не тихие смешки, какие порой проскакивают в разговорах с Тимофеем, а вполне себе громкий смех, обычный для находящейся на корпоративе девчонки, но такой редкий для меня. Я, пожалуй, даже благодарна Артему за то, что он развеселил меня.

– Вовсе нет! – возразила, правда, я.

Потому что, хоть я и ясно видела перед собой лицо Хоффмана, в голове достаточно ярко всплыли и воспоминания о Денисе. Он успокоил меня, когда Герман и недосып довели меня до нервного срыва. Он защитил меня от Игоря. Он просто интересный собеседник, да и вообще, благодаря своей загадочности приятно забивает голову. Он... Эх!

– Он очень красивый. Как ты, но не придурок, – добавила я.

Артем театрально поклонился и пробормотал «спасибо».

– И хороший, все время помогает мне. А еще...

Слова так и лились потоком, но мне не хотелось останавливаться. Ну и что, что Хоффман меня слушает? Хоть кому-то хочется выговориться! Раз уж Тимофей – с Олесей, пусть будет он.

– А еще я его подозреваю в тех убийствах. Но он мне все равно нравится. Он ведь просто мстил за свою семью. Наверное.

– Мстил за семью? – заинтересованно переспросил Артем.

Прежде я смотрела себе под ноги, опасаясь, что снова могу пошатнуться, но теперь подняла взгляд на Артема. И поняла, что даже не заметила, как наша с ним прогулка перешла в другой зал. Он чем-то похож на предыдущий, только освещение здесь желтое, а на темных стенах играют светлые блики, исходящие от воды – прямо посреди зала находится огромный бассейн. В некоторых местах его окружают шезлонги, по бокам виднеются дверцы раздевалок, однако места для прогулок все равно достаточно.

Снова где-то в отдалении тихонько и почти незаметно мелькнула мысль, что надо бы насторожиться, однако я с негодованием отвергла ее. Подумаешь, забрели не туда! Денис прав, иногда я слишком душная.

– Ну да, – кивнула я в ответ Артему. – Предположительно, Змеевы виновны в смерти его семьи, родителей и брата. У его брата еще имя так на твое похоже, – вспомнила я вдруг статью о гибели семейства Кирсановых. – Как же его звали...

– Андрей, – быстро и непривычно холодно произнес Хоффман.

Чего это он так?

– Да, точно! – обрадовалась, впрочем, я, что он вспомнил. – Откуда ты?..

– А еще кого-нибудь ты подозреваешь? – одновременно со мной поинтересовался Артем.

Моего вопроса он, наверное, не услышал из-за того, что сам говорил. Ну и ладно.

– Есть несколько человек. И ты в их числе!

Я усмехнулась и взмахнула пальцами, указывая на Хоффмана. Как же хорошо, когда движения не скованы глупыми страхами или напускной строгостью!

– Почему же?

– Ведешь себя странно! – весело бросила я – происходящее казалось очень забавным. – Скрываешь свой вид, и вообще!

Артем рассмеялся.

– Ясненько.

Отвернувшись, он отошел от меня к стене на несколько шагов. Я с любопытством смотрела ему вслед. Может, он хочет что-то сказать? И действительно, всего через пару мгновений он обернулся и щелкнул пальцами, будто что-то вспомнил.

– Да, кстати! Раз уж мы с тобой так долго говорили о твоем спутнике, я бы хотел познакомить тебя с тем, кого я привел на праздник. Как я уже говорил, эта девчонка уступает тебе и в красоте, и в интересности, но, думаю, тебе будет любопытно увидеть ее.

Я улыбнулась. Со мной точно что-то не то, но, когда это пройдет, я снова стану серьезной. Если уж знакомиться с кем-то, то сейчас.

– Я только за!

– Отлично! – Артем перевел взгляд куда-то мне за плечо и махнул рукой. – А вот и она! Анечка, подойдешь поближе? Ты ведь, помнится, давно мечтала увидеться с Василисой.

Я не услышала ответа, но услышала приближающийся стук каблуков, отчетливо звучащий здесь, где пол покрыт плиткой, а не ковром. Решив, что стоять спиной к спутнице Артема, тем более если она и правда сама хочет познакомиться со мной, невежливо, я повернулась к ней лицом.

Сердце начало колотиться. Губы похолодели. Ладони покрылись потом. Сама я мгновенно протрезвела, хотя в голову не сразу пришла мысль, что только что я была пьяна. Бокал шампанского, еще достаточно полный, выпал из руки и разбился, чудом не задев меня ни брызгами алкоголя, ни осколками.

Нет. Этого не может быть. Не здесь. Не сейчас. Не после того, как меня отделили от Урала три, даже три с половиной года жизни и несколько тысяч километров. Я все еще нетрезва. Мне кажется. У меня галлюцинации.

* * *

Наверное, первое, чему учат ребенка в поселении раньше, чем алфавиту, раньше, чем первому колдовству, – отличать своих от чужих. И не только поселенческих от людей и аристократов. В наших деревнях частенько проходят гуляния, на которые собираются из разных поселений, а среди колдунов тоже встречаются дурные люди, которые в своем поселении гадить опасаются, а в чужом могут навредить кому-то беззащитному, в том числе маленькому ребенку. Понятное дело, что сотню, а то и не одну жителей запомнить в лицо малышу не под силу. Его учат другому.

Нарядной одеждой в поселении считаются юбки в клетку у женщин и вышитые рубашки у мужчин. Именно здесь заключается загвоздка, любопытная особенность, которую колдуны и, наверное, другие магические существа когда-то подглядели у людей. Клетка и узоры у каждого поселения свои. Не существует двух одинаковых, и это не нам так внушают. Так писали ученые, которые изучали быт поселений для переизданий «Кощунских тварей...» Ярослава Чернокнижного. Именно эти символы своего поселения дети учат чуть ли не с младенчества, да так, чтобы от зубов отскакивало. Их узнает любой поселенческий колдун, ребенок или взрослый, видел он такой в последний раз вчера или три года назад, пьяный он или трезвый.

Стоящей передо мной девушке лет восемнадцать, не больше. Высокая, худая, зеленоглазая, с длиннющими ресницами. Кудрявые каштановые волосы собраны в косу. Я бы сказала, что что-то в ней есть знакомое, но мелькнувшее было сходство напрочь отбила пугающая злоба на лице. Однако самое страшное оказалось в другом. На девчонке были блузка и юбка. Я бы подумала, что даже это мимолетное сходство мне показалось, но тут я ошибиться не могла. Клетка была наша. Нашего поселения.

У меня появилось ощущение, что я нахожусь в одной комнате со стаей кровожадных волков. Или с магическими существами-киллерами – такие в нашем жестоком мире есть, и немало. Или со взрывчаткой. Не говоря ни слова, я медленно попятилась. Боковым зрением я поймала взгляд Артема и увидела, что он почти обеспокоенно что-то говорит, но звон в ушах не давал расслышать, что именно. Однако сейчас мне было плевать на него и на все остальное. Я могла думать только о стоящей передо мной девушке.

Шаг, еще шаг, и еще. Мои ботинки начали чуть скользить на той части плитки, на которую брызнула вода из бассейна. Я замерла и судорожно вздохнула. Тут ходить опасно, вода совсем рядом. Идти вперед, к девчонке, еще опаснее, но... Что же делать?

В зале с бассейном, кроме меня, Артема и поселенческой ведьмы, не было ни души – в холод никого не тянуло купаться, портить прическу и снимать красивое платье. Тимофей и Денис были далеко, я бы до них не докричалась. Да и кричать я не могла – язык онемел от страха.

Что. Черт возьми. Делать? У меня всегда есть ответ на этот вопрос. А если нет, то я его быстро нахожу. Но сейчас...

Сейчас я только с ужасом думала о том, что она пришла за мной. Нет, не маленькая ведьма, а карма. Расплата. Я думала, что полностью оборвала связи с поселением, сбежав из него, что буду сталкиваться с проблемами, тяжелыми и многочисленными, но эта, самая страшная, будет преследовать меня только во снах и на руках в качестве напоминаний. Я была глупа. И сейчас было неважно, как девчонка здесь оказалась, как открылось, где я нахожусь, есть ли кто-то еще из поселения здесь. Важно было только то, что как минимум пришла она.

Девушка приближалась ко мне. Чувствуя, что меня уже бьет дрожь, я вновь отступила. Шаг, второй, тре... Каблук моего ботинка наступил в пустоту. Я хотела сделать еще шаг назад и перенесла тяжесть как раз на эту ногу.

Чертов бассейн. Чертов корпоратив. Чертово шампанское. Зачем я сюда пришла?

Чувствуя, что сердце уже не колотится, а ухает куда-то в пятки, я потеряла равновесие. Наверняка со стороны я очень карикатурно замахала руками, словно воздух способен был удержать меня, и упала. Прямо в огромный, глубокий, доверху наполненный водой бассейн.

Вода показалась очень холодной. Одежда тут же намокла и потянула вниз. Я уже и думать не думала о ведьме из моего поселения. Теперь мысли о ней заменила одна-единственная: выплыть. Мне нужно выплыть на воздух. Я изо всех сил начала дергать руками и ногами. Нога ударилась обо что-то, а одна рука еще была слишком слаба после укуса. Но я не сдавалась и все равно пыталась выплыть. У меня это даже почти получилось, как вдруг... желудок скрутило, а здоровую руку свело судорогой. Отец в детстве учил меня плавать, и первое, что он сказал: когда тонешь, ни в коем случае нельзя вдыхать воду и открывать рот. Но происходящее с собственным телом так испугало меня, что я в ужасе глубоко вдохнула. Вода тут же залила нос, пройдя по нему больнее огня, и опалила легкие.

Последнее, что я услышала, потому что видеть под водой не могла, – это тяжелый всплеск, будто кто-то еще прыгнул в воду. А потом наступили тьма и тишина.

IX. Урал помнит

Денис

Шампанское в моем бокале отливало золотом само по себе и сапфиром в свете ламп. Необычное сочетание, но красивое. Как на «Звездной ночи» Ван Гога. Я вдруг задумался, как Василиса относится к этому художнику. Впрочем, она производит впечатление умной, но далекой от искусства. Может, даже не слышала об этом художнике, хотя он достаточно известен. Я уже поговорил здесь с несколькими девушками, и одна из них оказалась музыкантом. Не профессиональным, увлекается вокалом. Надо было бы найти ее и поболтать еще – пока она единственная, с кем у меня здесь общие интересы, она бы меня поняла. Если, конечно, и она не солгала, узнав, что мне интересно искусство. Такие, которые лгут, тоже мне встречались и раздражали до ужаса. Но я стоял здесь и почему-то думал о Василисе. Которая меня, между прочим, сама же пригласила и сама же от себя отогнала.

– Как проходит вечер? – услышал я за спиной вопрос и вздрогнул.

Сначала подумал, что это не мне, но пара тычков в спину помогли понять, что я не прав. Голос женский и почти знакомый. Обернувшись, я увидел ту девушку, с которой пришел кудрявый друг Василисы. Память на лица у меня так себе, но с фиолетовым каре и в фиолетовом платье здесь была только она. Честно говоря, я не запомнил не только ее лицо – хорошенькое, кстати, – но и имя, а расу даже не знал, поэтому про себя так и назвал ее «фиолетовой девушкой».

– Тебя разве не должно волновать, как проходит вечер у того кудрявого паренька? – с улыбкой ответил я вопросом на вопрос.

– У Тимофея все хорошо, я это и так знаю, – склонила голову набок фиолетовая. – А вот тебя, смотрю, Василиса уже бросила? Или, наоборот, так достала, что ты ее? Она это умеет.

«Это уж точно!» – мысленно согласился я, но вслух, как и в случае со швами, не хотел давать Василису в обиду. Она, может, и позвала меня на этот праздник угрозами, но...

Но сегодня она такая красивая! У меня обычно нет проблем ни с комплиментами девушкам, ни с описаниями, напротив, я люблю и то и другое, но тут у меня просто слов не нашлось. За это ей прощалось все, и от всего хотелось защищать ее. Хотя второе желание у меня возникало и раньше.

– Никто никого не бросал, – ответил я вслух. – Мы просто решили осмотреться немного, чтобы понять, где лучше провести время.

– А-а-а, – отозвалась фиолетовая, и по голосу было заметно, что она мне не верит.

И тут она перевела взгляд мне за спину.

– И поэтому она пьет с Хоффманом?

Меня передернуло – и от страха, даже ужаса, и от чего-то еще.

– Что?

Василиса находилась в другом конце зала. До этого я пару раз проверял, где она, но обращал внимание именно на местонахождение – боялся, что она уйдет в другой зал, а потом начнет упрекать меня, что я преступник. Сейчас я увидел, что она и правда не одна. Гуляет по залу, вся такая красивая, яркая, хоть и в черном, а рядом с ней – тот, кого фиолетовая девочка назвала Хоффманом, хотя я бы его назвал по-другому. Вроде бы подходящая пара Василисе – тоже высокий, тоже в черном, – но мне совсем не понравилось, что они идут рядом, оба с бокалами, и явно очень оживленно болтают.

Я крепче сжал шампанское в руке. Надо бы быть поосторожнее. Все-таки волколаки не просто так высшие оборотни. Мы очень сильны физически и, потеряв контроль, можем и стакан в руке раздавить, и еще что-нибудь не особо хорошее сделать. Но сейчас думать об этом не хотелось.

Спутник Василисы что-то сказал ей, и она, запрокинув голову, взмахнув своими длинными волосами, которые так хотелось пропускать через пальцы, будто черный шелк, начала смеяться. Интересно, какой у нее смех? Отсюда было не слышно. Рука стиснула бокал еще сильнее при мысли, что я еще не сказал ей ничего такого, чтобы она рассмеялась. Была пара коротеньких усмешек, сухих и холодных, как ворона каркнула, да и те Василиса почему-то спрятала побыстрее. Но я не верил, что она умеет смеяться только так. У нее хоть и тихий, но слишком красивый для этого голос.

Василиса вдруг пошатнулась. Только в тот момент я разглядел, что походка у нее не очень твердая. Как эгоисту мне стало от этого легче. Понятно теперь, почему со мной ей весело не было, а тут вдруг стало. Но как ее спутник я немного забеспокоился. Мы же недавно пришли сюда, а она уже пьяна? Когда только успела? Или... причина не в этом?

Фиолетовая девочка все еще внимательно наблюдала за мной. Я чуть отвлекся от Василисы и вдруг представил, как выгляжу со стороны. Как будто меня одурачили, а теперь я растерян и ревную. Надо исправлять ситуацию. Мне еще лежать в больнице, где эта девчонка работает. А она именно из медиков, я уверен, что видел ее яркую голову где-то в коридорах.

– Если что, я ее не знаю, – насмешливо бросил я, не в силах при этом отвести взгляд от такой хрупкой в обтягивающем платье фигурки Василисы – как бы не упала! – Уже пьяная, кошмар!

Но, судя по недовольному взгляду фиолетовой, я не поднялся в ее глазах, а наоборот. Она осуждающе поцокала языком.

– Все вы, мужики, одинаковые. Как девушка красивая, так пускаете слюни, а как пьяная – сразу вы не при делах.

«Я не такой!» – хотел я было возмутиться, потому что фиолетовая неправа. Я всегда провожаю девушек до дома, и неважно, в каком они состоянии. Или контролирую, чтобы они сами доехали и отписались. Но сейчас такое возмущение прозвучало бы неубедительно, поэтому оставалось только озвучить другие мысли.

– Ну, не все такие. Вон как тот блондин в черном таскается за ней.

По ухмылке фиолетовой я понял, что снова ошибся.

– А-а-а, так ты ревнуешь! – неприятно-понимающе воскликнула она.

Я аж растерялся от такого поворота нашего разговора. Ревную? Разве ревнуют не только когда встречаются? Не только когда состоят в достаточно серьезных для ревности отношениях, а не просто один раз куда-то идут, и то все время ссорясь и угрожая друг другу?

– Я?! – сдавленно переспросил я. – Я не... Она мой врач! – вцепился я в первый попавшийся аргумент, как утопающий – за соломинку.

Но фиолетовая продолжала лукаво улыбаться.

– Как девушка, которая встречается с врачом, могу сказать, что врачи очень горячие! – приложив ладонь ко рту, будто делится страшной тайной, доверительно сообщила она. – Особенно колдуны!

– Что там с колдунами?

На плечо фиолетовой легла ладонь, а за ее спиной выросла фигура Василисиного друга. Он улыбался, явно довольный тем, что нашел свою девушку. Вот и хорошо, пусть забирает эту сумасшедшую, пока я вконец не опозорился и пока она не надумала лишнего! Ревную я! Конечно!

Фиолетовая прижалась к его груди и подняла голову, глядя на него. На лице ее сразу появилась нежность. Сразу видно – любит его.

– Где мой колдун потерялся, говорю. Не успела договорить, а уже нашелся! Пойдем?

Рука Василисиного друга обняла фиолетовую девушку за талию, и я тут же отвернулся. Слышал, что он соглашается с фиолетовой и они куда-то уходят, но смотреть уже не хотел. Во-первых, хоть они и на людях, их любовь – их личное дело. Мне было бы неприятно, если бы на меня открыто пялились, когда я обнимаю свою девушку. Во-вторых... вроде бы мне должно быть все равно, но я чувствовал легкую досаду. Этот кудрявый паренек мог бы ненадолго отвести глаза от своей подружки и заметить, что Василиса не в самом лучшем состоянии и что сейчас помочь ей было бы важнее. Но нет, он видит только свою фиолетовую. Зато кричит как, что Василиса – его подруга!

Сделав глоток шампанского для подавления возмущения, я поднял голову и снова поискал глазами тонкую фигурку в черном платье. Неизвестно было, куда Василиса пойдет, будучи нетрезвой и с другим парнем, но виноватым в итоге буду я. И убийцей, если в их жуткой больнице в это время кого-нибудь убьют, тоже буду я.

* * *

Найти Василису удалось не сразу, и в сердце закралось беспокойство. А когда Хоффман, как его назвала фиолетовая, медленно, но уверенно заманил ее в другой зал, где находится бассейн, я начал беспокоиться еще сильнее. Зачем они идут туда? Зачем он ее ведет к воде? Не видит, что ли, что она если не сейчас, то через полчаса и на полу-то не устоит, что уж говорить о воде? Глубокий вдох и выдох. Нет. Я не из-за этого волновался. Это исключительно дела Василисы и ее спутника. Просто раздражало, что она ушла в другой зал, не предупредив меня, а потом сама же меня будет упрекать.

А может, она и не пьяна вовсе, а изображает? Проверяет меня? Это вполне в ее стиле. Ведьма, что с нее взять. Да, наверняка так и есть. Можно было бы подключить юношеский максимализм, гордо задрать голову и специально проигнорировать проверку...

Но что-то подсказывало, что все-таки надо пойти за Василисой. Мне незачем волноваться за нее, но не в моем положении быть гордым. Эта ведьма вполне способна упечь меня в СБМС из-за собственных глупых подозрений. Пойду, просто чтобы пройти ее проверку. Примерно так я размышлял, пока приближался к залу с бассейном. Уговаривал сам себя? Обманывался? Нет, точно нет!

Периодически я наталкивался на мешающие компании. От половины людей уже попахивало алкоголем, но выглядели они намного трезвее Василисы и еще твердо стояли на ногах. Ругаться, чтобы пройти, совсем не хотелось, но пара шуток, несколько улыбок и тысяча извинений делали свое дело – все ребята меня пропускали. Так идти было дольше, конечно, зато я не рисковал получить в и без того разукрашенное лицо пару ударов от пьяных и вспыльчивых молодых медиков. Да и производить хорошее впечатление на всех подряд полезно – никогда не знаешь, чья помощь может понадобиться. Особенно если ты на корпоративе для магических существ вместе с бедовой девицей.

Наконец я подошел к двери, ведущей из одного зала в другой. Та оказалась закрыта. Не на замок, но прикрыта. Это меня удивило. Раньше она была распахнута настежь – поэтому я и увидел, что там бассейн. Сначала я смотрел на нее растерянно, но потом, когда до меня дошло, зачем дверь могли прикрыть, беспокойство достигло своего пика. Резко открыв дверь, я вбежал внутрь.

Желтый свет. Скользкая плитка. Три человека. Бассейн. И Василиса, стоящая спиной к воде на самом краю. Я увидел ее бледное – еще более бледное, чем обычно, – и блестящее от испарины, будто она больна, лицо, увидел, как она дрожит. Но в первую очередь в глаза бросились ее длинные худые ноги. Она же даже не видит, что стоит на краю! Она, кажется, никого и ничего не видит! Что же делать? Крикнуть, чтобы отошла? Или тут как с лунатиками – кричать еще опаснее, чем молча стоять на месте?

Пока я раздумывал, не замечаемый никем из участников этой странной напряженной сцены, случилось страшное – Василиса сделала еще один шаг назад. Ее каблук повис над пустотой. И без того напуганную Василису это добило, и другая часть ее ботинка, скользнув по мокрому полу, тоже оказалась над водой. Нога без опоры перевесила, и Василиса, беспомощно хватаясь за воздух, упала. Прямо в бассейн. Наверное, описываю я это очень длинно, на деле все произошло быстро. С момента, как я вбежал в зал, прошли жалкие несколько секунд.

Василиса упала в бассейн. Еще несколько секунд я постоял, надеясь, что она со свойственной ей легкостью выплывет, несмотря на алкоголь и одежду. Глупо, конечно, но Василиса умеет превращать шпильки в ножи и, когда нужно, превращаться из гадкого утенка в прекрасного черного лебедя! Мало ли что она могла выкинуть сейчас! Но когда по воде начали просто растекаться круги и идти пузыри, до меня дошел весь ужас произошедшего и будто ударила молния. Чего я стою?! Она же... Больше ни о чем не думая, я бросился к бассейну.

– Василиса! – беспомощно позвал я ее при этом, хотя когда-то сам удивлялся героям всяких фильмов, которые выкрикивают имена своих близких, наверняка понимая, что этим им не помогут.

Пока я бежал, мне на миг вспомнился момент. Как-то раз чуть не утонул я сам. Это было очень давно, в детстве, когда мне было лет пять или шесть. До сих пор помню свой тогдашний ужас и боль, когда наглотался соленой морской воды. Взрослые в тот момент отвлеклись, и я бы, наверное, так и утонул, если бы не мой старший брат. Он умел плавать, хотя боялся воды, и, если бы не я, наверное, ни за что бы туда не полез. Его потом трясло целый день, но он говорил, что я того стою. Прекрасно понимаю, почему мне это вспомнилось именно сейчас. Не только из-за Василисы...

Однако мне должно быть не до сентиментальности. Не тратя время на раздевание, я без лишних раздумий прыгнул в бассейн. В прыжке чуть напрягся и превратил ладони в волчьи лапы. На них есть перепонки и они сильнее развиты, с ними плавать проще.

