Необычайные истории из жизни людей и бесов

Дмитрий Факовский
Необычайные истории из жизни людей и бесов
(сборник рассказов)

Люди мельчают. Последнее десятилетие стёрло грань между реальностью и иллюзией. Жизненные ориентиры поменяли полюса. Ложь заняла пространство правды.

«Необычайные истории из жизни людей и бесов» – это рассказы, написанные за десять последних лет.

Данный сборник – попытка анализа сюрреализма, который наполнил нашу жизнь. Его персонажи – обитатели хрущёвок и шикарных дач, великие герои и мелкие обыватели, люди и бесы. Они живут рядом с нами, они такие же, как и мы, – новые герои века русского гротеска.

Предисловие
(от издательства)

Дмитрий Александрович Факовский – молодой киевский прозаик и публицист. Первый же его роман «На струе» стал хитом Интернета, а позже и бестселлером издательского дома «Кислород».

Следующая крупная вещь – повесть «Последний экспресс», написанная в соавторстве с Алексом Керви, также взорвала сеть, а после с успехом вышла на бумаге – сначала в Киеве, а потом в Москве.

«Необычайные истории из жизни людей и бесов» – новый литературный эксперимент писателя, результат десятилетней работы.

Перед вами десять рассказов. Они разные по форме, но каждый из них является психологической зарисовкой об эпохе и людях, о нас самих.

«Люди мельчают. Последнее десятилетие стёрло грань между реальностью и иллюзией. Жизненные ориентиры поменяли полюса. Ложь заняла пространство правды», – заявляет Дмитрий Факовский.

Этот сборник – калейдоскоп забавных («Вздор», «Чучело») и трагических («Реванш», «Метель») историй; грустные («Дремлют плакучие ивы») и героические («Ночные огни») жизни людей; наконец, сама революция («Бунт», «Декабристы»), чьё зарево уже окрасило нашу жизнь...

«Мои рассказы – попытка анализа сюрреализма, который наполнил нашу жизнь. Их персонажи – обитатели хрущёвок и шикарных дач, великие герои и мелкие обыватели, люди и бесы. Они живут рядом с нами, они такие же, как и мы, – новые герои века русского гротеска», – говорит автор.

В память о моём друге и главном литературном критике Владимире Марковиче Семергее.

Бунт

1

Артём стоял у рюмочной и ждал Пыжика. Они познакомились совершенно случайно. Чудо, что вообще познакомились. В «ВКонтакте», где Артём его обнаружил по ключевому слову «ганджа», он значился просто как Пыжик.

Парень, отказавшийся назвать своё настоящее имя, сперва вёл себя крайне настороженно, но Артёму удалось разговорить его на встречу.

В социальной сети мелкий не соврал: на вид ему было не больше шестнадцати лет. Артёму было почти в два раза больше. От этого он чувствовал себя ещё более неуютно.

Пыжик предлагал встретиться в «Макдональдсе», но Артём подумал, что в «Макдональдсе» сто процентов есть камеры наблюдения. Потом, если будет нужно, их спокойно вычислят. От этой мысли у него даже началась паранойя. «Нет, – написал он в личку. – Лучше в рюмочной, через дорогу».

Артём ждал у входа. Заканчивалась осень, начинался мелкий дождь. Пыжик выглянул из-за угла дома – Артём сразу его заметил. Пареньку сдалось, что он высматривал его специально, что было почти правдой. На пару секунд пацан снова спрятался за углом. Артём даже заволновался, что Пыжик испугался и просто сбежит. Однако тот снова показался и, прижимая к груди небольшой рюкзак, пониже натянув на голову капюшон и нервно оглядываясь, подошёл ближе. Они пожали друг другу руки.

Заходить внутрь Пыжик отказался.

– Давай деньги, я сгоняю, – сказал он.

Артёму такой расклад сразу не понравился:

– Я думал, у тебя с собой.

– Так дела не делаются, дядя.

«Какой я тебе, к чёрту, дядя?» – подумал Артём. Он совершенно не был уверен, что Пыжик над ним не издевается.

– Я должен сходить отдать деньги и всё забрать, – продолжал бубнить паренёк хорошо заученную историю.

Увидев, что Артём сомневается, он протянул рюкзак:

– Под залог.

Такой вариант показался Артёму приемлемым. Всё было как-то более-менее честно.

– Ладно, – он отдал деньги.

Пыжик быстро пересчитал.

– Два, – уточнил Артём.

– Всё будет пучком, дядя, – мелкий подмигнул ему, но даже не улыбнулся.

Тревога паренька начинала понемногу передаваться Артёму.

– У меня очень мало времени, – сказал он, строго глянув на Пыжика.

– Полчасика, я мигом, – ответил пацан, но не спешил уходить.

«Полчаса! Какого хрена?» – злился Артём.

Ему даже захотелось подтолкнуть Пыжика.

– Постарайся поскорее, – сказал он.

– Неспокойно сегодня, дядя. Пока к тебе от метро шёл, на два патруля с собаками наткнулся, – принялся ныть Пыжик.

– Сегодня митинги. Это в соседнем квартале, на площади. Ты не бойся, – попытался подбодрить его Артём.

– Митинги – там, а мусора – тут, – ответил паренёк и, ещё раз оглянувшись, перебежал улицу.

2

Когда утром Артём позвонил Кристине, она позвала его на митинг. Идти на митинг ему не хотелось. Митинги в нынешней ситуации казались ему делом бесполезным.

Артём тоже не любил действующую власть, но ещё меньше ему нравились организаторы всех этих протестов, и их идеи – все сплошь и рядом какие-то ванильно– жиденькие и наивно-либеральные, способные очаровать разве что какую-то не читающую молодёжь, да и то скорее провинциальную. Но никак не Кристину, столичную девушку.

При ближайшем знакомстве Кристина оказалась натурой весьма поверхностной. Но к тридцати годам Артём наконец-то понял, что многие красивые девушки – поверхностные, и в этом нет ничего такого. Ничего плохого. Красивым девушкам простительно.

«Только поверхностные люди могут ходить на эти митинги», – думал он.

Тем более что акции протеста организовывали за пару недель до местных выборов. Митинги (Артёму казалось, что это очевидно каждому здравомыслящему человеку) должны были сплотить лояльный к власти электорат и повысить явку избирателей.

Ближе к обеду протестовать вышли десятки тысяч людей. Для многомиллионного мегаполиса это, конечно, не очень много, но Артём всё равно расстроился. Из-за митинга он поругался с Кристиной.

Вообще-то у них не было никаких отношений. Артём это прекрасно понимал. Они ещё не успели переспать. И даже не целовались. Хотя уже три раза ужинали и были знакомы целый месяц. Как и с Пыжиком, с Кристиной он познакомился в социальной сети: просто просматривал красивых девушек онлайн и наткнулся на неё.

«Наверное, если бы Кристина не была поверхностной, если бы она была действительно такой, как я хочу, то вряд ли стала бы встречаться со мной», – думал Артём, понимая, что он как аналитик отдела перепланирования-недопланирования никому не известной гигантской транснациональной компании с головным офисом где-то на Каймановых островах ничего стоящего предложить ей не может.

Конечно, Артём неплохо зарабатывал, но не более того. Пока что Кристину устраивала возможность бесплатно поужинать. Ему нравилось, что она ещё студентка. Ей, наверное, нравилось, что он всегда готов платить.

Вчера Артём решился и пригласил девушку к себе домой – посмотреть кино.

– А ты достанешь гашиш? – спросила она.

– Я постараюсь, – пообещал он, бросившись писать всем более-менее посвящённым знакомым.

Откликнулся только Пыжик.

Однако уже утром, когда Кристина вновь вышла на связь, предстоящий митинг интересовал её куда сильнее, чем курево.

– Я думала, ты пойдёшь со мной, – вновь заупрямилась девушка, когда они встретились в городе.

Конечно, Артём мог бы подискутировать с ней о преимуществе консервативных идей над, с позволения сказать, либеральными, поговорить обо всей той чуши, которой забивают им головы. Но подобный снобизм (а воспринято это было бы именно таким образом) наверняка только разозлил бы девушку, поэтому он просто сказал, что ему нужно встретиться с человеком и забрать товар.

– Знаешь, я уже не уверена насчёт вечера! – выпалила Кристина: её зрачки сузились, из-за чего она стала даже немного некрасивой.

– Это почему же? – Артём старался сохранять самообладание, чтобы ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Потому! Я же сказала! Я думала, ты пойдёшь со мной! – крикнула девушка.

Он насмешливо бросил:

– Ты там обязательно кого-нибудь встретишь.

– Это, например, кого? – Кристина смотрела на него всё так же зло.

Но Артём уже бежал прочь.

3

Вместо тридцати минут Пыжика не было почти час. Мужиков в рюмочной собралось немного, все они пили водку. Только Артём взял себе чай. А потом ещё один.

Он осмотрел рюкзак: внутри были только тетради, но никаких документов. Всё это барахло ничего не стоило. Но выбора у Артёма уже не было, оставалось только верить и ждать.

По телевизору крутили полицейский сериал. Он зашёл в Интернет, чтобы почитать новости о митинге. Уже начались первые задержания. Артём послал Кристине сообщение, но девушка не отвечала. Он набрал её номер – телефон был отключён.

«Дура», – подумал Артём, переживая, как бы полицейские не сломали Кристине руку или ногу.

Потом, решив, что это будет для неё уроком на всю жизнь, он слегка успокоился и даже почувствовал, что проголодался. Артём попросил меню, принявшись размышлять над тем, что бы взять – суп или пельмени, – когда появился Пыжик.

О еде, как и о Кристине, Артём тут же позабыл.

– Принёс? – спросил он шёпотом.

– Всё нормально, дядя, – мелкий протянул ему белый бумажный пакет.

Артём, озираясь, словно все только и смотрели на них, схватил товар, и, едва не выронив от волнения, сунул свёрток в карман куртки. Уже там он прощупал содержимое – что-то твёрдое и квадратное. Но небольшое.

«Наверное, там не два грамма, а, в лучшем случае, полтора», – подумал он.

– Мне нужно всё проверить, – сказал Артём.

– Не здесь же, – заныл паренёк.

– Я в туалет схожу, – он встал из-за стола.

– Я спешу! – заскулил у него за спиной Пыжик.

– Подождёшь, – огрызнулся Артём.

Туалетом тут служила крошечная кабинка с унитазом и умывальником. Внутри уже кто-то заперся. Возле двери мялись два основательно поддатых посетителя. Артём понял, что это надолго.

Он вернулся в зал, но Пыжик, прихватив рюкзак, сбежал.

4

Кристина так и не вышла на связь. Артём ещё два жды набрал её по дороге домой: абонент – не абонент. Он проверил её страничку: в последний раз девушка была онлайн в самом начале митинга – запостила фотографию на фоне полицейских.

«И хрен с тобой», – подумал Артём.

Дома он приготовил зелёный чай с лимоном и сахаром. Чай бодрил. Артём достал гашиш и положил его на журнальный столик.

«Почему камень такой красный?» – задумался он.

Артём включил телевизор. В новостях показывали зас треленного в Париже мигранта и последующий разгон митинга его собратьев. Под бормотание диктора крутили оперативную хронику: истекающие кровью правоохранители пытаются сдержать несколько сотен молодых ребят; кто-то бросил в стройные ряды спецназа пустую пивную банку – один из бойцов мужественно упал.

«Чёрт с вами», – думал Артём.

Он зашёл в Интернет почитать об их митинге: писали о тысяче задержанных.

«Чёрт с вами», – повторил Артём.

Он выключил ноутбук, взял камень и принялся его разглядывать.

«Почему он красный? Гашиш ли это?» – чем больше Артём думал об этом, тем сильнее накатывала тревога.

На прошлой новогодней вечеринке в клубе, который им любезно сняла их межгалактическая компания, он курил гашиш с какими-то ребятами из параллельного офиса и запомнил, что к чему.

Артём нашёл небольшую бутылку минеральной воды и вылил содержимое в раковину. Взяв зажигалку, Артём прожёг в дне бутылки дыру размером с тыквенную семечку, после чего принялся разворачивать её заранее приготовленным ключом. Горячий пластик обжигал пальцы и лип к коже, но отверстие быстро увеличилось.

Закрутив крышку, Артём отложил бутылку в сторону.

Нужно было подумать, где курить. Выходить на балкон он не хотел: соседний дом находился метрах в пятиде сяти, но кому-то вполне могло прийти в голову подсматривать в бинокль. Если не за ним конкретно, то вообще – разглядывать людей. Артём бы и сам так наверняка делал, будь у него достойная оптика.

Нет, на балконе было слишком опасно. Оставалась кухня. Он включил вытяжку и выложил на столешницу своё добро – камень, бутылку, зажигалку и сигареты.

Артём приготовил себе первую плюху. Гашиш шёл мягко. Ему даже не хотелось кашлять. Подождал. Ничего не происходило. Подумав, он сделал ещё четыре затяжки.

5

Когда Артём докурил, исчезло электричество. Резко замолчал фонтанирующий новостями телевизор. В квартире натянулась тишина.

Его не пёрло. Артём подождал ещё минуту. Ничего не происходило. Вообще ничего. «Обманул мелкий», – подумал он раздражённо.

Артём сходил в коридор и проверил пробки – электричества всё не было. «Надо куда-то позвонить», – подумал он, но не смог вспомнить ни одного экстренного номера.

Вместе с электричеством пропал Интернет. Артём попытался зайти в сеть с телефона, но вся связь легла.

«Хрень какая-то», – рассудил Артём, оделся и вышел в парадное.

Соседние квартиры молчали. Его совершенно не торкало. Решив разобраться с Пыжиком после и не став беспокоить соседей, у которых, судя по всему, тоже не было электричества, Артём спустился во двор.

Смеркалось. Окна домов кляксами сливались с бетонными панелями. С улицы послышался вой сирен. Артём подумал, что нужно вернуться домой, но вместо этого вышел со двора.

На улице было пустынно. Вдалеке ухнуло: Артём увидел, как в конце квартала вспыхнул автомобиль.

Всё чаще звучали тревожные голоса каких-то служебных машин. Иногда казалось, что сирены выли прямо у него за спиной, но, оборачиваясь, Артём ничего не видел.

Он быстро зашагал к метро. Было страшно.

Пройдя мимо догоравшей машины, чтобы свернуть в соседний переулок, Артём увидел ещё несколько покорёженных, сожжённых автомобилей. Людей, как и трупов, не было.

Когда до станции оставалось метров пятьсот, из-за угла выехал танк. Устремив на Артёма гигантский ствол, махина двинулась по переулку.

Запаниковав, Артём развернулся, чтобы броситься прочь, но вновь обмер. С другой стороны на него шагал дракон. Чудище извергало столпы пламени на уровне последних этажей кирпичных пятиэтажек, из-за чего их крыши и чердаки весело вспыхивали. Уже почти чёрный воздух озарился огнём и криками: из вылетевших окон начали выпрыгивать пылающие люди.

Сзади угрожающе взревел танк. Вспомнив старые фильмы о войне, Артём бросился на асфальт, прижался к нему изо всех сил.

Танк прицелился и выстрелил. Снаряд пролетел у Артёма над головой, совсем близко, и через доли секунды поразил одну из лап чудовища. Дракон плюнул пламя. Перезарядившись, орудие дало ещё один залп, попав в ту же лапу. Чудище взревело, но отступило и исчезло за углом.

Загудев, махина рванула вперёд. Артём зажмурился. Танк пролетел прямо над ним. Он почувствовал его пылающую сталь.

Полежав ещё полминуты, Артём встал. Он был цел и невредим.

Артём бросился вперёд – к метро.

Возле станции толпились люди. Их было поразительно много. Почему-то он подумал, что там, среди народа, окажется в безопасности.

Многие были напуганы, но уже нашлись те, кто достал водку и гармонь. Над площадью полилась песня.

Холодало. Водка пошла по рукам. Артёму протянули пластиковый стаканчик. Он вежливо отказался.

«Ты меня не уважаешь!» – угрюмо сказал мужик.

Его косые глаза злобно светились в темноте. Артём робко взял водку.

«Пей!» – приказал мужик.

Он выпил. Водка была гадкой. Артём поморщился. Песня полилась громче.

Не было ни полиции, ни солдат.

– А что тут происходит? – спрашивал Артём.

– А кто его знает, – отвечали ему.

Один совсем юный парень наотрез отказался пить.

– Грядёт Судный день! – завопил он.

Его тут же взяли в круг.

– Заткнись! – пьяно зашипели на него.

– По роже его! Убить! – закричали вокруг.

– Апокалипсис! – запищал парень.

Пьяные и злые люди бросились на него. Кто-то выхватил нож и всадил его парню прямо в сердце. Толпа довольно зашумела.

– Хорошо! – горланили мужики.

Артём попытался уйти, но понял, что зажат среди сотен людей, столпившихся на крохотном пятачке возле входа в метро.

Сзади снова зашумели. Кто-то крикнул, что запустили поезда.

– Куда поезда? – спрашивал Артём.

Но его уже никто не слушал. Поток подхватил Артёма и понес к станции, вниз по лестнице. Он почувствовал, как падает, быстро скользит по ступеням.

Артём попытался ползти. Люди бежали по нему.

– Спасите! Помогите! – захрипел он.

Но они всё бежали и бежали. Тяжёлый ботинок врезал ему в висок. Всё стихло.

Хорошая сделка

1. Мякишев

Утром в пятницу пошёл дождь. В марте валил снег, в апреле было уже плюс двадцать, а теперь вот – дождь. Михаил Фёдорович Мякишев читал в газете, что весна будет мокрой. С майскими грозами. До мая оставалось ещё десять дней. Дождь начался уже сейчас. Первый дождь после снега.

Михаил Фёдорович завтракал в одиночестве. Жена его – Ольга Дмитриевна – полчаса назад увела их дочь Зину в школу и сразу же поехала на работу – на другой конец города.

Ему-то было ехать всего полдюжины остановок на автобусе. Мякишев вздохнул и залпом проглотил маленький стаканчик кефира. Он допил чай, смахнул крошки от приготовленных супругой бутербродов с варёной колбасой в тарелку с унылой зелёной каёмкой и положил её в раковину. Михаил Фёдорович посмотрел в окно.

Дождю он даже немного радовался. Первая весенняя жара его начала утомлять. Он вообще плохо её переносил. Хуже всего было летом. Тогда Мякишев отправлялся на работу даже с охоткой: их маленькая каморка, где они плечом к плечу вот уже с десяток лет трудились с Алексеем Петровичем Хомяковым, находилась на цокольном этаже, отчего даже в самое пекло там всегда было прохладно.

В такие душные дни Михаил Фёдорович уходил с работы с сожалением, представляя себе будущие страдания: душную улицу, душный автобус, такую же душную квартиру. Дома, казалось ему, дышать было труднее всего: за день закупоренное пространство раскалялось, несмотря на толстые гардины на окнах. И когда, вернувшись, он или жена отворяли форточки и деревянные рамы, в квартиру лишь лениво тёк удушливый пыльный воздух раскалённого города.

Давно, ещё студентом, в дождливую погоду Мякишев даже писал стихи. Над его мечтательными рифмами тогда все посмеивались. Это потом он понял, что однокурсники, бездумно зубрящие цифры, просто ему завидовали, потому что не могли при всём желании, если бы оно даже и было, хотя Михаил Фёдорович думал, что и желания у них не было, написать что-то стоящее. Написать вообще хоть что-то, кроме своих глупых цифр.

Но в итоге цифры победили, и Мякишев, несмотря на свою любовь к поэзии, оставив все потуги, занялся составлением отчётов – больших и маленьких. Они заменили ему разнообразие форм и ритмов.

Поэзия в последние годы ушла из его жизни – в газетах стихов не печатали, а то, что иногда звучало из телевизора или по радио, вызывало лишь грустную усмешку. И Михаил Фёдорович сосредоточился на цифрах.

Он взял целлофановый пакет с такими же, как только что съел, бутербродами и сунул его в портфель. Мякишев ещё раз глянул в окно, вышел в прихожую и оделся. Подумав, он прихватил зонт.

Дождь крепчал. Возле мусорного бака, потроша пакеты жильцов, нервно суетились местные бомжи. Михаил Фёдорович заметил, что промокли они до нитки, и вода льёт бедолагам прямо за шиворот, отчего бездомные двигались ещё резче и быстрее, яростно набивая свои бездонные клетчатые котомки пластиком и стеклянной тарой, мечтая поскорее скрыться с добычей в тёплых глубинах теплотрасс.

Мякишев вспомнил, что забыл прихватить оставшийся со вчерашнего дня пакет с отходами. Мусор уже начал испускать тошнотворный, сладковатый душок. Если бы стояла жара, к вечеру в квартире нечем было бы дышать. Михаил Фёдорович боязливо глянул на свору бродяг и, перескакивая тонкими ногами через длинные лужи, поспешил к остановке.

Крышу остановки сорвало ветром ещё прошлой осенью, с тех пор её так и не починили. Судя по всему, автобусы и троллейбусы снова сбились со своего графика и ходили абы как – толпа пассажиров быстро росла. Многие, как заметил Мякишев, были не столь предусмотрительны, как он, и не взяли зонты, поэтому взирали на него с неприкрытой завистью и злобой, зябко кутаясь в свои воротники и капюшоны. Мерзкий дождь, увлекаемый беспорядочными рывками ветра, бил то вдоль, то поперёк – наотмашь, прямо в лицо, затекая по шее под одежду.

Самые нетерпеливые прыгали в маршрутки. Кроме Михаила Фёдоровича, на остановке остались преимущественно старики.

Многим пенсионерам нечего было делать; единственным развлечением для них остались бесплатные поездки в общественном транспорте. Соседка-старушка, ещё двадцать лет назад похоронившая мужа, рассказывала Ольге Дмитриевне, а та, едва не плача, передавала ему, словно Мякишев мог чем-то помочь, – что садилась в трамвай и ездила по кругу до самого обеда, когда начинали крутить сериалы.

Михаил Фёдорович прекрасно понимал пенсионеров, хотя и не любил уступать старикам место. Но он и сам не представлял, что можно было делать дома, когда по телевизору ничего не показывают, а все книги или перечитаны, или же читать нет уже никаких сил. Так тоже случается в старости, думал он.

Забитые стоки плохо справлялись с непрекращающимся движением воды. Бурые потоки уже волнами ходили по проезжей части, заставляя автомобили и маршрутки сбавлять скорость, чтобы, надрываясь, рвать бурлящее мутное течение.

Наконец, рассекая дождь и водную пучину, подъехал его автобус. Подумав, что присесть всё равно не получится, Михаил Фёдорович пропустил в салон всех пенсионеров, после чего еле-еле успел втиснуться в закрывающиеся двери. Ему даже прищемило куртку, так что Мякишев был вынужден проехать в неподвижном состоянии целую остановку, уткнувшись лицом в плечо какой-то большой и круглой женщины, после чего людской поток вынес его на улицу. Прижав портфель и зонт к груди, он на этот раз первым ринулся вглубь салона и, опередив всех, оказался прижатым к обклеенному рекламными плакатами стеклу. Автобус тронулся, на него насели пассажиры. Михаил Фёдорович почувствовал, как трещат его кости. Он выдохнул, немного подвернул вправо левую ногу, а правую руку – чуток влево, начал крутить головой и, умостившись среди мягких, надутых в своих куртках и пальто людских тел, найдя в них укромное местечко, расслабился и замер, принявшись отсчитывать оставшиеся остановки.

В утренних пробках автобус полз медленно, но ехать оставалось недолго. Михаилу Фёдоровичу было вполне уютно, и он принялся думать о грядущих делах – бумагах и цифрах, прикидывая, сколько всего он сможет сделать сегодня. Мякишев собирался хорошенько поработать, чтобы завершить неделю на мажорной ноте.

К его остановке пассажиров значительно поубавилось. Растолкав их и выбравшись из автобуса, Михаил Фёдорович прошёл пустой сквер, где в такой дождь не было даже беспризорных чипированных собак.

Мякишев подошёл к красивому, хоть и сильно обветшалому зданию XIX века. Он дёрнул кованую ручку массивной парадной двери бывшего жилого подъезда, где из квартир тогдашней элиты ещё сотню лет назад сделали кабинеты чиновников, бухгалтеров и прочих бюрократов всех мастей.

Стены подъезда давно облезли и уже рассыпались: через дыры в прогнивших кирпичах иногда мелькали тени и вспыхивали огни соседних офисов. Свет единственной на этаж лампочки без плафона казался мрачным и зловещим.

Поздоровавшись с охранниками на проходной и заметив, что те даже не глянули в его сторону, Михаил Фёдорович спустился по лестнице к своему кабинету. В клетушке два на четыре метра, служившей в своё время дворникам кладовой для мётел и вёдер, сосредоточенно склонившийся над кипой исписанных цифрами бумаг его уже ждал Хомяков.

2. Твидов

День начальника управления, где работали Мякишев и Хомяков, – Андрея Афанасьевича Твидова – с самого утра пошёл как-то наперекосяк. Жена его – Настасья Николаевна – уехала на дачу ещё позавчера, в среду, заявив, что сад нужно подготовить к дождю и похолоданию. Похолодать, ворчал про себя Твидов, должно было всего до плюс трёх-пяти градусов, совсем немного. Даже о заморозках не сообщалось. Разве это можно назвать похолоданием? И в чём заключается подготовка?

Однако отъезду жены Андрей Афанасьевич обрадовался: дел у него скопилось немало, а отсутствие постоянно путавшейся под ногами со своими домашними хлопотами супруги, несмотря на определённый бытовой дискомфорт, всё же давало ему возможность сосредоточиться на насущных заботах, успеть с которыми нужно было до выходных. Чтобы в субботу с утра пораньше с лёгкой совестью и спокойным сердцем присоединиться к жене – до самого вечера воскресенья.

Больше было и не нужно. Длительное пребывание на даче, ещё почти голой после недавнего ремонта и кажущейся оттого до сих пор необжитой, быстро наскучивало. Как и само безделье, в принципе. Вот уже тридцать пять лет Твидов приучал себя трудиться строго по расписанию – минимум по восемь часов пять дней в неделю – независимо от текущей должности и степени ответственности.