Задержав дыхание, я нырнул. Благодаря волчьему зрению я мог видеть даже здесь, поэтому сразу нашел в чистой прозрачной воде темную фигуру. Она почти лежала на дне и не шевелилась. В животе скрутился болезненный, неприятный комок страха. Стараясь игнорировать тяжесть одежды и обуви и злясь, что Василиса умудрилась упасть так далеко от меня, я старался плыть как можно быстрее. Бассейн, наверное, метров тридцать, не больше, а плавал я сейчас, в свои неполные двадцать два, намного лучше, чем когда был ребенком, но казалось, что Василиса от меня невероятно далеко... Так, правда, мне казалось с нашей самой первой встречи, но сейчас это для нее было еще и опасно.

Но вот наконец я до нее добрался. Даже хватило дыхания и не пришлось выныривать на поверхность. Когда-то я ходил на плавание, поэтому знаю, как правильно вытаскивать утопающих. Потратив мгновение, чтобы разглядеть Василису, я осторожно обхватил ее за подмышки, а затем, прижав одной рукой к себе, оттолкнулся от дна и вынырнул на поверхность. Из-за одежды и того, что она нахлебалась воды, Василиса была тяжелой, но я старался не думать об этом. В конце концов, мы были не в море, здесь плыть было совсем несложно и недалеко.

Еще пару секунд я потратил на то, чтобы убедиться, что голова Василисы находится над водой... и ужаснуться тому, какая она белая. Не бледная, а именно белая. А затем поплыл дальше – не обратно, а к ближайшим ступенькам бассейна, чтобы было проще выбраться.

* * *

Когда я опустил Василису на плитку, в зале уже никого не было. Оставлять ее одну было страшно, попросить позвать на помощь было некого. Пришлось как-то самому приводить ее в чувство.

Я стал вспоминать курсы плавания и поморщился от того, что сейчас придется делать. Можно ли было попасть в более красивую беду? Она же меня убьет, когда придет в себя... Впрочем, сейчас самое главное – чтобы она пришла в себя.

Тяжело вздохнув, я обхватил Василису за плечи, даже через одежду ощущая, какая она холодная, и уже не по характеру, как раньше, а в прямом смысле этого слова. «Ты же не умрешь, утонув в бассейне на корпоративе, как последняя идиотка, да?» Затем я перевернул ее лицом вниз, аккуратно убрал за спину промокшие, упавшие на лоб и щеки волосы. Желая оттянуть неприятную часть спасательной операции, я провел пальцами по ее лицу. От этого возникли какие-то смешанные чувства – вроде бы было ужасно стыдно, потому что я делал что-то запретное, на что она не давала и никогда не даст согласия, а вроде приятно – ее кожа сейчас была холодная, но нежная, будто бархат. Я убрал руку, но медлить больше было нельзя, иначе она так и умрет у меня на руках из-за моего глупого страха и брезгливости. Поэтому быстро, пока не начал думать о двусмысленности этого действия, я положил ей пальцы в рот. Дело в том, что при спасении утопающего первым делом нужно вызвать у него рвоту, чтобы вышла вода.

Я был уверен, что делаю все правильно, но Василиса по-прежнему лежала у меня на руках тряпичной куклой. Ее не тошнило. Плохо дело. Пришлось перейти к, пожалуй, еще более двусмысленному – искусственное дыхание.

Я переложил ее на спину. Меня все еще бросало в дрожь при виде Василисы, которая не двигалась и молчала, как мертвая. Я слишком привык видеть ее если не болтливой и активной, то по крайней мере находящейся в сознании.

Ну же, давай! Посмотри злым взглядом и насмешливо назови меня волчонком! Дай мне время, чтобы я успел извиниться за то, что почти послал тебя, когда ты меня пригласила! Объяснить, что я просто удивился!

Я вытер пальцы лежавшим в кармане пиджака носовым платком, промокшим, как и вся моя одежда, навис над Василисой и, взяв ее челюсть, осторожно отвел ее вниз, заставляя приоткрыть рот. Другой рукой я зажал ей нос. А затем, вдохнув в легкие побольше воздуха, прижался губами к ее губам.

Я старался полностью сосредоточиться на том, чтобы вдыхать воздух в ее легкие, но какая-то часть меня не смогла не отметить, что губы у нее... прекрасные. Мягкие, прохладные, чуть шероховатые и с привкусом шампанского. Мое сердце ускорило свой ритм. Хоть я и не думать об этом, губы Василисы, красные и большие из-за помады, манили меня сегодня весь вечер.

Я отстранился от нее, когда осознал, что задержался на ее губах дольше, чем было нужно, и мои щеки вовсю пылают. Нет. Сейчас не до этого. Сейчас надо, чтобы она пришла в себя. Я еще раз набрал воздуха и выдохнул ей в рот. И еще раз. И еще.

Когда собрался вдохнуть в пятый раз, я услышал хрип. С облегчением я понял, что Василиса пришла в сознание, и снова быстро перевернул ее на живот. Вовремя – она тут же закашлялась и начала выплевывать воду. Подозревая, что сейчас она сообразит, что произошло, я предусмотрительно отполз от нее, но не слишком далеко на случай, если она снова надумает свалиться куда не надо. После этого я вытер мокрым рукавом пот со лба.

Василиса кашляла долго, и на полу появилась целая лужа воды. Отдышавшись, она в изнеможении повалилась на пол, набок, и задрожала. У нее вся одежда была мокрая, отчего ей наверняка было холодно, но она и так очень сильно испугалась, когда падала в воду. Страшно было подумать, что она ощутит, если я ее сейчас начну раздевать.

Еще страшнее было подумать, что с ней пытались сделать или сделали, чем напугали до падения в бассейн. Я пришел достаточно быстро, но...

В общем, я решил не приближаться к ней, просто тихо, мягко спросил:

– Ты как?

Василиса подняла на меня взгляд, очень мутный – либо так и не протрезвела, либо от стресса. И видимо, она только сейчас поняла, что я здесь. Пару раз моргнув, она покачала головой и задрожала еще сильнее, обнимая себя за плечи. Она не была в порядке и замерзла. Надо было увести ее отсюда. Желательно к гардеробу, там наши куртки. Хоть что-то согревающее. Я не был уверен, что сейчас ей можно было куда-то идти, но это было лучше, чем оставить ее на ледяной плитке.

Я встал и подошел к ней, стараясь действовать как можно медленнее – вдруг она меня испугается? Вспомнилось, как в первый день в больнице она так же мягко и спокойно старалась обходиться со мной, когда нашла меня в той темной комнате. Теперь мы поменялись местами, чему лично я не особо был рад.

К счастью, Василиса от меня не шарахнулась. Может, не до конца пришла в себя? Она должна была испугаться. Она ведь сейчас была слаба, а я, по ее мнению, страшный преступник. Ну, даже хорошо, что она сейчас так не думала.

Я положил руки ей на плечи и осторожно потянул вверх, пытаясь поднять на ноги. Василиса послушно, как робот, встала, но тут же пошатнулась, и я поймал ее за талию. Правда, тут же переставил руку чуть выше, чтобы она не подумала ничего лишнего.

– Так, нам с тобой сейчас надо уйти отсюда, хорошо? – сказал я, стараясь произносить слова одновременно по-доброму и внятно, как при разговоре с ребенком, чтобы Василиса меня поняла, в каком бы состоянии она сейчас ни была.

Василиса продолжала дрожать, как новорожденный олененок.

– Где... она? – спросила Василиса как-то чересчур тоненько и хрипло для Василисы, которую я знаю.

Знать бы еще, кого она имела в виду. В зале, когда я вбежал, находились три человека, но мне было не до разглядываний, кто именно это был.

– Кто? – уточнил я.

Василиса подняла голову и внимательно посмотрела на меня. На миг взгляд ее будто чуть прояснился.

– Неважно, – уже с более привычной для нее интонацией ответила Василиса.

Ее вновь пошатнуло, но она прислонилась ко мне. Если быть честным с собой, то либо я тоже слегка перебрал с шампанским, либо я был против только потому, что у меня мокрый костюм и она может замерзнуть еще сильнее.

– Я хочу спать.

– Здесь спать не надо, – растерянно пробормотал я.

Но смысла мои слова не имели. Василиса была пьяна, сильно испугалась и чуть не утонула. Тут даже ведьму ноги держать не будут. Делать нечего, пришлось взять ее на руки.

Пару минут я постоял так, уже не замечая Василисиной тяжести и глядя, как она спит. Просто не знал, что с ней делать. Потом вспомнил сказанные в начале корпоратива слова о том, что пьяных стоит потихоньку вывести из лофта, вызвать такси и доставить до дома, и решил поступить именно так. Но, поскольку ситуация была исключительная, перед этим необходимо было предупредить нескольких человек.

Все еще держа на руках Василису, я направился к выходу из этого треклятого зала.

Василиса

Голова болела. И горло. Это я ощущала четко. Остальное было смято, скомканно, обрывками. Я не знала, что из этого правда, а что – сон.

Холодно. Жарко. Резкий запах. Вроде цветы, а вроде дым... Да, дым. Как будто что-то горит. Горло, нос, легкие. Это они горят. И болят. Люди... Колдуны, что ли? Они хотят сжечь меня? Снова... Впрочем, все равно. Мне так плохо, что пусть сжигают, лишь бы это побыстрее закончилось. Шум, силуэты. Потом темно. Потом опять светло. Слишком светло. Почему? Они не видят, что у меня и так болит голова? Речь. Что-то говорят. Что говорят? Непонятно. Речь грубая. Один голос – молодой мужской, а другой – женский. Мне плохо, наверное, поэтому я не понимаю.

Потом в голове всплыла фамилия: Хоффман. Ее не назвали, я сама про нее подумала. Сначала не поняла почему и даже кто это, потом вспомнила. Забудешь такого. Почему же я именно его вспомнила?

Снова речь, снова те же голоса. И тут я поняла, почему подумала про Хоффмана. Не знаю, снилось мне это или нет, но слов я не разбирала не потому, что мне было плохо. Это не русский язык, а кроме русского я никакого языка не знаю. Похоже на немецкий.

Снова темнота, но теперь я как будто больше осознавала, могла как-то шевелиться и вертеться. Я повернулась и щекой ощутила что-то тканевое, приятно охлаждающее больную голову. Пара минут ушла на то, чтобы понять, что это подушка... Или нет? Откуда здесь подушка?

Я заставила себя открыть глаза. Сначала получилось только на щелочку. Я все еще ощущала жуткую головную боль, а к ней прибавилась тошнота. Я увидела серый полумрак и действительно белую наволочку подушки.

Я перевернулась на спину. Белый потолок, выключенная лампочка в обрамлении простенького абажура. Такой есть... в общежитии?.. В больничном общежитии, точно.

Я в общежитии? Но я же...

Теперь я широко распахнула глаза и, несмотря на боль и тошноту, полностью пришла в себя.

* * *

Я в общежитии. Как же я тут оказалась? Приложив кажущуюся невероятно тяжелой руку к гудящей голове, я попыталась вспомнить, что произошло.

Я отчетливо помнила, как пришла на корпоратив с Денисом. Как мы с ним разошлись по разные стороны зала. Как я решила выпить и у стола с шампанским столкнулась с Артемом. Что же было дальше? Я была очень осторожна, ничего не брала из рук Хоффмана. Вроде бы куда-то пошла с ним, но только потому, что он угрожал мне из-за коньяка. А потом... Что было потом?

Горло болело до ужаса. Надо бы попить. Я приподнялась на локте. Ноги тоже чуть пошевелились, и... я что-то задела. Жесткое и мягкое одновременно, относительно большое. И оно в моей кровати.

Я ведь в своей кровати? Из-за одинаковой мебели так сразу и не поймешь.

Сердце ускорило ритм. От испуга я сначала отодвинулась и только потом посмотрела, что именно я задела.

Я испугалась еще сильнее от того, что увидела. Вернее, кого. Денис! Судя по всему, он сидел на полу и уснул, положив голову мне на кровать. Если бы я вставала менее аккуратно, то наградила бы его лишней травмой.

Но это было не так важно. Намного важнее было другое. Денис – в моей комнате. Или в комнате, где я спала. Я не помнила, что со мной было. Я находилась без сознания рядом с ним, с человеком, которого я считаю убийцей.

От ужаса я начала задыхаться и скинула с себя одеяло, которым меня заботливо укрыли. Стало еще страшнее. Последнее, что я помнила, – это что я была в платье. А теперь... толстовка, шорты – моя домашняя одежда. Я с ужасом покосилась на спящего Дениса. Кто-то раздевал меня. Видел мои шрамы. Мог сделать... что-то похуже, чем просто увидеть то, что не следовало. В таком случае я могла лишиться магии на целые сутки! Чертовы сутки без защиты в одной комнате с главным подозреваемым! Голова начала раскалываться еще сильнее, а в горле встал комок. Я прижала ладонь ко рту, потом провела ею по лицу и зарылась пальцами в волосы, почему-то влажные.

Нет. Надо успокоиться. Если бы Денис сделал что-то нехорошее, он не стал бы задерживаться здесь и тем более засыпать, правда? Хоть преступников и тянет к месту преступления, только совершив его, они стремятся поскорее уйти.

Я окончательно стянула с себя одеяло и лихорадочно огляделась, дергаясь, когда виски болели уж слишком сильно. Крови вроде бы не было. И живот не болел. Но, черт возьми, как же было страшно! Так страшно мне не было, даже когда я очнулась после удара убийцы рядом с Хоффманом. Потому что в больнице хотя бы есть камеры. И в ординаторскую в любой момент могли зайти. Здесь такого нет.

Что же со мной было?..

* * *

Видимо, возилась я слишком активно, потому что Денис тоже начал шевелиться. Он поморщился во сне, потом открыл глаза. Сначала осмотрел все вокруг с легким удивлением, а затем его взгляд, пробежав по комнате, остановился на мне.

– Приветик! – как ни в чем не бывало, немного сонным голосом поздоровался он, отодвинулся от кровати и, потягиваясь, встал. – Проснулась уже? Как себя чувствуешь?

Я хотела встать тоже, но не хватило сил даже спустить ноги с кровати – они будто были набиты ватой и дрожали. Меньше всего мне хотелось показывать свою слабость, но я понимала, что выгляжу, скорее всего, не лучше, чем себя чувствую. Да и деваться было особо некуда. Поэтому, вновь укрывшись несчастным, почти упавшим на пол одеялом, я подтянула к себе колени и честно призналась:

– Так себе.

Голос мой звучал хрипло и раздирал горло. От усилившейся мигрени я поморщилась. Как же мерзко чувствовать себя такой слабой! Плохо, стыдно, так еще и защититься ни от кого не смогу! Это я молчу о том, что план с расследованием я провалила с треском. Змееву десять раз могли убить. Рабочие руки ни у кого, кроме Олеси, я так и не узнала. «Позорище, Василиса. Ты беспомощная дура. А еще считаешь себя умной и сильной».

– Пить надо меньше, – тем временем наставительно произнес Денис. – Воды?

Воды хотелось безумно, жажду сильнее я ощущала, только когда получила ожоги. Но намного важнее мне было кое-что узнать. Иначе я просто не смогу перестать бояться, какие бы разумные доводы я ни приводила у себя в голове.

– Мы... в моей комнате, да? – медленно спросила я, отчаянно надеясь, что, пока договорю, меня не затошнит и что мой голос на самом деле твердый и спокойный, как всегда, а не такой дрожащий, каким слышится. – Ты в моей комнате. Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал?

Денис удивился. Он какое-то время разглядывал меня, потом снова опустился на пол.

– Твой друг... как его? Тимофей, кажется. Он дал мне дубликат ключа, чтобы я тебя принес сюда.

Это похоже на правду. У нас с Тимофеем есть дубликаты ключей от наших комнат на всякий случай. И об этом никто не знает, кроме нас.

Денис сказал: «Пить надо меньше». Я много выпила? Я ведь умею контролировать себя, когда употребляю алкоголь. Однако, если я действительно много выпила – а симптомы похожи, – кто знает, о чем я могла проболтаться. Да и одежда...

– Кто меня переодевал? – продолжала я расспросы.

Язык еле ворочался в сухом рту, на лбу выступил холодный пот от боли, но я старалась держаться изо всех сил.

– Твоя Екатерина Алексеевна, – спокойно ответил Денис. – Я в это время вышел из комнаты, если тебя это так волнует.

Я судорожно вздохнула. Лучше бы меня раздевал Денис. В конце концов, Тимофей тоже парень, и на второй же день нашего знакомства он видел меня чуть ли не голой. А Екатерина Алексеевна... Она, конечно, человек и вряд ли может понять происхождение ожогов, но они все равно наверняка вызвали у нее вопросы. Она может рассказать Герману, и... Мои руки крепко вцепились в одеяло, будто оно могло как-то спасти меня.

– А где она сейчас? – попыталась я спросить как можно более безразлично.

– Как только помогла со всем необходимым, уехала. Сказала, что теперь ей надо если не отдохнуть, то хотя бы проследить за остальными, раз уж даже ты чуть не утонула.

Я широко распахнула глаза. Страх сменился удивлением.

– Утонула?!

Ладно, логика в этом есть. Горло будто разодрано, голос хриплый, волосы мокрые. Но... напилась и чуть не утонула? Я, умеющая и пить, и плавать? Звучит как минимум подозрительно. Так, будто от меня пытались избавиться...

А что, если тот, кто это сделал, сейчас сидит рядом со мной, улыбаясь снаружи и досадуя внутри?

– Не помнишь? – не меньше моего удивился Денис. – Ты была пьяна и упала в бассейн.

Он отвел глаза, будто недоговаривая какую-то подробность. Еще более подозрительно. Но мне сейчас было слишком плохо, чтобы кидаться обвинениями.

– Я...

И тут в голове медленно и колюче всплыло, что произошло. Да, точно, я упала. Мы с Артемом – специально или случайно, еще предстояло разобраться – дошли до зала с бассейном, и там...

Нет-нет-нет! Это не может быть правдой! Мне привиделось. Я ведь была пьяна. У меня еще разбился бокал с шампанским...

Почти полный бокал... И он был первым! Я не могла опьянеть. Значит... меня отравили? Как?!

От такого количества мыслей меня снова начало тошнить, теперь так сильно, что мне могла пригодиться ванная. Крепко прижав ладонь ко рту, я все-таки заставила себя спустить ноги с кровати и, пока слабость снова не накатила, резко встала. Денис тоже встал, и это хорошо, потому что удержаться на ногах мне оказалось сложно. Пошатнувшись, я инстинктивно вцепилась свободной рукой в рубашку Дениса, чтобы удержаться. К счастью, в отличие от Артема, он хотел помочь мне, а не уронить, не отошел и даже поддержал за плечи.

От такого происшествия тошнота ненадолго отошла. Возможно, даже не из-за страха, что я чуть не упала, а от удивления. И от какого-то другого чувства, которое появилось, когда я схватилась за рубашку Дениса... Беспокойство, что ли?

Дело в том, что ткань была ледяной и насквозь мокрой. Рубашка и брюки на Денисе были те же самые, что и на корпоративе. В голове возникла связь с моим падением, но я не могла поверить в нее, не услышав подтверждение из его уст.

– Что с тобой? – спросила я.

– Со мной?..

Я ощутила на своих ладонях что-то холодное – Денис отцеплял мои пальцы от своей рубашки, за которую я все еще держалась. Я тут же убрала руку сама, потому что мне стало стыдно.

– Денис, ты весь мокрый, – медленно объяснила я.

– Обычно такое парни говорят девушкам, – усмехнулся Денис, и к моим щекам прилил жар.

Меня ведь раньше не смущали пошлые шутки. Что со мной не так?

– Ты мокрый, – повторила я. – Почему?

Денис со вздохом закатил глаза.

– Ты глухая? Я же сказал, ты свалилась в бассейн. Кто-то ведь должен был вытащить тебя.

Щекам стало еще жарче, и я пожалела, что спросила.

Да, теперь все сложилось, но не могу сказать, что мне это понравилось. Денис вытащил меня из воды. Судя по всему, довез до дома. Сидел у моей кровати и ждал, пока я очнусь. А первое, что я подумала, – не сделал ли он чего плохого, пока я была без сознания. За эти мысли мне не стыдно, это простая и логичная для нашего жестокого мира осторожность. Но... можно ли считать, что Денис лучше, чем кажется? И если меня пытался отравить и, возможно, утопить убийца, то Денис что, спас меня от него? Или он специально изображает защитника, чтобы я начала доверять ему? Почему все так сложно?! Еще и именно сейчас, когда в голову будто гвозди забили!

В любом случае об этом я подумаю потом. Пока стоит подумать о волчонке, который из-за меня провел несколько часов в мокрой насквозь одежде, о чем его совсем не просили. И неважно, кто он – убийца или парень, которому я должна быть благодарна.

– Ты больной?

И ведь даже не порадуешься, что в голос возвращаются былые холодные нотки!

Вместо ответа Денис вопросительно приподнял брови. Конечно, не этого же ожидала его собачья душа после слов о том, что он меня спас.

– Хочешь сказать, ты меня неизвестно сколько часов назад вытащил из воды и все это время провел в мокрой одежде? Ты в курсе, что ты только что выздоровел после ранения? Хочешь подхватить воспаление легких на ослабший организм? Да тут оно не только у ослабшего будет!

Похоже, моя речь Дениса смутила. Во всяком случае, выглядел он теперь не наглым оборотнем, способным на пошлые шутки, а ребенком, которого отчитывают родители. Ну и хорошо. Мне не столько его жаль, сколько свою работу. Я ему раны зашиваю, а он помереть хочет, чтобы все было зря!

– Мне не во что переодеться, – попытался оправдаться он. – А идти в больницу и оставлять тебя одну не хотелось. Учитывая, что ты всех подозреваешь, как я понял, вполне возможно, кому-то это надоело. Этот «кто-то», пока ты была без сознания, мог прийти и закончить начатое.

Теперь пришла моя очередь смущаться. Ладно, оправдаться у него получилось.

– А тебе есть какое-то дело? – пробурчала я. – Не волнуйся, врача тебе другого выдадут, если что... Сейчас я принесу тебе вещи. – Желудок будто вежливо дожидался конца нашего разговора, потому что теперь меня опять затошнило, и я зажала рот рукой. – Сейчас, в ванную зайду только...

И, не дав Денису ответить на мой вопрос, даже благодаря тошноту за то, что у него не будет этой возможности, я побежала к себе в ванную. Вернее, неспешно поплелась, благо санузел находится прямо в комнате.

* * *

Спустя совсем немного времени я закрыла за собой дверь, села на пол и привалилась виском к прохладной поверхности ванны. Вдох. Выдох. Надо унять тошноту, хотя бы на пару минут. Рвота уберет из моего организма все плохое, и это прекрасно, но пока мне надо было проверить, чем, собственно, это все плохое является.

Я часто вспоминаю поселение, то, с чего все началось. К сожалению, начала вспоминать об этом чаще с началом убийств. Однако кое о чем я не вспоминала или старалась избегать намного тщательнее, чем побега из места, с которым, как я до сих пор надеялась, меня уже ничто не связывало. Иногда, правда, хочешь не хочешь, а вспоминать приходится, потому что с давнишними событиями оно может быть связано.

К чему я это? Когда-то – кстати, пугающе недавно, чуть меньше года назад – мне прострелили ногу. Пуля попала в плохое место, поэтому, хоть рану быстро залечили, несколько месяцев меня мучили боли, такие сильные, что приходилось вкалывать себе обезболивающее, даже когда я уже почти перестала хромать. Конец этого жуткого периода пришелся уже на жизнь в общежитии, поэтому у меня в ванной осталось несколько шприцов. В сухом прохладном шкафчике под раковиной. Там же должны находиться разные баночки из-под лекарств и бытовых средств – моя поселенческая бережливость дает о себе знать, и периодически я не выбрасываю непортящиеся емкости, а тщательно промываю их и оставляю.

Метод, конечно, абсолютно дикарский, но, если взять у себя немного крови, слить ее в самую маленькую баночку и благодаря магии охладить так, чтобы кровь не испортилась – а это несложно, смогу даже в нынешнем состоянии, – то можно будет отнести ее в больничную лабораторию и изучить. И, в зависимости от того, что я там увижу, подумать, кто мог вызвать у меня опьянение. Ну не верила я, что это под силу паре глотков шампанского!

Я немного отдышалась, и мне стало чуть легче. Подняться я не решилась, прямо сидя на полу, потянулась к шкафу. Шприцы, иголки и баночка действительно оказались на месте.

* * *

Покончив с кровью и тошнотой и умывшись, я вышла из ванной. Денис спросил, как у меня дела, но я, проигнорировав его и его сочувствующий взгляд, направилась к выходу. Нужно было, чтобы он как можно скорее переоделся в сухое. Раз уж Тимофей использовал сегодня свой дубликат ключа, я использую свой. Я надеялась, что он не обидится, если я утащу у него футболку и джинсы. Уверена, что он и не обиделся. Не ждать же, когда Денис заболеет!

Тимофея на месте не оказалось. Наверное, он еще был на празднике. Я впервые задумалась, знает ли он, что со мной на самом деле случилось, и что ему наплел Денис. Надо бы проверить телефон. Если он не пал смертью храбрых в бассейне вместе со мной, то, вполне возможно, разрывается от звонков Тимофея. Или ему все-таки не сообщили и он думает, что я просто потеряла ключи, например. Второй вариант, пожалуй, даже лучше.

В комнате Тимофея царил полнейший беспорядок, как, в общем-то, и всегда. Я сделала в голове заметку велеть Тимофею прибраться. Все-таки это не дело – держать свое жилище в таком состоянии. Хорошо, что вещи – или их часть – хотя бы висели в шкафу.

Прикинув, в какую сторону различаются размеры Тимофея и Дениса, я решила, что первый выше, поэтому взяла то, что выглядит короче, и вернулась к себе.

– Держи, – сказала я Денису и бросила в него футболку и джинсы.

Он поймал их в последний момент и чуть не уронил.

Ноги меня все еще держали плохо, поэтому я сразу же прислонилась плечом к стене. Денис это заметил, и выражение его лица с растерянного сменилось на обеспокоенное. Услышать еще раз что-нибудь в духе «как ты себя чувствуешь?» не хотелось, поэтому я кивнула в сторону ванной.

– Иди переоденься.

– А ты иди ляг, – в тон мне отозвался Денис, явно не желая, чтобы последнее слово оставалось за мной, даже если слово это – своеобразное проявление заботы. – У тебя такой вид, как будто вот-вот в обморок упадешь. Даже в ванную отлучаться страшно.

Я послушно прошла по комнате и села на кровать, захватив по дороге бутылку воды со стола. Наконец-то попью, а то скоро онемею из-за разодранного горла и жажды. Закинув ногу на ногу, хотя так сижу крайне редко, я выжидательно впилась взглядом в Дениса. Тот покорно поднял руки, что выглядело даже забавно, учитывая, что каждая ладонь сжимала по вещи.

– Ухожу, ухожу.

Он действительно направился в ванную, а я с облегчением привалилась к спинке кровати и сделала несколько больших глотков воды. Даже не знаю, отчего мне стало лучше – оттого, что горло теперь жгло чуть меньше и по нему растеклась блаженная прохладная жидкость, или оттого, что Денис больше не будет мерзнуть. Скорее, конечно, первый вариант. Для волнения всего лишь за свою работу мне как-то слишком хорошо стало.

Из ванной доносились шорохи. Это немного действовало на нервы, учитывая, что я уже достаточно долго жила одна, а голова болела до сих пор. Поэтому наслаждалась водой и отдыхом я недолго. Вскоре я подняла голову. Чисто автоматически, чтобы посмотреть на источник шума, хотя умом прекрасно понимала, что это Денис.

Этот дурачок не закрыл дверь. Тоже, что ли, один жил? Не сказать, что ванная была открыта нараспашку, но на задвижку не заперта. А без нее плотно она никогда не закрывается, остается щелочка. Хорошая такая щелочка, размером с мой кулак. Мне с кровати прекрасно было видно Дениса.

Он только что снял с себя рубашку и бросил ее прямо на пол, поэтому я увидела его полуобнаженным. Не скажу, что это в первый раз – все-таки я врач, и мне необходимо осматривать пациентов. Но когда долго работаешь с больными, привыкаешь смотреть на их тела... просто как на тела. Как на вещь, с которой работаешь, совершенно обычную и ничем не примечательную. А тут... Я, пожалуй, впервые посмотрела на обнаженного Дениса именно как на парня. Стройный, поджарый, но совсем не лишенный мускулов, в отличие от Тимофея, например. На верхней части рук перекатываются мышцы. Безобразные ножевые шрамы, пересекающие живот и грудную клетку, придают торсу, как и лицу, какой-то особый шарм и совершенно не портят его. В голове невольно мелькнула мысль: если бы Денис увидел меня такой же, сказал бы он, что мои шрамы меня тоже не портят? А еще желание провести по кубикам его пресса рукой, обвести пальцами порезы...

Я резко встряхнула головой, поморщилась от прибавившейся мигрени, и все дурные мысли исчезли. С возмущением и стыдом я отвернулась и легла на бок. Да что такое?! Во-первых, какое право я имею вот так пялиться на человека, который переодевается? Во-вторых, как я могу восхищаться или любоваться тем, кого считаю убийцей? Мне сейчас – не только сейчас, но и вообще, но сейчас особенно – нельзя заниматься подобной ерундой! Нужно продолжать расследование, попробовать поискать зацепку в своей крови, продолжать выяснять, кто у нас правша, а кто – левша, разобраться с Хоффманом... В идеале надо бы как-нибудь проверить, точно ли то, что я увидела перед падением, было галлюцинацией. Это хотелось делать меньше всего. Я верила, что это мне просто привиделось. Должно было просто привидеться. Иначе я бы точно сошла с ума.

В общем, перепила я и так абсолютно некстати, смотреть на Дениса уж точно было лишним. Наверное, я просто еще не до конца отошла от действия алкоголя, вот и вела себя так странно.

– Что, плохо?

Я вздрогнула, когда услышала взволнованный вопрос Дениса. Тот уже вышел из ванной и, наверное, решил, что мне стало хуже, раз я валяюсь на кровати, чуть ли не свернувшись калачиком. Я тут же снова села с прямой спиной и даже подняла голову, хотя перед глазами от такого резкого подъема забегали черные точки. Денис уже переоделся. Футболка болталась на нем, как на вешалке, джинсы без ремня и вовсе рисковали свалиться, но это было намного лучше, чем мокрый костюм.

– Все нормально, – сдержанно ответила я, стараясь не думать о том, как только что внимательно разглядывала то, что скрывается под футболкой.

Денис кивнул, и между нами повисла неловкая пауза. Он нервно теребил край футболки, очевидно, думая, что еще сказать или предложить.

Я размышляла тоже, но уже совсем о другом – о том, какое веское у меня должно быть основание, чтобы вместе с Денисом попасть в здание больницы. Во-первых, мне все еще крайне не нравилось, что он без моего разрешения находится в моей комнате, а своего спасителя выгонять как-то нехорошо. Не то чтобы мне не было плевать на это, но Дениса я еще подозревала, поэтому с ним неплохо было сохранять хоть какое-то подобие хороших отношений. Может, он тогда доверится мне, расслабится и совершит ошибку, если он убийца. Во-вторых, моей магии на охлаждение пузырька с кровью в кармане шорт в таком состоянии хватит ненадолго. Мне нужно в лабораторию и заодно проверить, как там жена Змеева. Убийца, скорее всего, был на корпоративе и занялся мной, но мало ли. К тому же одна из моих версий – у него есть пособник. В общем, надо было уйти. А как?

Первым молчание прервал Денис. Конечно, ведь слова для бедненькой больной девушки придумать легче, чем план попадания в больницу.

– Ты, наверное, есть хочешь? – спросил он, и я подняла на него удивленный взгляд. – Давай я тебе приготовлю?

Я еще сильнее удивилась.

– Волчонок, ты собственного имени не помнишь, а что готовить умеешь, значит, помнишь?

Честно говоря, я никогда не встречала парней, умеющих готовить. Понятное дело, что в наше время и не в поселении это прекрасное, часто встречающееся и абсолютно нормальное явление, но, когда никто не готовил тебе, это все равно кажется странным. К тому же, учитывая историю Дениса, он больше похож на парня, которому всю жизнь готовила домработница.

Ответ он, кстати, дал вполне ожидаемый.

– Нет. Точнее, я помню, что готовить не умею. Вот и научусь! Не сидеть же голодными, тем более тебе после похмелья.

Я предположила, что он просто хочет занять себя чем-нибудь и помочь мне, однако это не помешало мне закатить глаза. Готовить учатся не за один день, если, конечно, речь о чем-то сложнее бутерброда. А речь о чем-то однозначно сложнее, ведь ни сыр, ни колбасу, ни сливочное масло я не покупала.

Делать, однако, было нечего. Ем я мало, но все-таки ем, и есть действительно хотелось. Пожалуй, только сейчас, когда тошнота отступила, я ощутила насколько. В конце концов, я со вчерашнего утра ничего не ела. А сейчас у нас... что? Утро? Ночь? День? Для дня было темно, горел электрический свет. Надо было бы узнать время. Но есть хотелось в любом случае, Денис прав.

Однако отравить себя я ему не дам – ни как неспособному готовить, ни как вероятному убийце.

– Ладно, – согласилась я, – готовь. Но я пойду с тобой на кухню. Будешь все делать под моим чутким руководством.

«И под моим присмотром».

– Без проблем, – с улыбкой кивнул Денис.

Кухня находится совсем рядом с моей комнатой, она почти продолжает квартиру. Я не стала ничего на себя накидывать, так и осталась в толстовке и шортах, хотя предпочитаю одеваться более закрыто.

Голова продолжала ныть, поэтому я старалась отвлечься, иронизируя над Денисом. Тот отвечал взаимностью, но без обычного недовольства. Такое ощущение, что сейчас он был рад, что я осыпаю его сарказмом. Как будто действительно беспокоился и теперь доволен, что я прихожу в норму. Я точно еще была пьяна, раз мне такое казалось. Это раздражало. И как Хоффману нравится постоянно находиться в таком состоянии?

Кстати, о Хоффмане. Он еще заплатит за то, что привел меня в бассейн пьяную. Дорого заплатит.

* * *

Я зашла в кухню как ни в чем не бывало. Да, я впервые пришла сюда с Денисом, но так-то я бываю тут часто и воспринимаю ее как часть своего дома. Пожалуй, именно поэтому я не сразу заметила то, что нас там ждало. Я спокойно подошла к холодильнику – огромному, на всех наших сразу – и стала ждать, когда Денис тоже подойдет ко мне. Но он не подходил. Обернувшись, я с удивлением увидела, что он до сих пор стоит на пороге, побледневший, и с ужасом смотрит в кухню, но не на меня.

– Василиса... – наконец прошептал он.

Я проследила за его взглядом... и тоже замерла. Ужас, настигнувший меня на корпоративе, вернулся, а сердце ушло в пятки. Возникло ощущение, что вокруг меня все рушится, будто я попала в горящий деревянный дом. Бросив один взгляд в эту сторону, я уже не могла отвести его, хотя больше всего хотелось не смотреть. Хотелось выскочить из кухни, закричать, а потом затихнуть и собрать вещи. И тихо, никому ничего не говоря, уехать куда-то и бежать, бежать куда глаза глядят, пока я не успокоюсь и не пойму, что нахожусь достаточно далеко и достаточно хорошо замела следы.

В дальнем конце кухни у нас висит доска объявлений. Там всякая чепуха вроде просьб занести шапку в такую-то комнату, если кто-то ее вдруг найдет, и правила пользования общественной бытовой техникой. Обычно я туда и не смотрела, но сейчас...

На доске объявлений висела – именно висела, будто кукла – девушка. Голова беспомощно болталась, как и руки, под ногами, висящими на некотором расстоянии от пола, налилась целая лужа крови. Девушка была мертва. К доске ее приколол огромный нож для разделки мяса. Прямо в грудь, прямо в сердце. Никаких сомнений в ее смерти. Но самое страшное – другое: юбка с до дрожи знакомым узором, блузка, висящие на лице и не дающие разглядеть его каштановые кудри.

Нет. Нет. Пожалуйста. Мне снова кажется. Это неправда. Это кто-то другой. Кто угодно, но не она. Ее не должно быть здесь. Пожалуйста.

Но она была. И с каждой секундой мне становилось все страшнее. А я все стояла и смотрела на нее, разглядывая залитую кровью одежду, мертвый белый лоб и руки. Вонзенный в тело нож. Лист бумаги, который этот самый нож удерживал, прижимая к телу, как гвоздь – картинную раму.

Лист бумаги... Наверное, мне нужно было зацепиться за что-то, просто чтобы не начать сходить с ума. Или чтобы не свалиться на пол в истерике. Или не потерять сознание.

Будто завороженная, я медленно пошла к телу девушки. Денис сзади окликнул меня. Я слышала это, но не осознавала. Почему-то не могла отвести взгляд от листа бумаги, который убийца ножом приколол прямо к груди своей жертвы...

Хотя нет, я знаю почему. Эта девчонка появилась странно, неожиданно и совсем ненадолго. Она наверняка просто была марионеткой убийцы, через которую он мне хотел что-то сказать. Как минимум очевидно то, что он мне угрожает. Что знает обо мне и имеет контакты с поселением, жители которого даже после смерти старейшины едва ли готовы встретить меня с радостью и гостеприимством. И эта бумажка – послание. Для меня.

Подойдя к телу, я протянула руку к листку и взяла его пальцами, не касаясь одежды, только чуть пачкаясь кровью. Мне было страшно, все тело и голову сковал страх, я не могла ни говорить, ни быстро двигаться. Страшнее всего было почему-то коснуться ножа, и причина не в том, что я боялась оставить на нем отпечатки. Поэтому бумажку я просто сорвала. Она разорвалась по центру, но тонкий порез не помешает прочесть написанное.

Медленно, по-прежнему не отводя глаз от листка, я развернула его. Ладони дрожали, и он вместе с ними. На внутренней стороне обнаружились несколько напечатанных большим жирным шрифтом слов. Если раньше мне было страшно, то теперь показалось, что я сейчас лишусь чувств. И не так, как у меня это обычно бывает, – не от боли, не от ран или еще какой-то физической напасти. А от разрывающего сердце и туманящего мозг ужаса.

Текст убийцы гласил:

ПРЕКРАТИ ЛЕЗТЬ, БУДЕТ ХУЖЕ.

УРАЛ ВСЕ ПОМНИТ.

X. «Правда или действие»

– Нужно вызвать полицию, – произнес Денис убитым голосом.

Я на это не отреагировала – все еще не могла пошевелиться и отвести глаз от листа. Мне много раз угрожали самые разные люди – убийством, пытками, насилием. Я старалась относиться к этому адекватно – спокойно, но не безрассудно, не принимая близко сердцу, но соблюдая все меры безопасности. Я всегда была уверена в своих силах, а туда, в чем не была уверена, не лезла.

Убийца казался мне важной, умной личностью, но не слишком страшной. Подумаешь, враг Змеева! Много ли сил нужно, чтобы убить больного и застигнутую врасплох женщину? Но сейчас я почувствовала, что меня загнали в угол. Он не поленился раскопать мое прошлое (как только ему это удалось?), смог каким-то образом привезти сюда девушку из поселения, показать мне и убить ее.

Причем не просто девушку. Возраст, внешность... Тимофей рассказывал, что он из многодетной семьи, самый старший, а вторая по старшинству – его сестра, которой было четырнадцать на момент нашего с ним побега. Сейчас ей как раз должно быть семнадцать-восемнадцать, как и этой. И на лицо она чертовски похожа на Тимофея. Значит, убийца знает и про него. Как? Почему? За что? Черт!

Может, правда уехать? Сказать Тимофею и уехать вместе с ним? Послать к чертям расследование, работу, все это и...

Нет. Я не смогу сказать Тимофею, что из-за меня умерли не только его родители, но теперь, возможно, еще и сестра.

Но и сбежать без него не смогу.

Что же делать?

– Василиса? – окликнул меня Денис.

Теперь его голос прозвучал совсем рядом, я ощутила его руки на своих плечах. Мне должно быть противно, но сейчас было не до страха перед прикосновениями. Его выгнал другой, намного более сильный. Я знала, что не должна быть слабой и тем более показывать кому-то, что слаба. Но сейчас я одна просто... не смогла бы.

Я пыталась собраться, но у меня все равно ехала крыша. Тимофея звать было нельзя. Он не должен был видеть ни эту юбку, ни это лицо. Если Денис убийца, пусть просто добьет меня. Если нет...

– Уведи меня отсюда, – дрогнувшим голосом попросила я. – Пожалуйста.

Сердце колотилось, воздух уходил из легких, хотя я находилась не в воде. Казалось, что я куда-то падаю, удаляясь из этого мира. В последний раз я так себя чувствовала три года назад, когда Тимофей случайно тронул меня за шею в душе.

Руки на плечах развернули меня и подтолкнули, заставляя идти. И я пошла, хотя перед глазами все еще стояла страшная кровавая картина. И лист бумаги. А слова «Урал все помнит» – незамысловатые, но какие жуткие, если понимаешь, о чем речь, – звенели в голове на самые разные лады. С каждой секундой мне становилось все хуже. Если раньше я пыталась решить, что делать, то теперь все мысли уступили место страху. Лучше бы я дольше пробыла в воде, если до этого мне было плохо из-за утопления. Лучше бы из-за этого больше времени провела без сознания, чтобы на кухню зашел кто-то другой. Лучше бы я узнала о произошедшем из чьих-то уст, чем так. Черт, черт, черт!

Руки Дениса – пожалуй, единственное, чему я внимала, кроме бумаги, крови и букв, – снова развернули меня и чуть нажали на плечи, заставляя сесть. Ноги согнулись с трудом.

– Да что ж такое! – услышала я искреннее возмущение Дениса. – То одно, то другое, то третье! Кто над тобой так издевается, Василиса?

Услышав свое имя, я подняла голову. Денис. Его ореховые глаза. Надо сосредоточиться на них. Мне нужно успокоиться, иначе я не смогу решить, что делать с убийцей и его угрозами.

– Слышишь меня?

Я сосредоточилась на том, что он говорит, и кивнула.

– Дыши давай.

Я уже сама заставила себя делать вдохи и выдохи. В стрессовых ситуациях со мной такое периодически случалось, и я путем проб и ошибок научилась бороться с этим.

Пока дышала, стараясь думать только о процессе дыхания, лист бумаги исчез из моих рук. Его сменило что-то твердое и прохладное. Опустив глаза, я увидела стакан с водой.

– Пей, – велел Денис спокойным, чуть повелительным тоном, будто врач во время операции. – При панической атаке нужно пить воду. Только медленно.

– У меня нет... – слабо попыталась я возразить, но стакан к губам поднесла.

– Есть, – твердо настаивал Денис. – К сожалению, я знаю, о чем говорю.

Его голос, как и руки, сейчас стал якорем, удерживающим меня на поверхности, но говорил он с легкой печалью.

В моих руках появилось что-то еще, завернутое в шуршащую бумагу.

– Вот, держи. Надо съесть что-нибудь сладкое. У вас там в шкафах выбор небольшой, поэтому на вкус полнейшая гадость, но поесть надо.

Есть мне не хотелось, тем более не пойми какую конфету, которую мне пихнули в руки, но медленное разворачивание обертки показалось еще одним занятием, на которое можно отвлечься, чтобы успокоиться.

И действительно. Конфета и впрямь оказалась ужасной на вкус, зато сердце потихоньку успокоилось, а глаза постепенно начали видеть перед собой простой линолеум и светлые обои, а не вгоняющую в панику картину на кухне. В ногах появилось достаточно сил, чтобы я рискнула встать, опираясь о стену. Денис, сидевший со мной рядом, поднялся следом.

– Лучше? – спросил он.

– Да.

В любой другой момент мне стало бы ужасно стыдно, что какой-то волчонок помогает мне уже во второй раз за последние сутки и страшно представить в какой за последнее время. Но сейчас стыд, злость и прочие чувства, которые можно испытывать, только будучи спокойным и относительно беззаботным, отошли на задний план. Сейчас была слишком страшная ситуация, чтобы думать об этом.

Несколько минут мы молча смотрели друг на друга. Наверное, это странно, учитывая, что буквально за стеной лежал труп, и не просто труп, а самый настоящий символ того, что мое прошлое наступило мне на пятки.

– Нужно позвонить в полицию. Или в СБМС, – наконец произнес Денис.

Я вздрогнула. Полиция? СБМС? Чтобы нашу больницу закрыли? Они вполне могут. Хоть здесь и не здание БСМП № 2, но все-таки больничное общежитие. Если Герман говорил правду и сотрудники Службы горят желанием прикрыть его лавочку... Это я еще молчу о том, кого убили. Учитывая почти всесильную смесь магии и современных технологий, они могут выйти и на меня. На мой поступок трехгодичной давности.

– Нет. Ни в коем случае, – покачала я головой. – Я позвоню главврачу нашей больницы.

– Он «шестерка» по совместительству? – приподнял брови Денис. – Чем он поможет?

– Есть причины, по которым СБМС вызывать нельзя... Я позвоню главврачу.

– Это ведь не из-за бумажки?

– Что?

Я уже успела достать телефон, который взяла с собой по пути на кухню, но подняла взгляд на Дениса.

– Преступники так делают. Я думал, раз ты вся такая умная, значит, в курсе. Это все знают. Они угрожают своим жертвам, чтобы те не звонили в соответствующие службы. Простая манипуляция, на которую не надо вестись.

– Я не дура, волчонок, – мрачно ответила я, задрав подбородок. – Причина другая.

И, отвернувшись, я набрала номер Германа. Пальцы еще дрожали, как и голос, но говорить я вполне могла.