Он никогда не служил в армии, ограничившись военной кафедрой в университете, но свою деятельность не без скромности считал и даже иногда называл защитой Родины. Твидов десятки лет чётко и без сбоев выполнял отведённые ему функции и, как представлял себе, мысленно примеряя мундир, дослужился уже до генерала. «Жаль, времена не те», – досадовал Андрей Афанасьевич.

Сильно напрягаться тоже не следовало. Это простое правило Твидов усвоил довольно быстро. Ещё молодым и бойким парнем на сломе эпох он сумел встроиться в новую систему. Тогда как большинство его одноклассников и старых коллег, многие из которых были, Андрей Афанасьевич не собирался кривить душой, куда талантливее, чем он, свалились на обочине жизни, некоторые спились.

Твидов не пил почти двадцать лет. Это позволяло работать продуктивнее. Скоро ему должно было стукнуть шестьдесят четыре, но о пенсии, как хвастался Андрей Афанасьевич под льстиво-завистливые взгляды подчинённых, с таким здоровьем он даже не задумывался.

Иногда, приезжая на дачу, на свежем воздухе он брался за физкультуру: тягал туда-сюда старенькие чугунные гантели или бегал трусцой по опушке жиденькой лесополосы.

По правде говоря, бегать ему было скучно, от бега его воротило. «В этом же нет никакого смысла! Что я, хомячок какой-то, бегать туда-сюда бесцельно?» – думал Андрей Афанасьевич. Но Настасья Николаевна убеждала мужа, что в его возрасте, наоборот, нужно бегать ещё больше, даже в выходные, тем более что в остальные дни на активный отдых у него всё равно не было времени. На что Твидов лишь отшучивался, что чувствует себя отлично. Ведь он уже не пил и даже никогда не курил. «Стальное здоровье!» – бахвалился он, стуча себя кулаком в грудь, но всё равно уступал под напором супруги и выходил на пробежку.

Забота семьи о нём всё возрастала. Конечно, сначала Твидову было приятно, как приятно чьё-либо неравнодушие каждому живому существу. Но весьма скоро всё это ему приелось и даже опротивело, отчего он уже начинал злиться. Однако Андрей Афанасьевич молчал, сдерживался, лишь выдавливая дежурную улыбку, чтобы не расстраивать Настасью Николаевну. Подсознательно Твидов понимал, что всё это происходит с его супругой не от безразмерной любви к нему, а от безделья.

Недавно подключилась ещё и их дочь Даша. Ей было мало учёбы в университете и парней, поэтому она решила завести собаку. Да так, чтобы гуляли с ней родители, чаще всего – Андрей Афанасьевич. Девушка оставляла за собой право возиться со щенком французского бульдога, которого подарила отцу на 23 февраля, лишь в редкие моменты приливов нежности.

С утра Твидов нашёл от дочери записку – она убежала на пары пораньше. «Чтобы, подключившись к Интернету, посидеть в кафе», – подумал Андрей Афанасьевич. Гулять с Бомом оставалось ему. Твидов глянул на часы – прохаживаться с собакой вокруг дома среди кустов, лавочек и спешащих на работу людей у него не было ни времени, ни желания.

Он выпил йогурт и кофе. Щенок буравил его большими тоскливыми глазами. Глядя на своё отражение в его бездонных зрачках, Андрей Афанасьевич лишь пожал плечами, рассудив, что Даше, когда она вернётся домой после пар, не составит труда подтереть за псом.

Когда Твидов уже собирался выходить из квартиры, ему позвонил водитель Степан – у него что-то заглохло в машине. Он сбивчиво и испуганно извинялся. Подумав, что Степан, в общем-то, не виноват, потому что сломался автомобиль, а не тот, например, где-то успел напиться с самого утра, Андрей Афанасьевич всё равно рассердился.

Он спешил. К десяти назначили встречу в министерстве. Ему ещё нужно было заехать в управление.

Перед такими встречами Твидов немного нервничал. Сегодня от него не ждали никаких выступлений, но он на всякий случай подготовил доклад на несколько страниц, густо сдобрив его цифрами – чтобы отвлечь внимание слушателей.

Выступать Андрей Афанасьевич не любил. Раньше, когда Твидов был моложе и энергичнее, он мог запросто вещать с трибуны хоть битый час, не обращая внимания на аудиторию и то, слушают его или нет. Потом, с годами, увидев, что никому ничего не нужно, и его, как правило, всё же не слушают, лишь оглашая в конечном итоге одобрение или порицание, Андрей Афанасьевич поумерил пыл.

Теперь Твидов подходил к подобным мероприятиям рационально – выступал сдержанно и сухо. «Побольше цифр», – решил он.

Несмотря на опоздание водителя, Твидов приехал в управление ещё до девяти. Андрей Афанасьевич прикинул, что у него есть ещё с полчаса. Запершись в кабинете, он откинулся в кресле. Твидов никого не хотел видеть. Не став вызывать секретаршу Маргариту Тимофеевну, он сам заварил себе пакетированный чай.

3. Хомяков

Накануне Хомяков был у Твидова, где услышал, что на лето их управлению выделили несколько путёвок в новый министерский пансионат на море. О его открытии у них говорили давно, но никто, в том числе и Алексей Петрович, не верил, что туда поедет кто-то, кроме руководства.

Когда Хомяков вошёл в кабинет начальника, тот как раз передавал бумаги Маргарите Тимофеевне и прямо так ей и сказал: «Подготовьте мне список на путёвки».

Пока они разговаривали – таинственно, полушёпотом, – Хомяков делал вид, что ему нет никакого дела до происходящего: он усердно мялся у обитой паркетной доской стены, старательно переступая с ноги на ногу и бессмысленно пялясь в мокрое окно, за которым не было ничего, кроме безликой серости городской весны.

Когда секретарша вышла, Алексей Петрович, ступая всё так же нерешительно и деликатно, немного приблизился к Твидову – тот пил чай и безразлично просматривал какие-то бумаги. Прижав папку с отчётом к узкой груди, из-за чего он даже частично скрылся за ней от начальственного взора, Хомяков сдержанно кашлянул и часто заморгал. Андрей Афанасьевич устало оторвался от стакана и посмотрел на часы – было уже пять.

– Чего тебе? – спросил он, машинально перебирая листки.

– Отчёт готов, – Хомяков заискивающе улыбнулся.

– До завтра не терпит? – Твидов зевнул: он устал, а вечером ещё предстояло гулять с Бомом.

– Всё уже оформлено сегодняшним числом, – Алексей Петрович дружелюбно оскалился.

Андрей Афанасьевич поднял правую руку – Хомяков подал ему бумаги. Твидов бросил папку на стол и вопросительно глянул на подчинённого.

– Что-нибудь ещё? – спросил он, снова зевая – уже неприкрыто, широко, словно гоня назойливого подчинённого вон.

Твидова клонило в сон. Но Хомяков не спешил уходить, чтобы дать ему возможность вздремнуть до окончания рабочего дня хотя бы пятнадцать минут.

– Я слышал, путёвки на море будут давать, – набравшись смелости и потупив взор в ковер, осторожно пробормотал Алексей Петрович.

– Рано ещё о лете думать, – Андрей Афанасьевич принялся сурово разглядывать Хомякова, всё больше злясь оттого, что тот не уходит.

«Следовало бы его выгнать», – подумал Твидов, но не знал, как это сделать.

– Хотелось бы надеяться, – не отставал Хомяков.

– Работай, – буркнул его начальник.

– Это само собой, – Алексей Петрович поклонился и, пятясь, в две секунды добрался до двери и выскользнул из кабинета.

Утром, завтракая со своей женой Марией Анатольевной, Хомяков рассказал ей о путёвках.

– Не с твоим счастьем! – усмехнулась она.

– Не скажи. Ко мне нареканий у Андрея Афанасьевича нет, – похвастался Алексей Петрович.

– Вот увидишь, твой же Мякишев у тебя путёвки прямо из-под носа и уведёт! – не унималась жена.

– Никогда! – разозлился Хомяков.

Он сходил в прихожую и принёс оттуда рабочий портфель.

– Вот! – Алексей Петрович достал стопку бумаг. – Вчера целый час после работы сидел, когда твой Мякишев давно домой ушёл! Всё работал!

– Что это? – спросила Мария Анатольевна, допивая кофе.

– Новый отчёт! – торжественно сказал Хомяков.

– Неужто и новый? – не верила она.

– Я его в будущий вторник должен сдать, а сдам сегодня! – радовался Алексей Петрович.

Хомяков специально приехал в управление пораньше и до прихода Мякишева успел исписать ещё одним отчётом, сдать который следовало только в следующий четверг, целую страницу. Алексей Петрович слышал, как подъехал Твидов, после чего взбодрился и стал писать ещё быстрее. Когда появился Михаил Фёдорович, он уже достал второй лист бумаги и занёс над ним шариковую ручку.

– О Мякишев! – радостно улыбнулся Хомяков и, встав из-за стола, энергично пожал ему руку.

– Погода – дрянь, – пробормотал, как бы извиняясь, Михаил Фёдорович.

Он принялся возиться с заклинившим замком портфеля – должно быть в давке, решил Мякишев, попытавшись поддеть запавшую стальную кнопку канцелярским ножом.

Хомяков смотрел на коллегу, раздумывая, с чего бы начать. Всё утро, работая, он мечтал о море. В последний раз с женой они ездили на побережье ещё до того, как он пришёл в управление. Несмотря на её напускную язвительность, Алексей Петрович заметил, как заблестели глаза супруги, когда она услышала о путёвках.

Даже не сделав себе чаю, Михаил Фёдорович сел за бумаги и принялся быстро писать.

– А я, знаешь ли, всё стараюсь делать наперёд. Заблаговременно! – Хомяков с силой ударил Мякишева кулаком по плечу, отчего тот даже вздрогнул. – Смотри! – Алексей Петрович не без удовольствия бахнул перед ним уже подшитой папкой.

Михаил Фёдорович взглянул на дату. Уважительно кашлянув и посмотрев из вежливости на отчёт ещё пару секунд, он продолжил работать.

Хомяков сел в своё кресло напротив Мякишева, взял приготовленный лист бумаги и принялся размеренно заполнять его аккуратными строчками.

До обеденного перерыва они работали, почти не переговариваясь. Алексей Петрович, исписывая очередной листок, каждый раз радостно вздыхал и пытался привлечь внимание коллеги, многозначительно глядя на него в упор, но Мякишев, не поднимая головы, трудился и не отвечал.

Очередной отчёт Хомякова был готов к полудню. Он достал из шкафа чистую папку и, заполнив исходящие данные, фанатично грохоча дыроколом, подшил очередную стопку бумаг.

– Можно и пообедать, – Алексей Петрович с нежностью посмотрел на готовые две папки и спрятал их в портфель.

– У меня бутерброды, – Мякишев кивнул на целлофановый пакет в углу стола.

– В соседнем доме открылась новая точка кофе. Я угощаю! – не отступал Хомяков.

Он ещё сам не решил, что будет делать, но был настроен решительно. В воображении Алексея Петровича проплывали изумрудные волны, разбивающиеся о золотой песок. Хомяков рассудил, что согласился бы и на пляж с галькой.

Облизнувшись, он представил себе аромат разливного пива и запах тины. Да, думал Алексей Петрович, действовать следовало быстро и напористо. Мякишев ничего не знал, поэтому преимущество было на стороне Хомякова.

Но Михаил Фёдорович продолжал работать и даже отказался от бесплатного кофе. Алексей Петрович встревожился, принявшись прикидывать, уж не известно ли его коллеге о путёвках. Возможно, Мякишев знал о них даже больше, чем он сам, потому и был сейчас так дьявольски спокоен.

Хомяков принялся вспоминать: вчера, вернувшись от Твидова, он застал Мякишева в кабинете. Но до шести часов вечера Михаил Фёдорович дважды куда-то выходил. Алексей Петрович нахмурился: тот вполне мог увидеться в управлении с Маргаритой Тимофеевной и узнать о путёвках от неё. Более того, Мякишев мог встретить и самого Андрея Афанасьевича.

Пить кофе он передумал. Хомяков сел за стол и, напустив на себя невозмутимый вид, принялся проверять предварительные данные за первые полмесяца, изображая крайнюю занятость, лишь иногда поглядывая на Михаила Фёдоровича, – тот всё с той же монотонностью трудился над бумагами.

Время шло. Алексей Петрович начал терять терпение. Наконец Мякишев оторвался от документов и, хлопая глазами, уставился сквозь него.

– Сделаю перерыв, – сказал Михаил Фёдорович, доставая бутерброды.

Хомяков встал и уже хотел уйти. «Пёс с тобой, упрямец!» – злобно думал он. Никакого чёткого плана у него до сих пор не было, но тот факт, что Мякишев никак не поддавался на его бесхитростные уловки, действовал ему на нервы.

– Прямо тут будешь есть? – спросил Алексей Петрович.

– Не в сухомятку, – Мякишев встал из-за стола и направился к двери.

– По кофе? – приободрился Хомяков.

– Схожу в наш буфет, выпью компота, – Михаил Фёдорович скрылся за дверью.

Запаниковав от неожиданности, Алексей Петрович понял, что на всё про всё у него, чтобы не вызвать подозрений, – жалкие секунды. Он хищно осмотрелся. Его взгляд скользнул по отчёту, над которым всё утро работал Мякишев. Не раздумывая, Хомяков выхватил из середины стопки листок и, сложив его вчетверо, сунул под пальто, после чего быстро вышел из кабинета.

4. «Совершенно секретно»

Выпив кофе, Хомяков вернулся в управление. Он собирался избавиться от похищенной части отчёта Мякишева, но каждый раз, когда его рука уже лезла в карман, чтобы достать бумагу и выбросить её в один из мусорных баков, рядом обязательно появлялись какие-то люди. Он вздрагивал и, одёргиваясь, напускал на себя максимально невозмутимый вид, из-за чего даже переигрывал и выглядел по-настоящему подозрительно. Алексей Петрович переживал, что кто-то из шастающих туда-сюда прохожих, вполне вероятно, мог быть из их сотрудников – он же не знал всех в лицо.

Да и вариант тихонько выбросить документ в урну после нескольких провалившихся попыток уже не казался ему столь оригинальным. Найти часть отчёта мог кто-то из бездомных, устраивавших регулярные рейды по местным помойкам. Ещё чего доброго кому-то из них взбредёт в голову отнести бумагу в управление, смекнув, откуда она. Бомжи, думал он, хитрые твари. Порвать листок средь бела дня на виду у всех Хомяков тоже боялся.

Возвращаясь на работу, его вдруг осенило: ведь можно сходить в уборную и избавиться от документа там, просто смыв его в канализацию. Алексей Петрович даже приосанился. Не заходя в свой кабинет, он решил сразу же приступить к реализации этого плана.

Оказавшись в одном из блоков, переоборудованных после сноса части стен и объединения всех квартир на этаже, и уже почти добравшись до туалетной комнаты, Хомяков встретил вернувшегося из министерства Твидова. Его начальник быстро шагал прямо на него со стороны служебного входа, прорубленного из соседнего подъезда, которым пользовался только он сам. Алексей Петрович благолепно попятился и оказался возле дверей приёмной.

– Прошу! – слегка поклонившись, Хомяков отворил её перед Андреем Афанасьевичем.

Всё это время, идя от машины до кабинета, Твидов старательно изучал свои ботинки. Не замечая ничего вокруг, преодолев на автопилоте лестничный пролёт и часть коридора, он размышлял над поручением, которое министр лично вручил ему после совещания.

Министр занимал свою должность второй год. Говорил с ним Твидов впервые. Личная аудиенция в опустевшем кабинете стала для Андрея Афанасьевича приятной неожиданностью, однако он, зная порядки, насторожился. Если бы его хотели поощрить или наказать – это сделали бы непосредственно на совещании. Министр вообще слушал его вполуха, не задавал вопросов, не хвалил и не ругал, чему Твидов был весьма рад.

Когда все встали на выход, Андрея Афанасьевича попросили задержаться. Твидов заметил, что министр отнюдь не выглядит агрессивным, скорее – растерянным.

– Я к вам, Андрей Афанасьевич, по деликатному вопросу, – прищурившись, министр принялся разглядывать Твидова, точно пытаясь решить, можно ли ему доверять.

– Всегда рад услужить! – быстро ответил Андрей Афанасьевич.

– Услуживать нам не нужно, а вот послужить – придётся, – ответил министр, передавая конверт. – Вот распоряжение. Нам надобно изыскать людей, – пояснил он.

Тон его не терпел возражений.

– Позвольте взглянуть?

Твидов осторожно вскрыл конверт. Внутри оказался лишь один листок – скупое указание о необходимости «изыскать человека для специальных нужд».

– Хм, это ведь из другого министерства. Оборонного, – перечитав бумагу два раза, растерянно произнёс Андрей Афанасьевич.

– Не имеет значения, – отрезал министр.

Он холодно смотрел на Твидова.

– Значит, с меня, так сказать, нужен человек? – спросил Андрей Афанасьевич, стараясь через силу улыбаться.

Министр кивнул.

– Всего один?

– С вас – один.

Твидов понял, что с ним ведут хитрую игру, которая в будущем может выйти ему боком. «Сукин кот! Ты осенью после выборов уйдёшь на другую должность, а мне тут ещё работать!» – думал он.

– Позвольте, но как же я всё это оформлю? – Андрей Афанасьевич кашлянул. – Это же человек. Живая душа! Прямо на вас его и оформлять? – спросил он.

– Нет-нет! – замахал большими белыми ладонями министр, словно стараясь отогнать назойливую муху. Его молодое розовое лицо на мгновение скривилось. – На меня ничего писать не нужно. Там есть исходящие данные, – сказал он раздражённо и ещё раз лениво взмахнул пальцами.

– На министерство обороны? – уточнил Твидов.

– Вот туда и напишите. Напишите, что вас просят, – рекомендацию. Изыщите человека, – улыбнулся министр, обрадовавшись, что его поняли, и добавил: – Не тяните. Прямо завтра и присылайте!

– А с бумагой этой что делать? – Андрей Афанасьевич взглянул на переданный конверт – на нём не значился получатель, – только отправитель с адресом министерства обороны.

– Сами решайте. Мне она не нужна, – сказал министр. – Пускай прямо вот сюда и приходит, – он передал Твидову маленький бумажный квадратик, на котором чья-то чужая рука небрежно набросала адрес секретного объекта.

Возвращаясь в управление, Твидов всю дорогу думал о том, что прочитал в распоряжении. В нём говорилось о таинственном проекте. Никакой конкретики о его целях и сути. Лишь подчёркивалось жирным шрифтом, что человека нужно изыскать безотлагательно, в кратчайшие сроки. Человека этого даже никак не называли – ни добровольцем, ни пионером, ни подопытным. Просто им был нужен человек.

Сверху на конверте и на самой бумаге проставили гриф «совершенно секретно». Ещё Андрей Афанасьевич подумал, что министр, передавая документ, не сказал ничего подписать.

Также в распоряжении говорилось, что данный проект приведёт к «вероятному летальному исходу». И больше никаких подробностей.

Сама формулировка «вероятный летальный исход», размышлял он, звучала крайне странно.

Твидов вдруг подумал о морально-этической стороне вопроса. Хотя подобные терзания, как считал он ещё утром, были им давным-давно забыты, Андрей Афанасьевич почувствовал нерешительность. Одно дело – выдавать желаемое за действительное и подгонять цифры под нужные показатели прогнозов и бюджетов, другое – распоряжаться чьей-то жизнью.

Увидев своего подчинённого, Твидов неожиданно придумал, как выкрутиться.

Хомяков ему никогда не нравился. Андрей Афанасьевич даже презирал его – за подхалимство и двуличность. Однако же он ценил подчинённого за усердность и беспрекословность. Твидов даже внёс его фамилию в список на путёвки, но не собирался говорить ему об этом до конца майских праздников – чтобы тот не расслабился раньше времени и не сбавил обороты.

– А, Хомяков! Ты мне как раз и нужен! – Твидов пожал подчинённому руку, отчего тот даже смутился.

– Вы прочитали мой отчёт? – спросил Алексей Петрович.

– Подождёт, – Андрей Афанасьевич взял его под локоть и втолкнул в приёмную.

– Ой-ой-ой, – засуетился Хомяков, зацепившись за порожек и едва не упав на колени перед возникшей перед ними Маргаритой Тимофеевной.

– Не зашибись! – оскалился Твидов и, схватив его за руку, всё так же бесцеремонно затащил в кабинет. – Сделайте нам два кофе! – бросил он секретарше. – Ты ведь хочешь кофе? – спросил Андрей Афанасьевич.

Выпитый в обед кофе и так стоял у Хомякова комом в горле, рискуя вот-вот вырваться наружу, но он кивнул.

Твидов с наслаждением плюхнулся в кресло и хитро глянул на Хомякова. Тот неуверенно переминался и испуганно моргал в ответ.

– А у меня ещё два отчёта готовы. Да вот только в кабинете остались, – наконец, чтобы прервать паузу, нашёлся Алексей Петрович.

– Подождут! – с непонятной весёлостью отмахнулся Андрей Афанасьевич.

Маргарита Тимофеевна принесла кофе. Когда она вышла, никто к нему не притронулся. Они продолжали глазеть друг на друга, – один – хитро, другой – растерянно.

– Хотел у тебя совета спросить, Хомяков, – напустив на себя благосклонный вид, сказал Твидов.

– Весьма рад, – зарделся Алексей Петрович.

– Вот и отлично! – улыбнулся его начальник.

Они ещё некоторое время глядели друг на друга и улыбались. Кофе почти остыл.

– Что ты думаешь насчёт Мякишева? Как он справляется? – спросил Твидов.

– Михаил Фёдорович – отличный сотрудник! – отчеканил Хомяков.

– Вот и хорошо, – вдруг подмигнул ему Андрей Афанасьевич и, взяв чистый лист бумаги, подал его подчинённому. – Вот внизу и напиши, что ты как представитель рабочего коллектива предлагаешь Мякишева.

– Куда? – машинально спросил Хомяков.

– А вот это уже, друг мой, не твоего ума дело, – ухмыльнулся Твидов, но Алексей Петрович смутился. – Не на путёвку, не бойся! Не о море речь! – рассмеялся он.

– Да какое уж тут море. Я вам отчёты лучше принесу, – пошёл в отказ Хомяков.

«Хитёр, подлец!» – подумал Твидов.

– Путёвку, кстати, я решил тебе выделить. Сразу две штуки – тебе и жене. А Мякишеву – нет, пускай работает лучше, – сказал он.

Алексей Петрович сразу расслабился, он уже даже торжествовал, но боялся выдать свой восторг, поэтому старательно сжимал тонкие губы и лишь довольно хмыкал.

– Тут распоряжение из министерства пришло, и гриф, видишь – «совершенно секретно», – Твидов помахал конвертом у Хомякова перед носом. – Показать не могу, сам понимаешь, – добавил он.

– Да мне и не нужно, – начал уже оправдываться Алексей Петрович.

– Вот и хорошо. Человек от управления требуется, но ты мне нужен тут. Работай. А отправим мы Мякишева. Отчёты его, если что, я тебе и перепоручу, – сказал Андрей Афанасьевич.

Хомяков принялся писать.

Когда Алексей Петрович закончил и отпросился в уборную, Твидов приказал Маргарите Тимофеевне позвать Мякишева. На разговор с ним ушло минут десять. Всё оказалось проще, чем Андрей Афанасьевич себе представлял. Михаил Фёдорович даже не спорил, а Твидов, чувствуя, что у него нет сил врать, просто передал ему листок с адресом, сказав, что там ему всё и объяснят.

Рабочее время закончилось. Отпустив водителя и решив взять такси, Твидов пробыл у себя в кабинете ещё час.

Разобравшись со всеми делами, он достал бумагу по Мякишеву. Андрей Афанасьевич вновь задумался, правильно ли он поступил?

Такие вопросы за все годы службы редко посещали его. Подобными рассуждениями Твидов не задавался. Руководствовался он не морально-этическими соображениями, а распоряжениями и циркулярами сверху. Там, наверху, знали, что делали. И ответственность тоже брали на себя. Андрей Афанасьевич твёрдой рукой писал нужные цифры, открывал и закрывал проекты, назначал и увольнял людей так, как от него требовалось. И никак иначе.

Твидов никогда не размышлял о последствиях. Но сейчас, столкнувшись один на один с конкретным человеком, пускай и чужим, даже малосимпатичным, Андрей Афанасьевич засомневался. Каждый раз, пробегая глазами листок, он старался смотреть сквозь строки, чтобы не вчитываться в страшные слова «вероятный летальный исход», оставить в сознании как можно больше белых пятен, за которые можно будет потом ухватиться, чтобы попытаться растворить в них свои воспоминания. Когда в нём однажды заговорит совесть.

Документ Андрей Афанасьевич решил не уничтожать. Он спрятал его вместе с распиской Мякишева в портфель.

Вызвав такси, он сразу поехал на дачу. Дочери он решил позвонить уже оттуда. «Пускай сама с собакой разбирается, не умрут без меня», – угрюмо подумал Твидов.

Выходя из кабинета, он глянул на папки с отчётами Хомякова. Андрей Афанасьевич запер их в ящик стола. «Наверное, перед женой путёвками сейчас хвастается», – раздражённо подумал он, чувствуя себя особенно отвратительно из-за того, что связался с таким мерзавцем.

5. Прощание

Когда Мякишев вернулся домой, дождь из дробных серых капель перешёл в непроглядный ливень. Едва Михаил Фёдорович успел заскочить в подъезд, как небо хлынуло вниз холодным мраком. Он поёжился.

На лестничной площадке пахло ужином. «Котлеты», – понял Мякишев.

После разговора с начальником в голове у него всё перемешалось, а сама беседа была для Михаила Фёдоровича сейчас какой-то бесцветной кляксой, разобрать в которой он совершенно ничего не мог. Бумагу, показанную ему, он читал вскользь. Мякишев больше слушал, что говорил ему Андрей Афанасьевич. А говорил тот весьма пространно.

В итоге, раздумывая о завтрашнем мероприятии, как решил для себя называть эксперимент Михаил Фёдорович, он почти успокоился, решив поверить, что всё не так страшно.

Единственное, что не давало ему покоя, это формулировка «вероятный летальный исход». Твидов объяснял, что под словом «вероятный» следует понимать «возможный», а возможность умереть существует всегда, – даже если он просто будет пить кофе или решит перейти дорогу, – да и исчисляться она может какими-то долями процента и быть по своей сути «теоретической возможностью».