* * *

Главврач ответил на звонок быстро.

– Василиса?

– Здравствуйте, я... – начала я... и поняла, что с Германом говорить будет сложнее, чем с Денисом.

Последний, увидев мою растерянность, протянул было руку, но потом опустил ее. И хорошо. Не надо трогать меня. Иначе, пожалуй, будет еще хуже.

– Василиса, что случилось? – с беспокойством спросил Герман.

До меня не сразу дошло, как это выглядит со стороны: обычно спокойная в любой ситуации сотрудница вдруг ни с того ни с сего звонит и с трудом пытается выговорить что-то дрожащим напуганным голосом.

Отвернувшись, чтобы не видеть сочувствующего, так и говорящего «позвони в СБМС» взгляда Дениса, я постаралась сконцентрироваться. Свободная рука сама собой начала выводить на стене узоры.

– Я сейчас в общежитии, и... здесь... произошло убийство.

Последнюю фразу я судорожно выдохнула.

На том конце повисло молчание.

– Убийство? – тихо переспросил Герман. – Кто?..

Я поняла, что он уточняет, кто жертва.

– Посторонний человек. Не пациент и не врач... Но... – Я замялась на мгновение, но все-таки решила сказать – тихо-тихо, вдруг Герман еще на корпоративе и Тимофей, как назло, находится рядом с ним. – Это наша с Тимофеем давняя знакомая. Сделайте, пожалуйста, так, чтобы он... не узнал, кого убили.

Снова достаточно долгая пауза. Затем ответ:

– Хорошо... Ты не одна там с этой жертвой?

Я не обернулась, чтобы посмотреть на Дениса, но почти с удовольствием вслушалась в его дыхание за спиной.

– Нет.

– Хорошо. Я сейчас приеду. – И в телефоне раздались короткие гудки.

* * *

Дальше все происходило быстро и размыто, как в тумане.

Спустя, наверное, минут сорок приехал Герман. Почему-то переглянулся с Денисом и пошел осматривать тело. Потом отправился к коменданту общежития – мужчине лет пятидесяти, который следит за порядком в общежитии чисто номинально, предпочитая проверке камер и контролю за тем, кто проходит внутрь, всякие передачи по телевизору. Еще через какое-то время по громкоговорителю комендант перепуганным голосом оповестил всех жителей об убийстве и попросил покинуть здание на сутки. Герман вышел на связь следующим и предложил всем переночевать в больнице.

– Вот и отлично, – сказал Денис, услышав это.

Мы с ним после разговора с Германом отправились ко мне в комнату. Мне очень не хотелось пускать его сюда снова, но я просто боялась оставаться одна. Вдруг приступ повторится? Или убийца вернется с новой угрозой из поселения... Я обычно никогда не валяюсь в постели, но сейчас завернулась в одеяло из-за жуткого озноба.

– Ты хотя бы будешь сегодня не одна и под контролем врачей, – пояснил Денис, когда я в ответ молча посмотрела на него. – После панички и утопления это хорошо.

Я уже не хотела спорить на тему того, что не было у меня никакой панической атаки, поэтому просто со вздохом отвернулась. А затем, услышав за дверью топот первых покидающих общежитие, все-таки выгнала Дениса за дверь и начала одеваться.

Я знаю, что Тимофей за время в бегах научился читать меня как открытую книгу, поэтому постаралась, чтобы к моменту, когда переступлю порог больницы, я выглядела так, будто почти ничего не случилось. Да, слегка подавлена из-за очередной жертвы, но не более того. Ничто во мне не должно было выдавать, что полтора часа назад я стояла перед телом поселенческой девушки. Я оделась и причесалась, как обычно, умылась прохладной водой, чтобы лицо было бледным (тоже как обычно), а не совсем уж прозрачным, постаралась придать ему холодное спокойное выражение.

Кажется, все получилось. Во всяком случае, в больнице никто не задал мне никаких вопросов, а удивленные взгляды от врачей и больных получал только Денис. Первые не понимали, почему пациент не в больничной одежде, вторые без зазрения совести пялились на шрамы. Мне бы на месте Дениса стало противно, но он, обычно болтливый и язвительный, шел со мной, не говоря ни слова.

Так мы дошли до ординаторской. У ее дверей я замерла. Наверное, стоило отправить Дениса в его палату. И мне будет лучше, и ему полезнее. Но... он теперь не только мой подозреваемый, но еще и единственный человек, который видел и труп, и записку. Нас с ним теперь как будто объединяла одна тайна, и это успокаивало.

«А насколько ты успокоишься, когда узнаешь, что вас с ним объединяет еще и то, что вы оба людей убивали? – прозвучал едкий голосок в голове. – Не подпускай его к себе». К голоску стоило прислушаться. Стоило быть осмотрительной, внимательной и максимально одинокой, чтобы у убийцы было поменьше ниточек, за которые меня можно дергать.

Это если я хотела-таки его поймать, а теперь я была уверена, что сделаю это уже из соображений собственной безопасности. Потому что сбежать из БСМП я не могла без Тимофея (а он наверняка отказался бы уйти) и на самом деле не хотела. А значит, выход был только один – устранить того, кто может нам с ним навредить. Именно поэтому я должна была соблюдать осторожность и не делать глупостей.

Но, поддавшись какому-то иному чувству, внушающему, что это вовсе не опасная глупость, я распахнула дверь перед Денисом.

– Пойдешь со мной?

– Во врачебное помещение? – неуверенно уточнил он. – А можно?

У моего поступка не было пути назад – из глубин ординаторской донесся бодрый, будто часы на телефоне лгали и сейчас не четыре утра, голос Олеси:

– Сегодня можно все! Кого там еще нелегкая принесла, заходите!

* * *

Зайдя, мы с Денисом замерли на пороге – он, видимо, от неуверенности, а я – от удивления. Наверное, здесь впервые было так много врачей. А может, так казалось, потому что часть из них привели сюда тех, кто не имеет отношения к ординаторской – медсестер и просто своих спутников. Судя по нарядам, все приехали в БСМП из лофта и сейчас разбрелись по небольшой ординаторской, заняли диван, все стулья и даже подоконники и столы. Наверное, если бы какой-то гений не додумался приоткрыть окно, дышать здесь было бы нечем.

– Откуда столько?.. – спросила я, даже не зная, к кому обращаюсь.

Ответила мне опять Олеся. Я не сразу нашла ее, а она устроилась на подоконнике. Тимофей устроился там же, но я так боялась посмотреть ему в глаза, что тут же перевела взгляд в другое место.

– Из лофта, – подтвердила мое предположение Олеся. – Герман с Екатериной навели панику, сказали, что в общаге кого-то убили. Ну, когда дома у тебя или у твоего друга маньяк, бухать на окраине города в неохраняемом особняке – так себе затея, поэтому все испугались и приехали сюда. Тут все на виду друг у друга, поэтому не так страшно.

Судя по ее голосу, Олесе как раз страшно не было. Кажется, она была совсем не против провести еще сутки с Тимофеем. Впрочем, вполне возможно, что она просто успела основательно приложиться к алкоголю, как и большая часть остальных врачей, – запашок в ординаторской стоял похлеще, чем в средневековом кабаке.

Я рассеянно кивнула, уже начиная думать, как бы уйти куда-нибудь в другое место. Работать сил не было, да и у меня был выходной, но не помешало бы забиться куда-то, где тихо, спокойно и ничем не пахнет, подумать, что делать дальше с расследованием и угрозами, а потом, когда полностью успокоюсь, пойти в лабораторию.

– А вы же как раз из общаги, нет? – вдруг с любопытством спросила Олеся, перебив мои мысли и заставив меня вздрогнуть. – Вон, переоделись уже. Что там было?

Я молча посмотрела на нее. Хотелось надеяться, что у меня достаточно ледяной и угрожающий взгляд, чтобы Олеся отстала, но она продолжала глядеть в ответ с интересом. Через пару мгновений к Олесе присоединились и другие любопытные. Тимофей тоже поднял на меня глаза, только уже с легким беспокойством.

– Расскажешь, Лисс? – мягко спросил он. – Или не хочешь пока говорить об этом?

Помощь пришла с неожиданной стороны (а может, уже и с ожидаемой?). Ответил Денис:

– Я что-то не пойму, вы испугались убийцу или хотите внеочередной выпуск «Следствие вели...» послушать? Убийство – это вам не сказка, имейте совесть!

Я, однако, не желала, чтобы он меня так защищал, тем более перед всеми. Тем более перед коллегами, которые не представляют для меня опасности, если среди них, конечно, не затесался убийца. Поэтому, как бы мне ни хотелось промолчать, я спокойно, в противовес Денису сказала, хотя внутри все так и клокотало:

– Убили женщину. Не из наших. Нож в сердце. На кухне.

По ординаторской пронесся разочарованный вздох – видимо, ожидали либо кровавых подробностей, либо жаркой ссоры между мной и Денисом и Олесей. Перебьются.

– Вы садитесь, если место найдете, – сменила тему Олеся. – Мы тут пиццу заказали, а то все голодные. Скоро привезти должны.

По голодному взгляду Дениса я поняла, что его отсюда в ближайшее время теперь точно не выгонишь. Вроде прекрасная возможность уйти одной, а вроде я почувствовала, что тоже хочу есть. Голод ушел на третьестепенное место после обнаружения трупа, но сейчас начал возвращаться. Ладно, тоже задержусь здесь. Но ненадолго.

Места не нашлось, и Денис принес банкетку из коридора. Какое-то время я упрямо стояла, прислонившись к стене, но потом села на самый край, подальше от него. Наверное, это очень по-детски, но так, казалось, будет лучше.

– Нам тут сидеть сутки, – подал кто-то голос, когда мы с Денисом наконец устроились и в ординаторской снова повисло подобие тишины. – Утром и днем еще прогуляться можно, а сейчас как-то не хочется. Что будем делать?

Ничем хорошим это явно не грозило, поэтому я спокойно сказала:

– Например, работать. Уверена, за ночь к нам поступило несколько пациентов.

– Не-не-не! – возразила Олеся со своего подоконника, и несколько человек вторили ей. – Не знаю, что со мной должно произойти, чтобы я работала в свой выходной! Сегодня я даже пальцем не пошевелю в сторону больных охреневших придурков!

– Может, поиграем во что-нибудь? – робко предложил голос откуда-то с противоположной Олесе стороны.

Я с удивлением узнала Леву. Он-то как очутился среди пришедших с корпоратива взрослых?

– Левочка, а ты сегодня не дежурный разве? – поинтересовалась Олеся – очевидно, вопрос, откуда здесь Лева, возник не только у меня.

Судя по шорохам, тот спрятался куда-то подальше, чтобы его не увидели и не выгнали, однако после следующих слов Олеси Лева показался.

– Но идея хорошая. Может, в «Правду или действие»?

Почему-то мне почудилось, что на этом моменте Олеся лукаво покосилась на меня. Сначала глупая игра показалась очередным неплохим способом ненадолго отвлечься, но теперь меня передернуло, и я холодно бросила:

– Это ребячество. А мы не дети.

– Так вопросы будут тоже недетские! – весело возразил кто-то.

– А за такие вопросы на нас в суд не подадут потом? – подал голос Денис, оглядываясь на Леву. – Тот паренек взрослым не выглядит.

– Мы ему уши закроем.

– И вообще, он может не играть! И вы с твоей подружкой тоже, если не хотите.

– Только тогда выметайтесь отсюда! Пицца пусть будет в обмен на что-то веселое с вас!

Медики и их спутники словили кураж – то ли, как и я, хотели забыть об убийстве, то ли устали от скучных будней и решили разнообразить их, ненадолго впав в детство. Мне они, правда, своей настойчивостью на миг напомнили поселенческих колдунов, но я решила отбросить эту мысль. Нет, пока никакого поселения. К тому же эти ребята просто баловались, никого не хотели сжечь.

– Нет, ну за еду лично я останусь, – произнес Денис и жалобно посмотрел на меня, будто он не отдельная личность и я могу запретить ему.

Впрочем, понятно же, что этим он намекал, чтобы я тоже осталась и поиграла в эту ерунду.

– Я тоже, – вздохнула я, но, когда одобрительные слова остальных стихли и на нас перестали обращать внимание, шепотом добавила Денису: – Только, когда мы поедим, придумай мне какое-нибудь задание, чтобы вытащить меня отсюда. Я не хочу сидеть здесь слишком долго.

Денис кивнул, соглашаясь.

Игра оказалась далеко не такой страшной, как я ожидала. В поселении не играют в «Правду или действие», но правила я знала. И почему-то думала, что задания будут одно другого страшнее – что участники постараются разгадать друг друга, унизить, задеть за живое. Да, у нас в больнице негласное правило не копаться в прошлом друг друга, но тому же Хоффману оно ничуть не мешает. Однако на деле все проходило спокойно. Вопросы касались либо личной жизни, либо какой-то ерунды в духе «Какая на вкус человеческая печень?» (это спрашивали у Левы). Действия тоже никого не оскорбляли – станцевать, покукарекать. Глупо и по-детски, но смешно было и тому, кто выполнял, и всем остальным. В какой-то момент я даже расслабилась и немного забылась. Будто и сама на несколько часов стала ребенком, который только веселится и ни о чем не думает.

В разгар игры привезли пиццу, и все жадно набросились на нее. Я с трудом осилила половинку своего кусочка, тогда как сидящий рядом Денис прикончил по меньшей мере три. Олеся кончиками пальцев отрывала кусочки от пиццы и кормила Тимофея, а тот, в свою очередь, периодически клал свою пиццу в рот Олесе.

Это выглядело так мило, что даже у меня оттаяло сердце. Как девушка, которую хотели насильно выдать замуж и принести в жертву, я как никто другой знаю, что решать за других нельзя, но это – любовь и уют – именно то будущее, которое я хотела бы для Тимофея. Я подумала, что именно ради этого стоит продолжить искать убийцу, а не сдаваться и убегать, как я трусливо захотела в первые минуты созерцания того тела. Не уверена насчет себя, но Тимофей заслуживает счастья, а его счастье, похоже, было здесь, в больнице, рядом с Олесей.

Когда еда закончилась, сытые врачи вернулись к игре. Кто-то задал вопрос Олесе, она выбрала правду и весело ответила. Пришла ее очередь искать себе жертву, и она, подмигнув Тимофею, повернулась ко мне. Отчего-то у меня, вроде уже расслабившейся и успокоившейся, побежали мурашки по коже. Каким же было мое удивление, когда обратилась Олеся не ко мне, а к моему соседу по банкетке.

– Денис, правда или действие?

В ореховых глазах Дениса тоже мелькнуло удивление, но он быстро взял себя в руки и усмехнулся.

– Действие. – И кинул взгляд на меня, мол, все прекрасно, сейчас я тебя отсюда выведу.

Я на это никак не отреагировала.

– Хорошо, – протянула Олеся и доказала, что не зря у меня пробежал неприятный холодок по коже. – Поцелуй ту девушку в этой комнате, которая тебе кажется самой привлекательной.

В ординаторской воцарилось заинтересованное молчание. Провокационное действие, нечего сказать. Той, кого поцелует Денис – симпатичный мальчик, в общем-то, – это польстит, а насчет самого Дениса поползут слухи, не встречается ли он с той, кого поцеловал. Никого ведь не интересует, что он пациент, который лежит тут всего несколько недель и совершенно случайно оказался среди медиков.

– Ну и кого поцелуешь? – шепотом поинтересовалась я у Дениса. – Жаль, нельзя подойти к зеркалу и поцеловать отражение, да, волчонок?

– Увидишь, – загадочно ответил он и встал с места.

Я спрашивала так, чтобы подколоть его и заодно показать, что сейчас я в норме. На деле же мне почти не было любопытно. «Или ты себя в этом убеждаешь». Однако, когда Денис обошел банкетку и приблизился ко мне сзади, я замерла. Спина сама собой выпрямилась, хотя прямее, казалось, уже некуда, а сердце ускорило ритм. Но не так, как несколько часов назад, когда я увидела мертвую девушку на кухне, а... приятно?

Головы коснулось что-то мягкое, теплое и чуть тяжеловатое, задержалось на волосах и исчезло, будто птичка на миг села. Тепло, однако, так и осталось, разлилось по голове, прилило к щекам и спустилось ниже, согревая тело и мои холодные руки. В животе стянулся узел, но тоже странный, пугающе приятный. Я не сразу осознала, что Денис поцеловал меня. Как не сразу заметила, что тишина стала просто мертвой. А когда осознала и заметила, поняла, что просто не знаю, как реагировать.

Тишину нарушила Олеся.

– Ух ты... – восторженно прошептала она, но ее голос был хорошо слышен. – А в губы?

Я с трудом удержалась, чтобы не закашляться.

– Такого условия не было, – прохладно отозвался Денис и уже более насмешливо добавил: – К тому же тогда я останусь без губ.

Олеся разочаровано закатила глаза.

– Ой-ой-ой, а то один на один вы не...

Я больше всего на свете захотела вскочить и возразить, что нет, конечно нет! Но в этот момент открылась дверь.

* * *

Обернувшись, я увидела, что к нам заглянула Екатерина. При виде плотно забитой народом ординаторской она заметно удивилась. Что ж, вполне логично. Я тоже удивилась – больше сидеть, что ли, негде? Хотя, наверное, мне странно судить об этом, если я сама пришла и привела Дениса тоже в ординаторскую.

– И что это вы тут все собрались? – спросила Екатерина, замерев на пороге и обводя нас строгим взглядом.

Все резко замолчали, кто-то смущенно потупился, опасаясь, что следом за вопросом последует ругань или изгнание из комнаты всех, кто не имеет ничего общего с медперсоналом больницы.

Я планировала сидеть молча, как и все, и уж тем более не думала упоминать убийцу, но то ли уют и детские игры так на меня повлияли, то ли что-то еще, но спокойные, слегка ироничные слова вырвались сами собой:

– Мы, Екатерина Алексеевна, преступника ловим. На живца. Тут как раз жертвы на любой вкус. Утром все разойдутся. Если доживут.

Ничего веселого в этом нет, конечно, особенно учитывая, кто третья жертва, но надо же было как-то разрядить обстановку.

По ординаторской пронеслись нервные смешки. Екатерина Алексеевна снова оглядела нас, уже с сомнением.

– Ну-ну, ловите. Если поймаете, выпишу премию. – И, немного подумав, добавила: – Да, кстати, ваша коллекция потенциальных жертв пятнадцать минут назад пополнилась пьяным молодым человеком, он спит в кабинете у Германа. Присмотрите там за ним. – И ушла.

Понятное дело, говорила она об Артеме. Интересно, только из-за него приходила или изначально причина была другая?

Я подскочила, вдруг вспомнив, что Екатерина переодевала меня из мокрой одежды, пока я была без сознания. Черт! Что, если она приходила из-за этого? А я еще и ответила с сарказмом! Нужно будет как-то ненавязчиво поговорить с Екатериной об этом. Я мысленно занесла еще один пункт в свои планы, которые с каждым часом разрастались все сильнее.

* * *

Ординаторскую вновь наполнил гул. Все вернулось на круги своя. Кто-то завел разговор про «Правду или действие», и его активно поддержали.

– Денис! Твоя очередь задание давать!

Тот, на время визита Екатерины притихший, как и остальные не-врачи, тоже приободрился.

– Ага, – кивнул он и с задорным взглядом повернулся ко мне.

Я предположила, что из ординаторской-то выйду, но, видимо, сперва отвечу за все свои подколы и кличку «волчонок».

– Василиса, правда или действие?

– Действие, – ляпнула я, сложив руки на груди и не сводя глаз с Дениса.

Тот улыбнулся – по-доброму, но хитро.

– Хорошо. Возьми за руку того человека в этой комнате, которого ты считаешь самым симпатичным, и выведи его из ординаторской.

Да уж, доигралась. Какая-то часть меня пожелала подойти к Тимофею и увести его, но Олеся, хоть и согласилась помочь, и так меня не очень-то жаловала. Она бы меня убила, да и Тимофей мог обидеться, потому что такой поступок наверняка привел бы к ссоре между ними. Да и я прекрасно поняла, на что намекнул Денис.

Чувствуя, что уже в который раз за последнее время мои щеки запылали, под шепотки присутствующих я схватила Дениса за руку так крепко, что, пожалуй, рисковала сломать ему запястье, и вылетела вместе с ним из ординаторской.

* * *

В коридоре я отпустила Дениса, даже толкнула его, и постаралась обжечь самым ледяным взглядом.

– Зачем? – кратко, но выразительно спросила я.

– Это был самый эффективный способ, – пожал плечами Денис, в отличие от меня, выглядящий довольным. – Ну и зачем тебе нужно было так срочно выйти?

Спорить было бесполезно, да и не хотелось, поэтому я просто вздохнула и вытащила из кармана брюк пузырек, в который слила взятую у себя кровь. Казалось, что с того момента, как я сидела у себя в ванной и искала шприц и баночку, прошла вечность. Хорошо, что емкость у меня на ладони все еще была холодной.

– Тут кровь, – сказала я и, заметив испуганный взгляд Дениса, торопливо добавила: – Моя. Пока она не испортилась – а это может произойти очень скоро, – мне надо проверить, из-за чего я опьянела. Там точно был не просто алкоголь. Это может вывести на убийцу. Уже три жертвы, мне нужно ускориться.

Наверное, не следовало вот так посвящать в свои планы человека, которого подозреваешь. Как только я договорила, прикусила язык и мысленно обозвала себя самыми страшными словами. Я ведь никогда не была болтливой, что ж такое!

– В общем, я в лабораторию, а ты – куда хочешь, – сухо закончила я, чтобы Денис не заметил мою злость на себя саму.

– Если ты не против, я бы пошел с тобой. Если там и правда не алкоголь – в чем я, правда, сомневаюсь, – то интересно, с чего тебя так развезло.

Я с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза. С другой стороны, если Денис убийца, то, узнав, что я не послушалась его послания, он может разозлиться и убить еще кого-то, а так он будет у меня на глазах.

– Ладно.

В лаборантской – просторной, белой, заполненной шкафчиками с самыми разными склянками и насквозь пропахшей химией – никого не было. Я этому не удивилась – лаборант был среди приглашенных на корпоратив и сидел в ординаторской вместе с остальными. Ну и ладно. Я несильна в анализе крови, но кое-что умею, так что рассчитывала справиться сама.

Анализ на алкоголь – несложный, тем более если проводит его ведьма. В лаборантской хранятся образцы этилсульфата и этилглюкуронида. Именно эти вещества ищут, когда делают анализ, если требуется просто узнать степень опьянения, а не то, как долго человек употреблял алкоголь. Ведьма или колдун касается пальцем сухого образца, а другую руку, прикрепив к ней специальную плоскую емкость – магический артефакт, способный вытягивать частицы, заносит над взятой кровью. Затем велит этим веществам подняться из крови. Процесс требует сил и сосредоточенности, но, если все делаешь правильно, на емкости оседают этилсульфат и этилглюкуронид. Наличие и степень опьянения определяются с помощью очень чувствительных весов, потому что вытянутый алкоголь непросто заметить невооруженным глазом.

Именно этим я и занялась, по-хозяйски войдя в лабораторию. За время практики я успела узнать, где находятся весы, образцы и все остальное – за шесть месяцев нас научили понемножку всему и в лабораторию тоже водили. Вся процедура заняла у меня не больше получаса.

Надо сказать, что Денис все это время смотрел на меня как на... волшебницу? Нет, это будет неточное сравнение, ведь я и так почти волшебница – ведьма. Наверное, как на какую-нибудь богиню. На сердце стало еще теплее, чем когда я сидела в ординаторской. Неужели взгляд какого-то волчонка – вероятного преступника – мне польстил? Ерунда какая-то.

– Нет, это какая-то ерунда, – повторила я уже вслух, только теперь это касалось не Дениса.

Весы показали... алкоголь. Причем столько, сколько могло бы быть, если бы я в одиночку прикончила бутылки полторы шампанского (я помню таблицу соответствия веса и степени опьянения, учила наизусть на всякий случай). У меня перед глазами снова появился первый и единственный взятый бокал, почти полный и чуть не обрызгавший меня, когда я его уронила.

– Я точно столько не пила, – добавила я, когда Денис спросил, почему я бормочу что-то о ерунде и чертыхаюсь.

Плохо, когда тебе постоянно помогают. Сразу начинаешь ждать, когда тебе помогут, снова и снова. Вот и сейчас я, сама того не желая, ожидала, что Денис начнет придумывать какие-то оправдания и доводы, как в мою кровь могло попасть столько алкоголя.

И напрасно. Потому что он спокойно произнес:

– Или ты не помнишь. По пьяни память отшибает сильно.

– На своем опыте говоришь? – обидевшись, решила я ответить шпилькой.

– Про то, что ты могла выпить? Очень даже. Я делал тебе искусственное дыхание. У тебя на губах был вкус алкоголя...

Тут Денис понял, что именно ляпнул, и оборвал сам себя. Но было поздно.

– Что? – холодно переспросила я, автоматически дотрагиваясь до своих губ, будто рассчитывая обнаружить на них доказательство.

Денису отступать было некуда, и он решил зайти с другой стороны.

– Ты не помнишь? А еще надо мной смеешься из-за амнезии!

Наш разговор принял совсем другой оборот. Я все никак не могла отнять пальцы от губ. Денис делал мне искусственное дыхание? Получается, он буквально целовал меня? Конечно, это первая помощь, его делают даже детям при необходимости, но кто докажет, что необходимость была? Не знаю, должно ли было меня после всего, что произошло за последние сутки, это так волновать, но внутри так и разгорелось пламя – то ли из-за злости, то ли из-за чего-то иного. Молодец, Денис, удивил и отвлек, нечего сказать! В ближайшее время мне точно будет не до анализа и уж тем более не до поселенческой девушки.

– Кто тебе разрешил? – медленным ледяным тоном произнесла я.

Ну, хотелось верить, что ледяным, потому что, кажется, в голосе все же прорезалась непонятная мне дрожь.

– Ты чего? – удивился Денис и начал оправдываться: – Во-первых, это даже не поцелуй, а во‐вторых, ты не дышала! Ты же ни у кого не спрашивала разрешения, когда зашивала мне раны!

– Я врач, – отрезала я, – это другое.

Денис явно обиделся. Губы сжались в тонкую линию, в глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Наверное, наблюдай я за нами со стороны, посмеялась бы над тем, как быстро и из ничего может начаться ссора. И в какой совершенно неподходящей для ссоры ситуации.

– Хорошо, тогда давай исправлюсь задним числом, – так же медленно, как до этого я, начал Денис. – Василиса, можно сделать тебе искусственное дыхание?.. Или начать чуть раньше? Можно вытаскивать тебя из воды, когда ты тонешь, и заниматься прочей защищающей тебя ерундой, потому что это просто нормальный поступок? Можно успокаивать тебя, когда тебе плохо? Можно получать от тебя за это вместо благодарностей сплошные подозрения, ничем не обоснованные, учитывая, что ты меня вообще не знаешь как человека?.. Я и сам себя не знаю.

С каждым словом он подходил все ближе ко мне и в конце концов буквально навис надо мной. Я стояла спиной к лабораторному столу, то есть в тупике, но, в отличие от ситуации с Хоффманом, сейчас мне было совершенно спокойно. Во всяком случае, я не боялась. Отчего-то я знала, что, хоть Денис и пылает гневом, как и я, мы оба ничего друг другу не сделаем. Это другой гнев. Тот, который бывает из-за...

Нет, лучше снова руки в огонь сунуть, чем даже мысленно произнести это слово! Оно не может быть про нас с Денисом! Мы ведь знаем-то друг друга меньше пары недель!

Однако... я смотрела на Дениса, и злость породила другое желание. Отомстить. Но без вреда. Просто сделать то же самое, что и он. Я смотрела ему в глаза, а затем перевела взгляд ниже. На губах у Дениса не было шрамов, и они казались очень привлекательными, пусть даже сейчас произносили полные недовольства слова. Правда, слова эти их чертовски портили. Нужно было как-то их стереть. Мне бы наорать на Дениса в ответ или хотя бы тихо высказать все, что я думала, но я решила поступить иначе. И поспешила привести свое решение в жизнь, пока не передумала, не начала мысленно корить себя за глупость. В конце концов, некоторые вещи нужно делать, не размышляя слишком долго и не сочиняя планы. Иногда мне нужно прекращать... быть Василисой.

– Прекрати истерику, – потребовала я. – Хочешь благодарность? Вот.

Так быстро, как могла, я встала на носки, схватила Дениса за подбородок и потянула его на себя. Теплая, даже горячая кожа не вызвала отвращения, а только согрела меня. Понятия не имея, как это правильно делается, и повинуясь лишь мимолетному желанию, я впилась губами в его губы.

Они были большие, теплые, со вкусом и запахом пиццы. Они забрали у меня весь воздух, но взамен дали ощущение невероятного восторга, такого, которого я раньше никогда не испытывала. Наверное, я целовалась ужасно и абсолютно неправильно, но в этот момент мне было плевать. Весь мир с его проблемами, преступлениями и страшными людьми словно исчез, испарился, будто дым, остались только мы с Денисом, наши губы, наши руки (моя – на его подбородке и его – на моей шее) и наши сердца, колотящиеся так, словно желали за эти минуты отстучать все, что им положено, и навсегда остановиться.

Поцелуй длился вечность – и мгновение. Когда я отстранилась, увидела раскрасневшееся лицо Дениса и подумала, что я, наверное, такая же красная. Мне одновременно захотелось поцеловать его еще раз и провалиться под землю, но я просто стояла и молчала, боясь даже предположить, как Денис отреагирует на мой поступок. Губы пульсировали, в одном крохотном месте даже особенно сильно. Наверное, из-за того, что я целовалась в первый раз в жизни.

– Я думал, ты против, – наконец тихо произнес Денис спустя долгие секунды молчания.

«И все? То есть ты не против? Хвала богам!.. Точнее, нет. Пошли меня к чертям, волчонок. Я не хочу терять голову и получать удовольствие от поцелуев. Я не должна. Мне нужно вести расследование и...»

– Может, и против, – ответила я вслух, отчаянно думая, как выкрутиться. – Но ты же хочешь, чтобы я узнала тебя получше. Факт номер один: с тобой приятно целоваться. Ну или я еще пьяна.

От поцелуя, честно говоря, как раз было ощущение, что я пьяна. Голова кружилась примерно так же.

Пульсирующая точка на губе вдруг еще и повлажнела. Выражение лица Дениса с такого же пьяно-счастливого и удивленного стало испуганным.

– У тебя кровь, – сказал он.

Я рассеянно прикоснулась ко рту и действительно увидела красные капли на пальцах. Откуда это? Я снова посмотрела на Дениса. Он выглядел таким несчастным и виноватым, будто откусил мне как минимум полголовы.

– Это... – начал он извиняющимся тоном, – волчий клык вырос во время поцелуя, и... Прости, пожалуйста, это инстинкт... То есть... я не из тех подонков, которые все, что делают, оправдывают инстинктами, но... это моя способность... Я понятия не имел, что так будет. Прости...

На предпоследнем предложении я вновь посмотрела на кровь на пальцах. Не зря поцеловала Дениса, он подал мне идею.

– Способность, говоришь? – медленно протянула я.

Денис неправильно истолковал мою реплику.

– Ну да. Честно, я не специально! Я же извинился...

– Ладно, – отмахнулась я и, испугавшись, что Денис снова не так поймет, почти мягко добавила: – Все хорошо, правда. Мне не больно. Просто ты натолкнул меня на кое-какие мысли.

Способность! Точно! Я соблюдала осторожность и не брала шампанское из чужих рук. Сама выпила немного. Меня никто не касался. Следовательно, кто-то повлиял на меня извне. Будто увеличил то ничтожное количество алкоголя, которое попало мне в кровь, до чересчур большого объема. У кого есть способность сделать это? Алкоголь – жидкость. Можно было бы подумать на ведьму или колдуна, но мы не способны управлять жидкостями. Это стихия другого существа. Существа, способного запросто поднять воду с пола на провода и на время вывести из строя камеру. Существа, у которого тоже нет алиби. Существа, так легко согласившегося оказать мне услугу, хотя оно терпеть не может меня. Учитывая происхождение этой твари, ее вообще не должно быть в БСМП. Я только что думала, что Тимофей может быть счастлив с ней... Нет, не может.

Я подняла голову и сказала, глядя в лицо Денису и стараясь не думать о том, что только что поцеловала его:

– Я знаю, кто убийца...

На обратном пути в ординаторскую Денис почти все время молчал, но внезапно, с улыбкой взглянув на меня, спросил:

– Значит, решила начать с губ? – Я отвернулась, слишком стыдясь разговоров на эту тему, но он продолжил: – Тогда давай продолжим в том же духе. Как насчет свидания? Ничего такого, просто чтобы узнать меня получше!

«Свидание? Сейчас, когда я нашла убийцу, а он, в свою очередь, в любой момент может почуять неладное и убить кого-то еще или вызвать сюда других поселенческих колдунов? Пир во время чумы», – подумала я, но вслух ответила:

– Только чтобы узнать тебя. Я согласна.

XI. Русалка

В ординаторской, стоило только нам с Денисом вернуться, снова воцарилась тишина. На нас обратились любопытные взгляды. Я сразу начала особенно остро ощущать, что губы у меня припухли и вообще на нижней появилась ранка, но внешне постаралась не показать смущения. Спокойно пройдя мимо нагло пялящихся зрителей, я села на все ту же скамейку. Удивительно, но за время нашего с Денисом отсутствия ее никто не занял. Вероятно, выражение лица у меня было достаточно холодное, потому что вопросов никто не задавал, несмотря на молчание и редкие шепотки. Игры, однако, больше никакие не складывались – то ли все окончательно устали и начали засыпать, то ли предвидели, что ничего интереснее цирка, устроенного Денисом и Олесей, они уже не увидят.

Общее ребяческое настроение окончательно развеялось со вторым визитом Екатерины Алексеевны. Когда она снова открыла дверь и заглянула в ординаторскую, я аж вскочила со своего места. Я и так не могла усидеть на одном месте из-за почти точной догадки, хотелось поскорее проверить ее, разделаться с убийцей, а перед этим еще предупредить Тимофея на всякий случай, чтобы он не волновался. К тому же Екатерина видела шрамы, и я начала прикидывать, как бы ей их объяснить. Начать лучше было первой, чтобы она не успела ничего заподозрить...

– К нам везут пациентку, – перебив мои мысли, сообщила Екатерина Алексеевна. – Кикимора, шестьдесят лет, аппендицит. Нужен врач. Кто пойдет?

Поскольку я стояла, взгляд ее сразу зацепился за меня.

– Серова?

«Пока прооперирую, немного успокоюсь плюс сбегу из ординаторской. А потом напишу Тимофею и сообщу о подозрениях. И еще проверю Змееву. И с Екатериной поговорю. Убью всех зайцев сразу».

– Да, конечно, – кивнула я.

На Дениса я смотреть побаивалась и к тому же начинала чувствовать легкое раздражение. Он не был против, не сказал, что ничего не получится, даже на свидание позвал! Зачем я согласилась? Соглашаются, когда человек нравится, а он... Он мне нравиться не должен. Я лишь махнула рукой Тимофею, и он ответил тем же. В последний раз оглядев ординаторскую, я покинула ее вместе с Екатериной.

* * *

Когда мы отошли от ординаторской, я остановилась. Пока едет «скорая», как раз успею сказать, что хочу.

– Екатерина Алексеевна...

Заведующая, успевшая обогнать меня на несколько шагов, обернулась. От вида ее строгого лица мне стало не по себе, но я заставила себя продолжить.

– Я хотела бы поговорить. Денис рассказал мне, что было, когда я потеряла сознание. Вы видели...

Договорить духу не хватило, и я дрожащими пальцами приподняла рукав рубашки, обнажая ожоги и намекая на то, что имею в виду. Екатерина бросила быстрый взгляд на обожженную ладонь.

– И что? – отозвалась она таким тоном, будто жуткие ожоги на полруки – нормальная особенность, которая есть у каждого второго.

Я даже растерялась.

– Я подумала, что вы могли неправильно понять насчет... происхождения шрамов.

Екатерина Алексеевна внимательно посмотрела на меня, а затем непривычно и даже пугающе мягко произнесла:

– Серова, я каждый день вижу огромное количество тел пациентов. Если я буду думать, откуда у каждого из них какой шрам, то, наверное, сойду с ума.

– Но я же... врач... Врач вашей больницы! – не зная, что еще сказать, воскликнула я.

Наверное, я впервые в жизни увидела, как суровая Екатерина улыбается.

– Да, Серова, ты врач. И это единственное, что меня интересует. Мне нет дела до того, есть ли у тебя шрамы и откуда. Мой максимум – поговорить с косметологами, если ты хочешь удалить их, чтобы тебя прооперировали вне очереди и бесплатно.

Да, косметические услуги у нас стоят дорого.

– Нет, я не хочу, – покачала я головой.

Будто гора с плеч свалилась. Стало легко... и вместе с тем странно. Выходит, я переживала зря? А почему Екатерине неинтересно, откуда шрамы? И что бы она сказала, если бы узнала правду? Отреагировала бы так же спокойно или без промедлений уволила бы? Лучше бы, конечно, никогда не узнать ответы на эти вопросы, но быть уверенной, что этого не случится, я не могла. Вдруг я ошиблась насчет личности убийцы – хотя вряд ли – и она все-таки сделает еще один шаг и раскроет, кто я на самом деле?

* * *

За окном уже светало, когда я закончила с пожилой пациенткой. Мне было любопытно, остались ли еще люди в ординаторской, но идти туда не хотелось, поэтому, потратив еще полчаса на то, чтобы найти палату госпожи Змеевой и убедиться, что она жива и спокойно спит, просто устало присела на банкетку в коридоре и написала Тимофею:

Я знаю, кто убийца. Скажи, когда сможешь встретиться со мной. Это важно и срочно.

Отправив сообщение, я прислонилась к стене вместо спинки, которой у банкетки нет, и стала разглядывать окна напротив. Красивый рассвет, пара голых деревьев вблизи и дома на заднем фоне...

Неужели все закончится так легко? Приключения с догнавшими меня поселенческими колдунами закончатся, так и не начавшись, преступления прекратятся. Тимофей расстроится, конечно, ему совсем не везет в любви, но я верю, что рано или поздно он найдет ту, которую ему послали боги, и он, я надеюсь, будет счастлив. А Денис... Выходит, он все-таки не преступник? Просто амнезийный? Но ведь многие его слова и поведение указывают на то, что он все прекрасно помнит. Может, он скрывает что-то и лжет, но это не связано с убийствами, по крайней мере с убийствами в БСМП?..

Впрочем, меня это не должно волновать. Если все пройдет хорошо, то скоро его выпишут и наши пути навсегда разойдутся. Может быть, я тогда подарю Денису прощальный подарок – расскажу ему, кто он, если он не помнит. Тогда либо память вернется к нему, либо будет проще найти его родственников. Он вернется домой. И наверное, даже меня не вспомнит. Почему от этого грустно? Я тоже не должна запомнить его надолго. Просто очередной пациент, вот и все. Парень из совершенно чуждого мне мира – аристократ, случайно попавший в беду, в больницу к отбросам. Это только в ванильных сказках противоположности с легкостью притягиваются, в реальности они максимум пересекаются ненадолго, как параллельные линии в тетради нерадивого школьника.

Я просто устала, вот в голове и мелькал всякий бред. Морально устала из-за убийцы. Пришел и спутал все, намутил воду – что забавно звучит, учитывая, кто он.

Уведомление заставило меня отвлечься от мыслей.

Сейчас подойду. Где ты?

«Спасибо, что не перезвонил, – подумала я, печатая ответ. – А то взволновал бы преступника раньше времени».

* * *

Тимофей появился очень быстро. Минут пять прошло. Наверное, находился где-то рядом. Мое сердце сжалось, когда я увидела его уставшее из-за бессонной ночи лицо с темными тенями под глазами. Что он почувствует, когда я скажу? Что бы я почувствовала, если бы тот, в кого я влюблена, оказался мерзавцем?

«Не из-за этого ли вопроса ты так быстро спихнула все с главного подозреваемого на другого, вполне возможно, случайно подвернувшегося?» Нет. Точно нет. Я не эгоистка. И я не влюбилась в него. Это глупо. Сейчас я даже думать об этом не должна была. Мне следовало взять себя в руки и сказать страшную правду Тимофею в лицо. Хорошо хотя бы, что про ту девчонку решила не говорить.

– Убийца – Олеся, – на одном дыхании, быстро, пока не передумала, выдала я, не дав Тимофею сказать ни слова.

Да, именно она. Русалка. Повелительница воды, дочка миллионера и редкостная стерва.

Тимофей посмотрел на меня растерянно, как будто только что проснулся, и вдруг усмехнулся, и от этого стало еще больнее.

– Нет, Лисс. Это какая-то шутка? Быть не может!

Я снова глубоко вдохнула и нервно облизнула губы.

– К сожалению, может.

И я рассказала о доказательствах вины Олеси и своих догадках. С каждым моим словом лицо Тимофея становилось все мрачнее, бледнее и несчастнее. Под конец я не выдержала и крепко обняла его.

Когда я целовалась с Денисом, не чувствовала, что предаю Тимофея, но, черт возьми, насколько же приятнее ощущать теплоту и уют, исходящие от друга, чем смущение и огонь, вызываемые другим парнем... Впрочем, наверное, слишком эгоистично думать о собственном комфорте. Разве может быть хорошо, когда знаешь, что другу плохо?

– Прости, пожалуйста, – искренне и мягко прошептала я, отстраняясь, и выдала самую банальную фразу, первое, что пришло в голову: – Ты не должен был узнать о таком.

Может быть, мне показалось, но зеленые глаза Тимофея помутнели, будто от слез.

– И что делать? – пустым голосом спросил он, а потом, помолчав, словно собираясь с мыслями, добавил: – Ты скажи. Я помогу.

Я совершенно не умею утешать людей, поэтому практический вопрос меня успокоил. Тем более что план под названием «Русалка» уже был придуман.

– Это прекрасно! Спасибо! Значит, слушай...

* * *

Мартовский день, еще не слишком длинный и такой же серый, как зимний, был в самом разгаре. Я сидела в полном одиночестве в кабинете профилактики. Работал он до двенадцати, поэтому сейчас, в два часа дня, был совершенно свободен. Я лениво заполняла карты пациентов, которые уже давно запустила, и старательно игнорировала нервный комок, агрессивным котом свернувшийся в животе. Вполне реальный кот, Германовский, развалился у меня в ногах и, судя по всему, спал без задних лап. Мне было почти уютно от такой обыденной, будничной атмосферы. Будто сегодня простой день, а позавчера я не целовалась с Денисом. Если бы не волнение из-за гостьи, которую я ожидала в этом кабинете, можно было бы подумать, что я вернулась в прошлое на несколько недель назад. И это было прекрасно.

Уют резко прервался, когда открылась дверь. Подняв голову, я увидела фиолетовое каре и женственную фигурку. Началось. Олеся вошла в кабинет и с интересом огляделась. Взгляд ее упал на меня и стал удивленным.

– Мне Тимофей сказал, что хочет тут встретиться со мной, – сказала она, глядя на меня с недоумением. – Ты случайно не знаешь, где он?

Я откинулась на спинку офисного кресла, с трудом сдерживая злую победоносную ухмылку. Попалась, голубушка! Точнее, рыбка. С языка так и хотело сорваться «знаю, но не скажу» или «он тебя обманул», но я себя сдержала. Чутье подсказывало, что начать нужно издалека.

– Нет, не знаю, – помотала я головой. – Тоже жду его. Хочешь, подождем вместе?

Олеся достаточно умна, чтобы в ее глазах мелькнуло подозрение, но недостаточно, чтобы попытаться уйти. Помедлив мгновение, она встала у стены, рядом с дверью. Мы с ней немного помолчали.

– Странно, что он нас обеих позвал, – пробормотала Олеся. – Я понимаю, меня – ну типа свидание, все такое, – а тебя?.. И вообще, я опаздываю! – капризно заявила она.

– Куда? – тут же поинтересовалась я, будто дротик кинула, не давая опомниться.

Олеся вздрогнула, словно поняла, что ляпнула не то.

– Не твое дело! – нервно бросила она.

– А может, мое.

– Что? – растерялась Олеся.

– Да нет, ничего, – пожала я плечами. – Просто ты все время куда-то опаздываешь. Или от Тимофея убегаешь. На корпоративе, видно, тоже начала торопиться куда-то – и как сглупила!

Олеся поморгала. В ее глазах теперь даже не страх появился, а ужас. Ноздри раздулись, давая понять, как глубоко она дышит. Руки начали дрожать. Она выдала себя с потрохами, но попыталась отвертеться:

– Не заставляй меня думать, что ты еще более странная и неадекватная, чем кажешься, Василиса!

Я, уже совсем себя не сдерживая, рассмеялась, коротко, тихо и холодно.

– Кто еще из нас странный и неадекватный! – С этими словами я подалась вперед. – Совершить три блестящих убийства – и так проколоться с четвертым! Вернее, с третьим по счету, но это не так важно. Зачем способность использовала? Увеличить дозу алкоголя в крови! На Артеме бы это сработало, а я, увы, не алкоголичка.

Олеся отвернулась. Я успела увидеть только, что на ее лице сменился целый ряд неописуемых эмоций. Побоялась бы, что она сбежит, но двери я велела запереть, как только Олеся вошла.

Не знаю, сколько длилась эта сцена: я смотрела на Олесю, а та боролась с собой, глядя в стену. Все это время я в буквальном смысле потирала руки от нетерпения. Мне было слишком любопытно и даже немного страшно, что Олеся выкинет. Главное, чтобы не заговорила про поселение, иначе...