Мякишев попытался принять для себя, что всё это не более чем формальность.

«Они ведь не могут просто так взять и убить меня? Я ведь не преступник какой-то!» – думал Михаил Фёдорович, убеждая себя, что сама мысль о его вероятной смерти – глупа, и ещё одна глупость – переваривать всё это в себе.

Семье Мякишев решил ничего не рассказывать. Он подумал, что лучше просто соврать, чтобы не волновать без причины жену и дочь. Тем более малышка всё равно ничего не поймёт, даже если он решит рассказать правду.

В прихожей запахи стали резче. Михаил Фёдорович почувствовал, как сильно проголодался, и даже позабыл о завтрашнем мероприятии.

Встречать его никто не вышел. Мякишев разделся и снял обувь. Он отворил дверь – в пустой гостиной тараторил телевизор. Начались новости. Молодой загоревший ведущий бойко рассказывал, как хорошо становится жить. Всё лучше день ото дня. И будет ещё лучше, уверял он, заглядывая с экрана Михаилу Фёдоровичу прямо в глаза.

Мякишев отвернулся и отправился на кухню. Ольга Дмитриевна накрывала на стол, а Зина с аппетитом уминала ещё горячую котлету.

– Привет, – кинула ему супруга, не отрываясь от шипящей сковороды.

Мякишев поцеловал дочь, на что та улыбнулась набитым ртом, сжимая в одном кулачке надкусанную котлету и протягивая свободную руку к блюду, чтобы схватить ещё одну.

– Сейчас ужинать будем, – всё так же не глядя на него, жена поставила на стол кастрюлю с пюре.

В ванной Мякишев старательно избегал своего отражения в зеркале, уставившись на тонкую струйку желтоватой тёплой воды. Когда он вернулся на кухню, жена и дочь уже ужинали.

Есть картошку Зина не хотела, зато надкусила уже третью котлету. Мать пыталась с ней спорить, но девочка, не переставая улыбаться, словно насмехаясь над ней, категорически шла в отказ. Михаил Фёдорович едва не рассмеялся.

Ольга Дмитриевна положила ему в тарелку котлеты и пюре, подала хлеб.

Нужно было с чего-то начинать разговор.

Мякишев вспомнил, что завтра они собирались ехать за продуктами в супермаркет, а потом должны отвести Зину в кино. Уже были куплены билеты. Какая-то очередная современная мультипликационная муть, как понял Михаил Фёдорович из кислотной афиши. Но всё это было неважно: если его дочь хотела смотреть такие мультики, ему было плевать, как бы безответственно это ни выглядело.

Только сейчас Михаил Фёдорович понял, что, утаивая свои планы на субботу, ему необходимо что-то соврать. Мякишев посмотрел на жену и дочь: они не отрывались от тарелок, а Зина даже начала понемногу клевать пюре.

«Вот и хорошо», – почему-то подумал он.

– На завтра у меня планы немного поменялись. Начальство вызывает, – начал Михаил Фёдорович.

– Мне, значит, снова всё самой делать? Ясно. Как и всегда, – ответила Ольга Дмитриевна.

– Там что-то срочное, – соврал Мякишев.

– Снова у Твидова? – жена взглянула на него и нахмурилась.

Обманывать её становилось всё тяжелее.

– Нет, в городское управление надо съездить.

– В субботу?

– Да их не поймешь!

– Тебя повысить собрались или уволить? – безразлично ухмыльнулась Ольга Дмитриевна.

Все её мысли сейчас были далеко: сначала в супермаркете, откуда ей придётся самостоятельно тащить все пакеты и дочь, а потом в кинотеатре, куда нужно было успеть отвезти малышку после обеда.

– Просто по работе. Новый проект, – сказал Михаил Фёдорович.

– Давно ли тебя стали к новым проектам подключать? – недоверчиво спросила жена.

– Там всё очень серьёзно, поверь. Жаль, бумаги у Твидова остались, я бы тебе показал, – оправдывался Мякишев, удивляясь, с какой лёгкостью сейчас лжёт.

– Брось, – равнодушно кинула ему супруга.

Они продолжали ужинать. Ольга Дмитриевна будто что-то знала, но сдерживалась, поэтому старалась не смотреть на мужа.

Мякишев ел без аппетита. Ему даже захотелось немного выпить. В последний раз он выпивал ещё на восьмое марта – с тех пор у них где-то остался коньяк. Михаил Фёдорович даже знал, где именно припрятана бутылка. Но встать, чтобы достать её, или попросить супругу он не решился – тогда бы она точно заподозрила, что что-то не так. Что он обманывает.

И он сдержался. Мякишев заставил себя съесть четыре котлеты вместо привычных трёх и даже зачем-то попросил добавки картошки. Ходить после ужина Михаилу Фёдоровичу было тяжело.

Ольга Дмитриевна первая нарушила прерываемое лишь звуками из телевизора молчание, заметив, что всем завтра рано вставать и пора укладываться спать. После ужина Зину уже клонило в сон.

Лёжа рядом с женой, Мякишев не мог уснуть. Ужин давил на желудок, было трудно дышать. Супруга повернулась к нему спиной. Как обычно. Она казалась спящей, но Михаил Фёдорович боялся шевелиться, чтобы жена не спросила, почему он ворочается и что же случилось.

Он попытался считать баранов: так его учили в детстве. Но, как и тогда, у него ничего не получилось. Представлять скачущих через заборчик лохматых рогатых зверушек было невыносимо скучно. Они сливались в одно большое раздражающее пятно, спать от которого хотелось всё меньше. Мякишев бросил считать на четвёртом десятке.

Михаил Фёдорович вновь начал прокручивать в голове разговор с Твидовым, пытаясь найти в нём какие-то ответы, но ничего не выходило. Мякишев был так растерян, что даже не мог сейчас точно вспомнить, как вёл себя начальник – был ли он хотя бы немного испуган. Он не помнил, сколько длился их разговор. Ему просто показывали бумагу и гриф «совершенно секретно». Михаил Фёдорович читал, но ничего не понимал. Сейчас он не был до конца уверен, что там действительно говорилось о «летальном исходе», даже если он был «возможным», а не «вероятным». Или наоборот? Мякишев уже не знал. Не знал, как лучше.

Он только вспомнил, или ему и это казалось, что на прощание Твидов как-то по-особенному долго жал ему руку. Ещё его попросили написать расписку, что он ознакомлен со спущенным документом, после чего Андрей Афанасьевич выдал ему листок с адресом, заполненный чьей-то чужой рукой. И больше ничего.

Незаметно для себя Мякишев уснул. Снов он не видел. Всю ночь Михаил Фёдорович так и пролежал на спине. Где-то он слышал, что в такой позе можно и умереть. Но он был жив. Значит, так было нужно.

Он проснулся первым, а когда вставал с кровати, Ольга Дмитриевна даже не шелохнулась. «Значит, не притворяется, тем лучше», – подумал Мякишев.

Михаил Фёдорович вышел в соседнюю комнату, где спала дочь, и начал быстро одеваться. Уходить, не простившись с женой и ребёнком, думал он, было как-то не совсем правильно. Но что он мог им сказать? Говорить о чём-то было поздно.

Мякишев глянул на часы – почти восемь. Ехать было нужно через весь город. Он планировал успеть к девяти. Точное время ему не назначили, но Твидов попросил его прибыть пораньше. «Если они работают по субботам, в девять там уже должно быть открыто», – думал Михаил Фёдорович.

Он заглянул в спальню – его жена не реагировала: немного поджав ноги к животу, застыв, она лежала лицом к стене. Из занавешенного окна в комнатный мрак пыталось пробраться хмурое утро.

Выходя, Мякишев поцеловал дочь. Девочка открыла глаза.

– Папа, мы пойдём сегодня на мультик? – спросила Зина.

– Обязательно, – ответил Мякишев, чувствуя, как его душат слёзы.

Он быстро обнял малышку.

– А где мама? – спросила она.

– Зиночка, доченька моя, – принялся причитать Михаил Фёдорович.

– Мама на кухне? – девочка села на кровать.

– Спит мама. Разбуди её, – Мякишев ещё раз быстро обнял дочь и, не обращая внимания на её вопросы, поскорее выскочил из квартиры.

Заперев дверь, он бросился вниз по лестнице.

6. Тишина

Когда Мякишев добрался до указанного адреса, металлические тучи, угрожающе нависавшие с самого утра, расползлись: из-за их разбросанных вразнобой лохмотьев выглянуло солнце.

После вчерашнего дождя на улице было свежо и прохладно. Субботний город спал. Лишь изредка ехали куда-то, притормаживая, чтобы пропустить стайки пешеходов, одинокие автомобили. Из парка на кольцевую остановку по мокрому, зияющему дырами луж проспекту, чтобы подобрать с непривычки хмурящихся в утренних лучах пассажиров, размеренно полз пустой автобус. Жизнь вокруг оживала.

Остановившись перед безликим бетонным зданием, где вместо секретной лаборатории вполне мог располагаться склад спортивной одежды или любой другой объект, Мякишев услышал, как на другом конце улицы где-то во дворах затявкала невидимая ему собачка: должно быть, совсем маленькая и чрезвычайно при этом энергичная. Заворковали на грубом, грязном козырьке над входной дверью голуби – одна из птиц свесила голову, внимательно разглядывая раннего гостя. До Михаила Фёдоровича донеслись обрывки чьих-то голосов, приглушённая вспышка женского смеха. Возможно, это был ребёнок?

Мякишев оглянулся: улица была всё так же пуста.

Автобус, забрав людей, отъехал. Проспект снова был безлюден.

Никого не осталось. Всё смолкло. Затих собачий лай, исчезли голоса. Михаил Фёдорович задрал голову – голуби тоже сгинули.

Он потянул дверь на себя – она нехотя поддалась. Мякишев оказался перед двумя другими дверьми: одна вела вверх, другая – вниз. Первая была закрыта, вторая – распахнута: мягкий свет выхватывал кусок круто убегающей вниз лестницы.

Сутулясь, боясь удариться головой, Михаил Фёдорович спустился. Внизу был голый коридор, заканчивающийся ещё одной дверью, на этот раз массивной и железной. «Как в морге», – подумал он.

С потолка от плоских круглых ламп лился глухой свет.

Мякишев приблизился к двери. Справа от неё была кнопка звонка. Он нажал её. Через пару секунд с той стороны что-то щёлкнуло, перед его лицом открылось зарешёченное окошко, не замеченное им ранее. Михаил Фёдорович попытался заглянуть внутрь – там мелькнули большие серые глаза. Мякишев отвёл взгляд.

– Фамилия? – раздался голос.

Михаил Фёдорович назвался. Окошко захлопнулось. С другой стороны двери снова заскрежетали – на этот раз громче. Лязгнул замок, дверь приотворилась. В проёме стоял человек в военной форме без погон и опознавательных знаков.

– Разрешите посмотреть, – охранник протянул ладонь.

Мякишев догадался, что речь идёт о выданном ему листке, и, порывшись в карманах куртки, извлёк требуемый клочок. Солдат быстро изучил его и, ничего не говоря, лишь коротко кивнул, после чего дверь отворилась шире.

Михаил Фёдорович оказался в новом коридоре – ещё с тремя дверьми. За его спиной снова загремел замок. Он оглянулся: кроме открывшего ему военного, никого не было.

– Куда мне? – спросил Мякишев.

– Вам в лабораторию. Вот сюда пожалуйте, – охранник вдруг расплылся в улыбке, словно был очень рад видеть Михаила Фёдоровича.

Или же просто издеваясь. Он подтолкнул Мякишева к одной из дверей.

– Вот прямо сюда, – продолжал зубоскалить солдат.

Мякишев нерешительно нажал на ручку, дверь отворилась. Он оказался в просторном, хорошо освещённом помещении. В воздухе не пахло ничем таким медицинским: ни лекарствами, ни хотя бы спиртом. У стены располагалась обитая зелёным дерматином кушетка, ничем не отличающаяся от тех, что есть в каждой поликлинике. Рядом стояли два офисных кресла.

Михаил Фёдорович оглянулся, чтобы спросить охранника, где все, но только услышал, как поворачивается в замочной скважине ключ. Мякишев дёрнул дверь – она была заперта.

Первой его мыслью было испугаться. Михаилу Фёдоровичу вдруг представилось, что он стал объектом какой-то глупой шутки, возможно, специально подстроенной самим Твидовым, который и придумал заманить его сюда. Зачем ему это было нужно, Мякишев не понимал, но страх подавил его разум, и он запаниковал.

Вспомнив, что у него есть мобильный телефон, Михаил Фёдорович достал его, но связь отсутствовала. Высветилось лишь сообщение от жены – они с Зиной уже уехали за продуктами. Супруга даже не написала, чтобы он присоединился к ним поскорее. Или хоть что-нибудь в том же духе.

Мякишев остался один. Он подошёл к кушетке.

«Возможно, они только и ждут, чтобы я лёг, – подумал он раздражённо. – Ладно, лягу», – решил Мякишев.

Михаил Фёдорович улёгся пластом и уставился в потолок, прямо на огромную квадратную лампу. Он зажмурился.

«Чёрт знает что!» – подумал Мякишев, решив лежать так – с закрытыми глазами. Однако свет давил и через веки. «Нет, это совершенно невыносимо!» – возмутился Михаил Фёдорович.

Он попытался повернуться на бок, лицом к стене. Кушетка была слишком узкой: не открывая глаз, Мякишев едва не соскользнул с неё на пол.

Но так, бочком, лежать было значительно удобнее. Он поджал колени к груди и застыл в позе зародыша. Михаил Фёдорович немного расслабился и даже почувствовал себя достаточно уютно.

Прошли минуты. Мякишева начала одолевать дремота.

Уснув, он не услышал, как дверь отворилась и в помещение зашли двое мужчин: один был одет в белый халат, другой – в костюм-тройку.

– Это изумительно! – сказал человек в халате, глядя на лежащего к ним спиной Михаила Фёдоровича.

– Действительно, какое самообладание! – кивнул его коллега.

Услышав голоса, Мякишев проснулся и нервно заворочался, вновь едва не упав.

– Михаил Фёдорович, да вы лежите, лежите! – засуетился человек-тройка.

От его слов Мякишев встревожился ещё больше. Он сел, заспанно уставившись на незнакомцев. Михаил Фёдорович заметил, что человек в костюме смотрит на него уверенно и даже дружелюбно, а вот другой, похожий на доктора, наоборот, – отводил глаза.

– Видимо, я задремал, – промямлил Мякишев.

– Мы уже тут успели восхититься вашими нервами, – подмигнул человек-тройка.

– Мы не думали, что вы приедете так рано, – добавил доктор.

Голос его звучал мягко и слегка виновато. Михаил Фёдорович учуял в воздухе запах лекарств.

– Вас уже ввели в курс дела? – спросил человек в костюме.

– Не совсем, – ответил Мякишев.

– Не беда. Мы готовы ответить на все ваши вопросы прямо сейчас. Зачем же время терять? – он глянул на своего напарника, но тот молчал. – У вас ведь имеются к нам вопросы? – обратился незнакомец к Михаилу Фёдоровичу.

– В общем-то, нет. Вернее, я даже не думал, – замялся тот.

– Вот и замечательно! – человек-тройка подошёл ближе и протянул Мякишеву несколько зажатых скрепкой бумаг. – Просто подпишите вот тут, – он ткнул пальцем внизу последнего листка.

– Мне бы прочитать, – попытался потянуть время Михаил Фёдорович, чувствуя, что в этом всё равно нет никакого смысла.

– Читайте, – тихо ответил ему человек в белом халате.

Мякишев пытался разобрать непонятные слова и сложные формулировки, выискивая лишь два слова – «летальный исход». Но о нём тут ничего не говорилось.

«Уж не ослышался ли я?» – подумал Михаил Фёдорович.

Человек-тройка нетерпеливо кашлянул.

В самом конце, там, где нужно было расписаться, говорилось, что после «процедуры» его тело поступит в распоряжение министерства обороны до конца «эксперимента».

– А сколько всё это продлится? – спросил Мякишев.

Доктор отводил глаза, а другой – в костюме, наоборот, буквально буравил Мякишева взглядом. Услышав вопрос, он рассмеялся:

– Кто же может знать? Это тоже – часть эксперимента: узнать, сколько всё это продлится. Если бы мы знали всё наперёд, наверное, и вы бы нам не понадобились.

– Возможно, навсегда, – тихо сказал доктор.

– Зачем же так сразу – навсегда! – запротестовал его коллега.

Человек-тройка сел в кресло и наклонился к Мякишеву. Михаил Фёдорович снова принюхался – от него ничем не пахло, незнакомец был стерилен. «Разве так бывает?» – подумал он.

– Возможно?... Или вероятно? – спросил Мякишев.

– А вы, оказывается, большой спорщик! – человек в костюме потрепал его по плечу. – Разве есть разница? – спросил он, вдруг став совершенно серьёзным. – Разве есть разница между возможным и вероятным? – он повернулся к своему напарнику.

– В нашем случае, не думаю, – ответил тот.

– Вот и прекрасно! – человек-тройка крепко сжал Михаилу Фёдоровичу локоть, отчего тот едва не вскрикнул. – Вы задавайте вопросы, задавайте! – продолжал улыбаться он.

Мякишев вдруг впервые подумал о том, что не знает, что же ему за всё это будет. Его ведь должны были как-то наградить?

– А что будет с моей семьей? – спросил он.

– Вы, наверное, пропустили, – человек в костюме вырвал у него бумаги и, стремительно пролистав, ткнул ногтем в один из пунктов: – Вот, смотрите – «полное материальное обеспечение для матери и ребёнка», – прочитал он с чувством.

– Полное – это сколько? – набрался смелости Мякишев.

– Согласно существующей тарифной сетке, – ответил незнакомец.

– Можно её посмотреть? – спросил Михаил Фёдорович.

– А это уже – информация военная и секретная, – пресёк его человек в белом халате. – Столько лет служите, а задаёте такие глупые вопросы! Неужели вы думаете, что наше государство бросит вашу семью на произвол судьбы? – принялся журить он Мякишева.

– Нет, не думаю, – ответил Михаил Фёдорович.

Вздохнув, он подписал бумаги.

– Вот и отлично! Вы большой молодец! Это хорошая сделка! – человек-тройка быстро встал и пожал растерянному Мякишеву руку. – Не смею вас больше отвлекать! – он подмигнул своему коллеге и вышел, заперев за собой дверь на ключ.

Михаил Фёдорович остался вдвоем с доктором.

– Ложитесь, – сказал он Мякишеву.

Михаил Фёдорович лёг. Ему вдруг стало всё равно. «Побыстрее бы только!» – подумал он, постеснявшись спросить, будет ли ему больно.

Человек в белом халате достал из кармана шприц, ампулу и жгут.

– Закатайте левый рукав, – сказал он.

Мякишев задрал свитер. В ушах застучала кровь.

Доктор положил заряженный шприц на колено, после чего достал из другого кармана пузырёк со спиртом и ватный тампон. Обработав участок на сгибе, и наложив выше жгут, он осторожно вонзил иглу в вену и ввёл раствор.

Михаил Фёдорович услышал шелест его халата. Через секунду Мякишева накрыла волна успокоения, свет вокруг быстро съёжился и погас. Наступила тишина.

В то время когда Мякишев навсегда покидал этот мир, Твидов закончил завтракать. Настасья Николаевна его нежданному приезду была не рада, отчего с вечера почти не разговаривала с мужем. «Перебесится!» – подумал Андрей Афанасьевич, разглядывая её недовольное лицо.

– Пойду на пробежку, – сказал он, вставая и демонстративно стуча о пол массивным деревянным стулом.

– После еды? Не вредно? – спросила супруга.

– В самый раз. С детства учили – подрыгать ножками после обеда. Помнишь? – спросил Твидов, решив сделать последнюю попытку примириться с женой.

– Не помню, – ответила Настасья Николаевна равнодушно.

Зайдя в комнату переодеться, Андрей Афанасьевич достал из портфеля отчёт Мякишева и, пролистав его, обнаружил отсутствие одной из страниц. «Хомякову перепоручу, пускай переделает. Обломятся ему путёвки!» – зло подумал Твидов, чувствуя при этом непонятное болезненное удовлетворение. Он даже захотел позвонить подчинённому прямо сейчас, чтобы испортить ему настроение на все выходные, но обнаружил, что его мобильный телефон разрядился.

Расписку Мякишева и переданный ему конверт с грифом «совершенно секретно» Твидов решил хорошенько припрятать где-то на даче. «Мало ли какие времена настанут», – думал он. Но потом. Всё потом!

Андрей Афанасьевич вышел во двор. Туда как раз въезжал автомобиль дочери.

– А я тебе Бома привезла! Бери его с собой! – крикнула она отцу, опуская стекло.

– Нет! Это уж вы сами! – Твидов побежал от дома к опушке.

Лес темнел.

Чучело

Иван лежал на спине и смотрел в небо. Март хмурился. Было сыро. Вчера шёл дождь.

Внутри у него всё клокотало. Он несколько раз пытался встать, но потом оставил эту затею. Разбросав по асфальту руки и ноги, Иван закрыл глаза.

Из забвения его вывел чей-то пинок в бок.

– Разлёгся тут! – гневно крикнули ему.

– Иди к чёрту! – огрызнулся Иван.

Он снова попытался сесть. Кровь ударила в голову. Закружилось небо. Иван упал без сил.

– Господи ты, Боже мой! – заскрипела какая-то старушка.

– Уйди, мать! – он вяло махнул рукой.

– Ужас! – ахнула мамочка с коляской.

Вокруг мелькали сотни ног спешащих по ярмарке людей. Большинству из них было на Ивана наплевать.

На пару минут его оставили в покое. Иван почувствовал, что снова отключается. Он задёргал головой и крикнул кому-то:

– Отойди, зашибу!

Утром жена послала его за картошкой и салом. Иван купил всё, что нужно. По дороге домой он заглянул к мужикам из родного села. Те приехали в город торговать курятиной. Один из них предложил самогонку. Иван и раньше выпивал с ними, но по чуть-чуть. В этот раз, заговорившись, он выпил больше обычного. Да и самогон был ядрён.

Попрощавшись, уже шатаясь, Иван добрёл до другого края ярмарки, где и упал между торговыми рядами.

– Нужно полицию вызвать, – проворчал кто-то, поспешно удаляясь.

– Стукач! – вышел из оцепенения Иван.

Полиция не приезжала. Или её так никто и не вызвал.

Прошёл час. Время перевалило за полдень. Ивану немного полегчало. Он уже перестал отключаться, но подняться всё ещё не мог. Предприняв ещё пару попыток и почувствовав, как тошнотворно вертится вокруг него весь белый свет, Иван сдался.

Он подумал о мужиках из родного села. До них было метров пятьсот. Иван понадеялся, что, возможно, кто-то из них будет проходить мимо. Например, на остановку автобуса за сигаретами. Но никто не шёл.

Иван пытался ползти. Но, едва попробовав перевернуться на живот, почувствовал, как его безжалостно мутит.

Ближе к обеду покупателей поредело. Торговцы, разбрасывая вокруг мусор, начали собирать свои ряды.

Иван ещё на какое-то время вздремнул. Ему снилась жена: во сне она ругалась, театрально размахивая руками.

На него уронили картошку. Не разобравшись, Иван принялся лупить мешок кулаками.

– Убью, сука! – злобно хрипел он.

– Полоумный! – толстая торговка не без труда отобрала у него товар.

На прощание она сильно наступила Ивану на запястье.

– У-у-у! – заскулил он.

Несмотря на боль, его снова начало вырубать. На этот раз снов не было. Иван провалился во тьму.

Очнулся он, когда солнце уже начало прятаться за грядой шестнадцатиэтажных муравейников. Кто-то лизал ему лицо. Иван испуганно открыл глаза: над ним склонился чёрный лохматый пёс.

– Уйди, чучело! – прикрикнул на него Иван.

Собака весело гавкнула и лизнула его ушибленную руку.

Проспавшись, ему удалось встать: нерешительно, хватаясь за пустой прилавок, Иван поднялся на ноги.

Сумки с продуктами не наблюдалось. Он похлопал себя по нагрудному карману: кошелёк был на месте. Вспомнив о жене, Иван обрадовался, что предусмотрительно оставил дома мобильный телефон.

Пошатываясь, он сделал несколько шагов. Пёс не отставал.

– Прочь, зараза, – лениво отмахнулся Иван.

Он полез в карман спортивных штанов и нашёл там недоеденный кусок сала с хлебом.

– Жри! – Иван швырнул закуску собаке.

Пёс жадно проглотил угощение и продолжил ластиться.

– Морда ты, – добродушно хмыкнул он.

Качаясь, Иван побрёл домой. Виляя хвостом, собака бежала рядом.

Вздор

Пётр Петрович Кабанчиков уходил с работы в прескверном настроении. Был конец месяца, настала пятница. В редакции еженедельной газеты «Дела Санкт-Петербурга», где он прописался последние пару лет, должны были выдавать зарплату.

Плохие предчувствия подкрались ещё в обед. Главный редактор до сих пор не явился.

Пётр Петрович задумчиво курил у раскрытого окна. По Мойке весело пронёсся очередной катерок с китайскими туристами. «Тьфу на вас, бесы!» – Кабанчиков действительно от души плюнул, но не достал.

За окном пело лето. Было непривычно тепло – аж плюс пятнадцать. Пётр Петрович с грохотом захлопнул деревянную раму и вернулся за рабочий стол. Делать было категорически нечего.

Работы у него, в принципе, было немного, да и платили за неё сущие гроши – тридцать пять тысяч в месяц, поэтому Кабанчиков не старался переусердствовать. За ним закрепили одну полосу «происшествий», которую он добросовестно заполнял каждую неделю.

Их начальник, Иван Иванович Мохов, был человеком пожилым и старорежимным. Главред требовал, чтобы все корреспонденты являлись в редакцию не позже десяти утра.

Часть коллег, отсидев обязательную планёрку и для приличия пробыв в редакции ещё с часок, сваливали по своим делам под благоприятным предлогом «поработать в поле».

Большинство же, и Пётр Петрович относился к их числу, предпочитали благопристойно высиживать до отъезда Ивана Ивановича, который, как правило, исчезал после обеда. После этого, стыдливо пряча глаза от коллег, журналисты начинали потихоньку разбредаться.