К счастью, этого не произошло.

– Это ловушка, так? – наконец спросила Олеся, и я улыбнулась.

Умная девочка, все верно. А я гадала, что в тебе Тимофей нашел. Неужели только внешность?

– Ты считаешь меня убийцей?

– Я в этом уверена, – кивнула я, слегка напрягаясь.

Последний вопрос Олеся задала уж очень спокойно. Что-то задумала. Что же? Она неспешно обернулась и, давая мне понять, что она и правда успокоилась, улыбнулась так же злобно, как и я.

– Если я убийца, то почему пришла сюда одна? Ты ведь проверить меня захотела, все было подстроено? Очень зря. Я заставила тебя опьянеть – могу заставить и захлебнуться.

И тут до меня дошло, что она задумала. Но слишком поздно, увы, я даже воспротивиться не успела. Олеся вскинула руку, вытягивая и напрягая пальцы, и я согнулась от неожиданной боли – появившаяся благодаря магии русалки вода начала царапать горло и наполнять легкие, будто я снова утонула. Я закашлялась, инстинктивно пытаясь вцепиться хоть в какой-нибудь предмет, чтобы не упасть...

* * *

Впрочем, если Олеся думала, что может убить меня прямо здесь и так легко, она глубоко ошибалась. Я доказала ей это уже спустя мгновение.

Сначала из-за своего состояния я ничего не видела и не слышала. Но затем наконец смогла уловить визг, а после и хрипы Олеси. Мои легкие и горло в ту же секунду пришли в норму. Подняв голову, я победоносно посмотрела на Олесю.

Теперь захлебывалась и пыталась откашляться уже она. Ткань в умелых руках колдуна способна причинить не меньший вред, чем вода в руках русалки. Стоящий позади Олеси Тимофей с легкостью придушил ее на расстоянии, используя Олесину же одежду. Он тоже пытался ухмыляться со злостью, но я прекрасно видела, что это улыбка отчаяния. Он ведь ни за что не причинил бы вред своей девушке, просто сейчас выбрал меня и светлую сторону. Пожалуй, нет ничего хуже такого выбора.

Но если я хочу справиться с убийцей и продолжить скрывать поселенческое прошлое, то должна отключить и сочувствие, и человечность. Я вышла из-за стола и приблизилась к задыхающейся Олесе. Даже чуть склонилась, чтобы видеть ее лицо.

– Ой, Тимофей нашелся! – холодно выплюнула я ей в лицо, наблюдая за тем, как на нем появляется обида. – Как тебе теперь мой «сарказм с таким равнодушным лицом»? – И, не отрывая взгляд от Олеси, я сказала уже Тимофею: – Довольно. Отпусти нашу Ариэль, а то она совсем задохнется и не сможет ответить на мои вопросы.

Все так же молча Тимофей убрал магию, и Олеся, кашляя, осела на пол. Вот и вся поимка убийцы? Всего-то магия невидимости – немногим более сложная штука, чем магия времени, бесполезная с камерами, но неплохая для отвода глаз – и хитрость, и вот уже враг беспомощной фиолетовой тенью сидит у твоих ног?

Впрочем, чутье подсказывало мне, что это еще не конец. Предстояло поговорить с Олесей, если она согласится ответить на вопросы без СБМС.

Судя по затравленному виду, Олеся понимала, что против двух колдунов не выстоит. Поэтому единственное, что она себе позволила, – покосилась в сторону Тимофея и прошипела, словно злобная кошка:

– А я-то думала, мы любим друг друга! Ненавижу тебя!

Тимофей приблизился к ней. Вид у него все такой же отчаянный, хоть он и старался выглядеть опасным. Может быть, зря я его сюда притащила? Стоило попросить помочь кого-нибудь другого? «Дениса?»

– Я действительно люблю тебя, солнышко, – негромко произнес Тимофей, явно пытаясь убрать сожаление из голоса и подражать плохим парням. – Поверь, между тобой и кем угодно я бы выбрал тебя. Но между тобой и Лисс... Извини, пока ты проигрываешь. Лисс хотя бы не лжет и не убивает.

«Убивает, – мысленно поправила я его, чувствуя, как быстрая радость победы сменяется тоской. – Хотела бы сказать, что я не убивала матерей, но и это ложь. Дочка одной матери выросла, захотела отомстить и тоже погибла. И ее, можно сказать, убили мы с Олесей вместе. Ведь, если бы не я, девчонки тут и не было бы».

Олеся пронзила Тимофея таким взглядом, что, будь она каким-нибудь василиском, способным убивать глазами, от бедного колдуна, что называется, и мокрого места бы не осталось. Затем она перевела глаза на меня и снова сменила маску. Теперь, глядя на Олесю, действительно можно было поверить, что она дочь миллионера. Уверенная, гордая светская львица, чей покой никто не смеет потревожить.

С таким видом она поднялась с пола и, отодвинув стул для пациентов, уселась на него с максимально высокомерным и враждебным видом. И наконец начала говорить то, что я искала последние несколько недель, – правду.

– Я никого не убивала. И у меня есть стопроцентное алиби. Даже Василису убить не пыталась, хотя хотелось. Но мне велели только опьянить ее.

Я приблизилась к ней на несколько шагов, внимательно глядя в голубые глаза.

– Зачем?

– Мне предложили хорошую плату.

Я с недоверием подняла брови.

– Не тебе убивать за деньги.

– Не тебе меня судить, – в тон мне ответила Олеся. – Плата – это не всегда деньги.

– А что же?

Олеся нервно облизнула губы и огляделась, прежде чем ответить.

– Магический артефакт. Очень редкий. Самобранка.

Впервые за этот краткий, быстро начавшийся диалог подал голос Тимофей. Почти по-детски восторженно он воскликнул:

– Это ж кому ты насолила, Лисс, что за тебя предлагают такое?!

В другой момент меня бы удивило, что чувствительный Тимофей забыл о своем горе и задал такой вопрос, но сейчас я его полностью понимала. Я тоже была поражена. Более того, хотелось рассмеяться. Во-первых, из-за собственной глупости. Ничего не закончилось, с Олесей еще надо поработать. Она явно связана с убийцей, но им не является. А я-то надеялась, что все пройдет легко! Как же! Во-вторых, из-за наивности Олеси. Насколько нужно быть идиоткой или нуждающейся, чтобы поверить, что за убийство... ладно, за запугивание предложили скатерть-самобранку!

Скатерть-самобранка – это уникальный магический артефакт, изобретенный, как и мои ножи, Святым Русланом. Однако если ножи – малоизвестный артефакт, то о самобранке знает все магическое сообщество России, а может, и мира. Ее желают, ее боятся, некоторые просто не верят в ее существование. Дело в том, что артефакт этот невероятно силен и опасен. Накормив его своей энергией, магическое создание вне зависимости от вида может велеть ему создать любое вещество, которое способен употребить в пищу человек. Яды и порошки с совершенно чудодейственными эффектами тоже считаются. То есть при попадании в плохие руки сказочная (кстати, сказки родились благодаря реальной скатерти) ткань делает своего владельца почти всемогущим и абсолютно неуловимым, способным на любое преступление.

Загвоздка в том, что всего скатертей, согласно древним документам, две. Одна хранится в Государственном музее СБМС в Москве под строгим надзором лучших сотрудников Службы. Периодически от нее отрезают маленькие кусочки, потому что скатерть легко регенерируется, и продают, легально или не совсем. Кусочки перенимают способность скатерти, однако постоянно их использовать невозможно, они действуют лишь один раз, а затем рассыпаются пеплом. Их называют платками Святого Руслана, и именно на одном таком отец изготовил яд для меня. Вторая же... Когда самобранки стали известны во всем мире, на них началась самая настоящая охота. Представители власти, богачи, бандиты – все хотят завладеть диковинкой. И если одну скатерть перехватили вовремя, то вторую таки украл какой-то проходимец. С тех пор у нее долгий запутанный путь: украл один, потом его убили или он, чтобы выжить, избавился поскорее от опасной ноши, потом ее опять украли... В итоге до сих пор неизвестно, у кого сейчас находится вторая скатерть. Может, ее и не существует уже, но вряд ли, от магических артефактов непросто избавиться. Единственное, что известно, – если боги вдруг пошлют тебе в руки самобранку, бросай ее и беги. Потому что очень и очень скоро за тобой явятся, и тебе точно не понравится, что с тобой сделают люди, желающие завладеть ею.

Вполне логично, что слова Олеси о самобранке вызвали двойной шок. Откуда полумифическая скатерть попала в наш маленький и непримечательный городишко? А если каким-то чудом это случилось, то какой идиот будет отдавать ее за мое запугивание и какой дурой нужно быть, чтобы поверить, да еще и согласиться заполучить такую опасную сверхъестественную штуковину? Это я еще молчу про то, сколько сил она съедает. Платки в этом смысле еще очень скромны, но про саму скатерть говорят, что при постоянном использовании она высасывает всю жизнь за несколько лет.

Переглянувшись с Тимофеем, я уже более осторожно спросила:

– Зачем же тебе такая скатерть?

Олеся успела к этому моменту забраться на стул с ногами и прижать колени к груди. Она вновь злобно взглянула на меня исподлобья.

– Она нужна не мне, а моей маме, – процедила сквозь зубы Олеся, и в ее голосе прозвучали такие боль и тоска, что даже мне, только что желавшей размазать ее по стенке, стало почти жаль ее.

До тех пор, пока не подключились рассудок и память.

– Твоя мать мертва, – уверенно произнесла я.

Наврать решила? Надавить на жалость? Может, она все-таки убийца и изворачивается?

Олеся приподняла голову, и, кроме злости, в ее глазах показались слезы.

– Да, все так считают, – дрожащим голосом бросила она. – Мой замечательный отец так хорошо сыграл несчастного вдовца, что ни у кого сомнений не осталось. Подонок, чтоб ему кишки заживо вырезали! Это из-за него все!

Последнюю фразу она истерично выкрикнула. Так истерично, как просто невозможно сыграть, если, конечно, ты не актер уровня «Оскара». Плечи Олеси затряслись, тушь на глазах размазалась. С ужасом, выбивающим почву из-под ног, я поняла, что раскрыла тайну, но совсем не убийцы.

Я ошиблась. Олеся не виновата.

Тимофей тоже это понял. Я ожидала, что он подойдет утешить Олесю, но после того, как он ее чуть не задушил, она не подпустила бы его к себе. Спиной я чувствовала обжигающий взгляд Тимофея, но обернуться боялась.

* * *

Когда дверь за моей спиной хлопнула и я поняла, что Тимофей вышел, внутри все похолодело. Какая-то часть меня хотела заплакать вместе с Олесей. Однако, раз я заварила эту кашу, нужно держаться и разобраться с ней. Закончу с Олесей, потом поговорю с Тимофеем, а затем вернусь к поиску убийцы.

Я опустилась на корточки перед Олесей. Понятия не имела, как утешить ее, не зная причины ее слез, поэтому просто спросила:

– Так что с твоими родителями? Что произошло на самом деле и кто и зачем предложил тебе самобранку?

Олеся спрятала лицо в ладонях. Не глядя на меня, она ответила, закрывшись фиолетовыми рукавами и такими же волосами. Голос ее из-за этого звучал глухо.

– Ты теперь не отстанешь, да? – И, не дождавшись моего ответа, она недовольно добавила: – Ладно, слушай.

На старых фотографиях Суражевских, которые легко найти в журналах или в интернете, можно увидеть идеальную картинку: муж и жена, жена чуть младше, оба красивые, улыбаются и с любовью глядят на сидящую у них на руках маленькую дочку. Или они без нее, но тоже счастливые. Как это часто бывает, публика видит ложь. А вот Олеся, сколько себя помнит, была свидетельницей горькой правды.

Ее родители друг друга не любили. Магические создания-аристократы даже в наше время заключают брак по расчету без учета интересов жениха и невесты, поэтому выбора у Яны и Ильи не было. Оба русалки, оба из высшего общества, семьи у обоих богаты – вот их и поженили. И если Яна относилась к этому спокойно, а Олесю и вовсе любила так, что готова была полюбить мужа как ее отца, то Илья... Его постоянно все раздражало, а малейшие проблемы на работе или со здоровьем он срывал на Яне. Орал, даже поднимал руку. Когда Олеся подросла достаточно, чтобы понимать, что происходит, она пыталась защищать мать, но кончалось это тем, что Илья приказывал гувернантке запереть Олесю в детской.

– До сих пор вижу в кошмарах, как мама кричит, – покачала головой, глядя в пол, Олеся.

Что-то во мне требовало сказать ей, чтобы она перестала рассказывать, если это причиняет ей боль, но мне хотелось разобраться. И я продолжала слушать молча.

В конце концов такие скандалы не привели ни к чему хорошему. Олесе было двенадцать, когда родители поссорились в последний раз. Крики в тот день были особенно громкими. Потом послышались звуки удара, падения, и наступила мертвая тишина. Олеся была в гостиной, родители – в соседней комнате, поэтому она все хорошо слышала. Сначала оцепенела от страха, потом побежала в комнату. Но отец к тому моменту успел выйти и перехватить начавшую истерить дочку, не давая добраться до матери. Олеся почти ничего не видела сквозь слезы, но все-таки смогла заметить, что блондинистый и белокожий, как все русалки, Илья в тот момент был намного бледнее, чем обычно.

Олесю вновь отправили в детскую, не давали выйти и не отвечали на ее вопросы, только кончился ее своеобразный плен в тот день иначе. Когда за окном свечерело, дверь не открыла, выпуская Олесю, ее мама, улыбаясь и успокаивая нервозную девочку. Вечером и ночью вообще никто не приходил, кроме гувернантки, которая молча принесла еду, проверила домашнее задание и уложила Олесю спать. Только утром вновь случилось необычное – дверь резко распахнул отец, чем разбудил Олесю.

– Одевайся сегодня в черное, – без лишних слов холодным тоном приказал он. – Твоя мать мертва. – И, увидев, как задрожали губы едва проснувшейся Олеси, добавил: – Без слез, Олеся! Мне хватило одной истерички в доме! Собирайся, это не повод прогуливать школу.

– С тех пор начался ад, – с пустым взглядом продолжала Олеся. – Слезы – только на публику, там они должны быть обязательно. Если их нет перед камерой, но есть дома – наказание: сидишь в своей комнате столько, сколько его величество посчитает нужным, без какой-либо техники и книг, только с учебниками и тетрадями. И еще угрозы отправить меня в русалочье поселение, если буду плохо вести себя, а там на это согласятся с радостью, если хорошо заплатить. Естественно, никаких личных вопросов в духе «как дела?», самое большее – это вопрос, какие у меня оценки в школе. Если вечером меня подвозил мальчик, то плевать, кто это, самое важное – не видели ли меня с ним. Вдруг это плохо скажется на репутации? В какой-то момент я перестала делать попытки делиться чем-то личным, наоборот, этого уже не хотелось. Лет в четырнадцать я увлеклась рисованием и фотографией. Рисовалось так себе, а вот фотографии...

Впервые за монолог Олеси ее лицо просветлело и стало вдохновленным.

– Я начала вести блог. Анонимно, естественно, чтобы отец не заметил. Людям понравились мои фото. Не сразу, конечно, года через полтора. Мне стали предлагать сотрудничество всякие компании. Они ведь не знали, сколько мне лет. У меня появились деньги. Конечно, и раньше они были, но с карманными нужно было отчитываться вплоть до чеков, отец все внимательно проверял. А тут свои деньги! Началась свобода. Я могла подкупать гувернантку и проводить дни и ночи где хочу, якобы болея. Отец не считал нужным проверять меня, если я болею, он доверял гувернантке. Я перестала отбывать наказания в комнате, получила доступ ко всему дому – раньше мне не разрешали заходить в некоторые комнаты. И тут началось самое интересное...

Примерно в тот же момент Олеся стала думать, как избавиться от отца. Наставления Ильи сыграли с ним злую шутку. Он учил Олесю лить слезы по требованию – и она стала лгуньей и актрисой; заставлял хорошо учиться – и она использовала школу в своих целях. На обществознании Олеся узнала, что может эмансипироваться в шестнадцать, то есть стать как бы совершеннолетней через суд. Она понимала, что не выиграет его сама, потому что у отца будет лучший адвокат, а судью наверняка подкупят. Значит, нужно было заставить его разрешить Олесе эмансипироваться. Но она бы смогла сделать это только с помощью манипуляций и шантажа.

Олеся решила покопаться в отцовском кабинете. Она полагала, что такой подонок наверняка не только ужасно ведет себя в семье, но и прокручивает какие-нибудь темные делишки, которыми его можно шантажировать. Поиски требовали дьявольской осторожности, чтобы Илья ничего не заметил, и заняли не одну неделю. Однако в конце концов Олеся кое-что нашла. Только далеко не то, что надеялась найти. В какой-то степени даже лучше, но это как посмотреть.

Украв у Ильи ключи, быстро сделав оттиски на пластилин и вернув их обратно, Олеся решила открыть ящик его письменного стола, постоянно запертый. Внутри было почти пусто, лежала лишь одна бумага. Но какая! Дрожащими пальцами, стараясь не стереть пыль с поверхности ящика, Олеся вытащила ее, пробежала глазами... и обомлела. Это был договор, согласно которому некая частная больница (не БСМП № 2, подчеркнула Олеся) обязывается хранить тайну о том, что в одной из ее палат до самой своей смерти будет лежать прикованная к постели «больная нечеловеческого происхождения» по имени Яна Суражевская. Дата заставила Олесю вздрогнуть. Там стояло именно то число, когда она узнала о смерти матери.

Когда Олеся немного оправилась от шока, она осознала две вещи: ее мать жива и ее надо найти – это раз; в ее руках вполне достойный компромат на отца – это два. Шутка ли – человек избил свою жену до лежачего состояния, сымитировал ее смерть и спрятал на всю жизнь в частной больнице! Олеся сфотографировала документы, купила несколько флешек и перебросила фотографии на них. Часть флешек спрятала так, чтобы отец ни за что их не нашел, – подкинула друзьям или закопала на участке. Только одну оставила, чтобы показать Илье. Параллельно она искала больницу, с которой был заключен договор. Учитывая, что делать все это нужно было не менее осторожно, чем исследовать кабинет, это тоже заняло время.

Но в конце концов Олеся нашла больницу. Теперь можно было говорить с отцом.

– Его рожу надо было видеть! – Теперь Олеся говорила почти весело. – Сначала он снова начал заливать про поселение и про то, что я маленькая дура, которой никто не поверит, но потом я показала фотографии и сказала, что флешек с ними много, все он никогда не найдет, хотя может попытаться, если хочет. Мой чудесный папочка не просто так глава компании, он очень осторожен. И даже если поверил не до конца, рисковать не хотел. Спросил, чего я хочу. Я сказала, что мне от него нужна только свобода. Ни денег, ни чего-либо еще – мне все это брать мерзко. Пусть просто официально объявит, что отправил меня учиться за границу, а я устроюсь на подработку, съеду на съемное жилье и заберу маму к себе. Он поморщился, конечно, взял несколько дней на раздумье. Я уже боялась, как бы он чего не придумал, но в итоге отец согласился.

На первых порах денег с фотографии хватало, а потом Олеся действительно решила забрать мать к себе. Та была в ужасном состоянии, выглядела намного старше, чем есть, не ходила и ничего не понимала. Врачи, специалисты по человеческому организму, мало понимали в магических существах и вынесли следующий вердикт: у Яны изначально был тяжелый ушиб легких из-за травмы, который перерос в пневмонию. В итоге легкие атрофировались. Любой человек умер бы от этого, но у русалок помимо легких есть жабры. Они сродни когтям и клыкам у оборотней, появляются, только когда русалка не может дышать легкими, например в воде. Яна в итоге начала все время дышать жабрами, и теперь приходилось большую часть времени держать ее так, чтобы телом она лежала, а шея с жабрами находилась в воде. Ей требовался очень сложный уход.

Сначала Олеся планировала делать все сама, но уже через пару дней поняла, что для нее, до переезда от отца и тряпки в руках не державшей, это невозможно. Тем более если совмещать с работой. Пришлось искать сиделку, потому что снова отдавать мать в больницу, только ее вернув, Олеся ни в какую не хотела. И на сиделку, съем жилья и еду денег уже хватало с трудом. К тому же Яне не становилось лучше. Нужно было понять, как ей помочь.

По этим двум причинам, собственно, Олеся и попала в БСМП № 2 – чтобы заработать денег и освоить магическую медицину. Герман, узнав о ситуации Олеси, предложил положить ее мать к нам, но Олесе пришлось отказаться. У нас периодически лечатся аристократы вроде Змеевых. Если они вдруг случайно увидят ее мать и узнают в ней Яну, то могут сообщить об этом. В таком случае получится, что Олеся нарушит свою часть сделки с отцом, которая касается сокрытия матери от ненужных глаз. И страшно подумать, что сделает Илья. Олеся, кстати, именно поэтому красит волосы. И даже, как оказалось, носит линзы – у настоящей Олеси Суражевской глаза светло-зеленые.

– И вот, я работаю тут уже два с половиной года, – закончила Олеся. – Все пытаюсь найти ответ, как можно восстановить маме легкие. Ей нельзя пересаживать человеческие – у нас они немного отличаются, – а найти донора-русалку со здоровыми легкими почти невозможно. А если и возможно, то за огромные деньги, которые я ни за что не заработаю, а отец ни за что не даст. Он сейчас вообще с кем-то встречается и собирается жениться, так что на меня и маму ему еще больше наплевать, чем раньше. А маме становится все хуже... В тот день я уехала от Тимофея как раз потому, что мне написала сиделка, что маме плохо. Она иногда даже с жабрами начинает задыхаться. И с каждым таким приступом мне все страшнее, вдруг он... станет последним... Недавно мне в голову пришла безумная мысль: может, можно попробовать как-то воссоздать русалочьи легкие с помощью магии и таки сделать пересадку? И тут – вот совпадение! – мне написали! Мне готовы отдать скатерть-самобранку, на которой можно изготовить что угодно, в том числе, скажем, таблетки, выращивающие у человека здоровые, подходящие ему легкие. А нужно всего-то проследить за тобой, дождаться, пока ты выпьешь где-то алкоголь, и хорошенько опьянить, чтобы припугнуть. – Олеся нехорошо улыбнулась. – Я бы это и бесплатно сделала, а тут... Только вот он написал, что я справилась плохо, потому что не должна была пытаться убить тебя, и он ничего не отдаст. Но я не жалею. Лучше бы ты утонула или что там с тобой было на празднике... Ну давай, звони в СБМС, отправляй меня за решетку. Или, может, сразу убьешь меня? Или Тимофея попросишь?

«Ничего подобного. Ты ведь не убийца. Ты даже лучше меня. Потому что я убила кучу людей ради спасения собственной жизни, а ты пытаешься спасти другого человека, не забирая ничью жизнь взамен».

– Ты слышала о платках Святого Руслана? – спросила я, немного помолчав.