Информацию Кабанчиков брал из Интернета. Материала в сети было предостаточно, поэтому он лишь посмеивался над теми, кто пытался найти что-то самостоятельно.

«Не за эти деньги», – думал Пётр Петрович. Чтобы забить полосу, у него уходило максимум три-четыре часа в неделю. В левой колонке он помещал небольшой дайджест из четырёх-пяти новостей, а также давал три-четыре материала с намёком на лёгкую аналитику – один «главным», остальные – в «подвал».

На днях, например, из Фонтанки выловили труп негра. Кабанчиков никуда не ходил: все новости и свежие фотографии появлялись в Интернете в режиме онлайн. Очевидцы сразу сообщили, что это не самоубийство: в мутные воды негр упал случайно. Оказалось, он не умел плавать. Вечером в социальных сетях пустили слух, что негру отрезали уши. Слух не подтвердился.

Писать слово «негр» в газете было нельзя, поэтому Пётр Петрович назвал его «афроамериканцем». Полиция выловила труп ближе к ночи, а опознали его только утром, когда полоса Кабанчикова уже проходила чистовую читку у корректоров. Выяснилось, что погибший – суданский студент. «Какой же он афроамериканец?» – расстроился Пётр Петрович, исправляя печальную оплошность в своём материале в последние минуты перед отправкой номера в печать.

В обеденный перерыв, который растягивался у него на два часа, Кабанчиков любил свернуть на Невский проспект, где прогуливался с важным видом, презрительно глядя на мельтешащих туристов-иностранцев и работяг из дружественных азиатских республик.

Сегодня он отправился в небольшой японский ресторанчик, располагавшийся в подвале одной из здешних подворотен. Тут трудились узбеки: девушек и парней переодевали в самураев и гейш и пытались научить говорить по-русски. Но готовили они ладно.

Спустившись по лестничке, Пётр Петрович уселся за свой любимый столик в углу, откуда отлично просматривался вход, и принялся за ним присматривать – не завалится ли кто из их редакции. Всё было спокойно.

На обед он заказал суп из осьминога, котлету из акулы на рисовой подушке и рюмку саке. За всё это Кабанчиков заплатил четыреста рублей. «Хорошо», – подумал он, выпивая.

Пить Пётр Петрович не боялся. Пили в редакции все. Даже Иван Иванович нередко являлся на работу с характерным запашком уже с самого утра. Кабанчикова потянуло заказать ещё рюмку, но он удержался.

Вернувшись в редакцию, он продолжил тоскливо ждать. Мохов не приходил.

Время тянулось уныло. Игривая погода снова переменилась. Пикантно пошёл холодный дождик.

Пётр Петрович выглянул в окно: по Мойке продолжали сновать разномастные лодки, внизу бегали людишки. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Кабанчиков высыпал на пешеходов целую банку окурков, после чего бесшумно закрыл окно.

Иван Иванович объявился ближе к вечеру. Он был пьян и невесел.

– Деньги на следующей неделе дадут, – сказал он.

– Как же так! – загалдели все.

Молчал только Пётр Петрович, понимая, что шуметь не имеет смысла.

– Старый мудак! – ворчал Кабанчиков, выходя из редакции.

– Это вы, позвольте, о ком изволили выражаться? – поинтересовался пытавшийся проскочить впереди него редактор спорта Эдуард Юрьевич Бобров.

– Об Обаме, – зло прошипел Пётр Петрович, глядя, как их спортивный обозреватель проворно исчезает за дверью.

Кабанчиков решительно пошагал к своему японскому подвалу. С неба капало. Людей на Невском поредело.

Пробежавшись по меню, Пётр Петрович вдруг понял, что его уже воротит от осьминогов и акул, не говоря уже о рисе. Не закусывая, он выпил сто грамм саке, расплатился и вышел.

На всё про всё у него оставалось что-то около полутыщи рублей. «Не шибко разгуляешься», – грустно думал Кабанчиков.

Дождь притих. Людей снова стало аномально много – белых, чёрных, красных.

У него закружилась голова. Кабанчиков бросился прочь, свернув на Казанскую. Отдышавшись, чувствуя, что начинает понемногу хмелеть, Пётр Петрович решил прогуляться до Воронихинского сквера.

У входа его встретил дворник.

– Иди отсюдова! Не видишь, штоли, закрыто! – прикрикнул он на Кабанчикова и даже замахнулся метлой.

– Но-о, батя! Не дерзи! – огрызнулся Пётр Петрович.

– Ходют тут всякие! – дворник засопел и примирительно закурил папиросу.

Прикурил и Кабанчиков.

– Мне бы к фонтану, освежиться, – попросил он.

– Нельзя. Ремонт. Роють! – многозначительно ответил страж сквера.

Пётр Петрович глянул за ограду: таджики вяло перетаскивали с места на место какую-то старую трубу.

Не испив воды и не поглядев на фонтан, Кабанчиков совсем огорчился и решил бахнуть водки. «Нужно найти какую-то рюмочную», – подумал он, мечтая о котлетах с пюре.

Казанский собор взирал на него неприветливо. Размышляя, где бы найти более-менее приличное место, чтобы уложиться в оставшийся бюджет, Пётр Петрович свернул в переулок, решив выйти к каналу Грибоедова.

Народу было немного. Стадный инстинкт тянул всех на набережную, куда в надежде найти водку и закуску брёл и Кабанчиков.

Уже подходя к каналу, Пётр Петрович столкнулся с каким-то мужиком: он был чуть старше его, длинный и жилистый.

«Пролетарий», – презрительно подумал Кабанчиков.

Вместо того чтобы извиниться, незнакомец выругался и, перед тем как уйти, с вызовом глянул на Петра Петровича.

– Понаехали, колхозники! – крикнул ему Кабанчиков.

– Я из местных! – разозлился мужик.

– Рабочее быдло! – продолжал дерзить Пётр Петрович.

– Интеллигент вшивый! – прошипел его оппонент, но сдал назад, всем своим видом показывая, что не хочет неприятностей и собирается уйти.

Кабанчиков понял, что лучшего момента не найти. Он врезал наглецу в нос. Тот, не ожидая атаки, попятился, но получил ещё серию ударов – в грудь, в живот, в челюсть, – после чего рухнул.

– Будешь знать! – грозно сказал Пётр Петрович.

Незнакомец поднялся на четвереньки и что-то промычал.

– Деньги есть? – осведомился Кабанчиков.

Тот замотал головой, выплёвывая окровавленный зуб.

Пётр Петрович несколько раз, но уже не очень сильно, пнул его ногой. Мужик скрючился и захныкал.

Кабанчиков деловито обыскал свою жертву, нашёл бумажник, быстро извлёк несколько купюр по сто и пятьсот рублей, рассудил, что этого хватит на хорошую поляну, тихонько хрюкнул и, не попрощавшись, поспешил к набережной.

К вечеру совсем распогодилось. Всё вокруг заливал солнечный свет. Возле канала, расслабленно пялясь на водную гладь, смеялись и танцевали разноцветные люди.

Пётр Петрович с удовольствием бросился в эту бурлящую человеческую массу. Расталкивая прохожих кулаками и локтями, он начал пробиваться к запримеченному ресторану.

Метель

Всё случилось из-за метели. Наверное. Во всяком случае, именно из-за неё Олег не взял машину и отправился в офис на метро, а потом пошёл пешком. Если бы не метель, всё было бы иначе. Это точно. Олег просто сел бы в свою десятилетнюю Honda и поехал в офис. Это заняло бы минут пятнадцать, не больше.

Машину он успел купить за наличку весной 2008 года. Конечно, год спустя он бы наверняка приобрёл что-то попроще. Но он не жаловался и всегда говорил, что его Honda – это вещь. И все вокруг уважительно соглашались: да, вещь!

Ехать на метро было всего ничего – пару станций, а потом ещё остановку на маршрутке. Или пешком.

Он застегнул рубашку под горло и принялся возиться со свитером. Олег посмотрел в окно – там мело.

«Можно пройтись и пешком, одна остановка – пятьсот метров», – принялся по привычке вычислять он.

Весной Олег доходил до офиса всего за пять минут. Идти, правда, приходилось через гаражи и СТО, прямо по проезжей части – тротуаров тут, по сути, никогда и не было. Сюда сразу ехали на своём авто. Прогулки по здешним краям не доставляли удовольствия, но он предпочитал ходить пешком, считая, что это полезно. К тому же Олег экономил на проезде. Мелочь, а приятно. Он прикинул, что в снег дорога от метро до офиса займёт минут десять. Но трястись в переполненной маршрутке хотелось ещё меньше.

Олег ещё раз нехотя выглянул в окно: их двор-колодец был практически под завязку заставлен автомобилями. Был уже десятый час утра. Он всегда выезжал одним из последних. Значит, рассудил Олег, все жители их элитных многоэтажек, выстроившихся кругом, закрывая друг от друга солнечный свет, вняв советам синоптиков и властей города, пересели на общественный транспорт. Он подумал, что если все оставили машины, значит – проезды пусты. Перспектива прокатиться по свободной дороге вдоль набережной казалась заманчивой.

Но о машине можно было забыть. Олег до последнего тянул с покупкой зимней резины, надеясь взять что-то со скидкой под Новый год. Однако из-за резкого скачка курса доллара под праздники подорожали и колёса.

К счастью, поначалу зима выдалась бесснежной, и почти два месяца Олег преспокойно передвигался на летней резине, утешая себя тем, что она была французской и почти новой – всего второй-то год. Он надеялся дотянуть до весны.

В такой снег было преступно думать о том, чтобы выезжать на летней резине даже на дорогу, свободную от баранов, норовящих взять тебя на рога при первом же повороте или смене ряда. А он старался быть добропорядочным гражданином.

Наверное, если бы не метель, Олег остался бы живым. И всё сложилось бы иначе. Гипотетически это было так. Но ни знать о грядущем фатуме, ни как-то предвидеть его Олег не мог, поэтому был вынужден подчиниться обстоятельствам.

Даже в последние секунды своей недолгой жизни он не вспомнил о Боге. Умирая, Олег ни о чём не думал, был лишь страх. Пытаясь выползти из холодной пелены, в тухнувшем сознании всплывали лишь обрывки воспоминаний из детства.

Когда он жил дома – в родном селе. С родителями, бабушкой и дедом, старики ему казались очень старыми. Малышом Олег боялся, что бабушка или дед внезапно умрут ночью, а утром их обнаружат. Найти их должна была мать, и она обязательно закричит. Он был уверен в этом.

Этот утренний крик на некоторое время стал для него навязчивой идеей. В дошкольном возрасте, ещё не влившись в коллектив и не почувствовав тягу к учёбе и хорошим оценкам, за которые родители давали ему карманные деньги, он был достаточно впечатлительным ребёнком. Но в школе Олег быстро понял преимущество материальных ценностей и прилежания перед ненужными сентиментальностями. С первого класса он начал выдавливать их из себя по капле.

Но тогда, в шестилетнем возрасте, Олег всё ещё был очень впечатлительным. Несколько недель кряду, осенью, когда уже поздно рассветало, а ветер пугающе гудел за стенами кирпичного дома, казавшегося в предрассветные часы не крепче соломенной хатки, он просыпался раньше всех и ждал, когда встанет мать, чтобы будить его в школу; ждал, когда она закричит, найдя в соседней комнате мёртвым кого-то из стариков. Бабушка и дед просыпались раньше всех, но в то утро кто-то из них должен был не встать. А другой, представлял себе едва не трясущийся от кажущегося неизбежным надвигающегося ужаса Олег, в это время всё так же продолжал бы лежать рядом. В считанных сантиметрах, на огромной двуспальной кровати с ржавыми стальными пружинами и двумя пуховыми перинами, съежившись и уткнувшись навсегда потухшим взором в противоположную от ещё тёплого трупа стену.

Но мать всё не кричала. И со временем мальчик почти перестал бояться.

Мысли о смерти впервые посетили его голову годом раньше, на пруду, когда он рассматривал себя в зеленоватой воде, где так беззаботно кружились возле брошенной им корки хлеба головастики.

Олег махал руками и ногами и внимательно смотрел на своё отражение.

– Вот он я! – говорил мальчик громко, но не верил самому себе. Ему казалось, что руки и ноги – это всего лишь руки и ноги. Бренная плоть, как однажды сказали в церкви. А он – внутри. Он – это он. А руки и ноги – это руки и ноги.

Чем дольше Олег вглядывался в воду, тем больше убеждался, что смотрит на себя откуда-то изнутри. Он поднёс к глазам ладони, и ощущение того, что его пальцы не более чем пальцы, показалось ему до того убедительным, что даже захотелось испугаться.

Мальчик вдруг подумал, что когда умрёт, то не просто ничего не увидит. Ничего и не будет.

– Ни-че-го, – повторил он, пробуя буквы на вкус, тщательно перебирая их языком и губами.

В летнем зное повеяло холодком – Олег на секунду ощутил его всем телом, и даже коротко стриженые выцветшие рыжие волосы на голове, казалось, зашевелились. Позже, вспоминая тот свой ужас, он всё же не мог ручаться за последнее наверняка.

Самой омерзительной мальчику показалась мысль, что его тело будут жрать черви. Или ещё какие насекомые. Червей и насекомых он не боялся, тем более в шесть лет, нередко подвергая их всевозможным экзекуциям, но всё равно – всё это было, мягко говоря, очень неприятно. «Лучше уж пускай меня сожгут», – решительно подумал Олег. Мысль о превращении в пепел немного его успокоила.

Но главный вопрос оставался неразрешённым: что будет после смерти? Если бы всё ограничилось кромешной тьмой и гробовой тишиной, ещё ничего – не так уж и плохо, размышлял он. Но умирало не только тело, не только руки и ноги – это было бы ещё полбеды. Он прекратит мыслить. И это было страшнее всего. Олег не мог понять: как это – не думать. Совсем не думать, а не в отдельные минуты, как это делают живые люди.

Мальчик снова посмотрел на себя в пруд. «Может быть, это душа?» – вдруг подумал он о том себе, который сидел где-то глубоко внутри и смотрел на мир вокруг и своё отражение в воде с нарастающей тревогой.

В церкви всегда говорили о душе, да и бабушка о ней постоянно твердила. А душа не могла умереть. Это он знал наверняка. От пришедшей мысли ему стало легче, и уже почти не было страшно.

Лето прошло, минула и осень, но он продолжал бояться смерти. Бояться, что кто-то умрёт.

Даже когда Олег уже больше не просыпался по утрам в ожидании крика матери, он всё равно иногда возвращался к этой мысли, с возрастом воспринимая перспективу чей-то смерти не просто как абстрактную потерю близкого человека, а как конкретную проблему.

Хуже всего было бы, конечно, если бы умер отец. Он работал водителем на сахарном заводе, был человеком уважаемым и ещё крепким. Но водители тоже умирали. Отец зарабатывал деньги. Без его денег семье пришлось бы очень нелегко. Олег понимал это уже ребёнком. С другой стороны, размышлял он, умри мать, можно представить, как ударило бы это по отцу, как подкосило бы его.

Легче всего было с бабушкой и дедом: их смерть, конечно, огорчила бы всех без исключения. Мать в первую очередь. Отец Олега лишился своих стариков ещё лет двадцать назад, а вот ей только предстояло всё пережить. Но это, как ни крути, прикидывал мальчик, была бы меньшая из возможных потерь.

Видеть покойниками бабушку или деда, которые, как он для себя решил, стояли первыми в очереди на тот свет, Олегу не хотелось. Вплоть до своего отъезда в Киев, видя, как дряхлеют старики, он думал об этом хоть и не так часто, как в детстве, но всё ещё с тревогой.

К счастью для Олега, в его случае Господь был милосердным. Оба старика ушли, когда у него была сессия в столице, поэтому он даже не смог приехать в село на похороны.

Бабушку разбил инсульт, и она умерла через месяц в районной больнице. Потеряв жену, дед начал стремительно сходить с ума: он всё забывал и часто выходил за пределы двора. Все говорили, что это – наследственное, и лишь пожимали плечами.

Говоря с матерью по телефону, Олег предложил сводить деда к доктору или положить его в клинику для душевнобольных, но та лишь разозлилась и кричала, что это будет позором перед людьми. Запирать его в доме тоже было неприлично – однажды, когда родители Олега попробовали ограничить передвижение старика, тот поднял такой крик, что к ним сбежались все соседи.

Деда ещё несколько раз ловили в полях за селом, но однажды вечером он не вернулся ночевать. Поутру, после недолгих поисков, его нашли в болоте. Мать рассказывала, что лицо старика было умиротворённым. От этого всем было как-то легче, говорила она.

Несмотря на посещение церкви и верующую строгую бабушку, Олег вырос совершенно нерелигиозным. Ещё в школе их учили, что человек произошёл от обезьяны. Олегу нравилось учиться, нравилось получать пятёрки. Школу он окончил с золотой медалью. Родители были рады, а бабушка – больше всех. Дед уже тогда потихоньку начал терять рассудок и воспринял происходящее скорее равнодушно. Впрочем, Олег был так увлечён грядущим переездом в Киев, что не заметил этого.

Отец и мать, как и все, ходили в церковь по праздникам. Дед тоже ходил, но с молчаливым безразличием. Старик дважды крестился – при входе и выходе, а внутри просто стоял истуканом, понурив голову, ни на кого не глядя. Со стороны казалось, что он молится.

По-настоящему религиозной была лишь бабушка. В детстве, когда в церкви Олег вертел по сторонам головой или пытался украдкой переговариваться о чём-то своём и очень важном со знакомым мальчишкой, она могла и подзатыльник отвесить. Когда Олег подрос, подзатыльники прекратились.

Переехав в столицу, сначала он лишь изредка посещал церковь на Пасху. Пока не женился и не купил квартиру. Рядом с их домом находился католический храм. Олег посудил, что особой разницы, собственно, нет. Его жене, Оле, тоже было всё равно. Ближайшая православная церковь находилась в соседнем микрорайоне, доехать туда можно было только с пересадками или на авто. «Какая разница?» – рассудили они, и уже двенадцать лет были прихожанами католической церкви, даже не уточнив, греческая она или римская.

Конечно, их храм сильно уступал костёлу в центре города. Оля всегда им восхищалась.

– Ну почему православные церкви не такие красивые? – удивлялась она, и Олег лишь многозначительно качал головой, тут было не поспорить – костёл был превосходным.

Их храм, увы, мало на него походил – построили его не так давно из стекла и бетона. Издалека дом божий можно было спутать с госпиталем или супермаркетом.

Рядом, на территории за высоким забором, находились административные и жилые корпуса. Ещё тут разбили очень милый садик, спускающийся прямо к берегу Днепра, от которого католики предусмотрительно отгородились забором.

В любую погоду, даже сейчас, под снегом, у реки жгли небольшие костры и распивали спиртное местные жители или, что случалось чаще, залётные рабочие с ближайших строек, тянущихся вдоль всего левого берега Днепра. Будущие дома торчали угрожающими скелетами на фоне затягивающейся льдом помутневшей воды и молчаливых древних холмов, из которых тусклым золотом в зимнем солнце плыла миражом Лавра.

В новом храме Олег и Оля вели себя тихо, продолжая чувствовать скованность даже сейчас, годы спустя. Они будто приходили в чужой дом. Люди вокруг казались им незнакомыми, а святые отцы хоть и говорили на государственном языке, но смотрели как-то холодно и отстранённо, сквозь прихожан. Сквозь них. Ещё тут не было привычных с детства икон – чёрных, хмурых, или же переливающихся золотом и самоцветами. На первых порах они даже боялись присаживаться на лавочки, думая, что право сидеть – для настоящих католиков. Стесняясь, за все годы жизни в столице Олег с Олей так и не зашли ни в одну из киевских синагог, будучи уверенными, что их туда попросту не пропустят.

В храм, если не считать прогулок по садику, который почему-то воспринимался ими как нечто отдельное, едва имеющее отношение к католикам, они ходили почти на все праздники – по расписанию.

Свою дочь, Полину, они решили не крестить. Совершать таинство по католическому обряду они всё же побаивались и даже не пытались это обсуждать. Тут и так всё было понятно, без слов. Когда Полине пошёл второй годик, по телевизору выступал один усатый доктор-психолог: Олег запамятовал его фамилию, но мужик явно был неглупый и утверждал, что крестить грудного ребёнка, как это делали наши предки испокон веков, – неправильно и даже дико. Это лишало ребёнка права выбора, утверждал он. Олег и Оля рассудили, что звучит это здраво.

Недавно возле церкви разразился строительный скандал. Католики имели свои виды на пустырь возле реки, потихоньку, метр за метром, расширяя неприступным забором владения божьи. Но один крупный застройщик подсуетился быстрее: оформив все документы за выходные дни, на месте вчерашней пыли и карликовых диких кустов он залил бетон и даже забил первые сваи.

Католики тут же устроили акцию протеста, собрав несколько десятков местных жителей и заручившись поддержкой одного из киевских батальонов в числе пятидесяти человек.

Строительная компания, задумавшая воздвигнуть тут пару многоэтажных «свечек», тоже оказалась не промах и привезла своих бойцов – добровольцев из нескольких батальонов, причём сразу две сотни человек.

Первоначальный план снести забор церковникам пришлось отложить.

Назревающее столкновение зашло в тупик. Молодые священники в модных пуховиках взывали к совести и уповали на Господа, предрекая оппонентам страшные кары и кому-то таинственно звоня. Бойцы на повышенных тонах обсуждали, кто и где служил.

Олег как раз возвращался домой и только оставил машину на парковке. Он спешил. Несмотря на всё ещё бесснежную зиму, было холодно. Порывы ветра со стороны реки пронизывали до костей. Олег не собирался вмешиваться в происходящее, потому что всегда старался избегать митингов и вообще – подобных сборищ, резонно считая, что в таких вопросах уж точно разберутся без него.

Он даже на выборы не ходил.

Олег с радостью обошёл бы это столпотворение стороной, но, вопреки своему желанию, сам того не заметив, оказался в гуще событий, увлечённый разгорячённой, галдящей толпой.

Какая-то женщина в преклонных летах истошно кричала в мегафон, что стройка законна и вот они – все документы! Так вышло, что вещала она прямо ему в правое ухо. Олегу захотелось попросить её не вопить. Говорить тише. У неё же был мегафон! Зачем так надрываться? Но за её спиной стояли ребята в балаклавах. И он сдержался.

Активистка размахивала в морозном воздухе картонной папочкой с какими-то бумагами, выглядывающими из неё.

– Вот они! Вот! Все бумаги тут! – почти одержимо хрипела она.

Но собравшаяся за церковников толпа ей не верила. Один из присутствовавших – седой, но ещё бодрый старик, в сердцах обозвал оппонентку старой проституткой. Справедливости ради стоит сказать, что она была моложе его лет на двадцать. Кто-то у неё за спиной рассмеялся, а дед, недолго раздумывая, двинул костлявым кулаком по мегафону, попытавшись его отобрать. Женщина не сдавалась. Крепко сжимая своё орудие, она надрывно закричала. Загремела отборная брань, кто-то ударил старика в ухо.

Защита католиков слегка насела. Олег почувствовал, что теряет равновесие. Когда же он увидел, как рядом с ним, пропустив контратаку защитников стройки, рухнул в морозную пыль молодой святой отец, его почти охватила паника. Рядом уже замелькали кулаки – удары были обоюдными, поэтому ему равномерно пару раз прилетело с обеих сторон. Отвечать Олег боялся, но и подставлять вторую щёку не собирался.

Он понял, что пора бежать. Но легко сказать – бежать от народного бунта. На деле это оказалось не так-то и просто. Больше всего Олег переживал за свою новую куртку – Оля подарила её на Новый год, и он, желая порадовать жену, сразу же надел её в офис, чтобы похвастаться перед ребятами. Хотя всем было как-то всё равно.

Новую куртку так никто и не заметил, зато он оказался в ней тут – среди драки разгорячённых людей с боевым опытом, которые в своём порыве не собирались размениваться на такие мелочи.

«Чего доброго, порвут ещё», – подумал Олег, предприняв осторожные попытки вырваться из кольца дерущихся.

Он сложился почти пополам и, прижимая окоченевшими ладонями подол, принялся тыкаться головой в щели между мелькающими телами. Олег несколько раз безуспешно ударился о неприступную стену, да так, что чуть не рухнул. Кто-то с досады попытался зарядить ему с ноги прямо в лицо, но промахнулся. Воспользовавшись освободившимся пространством, Олег юркнул в него и был таков.

За прошедшие несколько недель активность вокруг стройки несколько спала. Олег не верил, что католическая церковь сдалась. Наверняка там, в храме, просто выжидали.

Сама же стройка росла – тут успели возвести фундамент и пару этажей. Укрепили забор. Строители явно спешили.

Церковники и их бойцы чего-то тихо и зловеще ждали.

На всякий случай Олег предпочитал миновать это место стороной и теперь ходил со стоянки через задний двор супермаркета. Здешние работяги – хмурые и явно не местные – тоже не внушали своим видом никакого доверия. Но они были полностью увлечены перетаскиванием мешков и ящиков, работая с сосредоточенностью муравьёв, прерываясь лишь на короткие молчаливые перекуры, так что никто не обращал внимания на проходящего по их территории Олега.

В понедельник, после вполне приятных выходных, после выпивки и секса с Олей ехать в офис не хотелось. Секс у них случался не так уж и часто, в последний раз – ещё на православное Рождество. В этом году они впервые решили праздновать Рождество дважды. Но их секс со светлым праздником связан никак не был – они просто изрядно выпили. Как и накануне. Просто так совпало.

Олег с отвращением посмотрел на настенные часы: за полторы минуты ничего не изменилось. Он подумал, что настенные часы сегодня – это бред. Олег, например, предпочитал узнавать время, просто глядя на экран смартфона. Так все делали. Он сам видел. В конце концов, люди полжизни торчат перед мониторами или планшетами, где в правом нижнем углу безжалостно умирает одна минута за другой. Время и так истекало чересчур быстро и бессмысленно, чтобы ещё и пялиться на настенные часы.

Тем более сейчас, когда казалось, что весь бизнес впал в спячку. Приезжать в офис раньше десяти утра не было смысла. Первые звонки раздавались не раньше одиннадцати. Да и клиенты предпочитали, чтобы их не беспокоили с утра пораньше. Само понятие утра незаметно сдвинулось на час вперёд.

Все вконец обленились. Да и работы, по сравнению с прежними годами, было не так уж и много. Несмотря на сокращение персонала. В январе они всем офисом даже ушли почти на месяц в отпуск и уехали в горы – кататься на лыжах.

Отдых сильно ударил по бюджету, поэтому нужно было работать. Олег пытался хоть как-то мотивировать себя, продолжая рассматривать занесённые снегом машины на парковке, зная, что никаких особых дел в офисе сегодня всё равно не будет. Он даже не ждал никаких звонков. Казалось, что большинство клиентов ещё не вышли из отпуска. Наверное, злился он, у них просто было больше денег и они всё ещё катались на лыжах.

Вообще-то, Олег должен был встать в семь утра, чтобы отвезти Полину в школу, но когда на ещё одном необязательном и нервирующем анахронизме – электронных часах на прикроватной тумбочке – сработал будильник, они с Олей, с усилием едва раскрыв глаза, не сговариваясь, решили, что Полине лучше остаться сегодня дома.

– Пускай посидит со мной, – сказала Оля, не поворачиваясь, продолжая лежать к мужу спиной.

– Я бы ещё поспал, – задумчиво сказал он, глядя в потолок.

Сон накрыл Олега. Перед тем как снова уснуть, он лишь услышал слова жены:

– Всё равно сегодня такая метель.

В восемь утра, не дождавшись родителей, Полина разбудила их сама. В комнате царил полумрак. Тревожно скрипнула открывающаяся дверь. Лишний час сна, казалось, ничего не решил.

– Я опоздаю в школу, – сказала девочка, робко не переступая порога спальни.

Она была взрослой девочкой, у неё была своя комната. Оля приучала дочь к порядку.

– Посидишь сегодня дома, – сказала мать, вымучивая улыбку.

– Почему? – спросила Полина.

– Корь, лучше побыть дома. Помнишь, мы по телевизору смотрели? – Оля встала и накинула на ночную рубашку халат.

Она быстро расчесала спутавшиеся во время секса и сна волосы. Олег тоже нехотя поднялся с кровати и озирался в поисках брошенной ночью впотьмах одежды – джинсы и свитер нашлись там, где он ожидал увидеть их в последнюю очередь, – аккуратно сложенными в шкафу.

– У нас в школе нет кори, – насупилась малышка.

Ответ матери её явно не устраивал.

– Лучше перестраховаться, – сказала Оля.

– А разве Боженька нас не защитит? – спросила Полина.

– Тебе лучше просто побыть дома со мной, – ответила мать.

– Я хочу кушать, – сказала девочка, отправляясь на кухню.

Оля быстро вышла вслед за дочерью, прикрыв дверь. Олег остался один.

Сейчас он даже немного злился на жену. Хотя реальных поводов у него всё так же не было. Но она его нервировала. Олег уверял себя, что это только похмелье, но раздражение не проходило.

Например, думал он, взять ту же школу для Полины – они платили за неё почти двенадцать тысяч в месяц, и ездить нужно было в другой район, минут сорок на машине. Или на такси. Оля считала, что их дочери ещё рано ездить на общественном транспорте. Да и вряд ли стоит начинать.

Денег на Полину он, конечно, не жалел. Олег гнал прочь от себя эту мысль, ещё больше злясь на жену за то, что она навязывает ему этот комплекс вины каждый раз, когда речь заходит о деньгах, выставляя всё так, будто он жлоб – в прямом и фигуральном смысле. Будто он не только зажимает деньги для родной дочери, но и не понимает всей важности хорошего образования.

А ведь кто, как не они, – вырвавшиеся в отличие от большинства одноклассников из своих сёл сюда, в столицу, и не просто обосновавшиеся тут, а открывшие новую страницу в истории их семей, – должны были это понимать. Олег и понимал, но Оля продолжала выставлять его жлобом. Пару раз она даже произносила это слово вслух. И эти воспоминания уже трудно было списать только на похмелье.

Олег платил деньги всегда, но, когда Полина только окончила первый класс, два года назад, он настоял на своём и уговорил Олю перевести дочь в школу чуть попроще – всего на пару тысяч в месяц дешевле. Сейчас он понимал, что вопрос не стоил этих денег. И дело не в том, что новая школа была хуже, – определить это вряд ли было возможно. Школа была такой же навороченной. Но в последние два года Оля получила психологическое преимущество и при каждом удобном для себя случае напоминала Олегу о его крохоборстве.

Хотя она прекрасно знала, что денег стало меньше. Намного меньше.

По сравнению с ним Оля всегда зарабатывала немного, тем более в докризисные времена. Можно считать, что она почти ничего и не зарабатывала и её работа – переводы на немецкий язык и с него – была скорее хобби. Немцев в Киеве было немного. Всё это было нужно лишь для того, чтобы она хоть чем-то занималась. Работала Оля медленно, брала за свои труды недорого. Но Олег никогда её за это не упрекал.

Если бы не похмелье, он вряд ли стал бы обо всём этом вспоминать. За время, когда их дочь ещё ходила в детский сад, Олег лишь однажды заикнулся о том, что, в общем-то, Полина может воспитываться и дома, под присмотром жены. В детском саду постоянно болели дети.

– Но болеют чужие дети, – холодно ответила Оля.

– Ну и хорошо, что чужие, – он попытался улыбнуться.

– Если денег жалко – так и скажи, – не сбавляла обороты она.

Это злило его больше всего, потому что проблем с деньгами в те времена точно не было. Он просто пытался думать рационально. Например, о том, что Оля всё равно постоянно сидит дома, а он, в общем-то, зарабатывает на всех.

Но Олег благоразумно не решался поднимать эту взрывоопасную тему, потому что Оля тут же ответила бы, что на ней лежит всё домашнее хозяйство. Хотя готовила она так себе, и он часто заказывал в офис суши или пиццу. Но жена об этом, к их счастью, не знала. Это был один из его немногочисленных секретов, скелетов в шкафу.

– Детский сад – это пережитки прошлого. Мы с тобой в домашних условиях воспитывались, – уверял Олег.

– И это плохо. Полине нужно социализироваться, – отвечала Оля.

– Игр во дворе для этого не хватит? – спросил он.

– Ты хоть знаешь имена её подружек? – снова начала заводиться она.

– София, Христина, – принялся вспоминать Олег.

По правде говоря, они тоже думали назвать дочь Софией или Христиной, но Софий и Христин в их районе среди детворы было до того чересчур, что от этой идеи пришлось отказаться.

Олег не решался сказать Оле, что если хозяйство и так лежит на ней, то она, чтобы проводить больше времени с Полиной, могла бы сама отвозить её в детский сад. И в школу. У них было две машины. Продавать всё чаще простаивавший на парковке под окном Mini Cooper, которому только в прошлом году дважды скрутили сразу по два диска, Оля категорически отказывалась.

Конечно, снять офис можно было в месте и поприличнее, на правом берегу города. Олегу, после пятого курса, пятнадцать лет назад, когда они с двумя однокурсниками открыли бизнес по продаже стройматериалов, многие так и советовали. Но ребята решили сразу оптимизировать бюджет и вложиться по максимуму в дело – чтобы покупать как можно больше и продавать в том же духе. Позже оказалось, что многие клиенты тоже живут на левом берегу, и добираться в их офис, несмотря на невзрачные пейзажи, им было даже удобнее.

В центре, возможно, всего этого и не случилось бы. Но кто знает? Кто может говорить об этом наверняка? Их район тоже считался тихим: тут грабили всего-то пару-тройку раз, и то – в последние годы. У всех были надёжные сигнализации и высокие заборы. Они арендовали свой офис на территории одной из СТО и были под двойной защитой. К ним бы никто и не сунулся.

До 2008 года их бизнес процветал, и Олег, как и его партнёры, успел заработать на нехитрых схемах покупок и перепродаж на квартиру в Киеве. Они всегда любили математику, и она им пригодилась. В городе тогда был бум строительства, материалы закупались в Польше или Китае и реализовывались, едва успев попасть на склад. До первого кризиса они могли позволить себе нанимать трёх грузчиков и ещё стольких же менеджеров по продажам. После кризиса пришлось сократить по одной позиции, а четыре года назад они остались втроём, как и начинали.

Но ни Олег, ни его товарищи не унывали. Собравшись летом с жёнами и детьми на шашлыки, они рассуждали, что курс американской валюты в 12–13 гривен экономически не обоснован и к осени обязательно откатится к 10,50–11 гривнам за доллар. «Тем более после выборов в Киеве сформируют новое проевропейское большинство в горсовете», – сказал тогда кто-то. Несмотря на то что стало и становилось всё хуже, строительство в городе часто замораживали и заказов оттого было всё меньше, они всё равно не впадали в уныние. У них не было иного выхода. Как вспоминал Олег, бабушка всегда твердила, что уныние – это грех.

Оля позвала завтракать. Завтраком это можно было назвать разве что из уважения к ней, да и то с натяжкой – наскоро запаренная овсянка да колбасно-сырная нарезка из супермаркета. Всё это он мог приготовить и сам. Олег подумал, что, наверное, ей было бы нетрудно постараться чуточку больше. Но, видимо, не в понедельник утром. Оля снова заставляла его сомневаться и оттого чувствовать себя виноватым.

Есть не хотелось. Он просто приготовил в кофе-машине двойной эспрессо. Оля вяло жевала овсянку.

Было непривычно тихо. Полина, уплетая бутерброды, смотрела какой-то странный заграничный мультик: бесполые разноцветные существа неопределённого, скорее всего инопланетного вида, наносили друг другу удары и о чём-то шутили. Олег прислушался: некоторые остроты показались ему отнюдь не детскими и даже с сексуальным подтекстом.

«Они что, пропагандируют среди детей инопланетный секс?» – подумал он, отхлёбывая горячий кофе. Олег пристальнее всмотрелся в мультяшных героев: половых признаков у них не было. Сейчас он не знал, радоваться этому или, наоборот, насторожиться ещё больше.

– Ты бы радио включила, – сказал Олег, отрываясь от экрана и глядя на Олю, желая хоть как-то оборвать монотонную муть, льющуюся из уст рисованных уродцев.

– Не работает, – буркнула жена.

– Прогноз погоды бы послушать, – пожал он плечами.

– Глянь за окно – вот и вся тебе погода, – она грубо отпихнула мужа от кофе-машины.

Олег отошёл в противоположный угол кухни.

– Полина, дай пульт, я новости включу, – попросил он.

– Я мультик хочу досмотреть, – ответила девочка, не отрываясь от экрана.

Малышка была настолько увлечена происходящим, что позабыла о еде.

– Идиотские мультики, – сказал Олег, жалобно глядя на жену в поисках поддержки.

– Не ругайся при ребёнке, – ответила она.

– В этих мультиках она и не такое услышит! Я всего-то и хотел посмотреть новости! – разозлился он, быстро допил кофе и, демонстративно выйдя в прихожую, принялся одеваться.

– По каналам с утра всё равно профилактика, – крикнула Оля.

Через полминуты она вышла к нему. Разбираясь со шнуровкой ботинок, Олег украдкой покосился на жену: выглядела она всё такой же рассерженной.

– Интернета тоже нет, – сообщила она.

Олег достал смартфон: сеть, действительно, отсутствовала. Он попытался подключиться к домашнему Wi-Fi – всё так же безрезультатно.

– Наверное, что-то случилось, – рассудил он, застёгивая куртку.

Олег пожалел, что надел подарок жены. «Нужно было достать что-то из старого, чтобы позлить её», – думал он.

– Ты бы мог позвонить, куда надо, чтобы со всем этим разобраться, – сказала Оля.

– Я опаздываю в офис, – ответил он, стараясь, чтобы его тон звучал как можно более сухо.

– Ты говорил, что у вас нет работы, – парировала она.

– Ты тоже, – ответил Олег.

– На мне осталась Полина, по твоей вине, между прочим, – ухмыльнулась Оля.

– Не начинай, – он взялся за ручку двери.

– Я планировала записаться на танцы, – злобно напомнила жена.

Оля собиралась танцевать ещё несколько лет назад, когда они отдали едва подросшую Полину в безумно элитные и не менее дорогие ясли в соседнем доме. Там малышей обучали этикету и французскому языку. Олег сомневался, нужен ли Полине французский язык, не говоря уже о правилах поедания устриц, но не спорил.

Тогда затеи Оли с танцами так и остались нереализованными мечтами. После родов она начала быстро полнеть и оттого ещё больше злиться. С рождением ребёнка характер жены, вопреки уверениям психологов, видеороликами которых Олег успокаивал себя во время её беременности, стремительно портился.

Сначала он даже притворялся, что полнота супруги ему нравится. Но когда однажды пауза в их постельных отношениях затянулась на целый месяц, Оля закатила ему скандал и, сделав вид, что поступает так назло, принялась активно худеть. К первоначальному весу за все прошедшие годы она так и не вернулась, но хотя бы делала вид, что старается.

На днях Оля действительно что-то говорила о танцах, но Олег не придал её словам значения. Они даже умудрились немного поругаться.

– Моё тело теряет эластичность, – пожаловалась она.

– Тебе ведь уже тридцать три года, возраст Христа. А ты чего хотела? – попытался пошутить Олег.

Жена нахмурилась.

– Ты могла бы заниматься и дома. Например, гимнастикой, – предложил Олег.

– Я хочу танцевать, – не уступала Оля.

– Ты и так неплохо танцуешь, – соврал он.

– Это не то. Нужно научиться делать все движения правильно, – огрызнулась она.

– Не всё ли равно, как двигать туда-сюда руками и ногами? – не выдержал Олег.

– Ты ничего не понимаешь! – возмутилась жена.

– Ерунда какая-то, – проворчал он.

– У тебя всё, что связано со мной, – ерунда, – Оля уже злилась, и Олег сдался, предложив ей поступать так, как она считает нужным.

Сейчас, стоя у порога, ему страстно захотелось проучить её.

– Позвони провайдеру сама, а потом можешь идти на танцы, – бросил Олег и скрылся за дверью.

Он решил спуститься по лестнице. Лифт не работал с прошлой недели. Несмотря на заоблачные тарифы местной обслуживающей коммунальной компании, на случившееся всем было плевать. Олег успокаивал себя, что всё это – неплохая зарядка. И ему вообще нужно больше ходить пешком и наконец-то вернуться в брошенный лет пять назад спортзал. Потому что офисная жизнь его когда-нибудь наверняка доконает. Этим пугали отовсюду – мужские журналы, врачи и Оля.

Но пока Олег просто решил, что будет неплохо спуститься вниз по лестнице и, отказавшись от машины, преодолеть путь до офиса на своих двоих через метро. «Конечно, это не десять тысяч шагов, но тоже неплохо», – рассуждал он.

Олег всё ждал, что Оля позвонит и начнёт ругаться, но она не звонила.

Спустившись в холл, он увидел, что клетушка, где ютился перед телевизором охранник, пуста.

Олег вышел во двор. Несмотря на то что было уже почти десять часов, казалось, висели сумерки. Солнечный свет и так с трудом достигал дна каменного колодца, сейчас же небо беспросветно заволокло грязно-серыми тучами.

Метель усиливалась. Снег бил в лицо. Спрятав голову в капюшон, Олег вышел на улицу. Длинные вереницы запорошённых припаркованных машин тянулись вдоль домов к Днепру. Вдалеке расплылся пятном грузовик.

Олег перешёл дорогу, не дожидаясь зелёного сигнала светофора, и направился к супермаркету, чтобы пройти к метро через его территорию. Как и обычно.

Справа, ближе к реке, возвышалась стройка: несмотря на непогоду, там продолжали трудиться рабочие и техника. Олег заметил, что ворота находящегося рядом храма отворены, и из них выходят люди. Сначала их было немного – несколько человек, но потом они превратились в толпу, вырывающуюся наружу плотными группами.

Олегу захотелось остановиться. Он не стал бы подходить ближе. Только посмотреть, что произойдёт дальше.

Возле стройки не было видно охраны, но, подумал Олег, скорее всего, бойцы скрываются за забором и, несмотря на кажущуюся компактность объекта, там может прятаться добрая сотня ребят. Стройка вполне могла оказаться троянским конём.

Толпа у ворот храма разрасталась бесформенной тучей, но не шевелилась.

Олег прервал свои раздумья и, не став испытывать судьбу и обстоятельства, свернул влево к супермаркету. На заднем дворе, где обычно сновали рабочие и грузчики, было пусто.

Вокруг никого не было. Ни души. Супермаркет казался вымершим.

Олег подумал, что с радостью зашёл бы внутрь. Так на дорогу до метро ушло бы чуть больше времени, но он бы оказался среди людей.

Но попасть в супермаркет было невозможно. Олег даже не мог заглянуть туда, чтобы убедиться, что внутри кипит жизнь. Что там светло и тепло и не так мерзко, как снаружи, в одиночестве, среди железных контейнеров и брошенных машин. Но на него лишь смотрели наглухо запертые изнутри огромные металлические двери ангаров с табличками «Служебный вход». Для верности Олег попытался дёрнуть одну из них за длинную трубу, приваренную сюда в качестве ручки, но дверь не поддавалась.

Стараясь не смотреть по сторонам, словно в детстве проходя вечером через пустырь за селом, где на лето останавливался цыганский табор, дрожа от страха, он побежал вперёд. Старшие пацаны рассказывали, что цыгане утягивают к себе в кибитки вот такую мелюзгу и творят там с ней разные непотребства.

– Вот так и исчезают дети, – серьёзно говорили малышам взрослые ребята.

Несмотря на то что у маленького Олега не было ни одного знакомого, пропавшего за последние несколько лет, то есть за все годы, что он себя осознавал человеком, мальчик всё равно верил и боялся.

Выйдя на парковку перед супермаркетом, Олег отдышался. Тут тоже было безлюдно. Только брошенные автомобили. Тонированные двери супермаркета ни разу не открылись, чтобы впустить или выпустить хоть кого-то живого. Не оборачиваясь, Олег бросился к метро.

На площади, где обычно в это время толпы трудящихся штурмовали маршрутки, тоже никого не было. Табачный киоск был закрыт. Один из жёлтых автобусов стоял чуть поодаль от остановки. Олегу показалось, что у него выбиты стёкла. Но вместо того чтобы подойти и уточнить, он поспешил в пролёт, где находились магазины, торгующие всякой мелочью, тоже сейчас закрытые, – к входу в метро.

У стеклянных дверей станции стояли несколько человек в масках. Пытаясь шагать уверенно и непринуждённо, Олег двинулся через них.

– Метро в центр не ходит, – остановил его крупный мужик с грустными глазами в разрезе балаклавы.

– Мне в другую сторону, – промямлил Олег, смутившись.

– Что ж, попробуй. А въезд в центр до вечера закрыт, – сказал он важно.

– А что случилось? – поинтересовался Олег.

– Вечером в новостях узнаешь, – усмехнулся мужик.

Олег достал смартфон: вслед за Интернетом исчезла и мобильная сеть. «Нужно подняться на открытую платформу», – подумал Олег, втайне желая вернуться домой, ведь ехать в офис действительно было вовсе не обязательно, как и не обязательно было делать многие вещи, которые он упорно делал каждый день, несмотря на отсутствие в этом хоть какого-то смысла.

Но он зашёл в вестибюль. Тут тоже стояли люди с закрытыми лицами. На этот раз на Олега не обратили никакого внимания. Кассы были разбиты и темны, турникеты отключили.

Он решил, что платить в таких условиях, в общем-то, необязательно, и уже хотел подниматься к поездам, когда услышал шум снаружи. К входу подъехала полицейская машина, из которой выскочили два молодых копа.

– Что тут происходит? Вы кто такие? – крикнул один из них, направляясь к группе мужиков.

Рука полицейского потянулась к табельному оружию.

– Тебя должны были предупредить. Шёл бы ты отсюда, хлопчик, – сказал ему кто-то.

В ответ второй полицейский выхватил пистолет и что-то истерично закричал.

Олег почувствовал, как его бесцеремонно отпихивают, и он едва не упал на каменный пол. Мимо пробежали какие-то крепкие ребята, они оттолкнули двери и сразу открыли огонь по копам. Олег не разобрался, из чего они палили – из травматов или всё было по-настоящему, но полицейские, вместо того чтобы отстреливаться, явно сдрейфили и бросились к своему автомобилю.

Уехать они не успели. Машину взяли в плотное кольцо.

– Сдавайтесь, – крикнул им мужик, остановивший Олега, и проворно размахнувшись припасённым куском арматуры, обрушил мощный удар на лобовое стекло.

Удары по машине посыпались со всех сторон.

– Выходите, уроды! – кричали мужики.

Кто-то скомандовал переворачивать, и дюжина сильных рук опрокинула полицейское авто на бок. Самые резвые ребята тут же забрались на машину и принялись выбивать стёкла ногами.

Олега снова толкнули. Со стороны Днепра шумел прибывающий поезд. Он бросился через турникеты на лестницу и вверх по ней – на платформу.

В вагоне, куда Олег успел вскочить в последний момент, схватив рукой закрывающуюся дверь, не считая двух стариков в другом конце, никого не было.

Попутчики вышли на следующей станции. Он остался один. Олегу было страшно. Конечно, в киевском метро, в отличие от американского, как это показывают в фильмах, маньяк не может внезапно появиться из соседнего вагона.

Но всё равно: ехать в пустом вагоне было непривычно. В пустых вагонах он не ездил даже в юности, возвращаясь в общежитие с очередной студенческой попойки. Даже тогда, посреди ночи, рядом дремали или, наоборот, о чём-то весело спорили такие же пьяные молодые ребята. Но сейчас всё происходило иначе – было утро, и никого вокруг.

Чтобы отвлечься, Олег уставился в окно. Метель заволокла собой уже почти всё пространство, но сквозь её белую пелену угадывались, пропадая в снегу, очертания проносящихся прочь высоток и километровых линий гаражей – уцелевших осколков одноэтажного прошлого.

Неожиданно включилась внутренняя связь, и он услышал угрюмый голос машиниста:

– Поезд следует без остановок до конечной станции.

– Но мне нужно выйти! – возмутился Олег, однако связь оборвалась.

Он увидел, что поезд подходит к его станции. За окном замелькали знакомые мрачные пейзажи. Где-то там, среди всего этого ужаса, наверное, он смог бы даже разглядеть улицу, на которой располагался их офис.

Олег запаниковал и принялся жать на кнопку вызова машиниста, но связи не было. Он жал снова и снова, пока запавшая кнопка вдруг не сработала, загоревшись весёлым зелёным светом.

– Мне нужно выйти! – истошно крикнул Олег.

Поезд резко затормозил, двери отворились, и он буквально вылетел на заснеженную платформу. Издав торжественный гудок, состав умчался прочь и быстро растворился вдалеке.

Олег встал и отряхнулся. Вокруг снова никого не было. Во всяком случае, рассудил он, это было лучше, чем то, что случилось несколько минут назад с полицейскими, и он до сих пор не мог понять, что там, чёрт побери, произошло.

Он достал смартфон: связь не появилась.

Выйдя из метро, Олег замер от поразившей его тишины. В это время тут обычно уже вовсю гремела работа десятков мастерских и цехов, а сама дорога, по которой ещё в недалёком прошлом ездили запряжённые лошадьми телеги местных колхозников, задыхалась от ползущих в обоих направлениях автомобилей. Но сейчас тут не было ничего, лишь тишина и метущий снег.

Видимость упала до нескольких метров. Штормовой ветер злобно пытался сорвать с него капюшон и сбить с ног. Олег побрёл по своей улице. Тротуаров тут и так никогда не было, сейчас же снега намело столько, что ему приходилось идти едва ли не посредине проезжей части, где ещё виднелась достаточно широкая колея от транспорта, на которой, впрочем, вряд ли смогли бы свободно разминуться даже автомобиль и пешеход.

Олег постоянно оглядывался, чтобы не угодить под колёса едущей сзади машины, но мёртвое спокойствие ничего не нарушало. Только резкие порывы ветра, которые уже откровенно пытались опрокинуть его на землю.

Несколько раз метель брала вверх, и, поскальзываясь, он падал в сугроб. Олег уже не пытался отряхнуться от снега, лишь иногда протирая окоченевшей рукой слипаю щиеся глаза. Из-за Оли, думалось ему, он забыл взять перчатки.

Он просто шёл вперёд. Олег не знал, сколько минуло времени – пять минут или целый час, – счёт ему окончательно потерялся, но он понимал, что не прошёл ещё и малую толику своего пути.

Когда он уже был готов сдаться и окончательно опуститься в манящий сугроб возле очередной наглухо закрытой СТО, впереди вспыхнули автомобильные огни. Олег энергично замахал руками, чувствуя что-то вроде прилива радости.

– Стойте! – закричал он.

Машина остановилась в десятке метров. Из-за метели Олег даже не смог разглядеть её марку. Из салона вышли две фигуры и направились к нему.

– Что происходит? – крикнул Олег, стараясь, чтобы его голос звучал приветливо.

Фигуры были уже совсем близко. На расстоянии вытянутой руки. Метель скрывала их до последней секунды, пока не последовал удар и Олег не почувствовал, как левую половину его лица обожгло. В то же мгновение земля ушла у него из-под ног, и он увидел взмывшее вверх небо, после чего больно упал на спину, ударившись головой об обледенелую землю. Его спас капюшон, но у Олега на секунду потемнело в глазах.

– У-у, мразота! – закричал над ним грубый, злой голос.

Олега обдало алкоголем. Его подняли за ворот, словно ребёнка, и снова больно ударили. Он опять упал. Потом другие руки – тонкие и цепкие – принялись расстёгивать его куртку и через секунду стянули её. Из его парализованных страхом и холодом пальцев вырвали смартфон.

– Отдайте, – жалобно подал голос Олег.

В ответ его начали бить ногами по голове. Первый удар сломал Олегу нос. Он даже успел подумать, что это, в общем-то, и не страшно. Второй удар пришёлся в висок, Олег начал терять сознание.

Когда автомобиль уехал, он ещё пару раз пытался открывать глаза и даже прополз с метр. Через час его тело занесло снегом.

Декабристы

В подъезде гулко застучали быстрые шаги, вот-вот готовые сорваться на бег. Невидимые тяжёлые ботинки смачно печатали грязную бетонную лестницу, скоро приближаясь.