Олеся, ожидавшая, что я действительно снова начну душить ее или приставать с вопросами, даже растерялась.

– Что?

– Платки Святого Руслана. Их тоже сложно достать и можно использовать только раз, но все-таки это намного реалистичнее и безопаснее, чем погоня за призрачной скатертью. Существует даркнет для магических созданий. Если хочешь, я могу помочь тебе зайти туда.

Олеся посмотрела на меня с явным недоверием.

– До этого чуть ли не пытала, а теперь помощь предлагаешь? С чего бы?

Я поднялась с пола и отошла к окну. Не говорить же, что хочу как-то загладить вину за то, что поссорила их с Тимофеем, и что мне ее жаль. Пришлось сказать правду, но другую.

– Из-за того что ты опьянила меня, я чуть не погибла. Кто знает, что еще ты натворишь ради своей матери? Поверь, убивать очень тяжело, и я сейчас не про мораль и все такое. К тому же если и помогать, то не просто так.

Я обернулась. Олеся уже успела вытереть слезы и спустить ноги на пол. Теперь она выглядела скорее заинтересованной, чем грустной. Насколько плохо я поступлю, если продолжу поиск убийцы, играя на чувствах дочери, желающей спасти мать?

– Ты говоришь, тебе написали. Можно взглянуть кто?

Олеся еще некоторое время смотрела на меня, будто ища подвох, а затем немного неохотно достала телефон. Проснувшийся кот Германа вышел из-под стола и внимательно поглядел на Олесю – наверное, подумал, что она достала что-то съедобное.

– Вот.

Олеся протянула мне смартфон. Я аккуратно взяла его.

Чат в соцсети, ничем не примечательный. Я бы даже сказала, примечательный тем, что зацепиться абсолютно не за что. Слова собеседника – максимально обычные, без слов-паразитов, мата или каких-то еще особенностей. Голосовых сообщений нет. Вместо имени – набор букв и цифр. На аватарке ничего не стоит. Номер телефона не привязан. С одной стороны, это логично: убийца – а это наверняка он – создал фейковый аккаунт, чтобы его не нашли. С другой стороны, я ощутила легкое разочарование. Прикусив губу и скривившись, потому что зубы задели ранку, я вернула Олесе телефон.

– Спасибо. Завтра разберемся с даркнетом.

Отчаянно надеясь, что Тимофей еще стоит за дверью и что он на меня не злится, я направилась к выходу. Уже схватившись за дверную ручку, решила уточнить, раз уж с Олесей удалось не слишком поцапаться и даже кое-что ей пообещать:

– Что-нибудь передать Тимофею?

Оптимистически настроенная часть меня надеялась, что она скажет что-нибудь в духе «да я на него не обижаюсь» или «пусть зайдет, поговорим, раз все так хорошо закончилось», но Олеся обожгла меня ледяным взглядом. Я никогда не видела ее отца, если не считать фотографий и новостей, но, наверное, именно так он смотрел на жену и дочку.

– Если я рассказала тебе свою историю, потому что ты меня заставила, ведьма, и принимаю от тебя помощь, потому что другого выхода у меня нет, это не значит, что я не злюсь. И уж тем более – что я хочу что-то передавать человеку, который напал на меня... Хотя нет, хочу. Скажи Тимофею, что мы расстаемся.

В последнее время меня часто посещало ощущение, что мир вокруг меня рушится. Может быть, просто совпадение, но скорее это и правда так. Из-за убийцы те крупицы хорошего, что были вокруг меня, рассыпались, словно песочные куличи. Вот и сейчас... Своими поспешными выводами я не просто поссорила Тимофея с Олесей. Они быстро, плохо и по такой глупой причине расстанутся. Из-за меня. Из-за моих торопливости и страха.

* * *

Не говоря больше ни слова, я вышла. Думала, что хуже быть не может, но оказалось, может.

Тимофей и правда стоял возле кабинета. Судя по прикрытым глазам, сжатым в кулаки ладоням и потемневшему лицу, он все слышал.

Три года назад все было просто. Мы с Тимофеем выживали, боролись со всеми и не ссорились. Потому что знали, что конец нашей дружбы может стать концом жизни. А теперь... все стало сложно. Я никогда не обижу его, но, оказывается, вполне можно испортить с кем-то отношения, обидев совершенно другого человека...

Или все-таки нельзя? Спрятав руки за спиной и нервно потирая их, я подошла к Тимофею.

– Тимофей, я...

Что же сказать? «Прости, что перепутала Олесю с убийцей»? «Прости, что из-за меня вы расстались»? «Прости, убийца узнал о моем прошлом, убил, возможно, твою сестру, и я так испугалась, что для собственного успокоения захотела спихнуть вину за убийства на первого, кто больше всех подошел на эту роль»? В общем, я тут же замолчала. Я говорю мало, но чаще всего прекрасно знаю, что хочу сказать. Во всяком случае, при разговоре с теми, кого считаю своими близкими. Но сейчас... Сейчас я не знала.

– Лисс, ты... – эхом откликнулся Тимофей, но непохоже, что он меня передразнил.

Видимо, он тоже подбирал слова. Он запустил одну руку в волосы и вцепился в них, будто это могло помочь сосредоточиться, глубоко вдохнул и выдохнул и только потом спросил убитым голосом:

– Ты понимаешь, что натворила?

Я склонила голову. Мне казалось, нет ничего хуже, чем раскрытие прошлого, убийства или кошмары. Оказалось, что есть. Это когда на тебя злится единственный человек, которого ты можешь назвать своим другом. Причем злится справедливо. В эту минуту я винила себя сильнее, чем когда впервые осознала, что убила кучу колдунов, у которых могли быть ни в чем не повинные дети и родственники.

– Да, я понимаю, – глухо ответила я. – Мне жаль.

– Тебе жаль? – почти выкрикнул мне в лицо Тимофей.

Наверное, будь он колдуном посильнее, сейчас бы по коридору летали скамейки и вырванные двери. Я бы, впрочем, лучше бы вытерпела еще один удар по голове деревяшкой вроде двери, чем продолжала смотреть в упрекающие меня глаза. Тимофей, кажется, хотел сказать что-то еще, но сдерживал себя. Должно быть, это что-то очень для меня обидное. Дернувшись, он обошел меня и напоследок добавил, не оборачиваясь:

– Лисс, прости, но... мне нужно переварить это. Я пока не хочу видеть тебя. Поверишь ли, впервые в жизни не хочу.

И он ушел, оставив меня одну.

* * *

Я медленно опустилась на пол, на то самое место, где только что стоял Тимофей, и сжала голову.

Какой же умный гад этот убийца! Он методично лишал меня всего, сначала спокойствия, затем улик и надежды на то, что я хорошо скрыла свое прошлое, и, наконец, лучшего друга. Я все еще надеялась, что Тимофей и Олеся быстро отойдут, помирятся и Тимофей простит меня, но по крайней мере на какое-то время я осталась одна.

Пожалуй, хуже ссоры с другом только одиночество.

Мне одновременно хотелось расплакаться прямо тут, на полу, и плевать, что в любой момент могла выйти Олеся, и снова направиться в заброшенное крыло и хорошенько погромить его. И желательно, чтобы сейчас Денис ничего не испортил...

Точно! Денис!

Если Олеся не убийца и на ней можно поставить жирный крест (своей перепиской она только доказала это), то можно выплеснуть все эмоции на другого подозреваемого, который теперь мог вернуться на место главного. И я зря расстроилась, не увидев никаких отличительных признаков убийцы в переписке. Ведь сама переписка – уже отличительный признак и улика. Конечно, из осторожности Денис мог удалить чат у себя, но, с другой стороны, зачем ему это делать? У него ни друзей, ни родственников, никого, кто мог бы случайно или специально заглянуть в его телефон. Возникает, правда, вопрос, откуда у человека без денег телефон, но ведь костюм Денис как-то купил, значит, смог купить и средство связи. А симку попросить у кого-то или вообще войти в соцсеть по почте, а ее, в свою очередь, тоже восстановить без номера.

Я вспомнила, что мы с Денисом договорились встретиться завтра. И ведь это отличная возможность проверить его. Немного поболтаю с ним, отвлеку, украду телефон и проверю, есть ли переписка с Олесей. Если есть, то он точно убийца. Если нет, но есть профиль в той соцсети, значит, не точно, но он под подозрением. К тому же можно задавать ему вопросы прямо.

Я была слишком зла и устала. Он у меня еще попляшет! И чертов Хоффман попляшет, но это уже позже. Берегитесь, убийца и подозреваемые! У меня временно нет добренького друга, поэтому я доброй тоже быть не собираюсь!

XII. Обитель лжи и секретов

На следующий день я отправилась на свидание с Денисом. Понятное дело, что у Олеси помощи уже не просила, да у меня и не было настроения наряжаться.

Правда, немного подумав, я достала из глубин шкафа пальто, обняла его, как никогда на этом свете уже не обниму того человека, который мне его подарил, вдохнула его запах и решила надеть вместо обычной куртки. Длинное, черное, очень дорогое, это пальто служит мне скорее приятным подарком-воспоминанием, чем предметом одежды, но... носить-то его надо. Хотя бы иногда. Почему «иногда» наступило именно в день свидания, я предпочла не думать.

Волосы, немного поглядев на себя в зеркало, я тоже распустила. Даже если Денис убийца, едва ли он нападет на меня на людной улице, так что шпильки не пригодятся. И на крайний случай можно положить их в карман. Так их даже быстрее превратить в ножи.

Я поймала себя на мысли, что успокаиваю себя, потому что нервничаю. То ли из-за того, что снова увижусь с Денисом, то ли, что вероятнее, из-за Тимофея.

Тимофей... Берет, который я решила надеть, чтобы, видимо, стать совсем похожей на Маргариту, выпал из дрогнувших пальцев. Что делать? Извиниться еще раз? Слишком мало. Как-то помирить их с Олесей? Вряд ли это получится. Олеся, конечно, далеко не я, но все-таки на ее месте я бы вряд ли помирилась с парнем, который подумал, что я убийца, и чуть меня не задушил, толком ни в чем не разобравшись. Пожалуй, единственное, что могла, я сделала – покопалась в старых связях, благодаря которым мне когда-то хорошо подделали документы, и вышла на человека, разбирающегося, кому можно, а кому нельзя доверять в даркнете. Он сможет помочь с платками Святого Руслана. Я уже дала его контакт Олесе, теперь оставалось только ждать, чем это закончится и обернется для меня. В моей душе на время появилась еще одна дверь, которую пока следовало запереть и отвлечься на другое. Сегодня – на Дениса и продолжение расследования.

Я закрыла за собой дверь – пожалуй, более резко, чем нужно было, но из комнаты (два дня назад нам разрешили вернуться в общежитие) в свой выходной я вышла, а это уже прогресс.

* * *

Я уже настроилась идти к больнице, но возле подъезда общежития неожиданно столкнулась с Денисом. Умом я понимала, что он уже здесь был и адрес знает, но видеть его тут было настолько непривычно, что на пару мгновений я молча замерла. И на полном серьезе задумалась, не сошла ли с ума и не галлюцинацию ли вижу. «Галлюцинация», однако, вполне реалистично изобразила, что смотрит на наручные часы, которых у нее на самом деле нет.

– Я думал, – вместо приветствия обиженно начал Денис, – что в огромный список твоих достоинств входит пунктуальность. Чего так долго-то? – И почти виновато он добавил: – Я устал ждать и пришел сюда.

Я быстро сверилась с настоящими часами. Мы с Денисом договорились на час дня, и я собиралась к этому времени. Но дисплей почему-то неумолимо показал «13:54». Как так получилось? Наверное, я слишком захандрила, пока думала, что делать с Тимофеем.

Но за это себя винить я точно не стану. Впервые за все время нашего знакомства его имя, даже произнесенное в мыслях, болезненно поцарапало сердце, вызвав тоску. Я имела право немного погрустить и выпасть из жизни.

– Извини, волчонок. Лягушка убежала, а без нее приворотное зелье никак не получалось, вот я и опоздала.

Денис усмехнулся и внимательно оглядел меня. Я его тоже, хотя оглядывать было и нечего – та же потрепанная куртка, те же шрамы. Разве что джинсы, а не больничные штаны или строгие брюки. Если я правильно помню, это те, в которых он поступил в больницу, джинсы Тимофея он вернул вчера. Теперь, правда, я не знала, когда смогу ему их передать. Как и Олесе – платье.

– И что пошло в ход вместо лягушки? Черная кошка или ступа с метлой? – в тон мне поинтересовался Денис. – Если второе, то это печально, потому что у прекрасного принца нет денег на такси, придется идти пешком.

«Конечно, если пихать таксисту купюры, не считая», – подумала я.

– Ничего, прогуляемся, – отозвалась я.

Внутри снова на миг стало холодно и больно, но я вспомнила, что, когда я только приехала в этот город, Тимофей провел мне маленькую экскурсию по тем местам, которые знает сам. Одно из этих мест было совсем недалеко.

– Здесь есть парк, минут десять идти – давай туда? Там красиво... Было красиво. Осенью.

Денис с легкой брезгливостью оглядел заснеженную, заледенелую, грязную улицу, по которой предстояло идти, и зябко закутался в куртку. Да уж, прекрасный принц, нечего сказать!

– Ладно, давай, – со вздохом согласился он. – Хотя я немного неловко себя чувствую. Я раньше презирал тех, кто ходит на свидание в парк, а не ведет девушку в ресторан или еще куда-то.

«Для амнезийного ты слишком много думаешь о том, что было раньше».

– Если бы я хотела пойти в ресторан, я бы предложила пойти туда. Я не голодная, – с гордостью сказала я, как будто денег у меня действительно хватает при желании каждый день ходить по ресторанам, а не считать копейки в самом дешевом универмаге.

До парка идти было совсем недалеко, и даже дорогу я, на удивление, помнила, хотя была там всего раз, чуть меньше полугода назад. Очень скоро показались голые темные верхушки деревьев и низкий черный ажурный заборчик. В октябре здесь все казалось золотым из-за ярких листьев, за забором еще зеленела трава, а не лежал угрюмо желтый грязный мартовский снег, однако парк все равно казался мне красивым. Может, глядя издалека, так и не скажешь, но стоит пройти немного по одной из многочисленных, выложенных плиткой тропинок – и выйдешь к центру парка, где возвышается статуя какого-то великого человека, а может, и магического существа. Этот памятник окружают скамейки и клумбы, сейчас, правда, тоже пустые. Летом еще должны работать фонтаны, но сейчас еще оставались новогодние украшения – лампочки, которые зажгутся вечером, и узорчатые, будто сделанные изо льда снеговики и игрушки.

К тому же сегодня прибавилось еще одно новшество: когда мы с Денисом перешли через дорогу и ступили на одну из дорожек, из глубин парка отчетливо донеслись приятные слуху трели. Я со смесью удивления и какого-то детского восторга поняла, что кто-то играет на гитаре. Этот инструмент почти не знают в поселении, поэтому мне даже понравилось.

Я подумала, что Денис обрадуется еще больше, однако он почти болезненно поморщился. Нет, он точно псих-убийца! Музыкант, а не нравится слышать чью-то игру!

– Что-то не так?

– Спрашиваешь! – почти с упреком отозвался Денис. – Кто так играет? Еще и на людях! Пальцы бы переломать! Гитара фальшивит как не знаю что!

Я не слышала никакой фальши, но, возможно, у меня просто нет слуха. Да, музыка, может, не как в консерватории, но очень даже ничего. Однако я не музыкант. А Денис с каждой секундой раздражался все сильнее, за ним было почти смешно наблюдать.

В конце концов он не выдержал и взял меня за руку. Тут же, правда, отпустил и спросил:

– Можно?

Я пожала плечами. Прикосновения Дениса по-прежнему не вызывали у меня отвращения, да и взял он меня за рукав пальто.

– Можно.

– Хорошо. Пойдем-ка. Если уж гулять, то я хочу посмотреть в лицо этому бездарю!

Я важно кивнула, и Денис повел меня на звук гитары. Я с трудом сдерживала смех. Казалось бы, учитывая послание убийцы и ссору с Тимофеем, мне должно быть не до смеха, но уж очень забавно было глядеть на Дениса, который сейчас вдруг напомнил мне Екатерину Алексеевну. Та бегает по приемному отделению больницы и тоже ищет «бездарей» примерно с тем же выражением лица.

* * *

Играли, как выяснилось, в центре, прямо под статуей, пока скромная по количеству людей публика прогуливалась или сидела на скамейках. Так разозлившим Дениса гитаристом оказался кто-то очень невысокий, так закутанный в теплую одежду, что виднелись лишь красное лицо, тонкие ножки и кончики пальцев, торчащие из митенок. Подойдя ближе, я увидела, что уличному музыканту нельзя дать больше тринадцати-четырнадцати лет.

– Поэтому и играет плохо, – сказала я Денису, когда он тоже рассмотрел мальчишку. – Он еще маленький.

Денис закатил глаза.

– Вот если бы ему было пять лет, тогда да, он был бы маленьким. А сейчас он уже достаточно взрослый. Я в его возрасте...

И он, не договорив, бросил меня около лавочки (будь я кем-то вроде Олеси – обиделась бы) и подбежал к мальчишке. Судя по всему, что-то сказал ему, потому что мелодия умолкла на середине. В парке стало достаточно тихо, чтобы на небольшом расстоянии можно было услышать диалог между Денисом и юным музыкантом.

– Спасибо, – говорил Денис. – Чуть уши не отвалились. Не умеешь играть – не берись! У тебя правая рука вообще не поставлена, поэтому звучишь жутко. Жертва видеоуроков, что ли?

Я даже тяжелобольным пациентам так не сочувствовала, как этому бедному подростку.

Тот, однако, тоже был не лыком шит.

– Вот сам и играй, если такой умный! – дерзко оскалился он, и пальцы на его руке, не держащей гитару, сложились, оставив средний палец. – Не видишь, я деньги зарабатываю!

С гордостью миллионера он пнул ботинком раскрытый чехол от гитары. Снега там, честно говоря, было больше, чем денег. Раздалось несколько смешков от зевак, которые решили понаблюдать за развернувшейся сценой. Мне все это сначала не понравилось – не люблю привлекать внимание, да и холодно было стоять на одном месте и ждать, пока Денис наболтается. Однако в какой-то момент мне тоже стало любопытно, чем все закончится.

Возможно, это произошло в тот момент, когда Денис беспечно ответил:

– С удовольствием поиграю. Будут деньги – все твои. Одолжишь гитару?

Мальчишка так растерялся оттого, что его дразнилку восприняли всерьез, что протянул видавший виды, обклеенный кучей наклеек инструмент. Денис с улыбкой взял его, так бережно, будто это ребенок или хрустальная ваза. У него прямо-таки загорелись глаза, лицо стало одухотворенным и светлым, улыбка из мягкой превратилась в счастливую, а пальцы ловко обхватили гриф и легли на струны.

А потом Денис поднял взгляд на меня. Точно на меня, мы смотрели друг другу в глаза, хотя, кроме нас, наверное, этого никто не видел. Улыбка Дениса стала еще довольнее, и, ударив по струнам, он начал играть. С каким-то странным теплым чувством, растекшимся по телу, словно горячий чай, я осознала, что играет он для меня, хотя смотрели на него по меньшей мере несколько десятков человек. Музыка лилась четко, плавно, я будто попала на концерт профессионала. Денис действительно играл лучше мальчика. Я аж завороженно замерла – хоть я и не меломанка, давно не слышала хорошей живой музыки.

Совсем недолго он играл молча, а потом начал петь. Если раньше я немного мерзла, стоя на одном месте, и могла видеть серость и обнаженность мартовского парка, то в этот момент вся обратилась в слух. Когда человек просто говорит, мало думаешь о его голосе, но если он начинает петь, да еще и хорошо... Голос, пожалуй, в этот момент становится чем-то таким же завораживающе-привлекательным, как глаза или улыбка. У Дениса голос чарующий. Не бас и не тенор, что-то среднее. Пел он очень живо, попадая в ноты и вкладывая душу в каждое слово. Он пел простенькую песню – про любовь, как я поняла, что-то вроде смеси попсы и рока, – но так волшебно, будто это сказочный романс.

Денис пел, не сводя с меня глаз, словно не автор песни обращался к вымышленной девушке, а Денис лично говорил это мне.

Мне стало неловко. Отчего-то появилось ощущение, что этой песней Денис что-то хочет сказать мне. Что это одновременно упрек, извинение и... признание?

Нет. Это не признание. Не должно быть признанием. Ему не в чем признаваться. Я просто себя накручиваю. Или заигрываюсь со своим желанием отвлечься.

Вздрогнув, я резко мотнула головой, и вся магия момента пропала. Денис перестал играть и вернул гитару мальчишке, сказав ему на прощание что-то в духе «вот как надо играть!». Тот даже не сильно обиделся, потому что после исполнения песни несколько человек зааплодировали, а кое-кто даже подошел и бросил деньги в гитарный чехол.

* * *

К тому моменту, когда Денис вернулся ко мне, я уже полностью остыла. А поскольку успела еще и разозлиться на себя за то, что придумала глупости из-за какой-то песни, на полный надежды взгляд Дениса только подняла подбородок и холодно спросила:

– Вспомнил, значит, что ты музыкант?

С лица Дениса сошла вся радость.

– Да, что-то вспомнилось, – тем не менее самым невинным тоном ответил он.

А я-то надеялась, что он начнет как-то оправдываться, а лучше – скажет правду! Я не выдержала. Чтобы не стать клоуном, на которого смотрят зеваки, как это было в ординаторской, я отошла в тень парковых деревьев. Денис последовал за мной. Когда мы остановились в малозаметном месте, я повернулась к нему.

– Ты помнишь все, – сказала я, и плевать на то, что он, возможно, опасный убийца. – А про амнезию врешь.

Чего я ждала? Того, что он скажет «да, вру»? Объяснит причины? Очень зря. Потому что Денис еще более невинно пожал плечами. Даже глаза закатил, будто я его уже достала своими подозрениями.

– И зачем мне врать?

– Это я и пытаюсь выяснить. Для этого я и пошла на это дурацкое свидание. А не для того, чтобы ты играл не менее дурацкие песни!

То ли злость меня согрела, то ли что-то еще, а может, наоборот, от холода я почувствовала, что к щекам прилила кровь. Уголок губ Дениса дернулся, выражение лица стало печальным. С тяжелым вздохом он обошел меня и направился к выходу из парка. Теперь уже мне пришлось догонять его.

Почти до самого паркового заборчика мы шли молча. Очень непривычно было видеть Дениса притихшим, но еще больше я удивилась, когда он подал голос – теперь какой-то тихий, грустный... искренний.

– Василиса, – начал Денис, глядя куда-то вдаль, – а тебе не приходило в голову, что скрывать что-то можно не из плохих побуждений, а от страха? Что необязательно преследовать, можно убегать? Я вот думаю, приходило. Ты ведь сама что-то скрываешь. Паника, когда к тебе домой заходят или когда видят твою кожу, та бумажка... Это ведь не просто так?