Сашка отложил глянцевый журнал с седой поп-звездой на обложке и с недоумением уставился на тонкую фанерную дверь, хорошо просматривающуюся из единственной комнаты его малометражной квартиры. Он чинно восседал посреди неё на табурете перед низким журнальным столиком с остывшим поздним завтраком. Два жареных яйца, хлеб с маслом и помутневший кофе остались нетронутыми. Зачитавшись, Сашка забыл о еде.

Топот на секунду стих, после чего пыльное неподвижное пространство его жилища разорвала трель звонка.

– Санёк, открывай! – услышал он голос Петрухи.

Даже через дверь Сашка почуял в нём дрожь. Всегда спокойный, даже меланхоличный, парень явно нервничал, пульсируя рвущейся наружу эмоцией.

«Что-то случилось», – подумал Сашка, с отвращением чувствуя, как его тихая, умиротворённая радость солнечного субботнего дня быстро испаряется, сменяясь необъяснимо гадкой тревогой, способной совсем скоро – если он ещё немного затянет и не узнает, что же произошло и отчего был так неспокоен Петруха, – перерасти в паранойю.

Он быстро встал, несколькими шагами пересёк разделяющее их пространство, поправив на ходу покосившиеся и перекрывшие узкий коридор лыжи, и отпер дверь.

Петруха тяжело дышал, жадно хватая пухлым, пульсировавшим на раскрасневшемся лице ртом воздух, точно перед тем как взлететь на пятый этаж, бежал ещё несколько кварталов. Пуховик его был расстёгнут настежь, тонкий шарф болтался на шее верёвкой, вязаная шапка съехала на затылок.

– Заходи, коль пришёл, – сказал Сашка, стараясь не выказать волнения.

– Митьку убили, – выпалил Петруха.

Стоя на пороге, он глухо захрипел, пытаясь вдохнуть воздух.

– Чего орёшь, дурак? Давай сюда, – схватив его за ворот, Сашка затащил Петруху в квартиру.

– Митьку убили, – повторил тот теперь уже спокойнее – даже как-то отрешённо.

Ничего не отвечая, Сашка вернулся в комнату и достал из комода початую бутылку водки и два стакана. Он разлил содержимое.

– Не стой, заходи, – раздражённо бросил он.

Не разуваясь, оставляя на линолеуме грязные лужи, Петруха вошёл в комнату и уселся на табуретку.

Сашка рывком открыл форточку: в комнату ворвался поток морозного декабрьского воздуха.

– Пей! – скомандовал он и, не дожидаясь, пока тот возьмёт стакан, залпом проглотил водку, прищурившись в холодных, но ярких лучах солнца, льющихся в комнату через тюлевые занавески.

– За Митьку! – потупив взор и коротко перекрестившись, Петруха выпил, после чего не без труда поддел вилкой кажущееся резиновым жареное яйцо и, едва не упустив его себе на брюки, закусил.

– Говори, – рыкнул на него раздираемый смятением Сашка.

– Чего? – его гость часто заморгал маленькими – на мокром месте – глазками.

С мороза алкоголь ударил в голову, и на несколько секунд Петруха будто выпал из контекста.

– Баран! – Сашка прервал его бессознательную прострацию неслабым подзатыльником, от которого Петруха кубарем слетел с табуретки и, смешно перевернувшись, отскочил в противоположный угол комнаты, глухо ударившись головой о железный каркас кровати и скривившись от боли.

Пружины жалобно пискнули.

– Успокойся, – примирительно сказал Сашка, подходя и протягивая руку.

– Митьку уби-или! Митьку уби-или! – запричитал Петруха, давясь слезами и мелко дёргаясь.

«Только истерики мне тут не хватало», – мрачно подумал Сашка, взял водку, плеснул остатки в стакан и протянул Петрухе.

Тот машинально выпил.

– Ух, – выдохнул он и зажмурился.

– Что с Митькой? – стараясь держать себя в руках, спросил Сашка.

– Я же говорю, убили. Курить охота, – Петруха сплюнул прямо на пол.

Никак не отреагировав на такое поведение незваного, в общем-то, гостя, Сашка достал из нагрудного кармана висевшего в коридоре пальто пачку «Москвы» и протянул её Петрухе.

Всё ещё дрожа, тот взял сигарету. Сашка чиркнул спичкой. Петруха глубоко затянулся и снова сплюнул.

– Чужие, – он пожал плечами, стряхивая пепел в пустой стакан.

– Когда? – коротко спросил Сашка.

– Утром, когда пацаны шли на завод. Сегодня же субботник, – ответил Петруха.

Сашка почувствовал укол совести оттого, что накануне, в пятницу, объегорил руководство производства, сказавшись больным, покинув рабочее место сразу же после обеда, и сегодня не пошёл на субботник вместе со всеми.

Он побледнел и, чтобы не сорваться на крик, стиснул зубы.

«Если бы я только не смалодушничал! Если бы пошёл со всеми!» – с отчаянием подумал Сашка, понимая, что как старший по цеху не позволил бы случиться столкновению пацанов с чужими.

Долгие годы он свято верил, что лучший аргумент – это слово, а жестокая, животная ярость – удел слабаков. Теперь же Сашка с пугающей чёткостью осознавал причинно-следственную связь между своим низким, мещанским желанием обмануть товарищей, переложив на их плечи свой священный долг труда, променянный им на сомнительное счастье ничегонеделанья, и тем, что произошло сегодня утром.

– Как это случилось? Откуда взялись чужие? – спросил Сашка, превозмогая отвращение к самому себе.

– Возвращались из клуба. Вот они и сцепились, – пояснил Петруха.

– Они – звери. Ну а вы? Зачем вы полезли? – зло крикнул Сашка, пытаясь сложить с себя хоть часть ответственности за случившееся.

Его гость молчал, сомневаясь, стоит ли говорить.

– Ну? – насел Сашка.

– Не хотел тебе рассказывать, но с ними была Танюха, – потупив взгляд, едва слышно сказал Петруха.

– Танюха? – переспросил он, немея от ужаса, не желая признавать страшную истину.

– Твоя Танюха. Твоя бывшая, – добил его Петруха.

Они расстались достаточно давно, чтобы он успел её забыть, – ещё в позапрошлом году, однако предшествующие разрыву пять лет отношений, из которых три года они прожили под одной крышей, не прошли бесследно. Как минимум для него. Танюха ушла после того, как Сашка застукал её с другим. В сердцах она заявила, у неё были и другие. Какое-то время Сашка люто её ненавидел, внушая себе, что расставание с бл*дью – это скорее хорошо, чем плохо.

Однако все последующие попытки завязать отношения с девушками заканчивались для него разочарованием: Сашка каждый раз вспоминал о Танюхе, и всё умирало, в том числе и ростки любви, в существовании которых он пытался убедить себя и очередную новую подружку.

Сашка не жил, а мучился. Единственным верным решением, казалось ему, было всецело посвятить себя труду на заводе, в родном коллективе. Он был почти образцовым работником, которого нередко ставили в пример другим. Но иногда, как накануне, шаткое равновесие в его сердце нарушалось, и Сашка уходил в праздную меланхолию, понимая, что причина её – вовсе не Танюха, а точащая его изнутри слабость.

– Она громче всех голосила! Ещё и защищала их! Может, если бы не она, Митька был бы сейчас жив! – выпалил Петруха со злой обидой.

– Ты уверен, что Митька – того, мёртв? – спросил Сашка.

– Пацаны рассказали, а сам я не видел, – пожал плечами Петруха.

– Пошли, – быстро кивнул Сашка, выходя в коридор и натягивая на ходу пальто.

– Погодь, – сказал Петруха.

– Ну? – он недовольно оглянулся.

Сашка спешил. С Митькой явно что-то случилось; убили – не убили – он точно не знал. Возможно, Петруха просто перегибал палку – это был ещё тот любитель посеять панику на ровном месте. На все сто Сашка был уверен в одном: случилось что-то совсем не хорошее.

– Люди собираются, – Петруха кивнул на окно.

Сашка прислушался: действительно, через открытую форточку вместе с холодным воздухом издалека врывались чьи-то крики и грохот. Он подошёл к окну и открыл его настежь, навалился на подоконник, высунувшись по пояс, чтобы получше разглядеть происходящее.

Его квартира смотрела на тянущийся беспрерывным потоком машин проспект. Он начинался в сотне метров от дома – за палисадником и огороженной высокой сеткой баскетбольной площадкой: несмотря на снег и мороз, местная шпана усердно отрабатывала броски по единственному уцелевшему кольцу.

По проспекту в сторону Площади шумно двигалась колонна людей. Преимущественно это были молодые парни. С их двора, из всех подъездов и переулков к ним присоединялись всё новые и новые люди, вливаясь в человеческий поток, увеличивающийся и разрастающийся прямо на глазах.

– Куда это все? – обернулся Сашка к Петрухе, уставившись на него растерянно, не понимая, что происходит.

– Так ведь Митьку убили, – пролепетал тот.

– Началось, – тихо сказал Сашка.

«...нам Родина – мать!» – влетел в окно принесённый ветром обрывок знакомой с детства песни. Срываясь на громогласный рёв, в котором смешались ярость и гордость, боль и предвкушение грядущей большой битвы, её подхватили сотни и тысячи голосов.

– А ну пошли, – Сашка схватил своего гостя за ворот куртки и потащил к выходу.

– Обожди, обожди, – принялся брыкаться Петруха.

Сашка громко высморкался в кулак и, достав из кладовки топор для разделки туш, сунул его за отворот пальто, после чего наглухо застегнулся.

– Поднимайся! – он презрительно глянул на Петруху и, не дожидаясь, вытолкал его из квартиры, после чего вышел сам и звонко щёлкнул замком.

Уже почти спустившись вниз, – на втором этаже – они столкнулись с Фёдором – местным балагуром и хулиганом, одним из тех ребят, которые не дают по ночам спать приличным людям, устраивая пьяные дебоши, но в остальное время суток ведут себя вполне тихо и даже неприметно.

– Ты куда намылился? – прищурившись, спросил Сашка, заметив, как Фёдор что-то прячет под кожаной курткой.

– Кипиш поднялся, а где кипиш – там и я, – оскалился сосед, обнажая неровные пожелтевшие зубы.

– Ты что мне тень на плетень наводишь? – спросил Сашка, давя авторитетом домового активиста.

Почесав густую спутавшуюся бороду, Фёдор глянул сначала на Сашку, потом на Петруху и снова что-то поправил под курткой.

– Все идут, и я иду, – нервно ответил он.

– А там у тебя что? – Сашка ткнул его пальцем в грудь, почувствовав что-то гладкое и твёрдое.

– Ракетница, – Фёдор без энтузиазма достал заряженный пистолет.

– Вещь нужная, – с видом знатока сказал Сашка.

– Отберёшь? – трусливо спросил хулиган.

– Зачем же? – пожал плечами тот.

– А что там случилось? – попытался сменить тему Фёдор.

– Митьку убили, – ответил Петруха.

– Какого такого Митьку? – не понял сосед.

– Неважно, пошли. Мы не разговаривать собрались, – резко прервал их Сашка, выбегая из подъезда.

Оказавшись на улице, они смогли полностью осознать масштаб происходящего: растянувшаяся на сотни метров колонна, питающаяся стремящимися влиться в неё людьми, двигалась по проспекту, выплёскиваясь на проезжую часть и останавливая движение машин, грохоча тысячами здоровых, сильных ног. Толпа дышала и пела, иногда вразнобой, когда отдельная группа людей – знакомых и совершенно чужих до этого дня – вдруг затягивала что-то своё. Но случалось, что колонна в унисон заводила строки патриотических куплетов, способных за считанные секунды сплотить всех в единый организм, рвущийся вперёд – к Площади, к стенам Палат.

– Давайте за мной, не отставайте, – бросил Сашка спешащим за ним Петрухе и Фёдору, чувствуя, как исходящая от колонны энергия бодрит его ещё недавно безвольное тело.

Сашка побежал через двор так быстро, как мог, не заботясь, поспевают ли за ним остальные.

«Нужно нагнать ведущих», – думал он.

Бросившись наперерез потоку людей, выскочив из-за угла соседнего дома, Сашка резко остановился, едва не врезавшись в колонну. Запыхавшись, его нагнали Петруха и Фёдор.

– Давайте к нам, присоединяйтесь, – дружелюбно замахали им люди.

– Кто ведёт? – стараясь пересилить гудящую толпу, крикнул Сашка.

– Митьку везут, – закричали в ответ.

– Спасибо! – Сашка махнул народу рукой и ринулся вперёд, по ходу колонны, опережая её, – к ведущим, скрывающимся за поворотом на Площадь в полуверсте от них.

Они поравнялись. Это были пацаны с их завода; перед собой они толкали строительную тачку. В неё был аккуратно уложен Митька. Несколько ребят то и дело обращались через мегафоны к следовавшим за ними людям, выкрикивая короткие и чёткие указания.

– Привет, – кивнули они Сашке, не сбавляя шаг, чтобы не тормозить колонну.

– Я пойду с вами, – сказал он.

К ведущим подбежали Петруха и Фёдор.

– Становитесь в колонну, – наказали парням ведущие.

Петруха и Фёдор быстро влились в общие ряды, растворившись в них.

– А я? – спросил Сашка, слыша, как его голос предательски дрожит.

– Ты сам решай, пойти ли с нами до конца аль дальше вскармливать блажь личностной свободы, – презрительно отвечали ему ребята.

Сашка заплакал: ему стало невыносимо стыдно. Так стыдно, что он даже был готов упасть перед ними на колени и вымаливать прощение.

«Я предал Митьку. Я предал пацанов. Я предал коллектив», – с ужасом думал он, только сейчас, находясь перед величайшим выбором в жизни, по-настоящему осознавая всю ничтожность своего бездушного поступка слабохарактерного морального урода, променявшего всё, что было для него действительно значимым в этой жизни – друзей, завод, Родину, в конце концов, – на сомнительную радость псевдоинтеллектуального времяпрепровождения изгоя.

Но ждать нельзя. Люди ждать не будут.

– Я с вами, я с вами! – горячо выкрикнул Сашка.

– Поверим? – переглянулись ведущие.

– Поверим, – отвечали они, посомневавшись всего секунду, и то – скорее в воспитательных целях, – чтобы Сашка, увидев их великодушное милосердие, смог ещё глубже осознать порочность выбранного ранее пути.

Радость переполняла Сашку. Он бросился в первые ряды, превратившись за какие-то мгновения из отщепенца в ведущего, преисполнившись благодаря коллективному прощению любовью и благородством.

Сашка гордо поднял голову и затянул одну из тех песен, которые, словно грозный рык раненого, но гордого, не сдающегося в своей борьбе зверя, не смолкая разносились над колонной. Он бросил взор вдаль и увидел, как над горизонтом улиц медленно выплывают раскинувшие ся на Площади Палаты.

Они зашагали быстрее. Ещё громче и яростнее зазвучали песни. Ещё сильнее и чётче чеканили шаг тысячи людей.

– Можно я повезу Митьку? – спросил Сашка, понимая всю важность момента.

– Ты должен доказать, – ответили пацаны.

– Доказать что? – спросил он.

– Доказать, что имеешь право, – говорили они.

– Я готов! Я готов! – с надрывом кричал Сашка.

Крадя солнце, небо над ними зашлось тучами. Вокруг быстро стемнело. Разросшаяся колонна сжалась ещё плотнее, словно собираясь атаковать, – отбивая каждый шаг так, будто это был удар молота, крушащий врага.

Пространство вокруг задрожало, загудело, над головами людей зажигались самодельные факелы – сотни, тысячи, – отплясывая языками пламени, которые вместе со священной яростью отражались в глазах всех, кто пришёл сюда исполнить свой долг.

Ведущие остановились, и, почувствовав за секунду до этого негласную команду, колонна сбавила шаг, замерла, превратившись в монолитный стальной кулак, готовый обрушиться в своём праведном гневе на врага.

В начале Площади, выстроившись в несколько рядов, стояли солдаты: ещё совсем юные ребята зябко кутались в тонкие шинели, боязливо взирали на раскинувшийся перед ними бескрайним морем люд. Некоторые нерешительно трогали затворы висящих на груди автоматов, многие безвольно опустили руки.

И тут Сашка увидел нечто, что заставило его вздрогнуть: со стороны Площади к ним шла Танюха. В груди у него кольнуло. «Люблю ли я всё ещё её?» – подумал он.

– Докажи, что имеешь право, – сказали пацаны, выпуская из рук тачку с Митькой.

Танюха остановилась.

– Ты сможешь, – говорили они.

И от этих слов Сашка почувствовал, как отравляющая слабость окончательно покидает его, тело и душа наполняются силой, а сердце – пылает от любви. И это была настоящая любовь, а не та животная похоть, которую он испытывал к Танюхе.

– Как же глуп я был! – расхохотался Сашка.

Благодатно звеня, смех его разнёсся над Площадью.

Сашка расстегнул пальто, схватил двумя руками топор и бросился к Танюхе: шаг, второй, третий, ещё немного, – он взмахнул над головой сверкающим в свете факелов лезвием, обрушив его на девушку, одним движением разрубив её пополам, словно щепку. Тело упало в стоптанный снег.

– Вперёд! – крикнул Сашка, грозно поднимая окровавленный топор.

– Вперёд! – крикнули в мегафоны ведущие.

Над Площадью, полоснув Палаты красным мазком, взмыла выпущенная Фёдором сигнальная ракета.

Бросив оружие, обезумевшие от ужаса солдатики кинулись врассыпную.

Толпа, победоносно ревя, знаменем подняла над собой труп Митьки. Убивая и круша всё вокруг, люди бросились через Площадь к Палатам, обретая после долгих лет вранья и унижения долгожданную свободу.

Реванш

Сон капитана Ежова был тяжёлый, словно похмелье. Хоть Дмитрий Тимофеевич и не пил с тех пор, как сел в 1993 году. Не запил он даже после того, как вышел по амнистии, пробыв на красной зоне всего полтора года из присуждённых ему восьми.

Картинка пульсировала, рассеиваясь и погружаясь в липкую муть. Его бросало в пот, и он начинал нервно ворочаться на раскладушке, тревожа резкими, переходящими на крик вздохами соседей по коммуналке, томящихся за тонкими фанерными перегородками...

– Держим ряд! – перекрикивал гул озверевшей толпы полковник, сцепив замком под руки его и ещё кого-то из ребят.

За ним они пошли, не думая долго, видя, как грабит и терзает их Родину захватившая власть банда воров...

Позже их обвинили в предательстве.

– Предатели не мы. Народ и страну предали те, кого вы сейчас защищаете, – невозмутимо, слегка театрально сказал полковник, гордо подставив под фото– и телекамеры острый профиль, подмигнув молодому лейтенанту Ежову, бросившемуся за ним спасать Родину одним из первых, нисколько не сомневаясь в правильности поступков, целиком и полностью убеждённый в собственных намерениях.

– Мы всё делаем правильно, – сказал им полковник перед штурмом, и у них, ещё молодых ребят, видящих, как трещит и рушится вокруг страна, как разлетаются вдребезги устои, не было повода ему не верить.

Спустя несколько месяцев полковника зарезали в колонии. Объявив, что он – один из идеологов и организаторов сорвавшегося переворота и не достоин звания офицера, его отправили не на красную зону, как всех остальных, а на общий режим.

– Посидишь с божьими людьми, – подмигнул ему при выдаче казённой формы громоздкий пыльный лейтенант.

Отправить разжалованного полковника МВД к обычным зэкам было сродни смертному приговору, но подконтрольные власти СМИ подали всё в нужном свете. Весть о скоропостижной кончине врага народа вызвала приступ безграничного счастья среди одурманенного пропагандой, местами безграмотного, способного лишь потреблять информацию, но не анализировать её люда...

...После развала страны, только отучившись по протекции отца, генерала Тимофея Николаевича Ежова, в Высшей школе государственной безопасности, Дмитрий Тимофеевич пошёл служить в Агентство федеральной безопасности, а потом в МВД.

Небесталанный молодой офицер наверняка бы сделал блистательную карьеру и в ФСБ. Однако, оказавшись на разломе истории, его отец не удержался и за считанные месяцы слетел со всех должностей на заслуженную пенсию. На его место пришел в меру молодой и энергичный либерал-реформатор. А Тимофей Николаевич, служивший стране ещё с хрущёвских времён, потеряв внезапно для себя цель жизни, скончался в октябре 1992 года. Мать, Нина Александровна, слегла с горя и умерла под Новый год.

Тогда-то вера Ежова в перемены пошатнулась, а после и вовсе рассыпалась в пыль...

– Ни шагу назад, – зычно гаркнул полковник.

Перед ними бушевало мрачное море обманутых людей. Их разгорячённые, красные лица в серых одеждах светились фанатичным безумием и яростью. Люди пылали жаром и пахли алкоголем. Треща костями и давя о прутья ограждений других, они все пёрли и пёрли на железные заборы, а ребята из группы полковника сдерживали их своими телами, наносили короткие удары, тщетно надеясь оттеснить толпу хоть на сантиметр.

Пространство оглушил танковый залп. Сон капитана Ежова задрожал. Отовсюду повалил дым. Он с ужасом увидел, как его товарищи вместе с полковником уплывают куда-то под пылающий асфальт и крошащийся бетон. Толпа с победным рёвом сломала ограды и хлынула на них.

– Свобода! Демократия! Гласность! – нёсся отовсюду пьяный крик, а люди всё плыли, утопая в крови...

...Дмитрий Тимофеевич проснулся. Он резко сел, уставившись в темноту за голым, не зашторенным окном.

Дождь крупно барабанил по жестяному козырьку.

«Сколько лет прошло», – подумал он.

Кошмары мучили его все эти годы...

...Попав в неволю, Ежов сначала помышлял о мести.

– Дайте мне только выйти, – по-молодецки горячился он.

Однако реальность быстро охладила его пыл.

Многие из сидевших тут бывших офицеров проходили по тем же статьям. Здешние люди любили называть себя политическими. Правда, в отличие от Ежова, многие быстро разочаровались во вчерашних идеалах, приведших их в итоге сюда.

Когда на первых порах Дмитрий Тимофеевич пытался дискутировать, то пару раз был нещадно бит, после чего, отлежавшись в больничке и разуверившись в перспективах достижения консенсуса с бывшими товарищами по погонам и борьбе, умолк и больше не пытался спорить.

– Они сговорились, – плевались бывшие офицеры, глядя по крошечному чёрно-белому телевизору новости, в которых показывали прощённых и даже поощрённых постами и медальками экс-лидеров переворота, вовремя сдавших все идеалы в обмен на безбедную старость.

В то время как в тюрьмы бросили их, простых ребят, возмущались все.

«А скольких убили», – с горечью думал Ежов.

– Предатели, – шипели вокруг.

Сначала Дмитрий Тимофеевич не хотел верить. Просто не мог. Но здравый смысл, логика и факты взяли верх над идеализмом молодости. Тогда он впервые в жизни с ужасом понял, что бороться против системы – бесполезно. В принципе...

...Ежов посмотрел на настенные часы «олимпийский мишка» – дешёвую китайскую подделку, купленную на раскладке у метро: не было и четырёх. Дмитрий Тимофеевич встал, пересёк в два шага комнату, взял с тумбы бутылку минеральной воды и сделал несколько жадных глотков. Пузырьки газа обожгли горло, словно водка. На несколько секунд у него даже перехватило дыхание. Глаза наполнились тёплыми слезами. Он зажмурился, с облегчением громко отрыгнул, вновь подумав, как сильно ему хочется выпить.

Зарок не пить Ежов дал себе ещё на красной зоне. Отказ от алкоголя наравне с отрицанием любых наркотиков был одним из столпов самой возможности его существования. Он понимал, что если проявит слабость, – сорвётся. Его боль была слишком сильна, чтобы пытаться глушить её выпивкой.

«И тогда всё, конец. Человек слаб, и я не являюсь исключением», – твёрдо решил для себя он...

...Потом их начали выпускать по амнистии.

Государство окончательно погрязло в бандитизме – уровень неконтролируемой преступности зашкаливал. Криминал начал мешать режиму. Вся страна медленно уходила в тень, а лакомые куски захватывали ребята, живущие по своим понятиям и не планирующие никакого сотрудничества с официальной властью. Как и все остальные, политиков и чиновников они презирали, предпочитая обманывать их из принципа. Народ, пускай и в лице худших его представителей, вновь принялся думать о том, чтобы самому стать властью.

Учитывая тотальную деградацию образования, милиция к середине 1990-х испытывала колоссальный кадровый дефицит. Многие офицеры попросту не были способны к серьёзной работе, так что говорить о каком-то переломе в борьбе с криминалом, который устроил по всей стране настоящий беспредел, убивая и грабя в том числе и представителей режима, не было смысла.

Подрастало новое поколение, абсолютно лишённое патриотического романтизма. Молодые ребята, уже не стесняясь, массово косили от армии. И уж тем более не шли работать в милицию, куда набирали голодных провинциалов c маргинальных окраин страны.

Для того чтобы обуздать преступность, начали реабилитировать участников событий последних лет, пытавшихся бороться против установления нынешнего режима. Перед тем как выйти на свободу, все они отправлялись на реабилитацию, где проходили несколько психологических тестов. Как показали результаты, подав ляющее большинство вчерашних бунтарей глубоко раскаялись и искренне желали встать на путь исправления, чтобы служить новой власти.

Зона, хоть и красная, ломала многих. Практически всех. Тем более что разочарование среди бывших силовиков крепло с каждым днём. Люди чувствовали себя обманутыми. Да, многим из них был противен нынешний режим. Для того чтобы полюбить существующее уродство, нужно было быть или слепоглухонемым идиотом, или извращенцем. Это спустя годы следующие поколения, взращённые в новых реалиях, станут существами абсолютно другого сорта – искривлёнными внутри, бездушными, утратившими человеческое достоинство скотами. А тогда все отлично помнили, какой была их страна всего несколько лет назад.

Однако одновременно с этим многие – практически все, кто вышел, – были уверены и в том, что сидеть им не за что. Поэтому, как они считали, следовало просто покаяться, присягнуть на верность новым хозяевам, отречься от былых идеалов – хотя бы на словах – и зажить нормальной жизнью, то есть – как все.

Как ни крути, это было куда лучше, чем гнить за решёткой.

Из их блока, где содержали около сотни бывших сотрудников МВД, занимающихся теперь пошивом вошедших в моду кожаных курток, отказались от реабилитации лишь с полдесятка самых принципиальных.

Сначала Ежов тоже думал стоять на своём, плюнуть всем им в лицо – из принципа. Дело было даже не в его преданности старым идеалам. За месяцы в заключении они начали испаряться, как и его стремление жить вообще, давно на самом деле переломленное. Он не мог простить режиму смерть родителей. Поэтому Дмитрий Тимофеевич из последних сил не шёл на компромисс...

...Ежова, несмотря на участие в перевороте, всегда причисляли к золотой молодежи. В 1980-е он, как и его товарищи из таких же высокопоставленных семей, любил британский рок и американский джаз – музыку, которую ещё в 1960-е слушали их родители, – носил джинсы и посещал модные вечеринки в закрытых клубах для избранных, куда мечтали попасть миллионы мальчишек и девчонок.

Однако, в отличие от большинства сверстников, мечтавших только наслаждаться жизнью, не раздумывая над тем, что они лишь бездарно прожигают её, он чётко разделял развлечения и то, что ему предстояло делать. Дело для него было словом не пустым. Имея всё, Ежов, как и его родители, не утратил чувства долга. Поэтому, осознавая, какие блага даёт ему государство, то есть – народ, он не отказывался от них, но собирался максимально компенсировать полученное своей службой Родине и людям...

...До рассвета было ещё далеко. Дмитрий Тимофеевич вернулся на провисшую раскладушку и закрыл глаза: потускневшие со временем образы родителей не уходили.

Нельзя сказать, что он сильно их любил. Скорее – ценил и уважал. Его мать – интеллигентка, едва ли не дворянских кровей, безукоризненно исполняла своё жизненное предназначение быть мамой и женой. Что может быть для женщины выше? Отец его – настоящий солдат, неоднократно бывавший после войны в горячих точках, – воспитывал сына в соответствующем духе: настоящим патриотом и офицером...

...Ежова выпустили весной 1995 года одним из последних. Как самого ненадёжного, из-за непосредственного участия в перевороте. Хотели, чтобы сказал им спасибо, да он смолчал.

Идя к психологу, Дмитрий Тимофеевич толком не знал, нужно ли сдаваться. Однако мягкий, добродушный усач в добротном твидовом пиджаке пленил таким спокойствием, напомнившим ему о домашнем уюте, что у него, просясь на волю, до боли защемило сердце. На вопросы Ежов отвечал на автомате, стараясь выглядеть как можно более дружелюбным. Хотя психолог, как настоящий профессионал, сразу смекнул, что тот играет, причём – весьма бездарно, потому что просто не привык врать. Доктор понимал, что нынешняя власть, служить которой должен был и Ежов, была ему ненавистна. Но в нём больше не было никакой агрессии: Дмитрий Тимофеевич выглядел разочарованным и потухшим. И если он не любил новую Родину сейчас, его можно было заставить принять это чувство в будущем, гуманно рассудил психолог, признав Ежова безопасным для режима.

Выйдя на свободу, Дмитрий Тимофеевич обнаружил, что дом, где находилась их квартира, причислен к памятникам архитектуры, а сама квартира признана частью этого памятника и сдана под офис государственному банку. Никаких прав на неё у него, бывшего врага народа, больше не было.

Выбора у Ежова не оставалось – пришлось возвращаться в милицию. Ему вернули погоны лейтенанта, определили в пеший патруль. Государство даже предоставило ему комнату в коммунальной квартире на окраине столицы, где он и обитал все эти годы. Хорошо хоть до работы было недалеко.

О службе в ФСБ ему сразу сказали забыть. Как и о головокружительной карьере, в принципе. Поэтому за пятнадцать лет реабилитированный лейтенант Ежов сумел дослужиться лишь до капитана.

Звание он получил вопреки обстоятельствам.

Как-то, возвращаясь с работы на трамвае, он увидел, как худощавый парень с серьёзным лицом сурка достаёт кошелёк из сумочки толстой дамы в красивой шубе. В таких шубах в общественном транспорте и ездить-то грех, ещё подумал Дмитрий Тимофеевич. Щипач работал проворно, так что его жертва, задремавшая в дурманящей духоте переполненного чересчур отапливаемого вагона, ничего и не почувствовала. Характерные повадки парня сразу выдали в нём бывшего зэка, что сразу же отметил Ежов, принявшийся украдкой следить за ним. Проехав пару остановок, карманник начал аккуратно прижиматься к не замечающей его даме, находясь в непосредственной близости от Дмитрия Тимофеевича, демонстративно уставившегося в окно на проносящийся за грязным стеклом с обрывками рекламных объявлений заснеженный город. Когда парень сунул украденный кошелёк под куртку, собираясь сойти на ближайшей остановке, Ежов приготовился. Как только карманник оказался перед ним на верхней ступеньке, замерев в ожидании, когда распахнутся двери, он молниеносно схватил воришку за горло и быстро перегнул через металлический поручень. Трамвай остановился. Щипач дёрнулся, попытавшись освободиться, но будущий капитан коротко и сильно ударил его кулаком в грудь – у парня перехватило дыхание, он принялся беззвучно открывать и закрывать рот, смешно двигая губами, словно выброшенная прибоем рыба.

Двери трамвая отворились, кто-то закричал, начали толкаться.

– Милиция! – успокоил всех подзабытым грозным рыком Дмитрий Тимофеевич.

Как оказалось, пойманный им вор уже два года находился в федеральном розыске и до столицы успел погастролировать в дюжине городов по всей стране, обчистив сотни людей.

Начальство, впечатлённое неожиданным подвигом Ежова, было вынуждено присвоить ему давно заслуженное по выслуге лет звание капитана. Ему даже выписали премию.

Всю свою службу Дмитрий Тимофеевич провёл на земле: на него вешали суточные дежурства, отправляли на обходы и рейды по злачным местам, сталкивая с самым гнусным человекоподобным отребьем. На дела же, где можно было поднять денег – бомбить наркобизнес или скупщиков краденого антиквариата, – Ежова не брали.

Зато его охотно посылали на бытовую поножовщину и свежие трупы бомжей, убивать которых, как сообщали СМИ, стало новой забавой нынешних мажоров. По данным социологических опросов в бульварной прессе, народ массово поддерживал отстрел бездомных, даже если этот процесс сопровождался расчленением трупов. Ежов с отвращением думал, что раньше за такой беспредел молодым негодяям влетело бы от своих же товарищей. Он послушно отправлялся на место преступления, чтобы под копирку писать очередной глухарь в архив. Судьба бомжей никого не беспокоила, тем более – народ, который был только рад новой крови. Взывать к чему-то, не было смысла. Дмитрию Тимофеевичу приходилось делать свою работу механически, не философствуя о нравственности. Делать её нужно было хотя бы потому, что не делать её было нельзя.

Ежов принимал свою тяжёлую милицейскую долю стоически, не жалуясь и не пытаясь взбрыкнуть. Время за решёткой и последующие унижения согнули его – ещё молодого парня, – перевернув жизнь бывшего золотого мальчика, превратившегося всего за несколько лет в бывшего зэка без собственной жилплощади с низкооплачиваемой, по-людски говоря – попросту собачьей – работой. Последним, что заставило его сдаться и смириться с новой реальностью, было равнодушие бывших товарищей. Тех, кого он считал своими друзьями, – таких же золотых мальчиков и девочек из уже далеких 1980-х.

Несколько лет новой эпохи поменяли жизнь многих, но, в отличие от Ежова, никто из них не сел. Да, кое-кто из вчерашних баловней судьбы был вынужден поумерить аппетит и жить скромнее, не так широко, как прежде; многие попросту эмигрировали. Однако большинство из тех, кто составлял его круг общения в студенческие годы – бывшие сокурсники и дети друзей семьи, то есть – его отца, – чувствовали себя при новом режиме очень даже неплохо. Даже лучше, чем прежде. Воспользовавшись возможностями тотального правового хаоса и прежними связями, они сначала получили свои дивиденды от разграбления страны, а после – ближе к новому веку – сами интегрировались во власть, придя на смену тем, кто развалил их Родину, поглумившись над ней, растоптав и разрушив в самих людях всё доброе и светлое.

«Предали, сдали», – думал Дмитрий Тимофеевич с глухой злобой, отправляясь на очередную встречу с бывшими товарищами.

Ежов не пил, зная, что даже мизерная доза алкоголя способна разбудить уснувшую в его сердце ярость. Боялся он не за себя. Его сердце могло взорваться ненавистью к тем, кто испоганил и исковеркал его жизнь, погубил единственных родных ему в этом мире людей – отца и мать. Тем, кто теперь так глумливо стирал в пыль и втаптывал в грязь всё, во что они верили и что любили.

Дмитрий Тимофеевич знал, что стерпеть всё это будет выше его сил. Каждый раз, когда подобные мысли пытались овладеть его разумом, он гнал их прочь, бывало – кусая до крови губы и отвешивая себе отрезвляющие затрещины, разбивая фиолетовое пульсирующее мясо скулы. Но не пил.

Наркотики же были отвратительны ему с детства. Эта тема тоже относилась к числу закрытых, и никто не собирался обсуждать такие вопросы с ним, ещё ребёнком, однако, будучи пареньком внимательным, он слышал, как его родители – между собой или с друзьями – обсуждают очередного парня или девушку из детей их общих знакомых, подсевших на иглу или ещё какую гадость.

– Какой позор, – вздыхала его мать, после чего все начинали осуждающе охать.

Первых людей, употребляющих наркотики не на экране телевизора, а в жизни, Ежов увидел на студенческих вечеринках, но отвращение к наркоманам – слабым и никчёмным, вызывающим лишь брезгливость, – он испытывал задолго до того, как столкнулся с этим явлением в реальности.

Он был бы и рад обходить подобные компании стороной, однако на каждой встрече, куда бы он ни подался, всё равно находилось несколько любителей покурить или понюхать. Колоться в присутствии друзей никто не решался, хотя опредёленные слухи по поводу некоторых молодых людей всё же ходили. Не разбираясь в сортах наркотиков, Ежов испытывал ко всем, кто их употреблял, физиологическое отвращение, стараясь избегать любых контактов с такими людьми. Однако, как ни старался он дистанцироваться от пугающей и отвратительной ему темы, уйти от беды всё равно не удалось.

Они праздновали наступление судьбоносного 1991 года за городом в шикарном по тем временам двухэтажном доме отца одного из ребят – крупного партийного работника, которому, по иронии судьбы, предстояло повеситься уже на Рождество.

У Ежова шёл последний курс учёбы. Он с воодушевлением готовился к выпуску и, как был тогда уверен, блистательной карьере. К тому же на дачу он приехал в приподнятом настроении, помня об обещании Марины...

Девушка была не из их круга. Марина училась на журфаке, но, в отличие от других ребят, несмотря на большой конкурс, сумела поступить туда без взяток, на которые у неё просто не было денег. Марина действительно была талантливой девушкой. Она сразу же стала старостой группы, а потом и всего потока, активно публиковалась в студенческой, районных и городских газетах, получала премии и призы, она даже писала для первых коммерческих СМИ. Даже в ту эпоху, на пороге больших перемен, можно было с уверенностью сказать: Марина не пропадёт. К тому же она была симпатичной, даже эффектной девушкой. Её внешние данные, врождённые способности и работоспособность при существовавшем порядке вещей гарантировали ей светлое будущее.

Оканчивая, как и Ежов, пятый курс, Марина, конечно же, тоже предчувствовала грядущие перемены, понимая, что никаких гарантий не будет. Но даже при высокой самооценке и здоровых амбициях она не могла и предположить, что станет одним из самых авторитетных политических телевизионных журналистов страны и сумеет на протяжении двадцати лет головокружительной карьеры искусно маневрировать: иногда журить, но чаще – неподдельно любить и отстаивать право на власть существующего режима.

Марина была из простой семьи, но её искренне любили и ценили все, с кем девушке приходилось общаться. За короткое время она стала настоящей любимицей их компании.

Так получилось, что Ежов познакомился с ней лишь в начале пятого курса. Всё это время он, конечно, неоднократно слышал о Марине – как правило, что-то восторженное, – и даже видел её несколько раз, однако дальше коротких бессмысленных бесед едва знакомых людей дело у них не заходило. Все эти годы Марина подолгу – месяцами – встречалась с другими парнями, а Дмитрий как будущий офицер не мог даже думать о том, чтобы посрамить честь дожидающегося его мундира, пустившись в любовные интрижки с девушкой одного из товарищей, пускай не зная наверняка, кого именно. О Марине он попросту не думал.

Да и личной жизни он предпочитал учёбу: с девушками Ежов, конечно, встречался, однако ни одной из них так и не удалось занять в его жизни сколько-нибудь значимое место.

Осенью 1990 года, с головой уйдя в учёбу, он вдруг почувствовал лёгкую хандру. Ежов даже не смог вспомнить, когда в последний раз с ним случалась такая напасть.

«Устал я», – растерянно подумал он, решив тем вечером отправиться на просмотр какого-нибудь итальянского авангардного шедевра на квартире у одного из сокурсников.

Там-то и произошла встреча, во время которой между ним и Мариной завязалось нечто новое, а не просто непринуждённая болтовня. Молодые люди впервые поняли, что думают друг о друге.

Начало вечера не предвещало ничего хорошего. Пока они выпивали (парни – коньяк, девушки – шампанское), группка ребят во главе с организатором кинопросмотра притащили из кабинета улетевшего в командировку хозяина квартиры замысловатый кальян, привезённый из Туниса. Марина с заговорщицким видом достала косметичку и, порывшись в ней, извлекла шарик фольги из-под шоколадки, в которую был завёрнут двухграммовый кусок зелёного камня.

– Кто будет африканский гашиш? – громко смеясь, спросил сын хозяина, осторожно срезая швейцарским ножом ароматную стружку в яблочный табак.

Вокруг жадно захихикали. Ежову стало противно.

– Вы, что, собрались курить? – спросил он в полный голос, чтобы его услышали все.

В первую очередь – Марина.

Она посмотрела на него с интересом; внутри у Дмитрия что-то поднялось, да так, что на пару секунд даже перехватило дыхание, и он растерянно заморгал, чувствуя, как предательски слезятся глаза. К счастью, царящий полумрак, обеспечивающий кинопросмотру и всей вечеринке нужную интимную атмосферу, скрыл его эмоциональный порыв.

– Ты против гашиша? – спросила Марина, и в её голосе, вопреки желанию, проскочила нотка насмешки.

Открытая и добродушная, она редко делала что-то без улыбки. Однако в данной ситуации тон девушки был воспринят им болезненно, как укол, и Ежов демонстративно вышел на балкон, где, ругая себя, взял из чьей-то забытой пачки сигарету и впервые за долгое время – целый месяц! – закурил. Он вдыхал крепкий американский дым глубоко, со злостью, быстро скурив всё до самого фильтра.

Прикрыв за собой балконную дверь, за его спиной неслышно появилась Марина. Девушка мягко ступала по тёплому ковровому покрытию с подогревом, пока Дмитрий смотрел вдаль за горизонт засыпающей столицы, свесившись с балкона элитного многоэтажного дома над тёмной, едва заметной сейчас, несмотря на гигантский размах, рекой.

Марина осторожно обняла его, отчего он вздрогнул.

– Ты обиделся? – спросила она.

– Ты не должна, – произнёс Дмитрий металлическим голосом после длинной паузы.

– Не должна что? – спросила девушка.

В её голосе вновь послышалось эхо проскользнувшей невидимой ему улыбки. Ежов развернулся и посмотрел на неё с отчаянной и бессильной злобой.

– Да как ты не понимаешь! – бросил он.

За стеклом – на другом конце комнаты – ребята уже курили кальян с гашишем и смотрели фильм.

– Извини, – спокойно сказала Марина и, примирительно улыбнувшись, поцеловала его в щёку.

Он вздрогнул. На мгновение всё вокруг поплыло, от яркой вспышки счастья мир уходил из-под ног, она ослепила его сознание сродни молнии, – отчего Ежов, чтобы не упасть, был вынужден ухватиться за отворённую ставню, откуда тревожно завыл ветер. Город безмолвствовал.

– Становится холодно, пошли смотреть фильм, – сказала Марина, делая вид, что ничего не заметила, прижимаясь к нему всем телом и слегка дрожа.

Дмитрий робко обнял девушку за плечи, возбуждаясь от прикосновений к обнажённой коже.

Она не отстранила его, но и он не позволил себе чего-то ещё.

– Вот ты извинилась, а за что? – спросил Дмитрий, глядя на Марину, чувствуя страстное, но одновременно сковывающее его желание поцеловать её.

– За то, что курю гашиш, – подумав секунду, ответила девушка.

Ежов коротко вспыхнул, но сдержался.

– И больше не будешь? – он пристально посмотрел ей в глаза, выискивая в них намёк на фальшь.

– Сегодня – нет, – честно ответила Марина.

Дмитрий вздохнул и взял её за руку. Они вернулись в комнату, присоединившись к просмотру фильма. Пропустив начало картины и, откровенно говоря, не являясь любителем артхауса, предпочитая новомодному иностранному кино отечественную классику, Ежов с трудом улавливал суть происходящего на экране. Кино абсолютно не интересовало его. Он отдавался новым ощущениям, незаметно для всех обнимая за талию усевшуюся рядом на полу среди гигантских шёлковых подушек Марину. Дальше в этот вечер он так и не пошёл, да и она не давала повода вести себя иначе.

После фильма они ещё немного посидели, после чего Марина вызвала такси и, отказавшись от предложений проводить её, в том числе и от Ежова, – уехала.

На следующее утро Дмитрий приехал к ней с цветами и позвал в зоопарк. Хоть Марина и была удивлена, но ответила согласием, пускай и отреагировала на его предложение несколько холодно. Однако он даже и не думал обижаться, рассуждая, что её нынешняя закрытость – следствие общего недоверия: можно было только представить, скольких любвеобильных самонадеянных ухажёров девушке приходилось ставить на место.

Молодые люди продолжали встречаться каждые выходные. Учёба занимала все будни: и Дмитрий, и Марина понимали, что последний курс – решающий отрезок, когда нужно не расслабляться, а приналечь изо всех сил. Ведь тот, кто теряет бдительность, в итоге проигрывает. Они же шли на красные дипломы.

Обо всём этом ребята говорили, оставшись вдвоём, мечтая, какой будет их жизнь уже совсем скоро – через несколько месяцев.

Девушка грезила журналистикой и хвасталась новыми публикациями, а он – мечтал об офицерских погонах и службе.

– Отец должен гордиться тобой, – сказала однажды Марина.

– Ты его совершенно не знаешь, – ответил Ежов.

– Так познакомь, – улыбнулась она.

– Как-нибудь, – хмуро буркнул он, давно взяв за правило, поддержанное самими родителями, не впускать их в свою личную жизнь, воспитывая в себе с юных лет исключительную самостоятельность в принятии жизненных решений.

Молодые люди встречались уже несколько месяцев, но за всё это время между ними ничего не было – ни поцелуев, ни секса.

Марина, расставшаяся не так давно с очередным ухажёром, остепенилась, понимая, что впереди у неё – последний идеальный по своим возможностям год удачно выйти замуж, и Ежов полностью подходил ей в этом плане. О любви же Марина не думала, будучи уверенной, что без проблем полюбит парня, как только это станет необходимым.

Она знала, что он никогда не женится на легкодоступной девушке. Тут нужно было брать измором. Градус каждой новой встречи повышался. Ухаживания Ежова становились всё более изысканными, он дарил Марине цветы и подарки – не слишком дорогие, чтобы это не было расценено как намёк, но очень милые – музыкальные диски, французскую косметику. И девушка чувствовала себя полностью удовлетворённой. Она понимала, что главное в её тактике – не переждать, чтобы будущий жених не перегорел и не охладел к ней, устав от безрезультатных попыток добиться близости.

Во время одной из встреч в кафе Дома журналистов, где она презентовала свой первый сборник статей, посвящённых либерализации экономики, по возбуждённому взгляду парня девушка поняла, что он готов. Тогда Марина впервые страстно поцеловала Дмитрия в губы. Выпив за успех и проводив многочисленных гостей, восхищённых её работой, они остались вдвоём. Молодые люди пили шампанское и ели пористый шоколад. Она была готова отдаться ему в тот же вечер, но это было бы слишком просто.

– Ты на Новый год что думаешь? – спросила Марина, прервав их страстный поцелуй.

Она кокетливо поправила юбку.

– Есть вариант. Поедешь со мной за город? – с надеждой спросил Ежов.

– Я хочу, чтобы всё случилось в новогоднюю ночь, – ответила девушка томно, выдержав театральную паузу.

Дмитрий засиял и едва не ляпнул в порыве эмоций «я тебя люблю», но вовремя сдержался, лишь снова впившись в её губы.

Ежов ждал Нового года, словно в детстве. Раньше они праздновали в узком семейном кругу. У отца был выходной, так что 31 декабря после обеда он восседал на диване с бутылкой коньяка и, попивая его по чуть-чуть, смотрел давно и множество раз виденные комедии, громко и с азартом комментируя происходящее, словно видел всё это впервые. Они же с матерью готовили. Вернее, готовила мать, а маленький Димка лишь путался на кухне, выполняя её нехитрые поручения, – крутил мясо для котлет или выкладывал соленья и икру в праздничный хрусталь.

По будням к ним приходила домработница, помогавшая матери с готовкой и уборкой. К тому же у них дома регулярно бывали гости, так что обойтись без посторонней помощи его мать была не в состоянии. 31 декабря считался законным выходным днём для всех, так что его родители даже не думали напрягать кого-то своими хлопотами, отрывая от семьи в праздник. Справлялись своими силами. Это касалось и личного водителя отца. По этой причине они и не праздновали Новый год на служебной даче, находящейся за городом, каждый раз оставаясь в столице. Встретив Новый год, родители вызывали такси и ехали в гости к друзьям, беря с собой и Димку.

То, что Деда Мороза нет, он понял достаточно поздно – лет в десять, продлив верой в чудо своё счастливое состояние детства. Иллюзия сохранялась благодаря отцу, который придумал хитрый фокус. В полночь, когда по телевизору радостно гремели куранты, родители поздравляли друг друга и Димку, а за окнами кричал и смеялся народ, – в такие мгновения мальчик упускал из виду отца или мать, а те быстро доставали из шкафа в прихожей мешок с подарками и, выставив его за порог, звонили в дверь.

Сидя на красной зоне, Ежов часто думал о том, что если бы та новогодняя ночь не превратилась в кошмар, его судьба сложилась бы совершенно иначе.

«Я бы женился на Марине, у нас были бы дети, я бы служил народу, а не режиму, и всё у нас было бы хорошо», – мысленно возвращался в прошлое Дмитрий Тимофеевич.

Ничто не предвещало беды. Ежов договорился со знакомым сыном дипломата, и тот заказал ему из Парижа разную дребедень: от духов до модной шерстяной шапочки и шарфа с крокодильчиком. Марина, в свою очередь, достала для него несколько редких музыкальных альбомов и литературных журналов.

Ребята прибыли в загородный дом одними из первых – к шести часам вечера, как и договаривались, однако никого, кроме бледного юноши – сына хозяина – и его девушки, ещё не было.

– Выпьем? – деловито кивнул Ежов слегка заторможенному пареньку, не без удовольствия разглядывая батарею бутылок дорогого алкоголя.

– Живут же люди! – шутя, присвистнула Марина.

– Я не пью, – улыбнулся хозяин, обнимая свою подругу.

– Ты гонишь, – рассмеялась Марина, думая, что тот шутит.

– Нет, серьёзно, я не пью. Зато курю, – сказал он, продолжая улыбаться.

Дмитрий скривился: Марина, будто позабыв о его присутствии, вдруг вся ожила и засуетилась. Поведение девушки бесило, но он сдержался, взял с полки отделанного дубом бара бутылку коньяка и налил себе в огромный бокал.

Гости потихоньку прибывали. Дом оживал. Немного выпив, Ежов успокоился, да и Марина больше не поднимала нервирующую его тему.

Ближе к девяти вечера съехались все, кого ждали, – пара дюжин человек, – и новогодняя вечеринка началась.

В разгар веселья, неожиданно для себя, Дмитрий потерял Марину из виду, а когда принялся искать её – не нашёл. Подогретый алкоголем и терзаемый смутными сомнениями, он продолжил свои поиски, наконец, обнаружив девушку на втором этаже в компании едва знакомых ему ребят, курящую гашиш через жестяную банку из-под лимонада.

Она смотрела на него растерянно. Ежов молчал. Ребята, сидевшие рядом с ней, не обратили на него никакого внимания. Он вышел из комнаты, прикрыв дверь. Марина появилась следом через полминуты.

– Зачем ты это сделала? – холодно спросил Дмитрий, едва сдерживаясь от негодования.

– Милый, не начинай, – девушка попыталась его обнять, но Ежов решительно её оттолкнул.

– Ты ведь знаешь, как я к этому отношусь, – сказал он загробным голосом.

– Я хотела расслабиться перед нашей ночью, – сказала она жалобно.

Не думая, что творит, Ежов влепил ей пощёчину, развернулся и спустился к гудящей компании.

Едва сойдя вниз, он услышал у себя над головой тонкий женский крик. Подняв голову, Дмитрий увидел девушку, которая крутилась с сыном хозяина. Она пятилась из комнаты по направлению к лестнице.

– Стой! – крикнул Ежов, однако его голос утонул в грохочущей музыке.

Пошатнувшись, девушка упала на спину и нелепо, словно тряпичная кукла, покатилась вниз, рухнув прямо к его ногам.

Праздник продолжался.

– Эй! – Дмитрий повернулся к гудящей компании, но никто его не расслышал.

Не раздумывая, Ежов прыгнул к японскому музыкальному центру, к которому подключили гигантские колонки, и быстро выдернул шнур из розетки.

Музыка умерла.

– Какого чёрта? – крикнул кто-то.

Реплику перебил истошный визг одной из девушек.

Ребята подошли к лестнице, у которой лежало бездыханное тело.