Его слова заставили меня замереть. «Вопросом на вопрос, значит? Ну-ну, волчонок!»

– Не просто так, – честно призналась я. – Но, поверь, если бы в больнице появился еще кто-то вроде меня, я бы точно так же начала разбираться, что он из себя представляет... Так значит, ты не отрицаешь, что все помнишь?

– Отрицай, не отрицай – все равно ты не поверишь.

– Это не ответ.

Денис снова тяжело вздохнул.

– Имей совесть и устрой допрос чуть позже, ладно? Я три недели на улице не был, если не считать наших приключений в том лофте. Даже больше.

Я могла бы возразить, но Денис, будто маленький ребенок, уже переключил внимание на что-то другое. Видимо, он действительно давно не был на улице и не гулял с наслаждением и просто ради отдыха.

В какой-то момент он отбежал от меня к каким-то штукам. Издалека я даже не успела разглядеть, что это такое. Расшалившийся щенок, иначе не скажешь! Подойдя ближе, потому что Денис призывно махал мне, я увидела, что подбежал он к электросамокатам. Их было несколько, все темных цветов, с проводками и симпатичной наклейкой сверху, призывающей непременно арендовать их. Я периодически видела подростков и даже взрослых на таких штуках, пока шла в больницу или из нее, но сама никогда не каталась. Как и на велосипедах и прочих увеселительных видах транспорта. В поселении это не одобряют, если не считать зимних коньков и лыж, а после поселения мне было не до этого. По правде говоря, выглядел этот железный монстр жутковато, но Денису так не казалось.

– Давай покатаемся? – поднял он на меня глаза.

Я, наоборот, взгляд отвела. Вообще-то, можно было бы продолжить разборки, но, раз уж начала их я, а Денис такой радостный... повременю. Однако кататься...

– Хочешь – езжай сам, – произнесла я до странного неуверенно. – Я... не хочу.

Денис с удивлением склонил голову набок.

– Точно не хочешь или хочешь, но боишься? – уточнил он. – Вид у тебя испуганный.

«Черт, это так заметно?»

– Ты не каталась на самокате раньше? Это как-то странно. У меня был такой лет в пятнадцать-шестнадцать.

«А у меня в шестнадцать не всегда хлеб был. Только если удавалось украсть или заработать на него».

Мне стоило солгать, что я не хочу, но правда вырвалась сама собой.

– Не каталась. И боюсь. – Впрочем, я тут же добавила с упреком: – Уж извини, не у всех родители бизнесмены и покупают дорогие игрушки.

Денис вдруг рассмеялся и покачал головой.

– Я смотрю, ты про меня все знаешь даже лучше, чем я сам. – Он немного поколдовал над самокатом, на нем загорелись разные лампочки, и Денис, приподняв его, встал на самый край тонкой площадки для ног и указал рукой на место перед собой. – Прошу, товарищ следователь. Обещаю прокатить вас и в целости и сохранности высадить. Если не сдержу обещание, можете применить табельное оружие.

Я недовольно смотрела на Дениса. Сейчас холодно и скользко, кто вообще катается в марте на этом ужасе?

С другой стороны, я даже старейшину не испугалась, а тут какой-то самокат. Такой испуг – от развлечения, ради удовольствия – мне, пожалуй, был бы даже полезен. Хотелось испытать сильные эмоции от чего-то кроме жутких посланий, трупов и ссор с друзьями.

– Только попробуй попасть в аварию, – тоном, не сулящим ничего хорошего, погрозила я и встала на самокат.

Рука Дениса неожиданно, но осторожно легла на мой живот, поддерживая и чуть прижимая к себе, и я резко выдохнула. А когда чудо-машина начала ехать, внутренности и вовсе будто упали куда-то вниз. Однако, как ни странно, я не чувствовала ни страха, ни отвращения, ни чего-то еще неприятного. Прохладный ветер мягко касался щек, развевал волосы и полы пальто, надежное тепло Дениса приятной стеной ощущалось сзади.

Мимо проносился город. Мы ехали по самой крайней круглой дорожке парка, которая обводит его тонкой серой полосой и дает возможность посмотреть округу. Это не так быстро, как на машине, зато видно намного лучше. Неспешно мимо вальсировали унылые многоэтажки, магазины с дешевыми, но яркими витринами, показалось какое-то старинное красивое здание. Я нечасто любуюсь пейзажами, тем более городскими, но это было завораживающе. Нет, мне точно не было жутко или мерзко. Я чувствовала восторг! Как будто на миг вернулась в детство, когда не нужно было думать ни о чем важном, а можно было просто развлекаться и играть.

– Ну как? – услышала я любопытный голос прямо над ухом.

Теперь у меня уже не было сил злиться. Ни на себя, ни на него.

– Потрясающе! – прошептала я.

– Ради этого слова стоило потратить последние деньги, – хмыкнул Денис.

«Он арендовал самокат не для себя, а чтобы меня порадовать?» – вдруг поняла я. Может, конечно, Денис убийца и еще показушник, и на самом деле он сам хотел развлечься, а потом сказал, что это для меня, чтобы произвести хорошее впечатление, но у него это в любом случае получилось. У меня появилось желание порадовать его тоже. Я слегка повернула голову, чтобы увидеть лицо Дениса. Затылок прижался к его груди, и от этого тоже стало приятно.

– Раз уж мы сегодня немного глупые шестиклассники, может, по мороженому? – улыбаясь, предложила я.

Денис изобразил удивление и подозрительный взгляд, но на самом деле ему явно понравилась моя идея.

– Подожди-ка, это точно ты? – делано-беспокойным тоном поинтересовался он. – А где душный врач, который должен сказать, что сейчас зима – ладно, весна, но все равно холодно – и мороженое есть опасно для здоровья?

Все это время я стояла, вцепившись в руль мертвой хваткой, но сейчас подняла указательный палец.

– Как душный врач могу сказать, что мороженое вредно есть как раз летом, потому что перепад температуры сильнее и горло с непривычки может заболеть. А зимой – пожалуйста. Только кусать нужно аккуратно, чтобы зубы в нем не остались.

Денис поморщился.

– Можно без анатомических подробностей? У меня зубы заболели от такого комментария.

– Я бы сейчас погладила тебя по голове, волчонок, и сказала «у собаки заболи, а у тебя пройди», но, учитывая твою расу, это будет звучать несколько неправильно.

– К следующему свиданию я выучу все шутки про ведьм и тебе припомню.

* * *

Разговаривая в таком духе, мы остановились и слезли с самоката. Денис снова провел над ним хитрые манипуляции, и мы отправились к киоску с мороженым. Осенью я ела его с Тимофеем, поэтому примерно помнила, где находится эта маленькая старая лавочка.

– Какое ты будешь? – спросила я, увидев знакомую вывеску.

Только бы он не сказал, что шоколадное! Тимофей тогда купил именно его, а мне сейчас не хотелось грустить.

– Пломбир, – к счастью, сказал Денис.

Я кивнула и, чуть ускорив шаг, подошла к киоску. Кроме нас с Денисом ненормальных есть мороженое в марте днем и в будний день не было, поэтому в очереди стоять не пришлось. Быстро глянув на вывеску с ценами, я вытащила карту и сделала заказ:

– Пломбир и лимонное, пожалуйста.

Я расплатилась и забрала два стаканчика. Один отдала Денису, и тот посмотрел на меня с любопытством.

– Лимонное? Оно же кислое, наверное... – удивился он.

Я пожала плечами. Мороженое в моем стаканчике было ярко-желтое, как маленькое солнце. И да, не самое сладкое. Я могла бы сказать, что его вкус очень отдаленно напомнил мне клюкву, одно из основных лакомств на Урале, но не захотела – еще одна тема, которая только нагоняет тоску. Поэтому, крепче сжав холодный картон, я сказала:

– Не люблю слишком сладкое.

– Ясно, – кивнул Денис и попробовал мороженое, а затем с легкой улыбкой добавил: – Теперь я понимаю, почему ты такая. Как говорила Алиса в Стране чудес, от сдобы добреют, а от уксуса – куксятся. Ты ешь лимонное мороженое и поэтому такая кислая.

На это я только усмехнулась.

* * *

Дальше мы снова пошли молча, только теперь на это была причина – сосредоточенное поедание мороженого. Из парка мы вышли, не сговариваясь, просто как-то одновременно подумав, что больше там делать нечего. В идеале мне бы думать, куда идти, потому что я не знала, насколько Денису знаком наш город и насколько он помнит его, однако мы просто шли куда глаза глядят. Мимо нас проходили другие люди, проезжали машины, медленно тянулись здания, все разные – новые и старые, жилые и офисные, красивые и скучные, высокие и совсем крохотные.

В какой-то момент дорога свернула, а через несколько метров сбоку от тротуара вырос неприглядный высокий забор. За ним виднелся дом. Он мог бы быть жилым, но выглядел совсем иначе. Вместо окон черными дырами зияли квадраты, неухоженные стены темнели неравномерными пятнами, а в некоторых местах и вовсе в глаза ярко и нелепо бросалось граффити. Ветер гонял вокруг дома строительный мусор. Если наш город в целом можно назвать тоскливым и серым, то эта картина и вовсе вгоняла в уныние.

Я хотела пройти мимо дома, но Денис почему-то остановился, и мне тоже пришлось застыть на месте. Смотрел он печально и будто собирался произнести речь.

– Дом забросили, – сказал Денис. – Знаешь, я на такие дома всегда смотрю и думаю: а ведь когда-то тут жили люди. Из окон лился свет, дети выходили из подъезда в школу. А теперь он стоит мрачный, одинокий, никому не нужный. Как отшельник, которого все бросили.

– Могу утешить тебя: тут никто не жил, – сказала я, вспоминая, что Тимофей мне рассказывал, когда знакомил с городом. – Его начали строить, а потом финансирование прекратилось, и стройку забросили. – Повинуясь мимолетному желанию, я предложила: – Давай залезем туда?

– Что?! – то ли от сути предложения, то ли от такого резкого скачка между темами поразился Денис.

– Я люблю лазить и забираться на высокие места. – На самом деле я уже давно не лазила. – Просто так гулять неинтересно. Не люблю.

Я говорила абсолютно честно и не понимала, что его удивляет.

– Ты точно ведьма, – покачал головой Денис. – Абсолютно бешеная.

– Правда – не оскорбление, – гордо отозвалась я, чувствуя, как мною овладевает шальное ведьминское настроение, давно меня не посещавшее.

– Я тебя и не оскорбляю... Я не полезу в недострой. Не хочу сломать ногу, когда подо мной пол посыплется. Хочешь куда-то залезть – давай на крышу нормальной многоэтажки. У меня, в отличие от тебя, нет тяги к саморазрушению.

Я вздохнула, но согласилась. Предложила залезть чисто импульсивно, но спустя пару мгновений вспомнила, собственно, о цели свидания и поняла, что лазание на крышу может мне помочь прийти к ней. Я ведь хотела украсть у Дениса телефон и проверить его! Сделать вид, что я падаю с неровного выступа, и, пока Денис будет ловить меня, вытащить его. Это не составит труда.

Есть и еще одна, более сентиментальная причина: все детство я провела, лазая по лесным деревьям, и мне вдруг захотелось показать Денису кусочек своего прошлого. Так же, как он показал мне кусочек своего с самокатом.

Однако найти жилой дом с открытым чердаком и выходом на крышу почти невозможно. Пару раз мы с Денисом заходили в открытые подъезды, но, с грехом пополам доплетясь до верхнего этажа, спускались обратно, наткнувшись на дверь с тяжелым железным замком. Взломать его и загреметь в обезьянник в наши планы не входило.

В конце концов я привела Дениса к одному кирпичному дому – еще одна наша с Тимофеем находка. Понятия не имею, что это за дом, но он жилой, вместо заднего двора темный переулок, там же пожарная лестница и растет довольно высокое дерево. Осенью я посочувствовала жителям дома, которые наверняка не раз становились жертвами воров-форточников, а сейчас сама собиралась воспользоваться его удобным расположением.

– Давай сюда.

– Думаешь, там чердак открыт? – с сомнением спросил Денис, скрестив руки на груди и окидывая взглядом девятиэтажку.

Я поглядела на него с удивлением. Он дурак или слепой?

– Какой чердак? Не видишь, дом будто специально расположен так, чтобы на крышу лазить. Дерево почти до крыши, плюс пожарная лестница. Минут за десять залезем.

Денис посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– На крышу? По стене? Без защиты?

– А что такого? Я и на большую высоту лазала... Короче, ты как хочешь, а я пойду.

С этими словами я преспокойно вцепилась руками в наиболее крепкую ветку дерева, подтянулась и начала карабкаться. В пальто и с распущенными волосами это не так удобно, как могло бы быть с пучком и в подходящей одежде, но тем не менее через какое-то время я добралась до верхушки.

Перескакивать на стену или крышу с дерева на высоте тридцати метров определенно рискованно. Пожалуй, кто-то даже сказал бы, что это очень глупый риск, особенно для вроде как разумной меня. Однако мне этого хотелось. Когда дело касается лазанья, я чувствую уверенность, чувствую, что контролирую ситуацию, а легкий риск только приятно щекочет нервы, как и скользкий холод перил или жесткая неровная структура дерева. Это чувство намного приятнее того, что вот уже несколько недель сеял в моей душе убийца.

Красиво упасть так и не довелось, потому что Денис лез намного более медленно и неуклюже, чем я. И даже на крышу забрался лишь с моей помощью – я втянула его за руки. «Ну и ладно. Вытащу телефон сейчас, пока будем тут».

Немного придя в себя и отряхнувшись, я решила обратить внимание на то, зачем, собственно, нормальные люди залезают на крышу, – на открывающуюся сверху и снизу безграничную красоту. Ради такого зрелища можно потерпеть и ободранные руки, и опасность и жуткий сквозняк – причину, по которой на крышу обычно выбираются все-таки в теплое время года. Денис, тихонько выматерив все и вся после непростого экстремального подъема, тоже выпрямился и огляделся. И если я любовалась тихо, стараясь сохранять сдержанное выражение лица, то он повел себя более эмоционально. Он восторженно ахнул. И было из-за чего. Пока мы гуляли, искали дом и занимались скалолазанием, начало вечереть. Высокое небо над нами окрасилось золотистыми и перламутровыми пятнами, словно неизвестный художник опрокинул на него свои самые красивые краски. Люди, машины и низкие деревья казались игрушечными и благодаря закатному солнцу напоминали ожившие статуэтки, отлитые из драгоценных металлов. Даже грязный снег преобразился, словно превратился в райские облака.

– Красиво, – негромко произнес Денис. – Люблю закаты.

Я мысленно согласилась с первым, но не со вторым. Закаты – это очень живописно, не поспоришь. Но только внешне. А внешняя красота – последнее, что интересует человека, привыкшего выживать.

– А я нет, – сама не зная зачем, вдруг сказала я вслух.

– Почему? – тут же поинтересовался Денис.

– Они означают приближение ночи. А ночь – это плохое время.

Снова правда. Не личная, конечно, но я удивилась самой себе. Вот так сижу и веду честный разговор со своим подозреваемым.

– Почему? – повторил Денис, перевел взгляд куда-то вдаль и почти привычно начал философствовать. – Я вот люблю ночь. Это ведь время празднования Нового года, время самых интересных книг и сериалов, потому что смотришь ты их под одеялом, чтобы не застукали родители. Время милых переписок с тем, кто тебе нравится, тайных свиданий, поездок в клубы. Мечтаний, в конце концов.

– Да, – холодно кивнула я. – А еще время, когда чаще всего убивают, грабят и насилуют.

«Время, когда проводят ритуалы, сжигая колдунов-подростков на кострах. Или охотятся на них ради наживы».

– Я все-таки тебе удивляюсь. То ты безбашенная, то вдруг начинаешь рассуждать как столетняя бабка, которая полжизни проработала «шестеркой».

– Я считаю, что лазать безопасно, по крайней мере если ты ведьма, – пожала я плечами. – А вот ночь – что-то совсем небезопасное.

– Лазать безопасно?! – воскликнул Денис.

Ну да, конечно, он же не знает, что для меня это чуть ли не более родная стихия, чем медицина. Я присела прямо на крышу, плюнув на то, что она холодная, а я в пальто, и хлопнула рядом с собой. Денис тоже опустился рядом. Я долго молчала, думая, что стоит говорить, а что нет, потом начала, поддавшись неизвестно откуда взявшемуся порыву (выговориться захотелось, что ли?):

– Когда-то давно я хотела точно так же залезть на дом, в окно своей комнаты. Забавно, но именно этим я спасла жизнь себе и еще одному человеку. Поэтому считаю это безопасным.

– Но ведь это хорошо! А ты так грустно говоришь об этом...

Грустно? Я и не заметила, что погрустнела.

– Нет, это плохо.

Сердце вновь заныло от чувства вины. По разным причинам. Чтобы Денис не задавал вопросов, я повторила сказанное им чуть раньше:

– Не забывай, что я человек с тягой к саморазрушению.

Я снова замолчала. И Денис тоже молчал – то ли не знал, что еще сказать, то ли причина какая-то иная. Я поняла, что второй вариант – верный, когда он тоже вдруг начал откровенничать. Или рассуждать скорее. Я замерла, не сводя глаз с заката, но вся обратилась во внимание.

– Когда-то ты сказала, что у меня фетиш на заброшенные помещения. Ты была права. Я люблю заброшки. Чердаки, подвалы, больничные палаты – все имеет свою историю, свою причину, по которой его забросили. У людей в душах примерно то же самое. Что-то вроде вашей больничной приемной или гостиной в квартире, что открыто для посторонних людей. Что-то напоминает вашу ординаторскую, которая доступна только для врачей. У нас тоже есть то, что мы доверяем только особенным людям. А еще в любом здании забывают про некоторые помещения, скрывают их. В любой больнице по разным причинам забрасывают некоторые палаты. У нас здесь, – Денис приложил руку к сердцу, – тоже такие есть. Их обычно не открывают, разве что на щелочку, когда хотят выговориться. Как ты сейчас. Бывают, правда, сволочи, которые пытаются распахнуть такие палаты и перевернуть все вверх дном.

Я слушала как завороженная. Дениса иногда тянет на отвлеченные от жизни темы и рассуждения. На первый взгляд, ничего полезного в них нет, но это только на первый взгляд.

Я, кажется, догадалась, на что Денис намекает. Во-первых, он понял, что те крупинки, которые я о себе говорю, связаны с последним убийством и посланием, и он осуждает того, кто его совершил (если не сам это сделал). А во‐вторых, он просит, чтобы я к нему не лезла. Он выговорится, если сам захочет. И может быть, если принять во внимание то, что он говорил раньше, убийца копается и в прошлом Дениса. Вариантов много, и то ли все правильные, то ли ни один. Но так даже интереснее.

Надо же! А ведь такая «палата» есть и у меня в душе. Палата, комната, уголок, обитель, куда я прячу шрамы, воспоминания и бесконечное чувство вины. Куда прячу слишком много всего, поэтому оно иногда прорывается наружу. Обитель лжи и секретов. И такие палаты-обители и правда есть у всех. Артем Хоффман, который заливает свои проблемы алкоголем. Олеся Суражевская, которая выглядит как типичная модная богатенькая стерва из сериала, но готова на все, чтобы спасти свою маму. Лева Исаев, маленький мальчик, который пытается запереть в собственном сознании большую боль первой в жизни потери и еще не подозревает, что она останется в его сердце на всю жизнь. И убийца. Тот, кто, будто наглый вор, вскрывает «палаты» других людей. Тот, чью обитель лжи и секретов мне придется открыть. И пусть пока мне неизвестно, кто этот человек, начать подбирать ключи стоит как можно раньше.

Перебарывая свою нетактильность, я положила ладонь на руку Дениса. Тот, о чем-то задумавшийся, вздрогнул и поднял взгляд на меня.

– Денис... – почему-то шепотом заговорила я, – а что в твоей... «палате»?.. Ты сможешь когда-нибудь впустить в нее меня? Хотя бы... открыть щелочку?

Ореховые глаза Дениса потемнели, а рука стала тверже – он напрягся. Убийца или нет, но, понятное дело, он явно что-то скрывает.

– Тебе там не понравится, – отстраненно и твердо сказал он. – Там очень темно. И много грязи.

Я фыркнула.

– Нашел чем напугать. Я не миленькая студентка, у меня тоже в жизни было полно грязи.

Мои пальцы слетели с теплой кожи на холодный бетон – это Денис сбросил мою руку и встал. Теперь он показался особенно высоким. Денис подошел к краю крыши, но я не забеспокоилась. Кем бы там он ни был, такие любят жить. Он ни за что не спрыгнет. Постояв так и помолчав, Денис просто сказал:

– Может быть. Но не сегодня, Василиса.

Затем он отошел от края и направился к чердаку с явным намерением спуститься с крыши по-человечески. Очевидно, все-таки забив на то, что может получить штраф или срок за вскрытие замка, Денис с помощью когтей открыл дверь. Больше он ничего не сказал. Просто ушел. Я смотрела на него до тех пор, пока темноволосая макушка не исчезла в проходе.

«Значит, он все-таки готов открыться мне, пусть и не сразу, – пронеслось у меня в голове. – Что ж, уже неплохо».

«Он здорово рассуждает. Защищает меня. А еще у него прекрасный голос и дьявольски красивые глаза», – внезапно добавилось к этим мыслям щебетание сердца.

«А еще хреновое прошлое, он прямо сказал об этом. Он скрытный. И шуточки у него отвратительные. К тому же велика вероятность, что именно он убийца», – остудил чувства разум.

«А еще ты так и не украла телефон, идиотка».

Когда я осознала, что эта беседа чуть ли не на полном серьезе идет у меня в голове, а щеки пылают, красные, словно клюква, меня передернуло. А потом я начала смеяться. Пожалуй, хорошо, что я затащила Дениса на крышу. Увидь меня кто-нибудь сейчас на земле, отправил бы в психушку. Но мне было смешно. Правда смешно.

Не может быть! Это несерьезно! Этого просто не могло случиться на самом деле! У холодной злой Василисы, которая за девятнадцать лет своей жизни никого не любила и ничего не забывала, сердце вырывается из груди, а голова отключается при виде беглеца и возможного маньяка, который бессовестно врет и рассуждает о каких-то там «палатах»? Нетушки!

Впрочем, просидев так еще немного, я поняла, что отпираться бессмысленно. В конце концов, лгать можно кому угодно, но не самому себе, хотя я частенько пытаюсь это делать. Я совершила, возможно, самую страшную ошибку – влюбилась в того, кого подозреваю. В эту минуту, когда я наконец сделала это признание, мне вдруг стало плевать на все – и на убийцу, и на мое собственное прошлое, что, судя по всему, все-таки собиралось настигнуть меня, и даже на обиду Тимофея.

Моя жизнь, как и жизнь любого другого человека, – череда историй. И сейчас я просто хотела знать, к чему приведет меня эта.

Продолжение следует...