Перепрыгивая через ступеньки, Ежов бросился на второй этаж – к комнате, из которой вышла девушка. В жёлтом свете старомодного, абсолютно инородного среди общего интерьера торшера Дмитрий увидел хозяина вечеринки. Парень был другом их общих друзей, так что Ежов знал его не так уж хорошо. Он сидел в глубоком кресле, уронив яйцевидную голову на грудь, с губ его капала пена. Рядом на столике валялся использованный шприц, на полу – жгут и обрывки фольги.

Ежов отшатнулся. За его спиной возникли незнакомые ребята. Снизу снова пронзительно крикнули. Все замерли в оцепенении. Дмитрий понял, что необходимо брать инициативу на себя, и, найдя в гостиной телефон, набрал домашний номер.

– Никто не должен уходить, я буду через полчаса, – ответил отец.

Тимофей Николаевич приехал на служебной машине минут через двадцать с какими-то незнакомыми Дмитрию людьми.

Всё это время в доме ничего не происходило. Все были до того напуганы, что даже обошлось без паники. Парни и девушки просто продолжали сидеть или стоять на своих местах, замерев, молча глядя перед собой, не переговариваясь.

Марина спустилась к ним, но, не взглянув на Ежова, ушла в другой конец гостиной и уставилась в снежную мглу, вскоре разорванную светом фар серой «Волги».

То, что с перепуганной молодежью каши не сварить, Тимофей Николаевич понял с первых секунд. Он кивнул своим помощникам на продолжающую лежать у лестницы девушку. Один из мужчин попытался нащупать пульс, но лишь отрицательно покачал головой.

Они взяли её за руки-ноги и отнесли в одну из гостевых комнат на первом этаже.

– Где? – спросил Дмитрия отец.

Парень кивнул на отворённую дверь вверх по лестнице.

Через пять минут к дому подъехала машина скорой помощи. Сосредоточенные врачи быстро вынесли два трупа и так же незаметно укатили.

– Свяжись со своими, пускай ребят по домам развезут. Поговорите с ними, прежде чем отпускать, – приказал Тимофей Николаевич одному из мужчин.

Домой они возвращались, не разговаривая. Марина уткнулась лбом в холодное стекло и, казалось, впала в транс. Дмитрий не решался её обнять и лишь рассеянно пытался поймать в зеркальце заднего вида взгляд отца, однако тот, не отрываясь, смотрел перед собой на дорогу.

Марину подвезли прямо к дому.

– Есть кто? – спросил Тимофей Николаевич девушку.

– Родители. Я им не звонила, – ответила она.

– Вот и правильно. Ты же понимаешь – не стоит об этом говорить, – сказал он, выразительно переводя взгляд на сына.

– Спасибо, – кивнула Марина и вышла. – К сожалению, ты не такой, как он, – бросила она Дмитрию.

И эта фраза в одно мгновение перевернула его жизнь. Ежов вдруг понял, что есть что-то более важное и большее, чем простое человеческое счастье, построенное на банальных плотских наслаждениях и утехах, на быте и вещах.

С Мариной они расстались...

...Сидя в неволе, Ежов увидел свою бывшую любовь по телевизору. В авторской передаче Марина яростно критиковала таких, как он, – неудавшихся революционеров.

– Глупцы не понимают, что тот глиняный колосс уже не возродить! Вавилон разрушен! Мы должны, стиснув зубы, строить новое общество – свободное от предрассудков прошлого. А тех, кто цепляется за прошлое, бросая вызов большинству, – народу, выбравшему новый вектор развития нашего государства, – мы будем безжалостно отстреливать, как отстреливают больных, агрессивных животных, представляющих опасность для нормальных людей, – вещала Марина.

Красивая и злая.

– Я бы ей вдул, – хохотнул кто-то.

Остальные сально загоготали следом. Ежов напрягся, чтобы не выдать себя.

Выйдя на свободу, он долго думал, стоит ли идти к ней. В последний момент, делая выбор на лезвии сомнений, Ежов вдруг искренне поверил, что Марина его поймёт.

К тому моменту от Дмитрия Тимофеевича отвернулись все, кто был с ним в прошлой жизни, и единственным связующим звеном с тем временем оставалась его бывшая девушка. Найти её контакты было сложнее, чем он предполагал. Достать телефонный номер удалось лишь у бывшей общей подружки, которая в своё время была влюблена в Ежова.

– Не говори, что это я тебе дала, – попросила она.

Его звонок Марина восприняла спокойно и холодно. Ежов и не рассчитывал на какую-то радость, понимая, что она, должно быть, ждала его появления и была прекрасно осведомлена, что он вышел на свободу.

– Мы могли бы встретиться? Выпить кофе? – спросил Дмитрий Тимофеевич.

– Зачем? – ответила она отрицательно.

– Я соскучился, – сказал Ежов, понимая, как глупо это звучит при нынешних обстоятельствах.

– Мне всё равно, не звони мне больше, – сказала Марина.

В её голосе он услышал презрение.

Все эти годы он помнил о ней. Марина являлась ему в ночных кошмарах, как и родители, как и другие люди из прошлого...

...Сквозь неглубокий сон Ежов услышал меланхоличное гудение мобильного телефона.

Он тяжело открыл глаза.

– Полшестого, – сказал Дмитрий Тимофеевич пересохшими губами и взял трубку.

– Спишь? – бодро спросил его дежурный.

– Нет, – сказал он, вставая и идя к столу.

– Дело есть. Хулиганка. Записывай адрес, – быстро протараторил голос.

– Угу, – кивнул Ежов, доставая из рабочей папки лист бумаги и ручку.

– Баба какая-то говорит, что ей во двор бомбу закинули. Хорошо хоть не сгорело ничего. Так – напугали, – объяснил дежурный.

– Какую бомбу? – равнодушно переспросил Дмитрий Тимофеевич.

– «Молотов», судя по всему, – ответил голос.

– Это в нескольких кварталах от меня. Там уже частные дома, лес, – ответил Ежов, натягивая форменные штаны.

– Ты давай быстренько туда дуй. Успокой женщину, – хохотнул дежурный.

Наглухо застегнув китель, Дмитрий Тимофеевич открыл форточку. Он глубоко вдохнул прохладный воздух, задержав дыхание и успокаиваясь.

Дело, по сути, не стоило и выеденного яйца, но он взял с собой табельный пистолет, сунув его под куртку в кобуру. Инструкция предписывала носить с собой оружие всегда и везде. Нападения на милицию не были редкостью. Убивали и калечили их уже не бандитские группировки, а обычные люди, доведённые до отчаяния и выбравшие вооружённую борьбу как единственный способ сопротивления режиму, с которым, увы, у большинства ассоциировались и вполне честные ребята в форме. Дмит рий Тимофеевич в глубине души верил, что он такой не один.

Осторожно, стараясь не шуметь, Ежов запер дверь комнаты и двинулся через коридор коммунальной квартиры. На кухне включили воду, в туалете заурчал слив, у него за спиной пискливо зазвенел механический будильник.

Народ просыпался.

Выходя, он наткнулся на одного из своих соседей – седенького, сморщенного старичка.

– Как хорошо, что я вас поймал, – сказал дед деловито.

– Мне на дежурство, – Дмитрий Тимофеевич попытался отодвинуть хлипкое тельце, перекрывающее ему проход.

– А черти помойные в подъезде всё гадят да гадят, – всё так же серьёзно сказал сосед.

– Я разберусь, – на автомате пообещал Ежов.

– Вы всё обещаете, – нахмурился старичок.

– Сегодня как вернусь, так сразу и разберусь, – решительно сказал Дмитрий Тимофеевич.

Сосед смотрел, высоко задрав маленькую голову, недоверчиво сверля его остренькими синими глазками.

– Ладно, – сказал он, отступая в сторону.

– Я разберусь. Слово офицера, – ещё раз пообещал Дмитрий Тимофеевич, почти бегом бросаясь вниз по широкой лестнице.

На улице было всё так же темно и мокро. Он натянул на поседевшую, тронутую плешью голову капюшон дождевика и быстро пошёл через двор к арке, старательно обходя огромные лужи, но в итоге уже через минуту промочив ботинки.

– Козёл, – выругался капитан Ежов, когда, выйдя со двора к дороге, был беспардонно забрызган пролетевшей пустой маршруткой.

Он медленно повернулся и, прищурившись, попытался разглядеть в полутьме её номер – тщетно.

Убедившись, что больше никто не едет, Дмитрий Тимофеевич быстро перебежал улицу и углубился в парк. На другом его конце, выкорчевав несколько сотен многовековых дубов и гигантов вязов, возвели симпатичный, отгороженный от близлежащих пролетарских районов бетонной оградой посёлок из двух– и трёхэтажных домиков с персональными участками для тех, кто верой и правдой служил власти.

На КПП его встретили угрюмые охранники.

– Прибыли уже? Быстро, – сказал ему один из парней, отворяя электронный замок забора.

– Подняла тут истерику. А нам теперь отвечать, – нахмурился второй.

– Оштрафуют? – с безразличным сочувствием спросил капитан Ежов.

– Сам глянь – нас тут двое на смене, а через забор такой кто хочешь перемахнёт. А виноваты мы, – пожаловался охранник.

– Я давно говорил – нужно по верху пустить колючую проволоку для надёжности, – заворчал второй.

– И даже оружия нет? – удивился Дмитрий Тимофеевич.

– Не положено. Мы же не органы, – нахмурился совсем молодой парень, натужно пытаясь соврать.

– Разберёмся, – сказал капитан Ежов.

– Вон её дом. Третий справа, – охранник ткнул пальцем в освещённый на фоне мирно спящего посёлка второй этаж спрятанного за двухметровой железной оградой коттеджа.

– Важная птица, небось, – присвистнул Дмитрий Тимофеевич.

– Да очередная запуганная телезвезда. Не здоровается никогда, важная. Вся из себя. И боится всего на свете, а больше всего – простых людей, вот и спряталась, – презрительно хмыкнул парень.

– В последнее время этих уродов стали неслабо прикладывать. Вон, в прошлом месяце очередному козлу в парке репу проломили, – сплюнул второй.

– Так она же баба. Кому она нужна. Разве так – попугать, – отмахнулся его товарищ.

Охранники принялись спорить, забыв о его присутствии. Дмитрий Тимофеевич пошёл по гравиевой дорожке, с тихой грустью вспоминая, как они отдыхали в похожих посёлках с друзьями в 1980-е. Правда, тогда не было таких заборов.

«То, что было доступно генералам и крупным чиновникам, сегодня получили предатели и брехуны», – гневно подумал он.

Капитан Ежов остановился перед массивными воротами и позвонил. Буквально через секунду, словно хозяйка дожидалась его под дверью, зашипел динамик внутренней связи.

– Кто это? – её голос звучал испуганно.

– Капитан Ежов. По вашему вызову, – ответил Дмитрий Тимофеевич.

– Кто? – голос задрожал.

– Милиция. Открывайте, – прикрикнул он, с трудом сдерживаясь: хозяйка уже основательно действовала ему на нервы.

Динамик замолчал. Он услышал, как по ту сторону забора хлопнула входная дверь, застучали по мокрой плитке каблучки.

В воротах отворилась небольшая парадная дверь.

– Марина? – удивлённо констатировал Ежов.

– Дима. Я даже не поверила, – сказала она несколько растерянно.

Светало. Несмотря на случившуюся неприятность и ранний час, Марина успела навести марафет и предстать перед ним в привычном образе: такой каждую неделю её принимала через экраны телевизоров вся страна, каждая квартира, поэтому она не могла позволить себе выглядеть не на все сто даже перед приехавшим на вызов дежурным милиционером.

– Проходи, – пригласила она его уже спокойнее и, не дожидаясь ответа, пошла по направлению к дому.

Дмитрий Тимофеевич уловил запах её духов и, вздрогнув, двинулся следом.

Марина была не одна: в гостиной сидел какой-то мужчина, старше её, как ему казалось, лет на десять.

– Это Альберт, – растерянно сказала она, наливая себе из графина виски.

– Здравствуйте, – тот слегка приподнялся в кресле и осушил свой стакан.

– Только собиралась выпить, – сказала Марина, обращаясь к Ежову.

– А я уже. Плесни мне ещё, – попросил Альберт.

– Это Дима... Дмитрий Тимофеевич, я его знаю. Знакомый, – путано объяснила она, не глядя на своего бывшего жениха.

Ежов продолжал топтаться в дверях, уставившись на дорогой ковёр и не решаясь зайти в гостиную в обуви, одновременно злясь из-за слов Марины и присутствия незнакомца, который был однозначно ему неприятен хотя бы потому, что находился рядом с ней.

– Не разувайся, заходи. Всё равно после обеда прислуга придёт убирать, – сказала Марина.

«Прислуга! Не так ты рассуждала в молодости», – подумал Дмитрий Тимофеевич, поморщившись, как от зубной боли.

Марина, хоть и не стала моложе, до сих пор выглядела восхитительно. Только вот, как почувствовал Ежов с первых секунд их неожиданной встречи, – старая Марина, которую он так любил и которой так восхищался, осталась в далёком прошлом, а перед ним стоял уже совершенно другой, чужой человек.

Дмитрий Тимофеевич с ужасом подумал, что тогда, в 1993 году, он вставал на борьбу с такими, как она и этот её Альберт, – самодовольными уродами, давно переставшими быть людьми.

– Ты проходи, буду тебе заявление писать, – ухмыльнулась Марина, садясь на подлокотник кресла рядом с Альбертом, который тут же принялся бесцеремонно лапать её за колено.

Марина, вместо того чтобы убрать руку любовника, лишь пила виски и смотрела на Ежова – человека, с которым когда-то мечтала провести всю свою жизнь, – с неподдельным равнодушием.

Посреди гостиной стоял огромный мраморный стол. Подойдя, оставляя грязные разводы, Дмитрий Тимофеевич положил на него папку и принялся расстёгивать капающий дождевик.

– Вам налить? – спросил Альберт.

– Он не пьёт. Завязал, – злорадно ответила Марина.

Ежов аккуратно сложил дождевик и повесил его на спинку стула.

– Странно, что вы всё ещё капитан, – сказал Альберт, отхлебнув виски, разглядывая его погоны.

– А он сидел, – с презрением бросила Марина.

– Правда? Как интересно. А за что? – оживился мужчина.

– Он у нас революционер, – она допила виски и потянулась за графином.

– В 1993-м или раньше? – вежливо поинтересовался Альберт.

– Банда полковника. Передовой отряд. Помнишь? – спросила Марина.

– Даже так... – задумался тот.

Дмитрий Тимофеевич тяжело задышал. Ему стало душно. Он, ослабив галстук, расстегнул жёсткий ворот форменной рубашки.

– Нужно было сесть, чтобы понять это, да, Дима? – спросила Марина, безжалостно глядя прямо ему в глаза.

Ему сдавило грудь.

– Что понять? – прохрипел он.

– Что ты прое*ал свою жизнь, что ты прое*ал всё вот так по собственной же дурости, – расхохоталась Марина, а Альберт ещё крепче схватил её за ногу и полез пальцами под юбку.

Ежов расстегнул кобуру, достал табельный пистолет и дважды прицельно выстрелил: сначала в голову Альберту, потом – Марине в грудь. Они упали, перевернув кресло.

Он взял графин и сделал несколько больших глотков. Позабытый вкус алкоголя обжёг горло. Дмитрий Тимофеевич прикрыл глаза, чувствуя, как его тело наполняют приятное тепло и уверенность в правильности своих поступков и намерений.

Как и в 1993-м году.

Современная звукоизоляция блокировала звуки выстрелов. Ежов надел дождевик и прижал к груди папку.

Он вышел на улицу.

Почти рассвело.

«Нужно поторопиться», – подумал Дмитрий Тимофеевич и, перейдя в несколько шагов переулок, позвонил в дом напротив.

– Кто там? – ответил через минуту заспанный и крайне недовольный мужской голос.

– Откройте, милиция! – сказал Ежов, перезаряжая ствол.

На продажу

– Здравствуйте, могу я вам чем-то помочь? (Приветливо.)

– Спасибо, я просто смотрю. (Отрешённо.)

– Наверное, вы промокли? (Учтиво.)

– Да, льёт как из ведра. (Отрешённо.)

– Уже который день. (Задумчиво.)

– Со среды. (Автоматически.)

– Так неожиданно пришла осень. (Задумчиво.)

– Уже конец сентября. Что же вы хотели, чтобы светило солнце? (Раздражённо.)

– Извините. (Профессионально.)

– Всё нормально. Не берите в голову. Я тоже грущу по ушедшему лету. Представляете, я так ни разу и не искупался. (Грустно.)

– И я. (Грустно.)

– В этом мы с вами похожи. (Примирительно.)

– Работа, работа... (Обречённо.)

– Давно открылся ваш магазин? (Заинтересованно.)

– Уже два года. (Учтиво.)

– Сколько? А я думал, совсем недавно. На этом месте, кажется, была музыкальная школа? (Задумчиво.)

– Была. Я тут с первых дней работаю, так что всё знаю и всех помню. (Шутливо.)

– Это нормально. Школа всё равно пустовала, а так – бутик. (Философски.)

– Мой знакомый отдал своего сына учиться играть на фортепиано, а тот устроил истерику и бросил. Его ничего не интересовало. Кроме доски, гонял тут рядом – на площади. (Грустно.)

– Когда-нибудь он разобьёт себе голову. (Назидательно.)

– Парень погиб две недели назад: вылетел на дорогу – и прямо под колёса грузовика. (Грустно.)

– Бедолага. (Сочувственно.)

– И не говорите. Перемололо его основательно. (Автоматически.)

– Но жизнь продолжается! (Оптимистично.)

– Конечно. Господи, да вы весь промокли! Принести вам полотенце? (Учтиво.)

– Ничего страшного. (Смущённо.)

– Нет, очень даже страшно! Вы простудитесь! (Испуганно.)

– Простужусь, а потом тоже умру. (Насмешливо.)

– Слишком много смертей вокруг. (Печально.)

– И не говорите: в этом году я уже потерял двух друзей. Ну, не друзей, а знакомых. Всё это так условно. (Доверительно.)

– А я сразу трёх. Подруг. Одна утонула, другая отравилась газом. У неё давно была депрессия.

– А третья? (Заинтересованно.)

– Просто вскрыла себе вены. Она никогда не дружила с головой, так что удивляться нечему. (Саркастично.)

– Мои ребятки сгорели заживо. Камин в загородном доме – это не всегда хорошо. (Хмуро.)

– У меня вот отец весной умер. Сердечный приступ. Ему всего пятьдесят пять было. (Грустно.)

– Подходящий возраст для сердечного приступа! (Весело.)

– Как вы можете так говорить? (Укоризненно.)

– Ладно вам. Я бы на вашем месте не расстраивался. (Примирительно.)

– Ваши родители живы? (Задумчиво.)

– К сожалению, да. (Саркастично.)

– Вы чудовище! (Испуганно.)

– Клиент всегда прав! (Весело.)

– Извините, но говорить такие вещи... Я вас не понимаю. (Грустно.)

– А что тут понимать? Я работаю как сумасшедший, трачу половину зарплаты на съёмную квартиру в этом проклятом городе. Вы догадываетесь, сколько стоит сейчас приличное жильё. А старики в это время преспокойно сидят в своей двухкомнатной квартире в самом центре. Смотрят с утра до ночи телевизор. Дом, между прочим, довоенный, с высокими потолками и мраморной лестницей. (Злобно.)

– Вы их совсем не любите? (Учтиво.)

– За что мне их любить? За то, что воспитали меня законченным неудачником с кучей фобий и комплексов? За то, что у меня девушки нет? Они все двадцать лет, пока я не свалил от них, твердили, что девушек нужно любить и уважать, быть вежливым и обходительным. Я старался! Пытался отдавать себя всего без остатка, а вместо этого всю жизнь натыкался на первосортных сучек, которых не интересовало ничего, кроме моих денег. На них я потратил свою молодость! (Злобно.)

– Даже не знаю, что вам ответить. Я люблю свою мать, безумно скучаю по отцу. (Доверительно.)

– Вы давно её видели? (Безразлично.)

– Давно. На похоронах. (Грустно.)

– Что же так, а? (Иронично.)

– Мы живём в разных городах. (Грустно.)

– Провинциалка? (Весело.)

– Можно и так сказать. Можете считать меня провинциалкой. Я не думаю, что чем-то хуже вас. (Раздражённо.)

– Не дуйтесь. Я не хотел вас обидеть. Что касается вашей любви к родителям, то тут вы заблуждаетесь. Вы не любите их, а просто испытываете чувство привязанности. В том числе – к своему покойному отцу. Потому что, если бы любили, то не бросили бы их умирать от одиночества. (Философски.)

– Мне нужно было зарабатывать деньги. (Оправдываясь.)

– Променяли родителей на место продавца-консультанта в бутике? Достойно. Вам хоть пятьдесят тысяч платят? (Иронично.)

– Нет. (Обречённо.)

– Дешёвка! (Саркастично.)

– Не оскорбляйте меня! (Всхлипывая.)

– Ты уж извини, что я перехожу на «ты». Говоришь, у тебя есть полотенце? (Грубо.)

– Есть. (Меланхолично.)

– Неси его сюда! (Грубо.)

– Возьмите. (Обречённо.)

– Может, пора немного поработать? (Грубо.)

– Извините! (Испуганно.)

– Мне нужна шляпа. Большая красивая шляпа с широкими полями. (Поспешно.)

– Сейчас. Секундочку. Эта, кажется, вам подойдет. (Услужливо.)

– Меня не интересует твоё мнение. Дай её сюда! (Бесцеремонно.)

– Очень красивая шляпа! (Заискивающе.)

– Слушай, я ведь попросил тебя закрыть рот. Ты получаешь проценты от продажи? (Грубо.)

– Да. (Скромно.)

– Дерьмовая шляпа! (Насмешливо.)

– Пожалуйста, купите её. (Жалобно.)

– Я просто поражаюсь, до чего ты жадная! (Возмущённо.)

– Не жадная я, просто у нас есть план, и если я его не выполню, меня уволят. Придётся возвращаться к маме. Вы ведь знаете, как сегодня трудно найти работу с хорошей зарплатой. А ведь мне тоже нужно снимать жильё! (Жалобно.)

– Тоже? Знаешь, меня абсолютно не волнуют твои проблемы. Хотя, конечно, возвращаться в провинцию к маме – это настоящая жесть. А почему же ты так плохо работаешь? (Иронично.)

– У нас новый директор, он поднял план продаж. (Грустно.)

– Нет, малышка, не директор виноват, а ты сама. Вместо того чтобы работать, ты стоишь и ерундой страдаешь. Вот скажи, что ты сделала для того, чтобы твоя жизнь стала лучше? (Насмешливо.)

– Я не знаю. (Всхлипывая.)

– Зато я знаю! Ничего! (Злобно.)

– Купите шляпу, прошу вас! (Обречённо.)

– Не хочешь к маме возвращаться, да? (Саркастично.)

– Не хочу! (Искренне.)

– Ты тайно ненавидишь свою мать, пытаясь при этом выглядеть такой белой и пушистой, играя в хорошую, любящую дочь, хотя на самом деле тебе плевать на неё. Мне тоже плевать. Только у меня куда больше причин ненавидеть своих родителей, потому что из-за них я сейчас стою и общаюсь с тобой. (Озлобленно.)

– Что же мне делать? (Жалобно.)

– Пожалуй, я воспользуюсь этой возможностью. Становись на колени! (Безразлично.)

– Вы уверены, что так нужно? (Испуганно.)

– На все сто процентов. Так что начинай работать, хватит умничать. Деньги нужно зарабатывать! (Грубо.)

– Хорошо. (Послушно.)

– Не прикусывай! (Нервно.)

– Извините! (Испуганно.)

– Заткнись. Ещё немного. (Сосредоточенно.)

– Да, конечно. (Целеустремлённо.)

– Вот так, получи! (Удовлетворённо.)

– Вам понравилось? (Сконфуженно.)

– Было бы куда лучше, если бы ты молчала. (Насмешливо.)

– Вы купите шляпу? (Заискивающе.)

– Ладно, давай её сюда. (Благородно.)

– Спасибо за покупку, заходите к нам ещё. (Профессионально.)

Ночные огни

1. Грех

Аня с болью глянула на Валю, быстро захлопав ресницами.

– Мне так погано, – выдохнула она, интенсивно мусоля мятную жвачку.

– Не грузись, – натянула улыбку её подруга, буквально выгорая от нетерпения поскорее узнать, что же у них с Валерой стряслось.

– Он меня задолба-ал, – жалобно пропищала Аня, пуская слезу.

– Ну-у, любимая моя, – Валя театрально обняла подругу.

– Я так не могу-у, – девушка боялась расплакаться по-настоящему, чтобы не испортить макияж.

Аня достала жвачку и прилепила её к пепельнице. Затем взяла бокал шампанского и быстро выпила.

Гигантское пространство наполнила бодрая электронная музыка. Существо модельной внешности за диджейским пультом работало с вертушками поразительно непринуждённо и стремительно. Две сотни парней и девушек задрожали в ритм оглушительному биту. Словно гигантское мерцающее в искусственных огнях желе из посиневшей, давно уже мёртвой курицы.

Разговаривать стало тяжело. Бит заполнил собой всё пространство.

– Что случилось?! – закричала Валя подруге прямо в ухо.

– Я хочу уйти от Валеры! – крикнула Аня в ответ, собравшись после шампанского с силами.

– Ты чё, сдурела? Я в шоке! – завопила, всерьёз разозлившись, её подруга.

Бит стал ещё громче.

– Что-о?! – не расслышала Аня.

– Выйдем! – из последних сил крикнула Валя.

– Не хочу! – Аня энергично замотала головой и потянулась за бутылкой в ведёрке со льдом, желая поскорее напиться до прихода Валеры.

Валя быстро встала, схватила её за запястье, больно сжав тонкую руку с почти идеальным, может быть слегка too much, искусственным загаром, прихватила обе сумочки и потащила подругу в сторону женского туалета, демонстрируя всем своим видом абсолютное негодование и возмущение.

– А наши-и вещи, а шампа-анское?! – попыталась сопротивляться Аня, огладываясь на столик.

– На фиг они никому не нужны! – отмахнулась Валя, вталкивая её в прокуренное помещение.

Все кабинки были заняты красивыми блюющими девушками. Такие же красивые девушки равнодушно курили лёгкие сигареты, дожидаясь своей очереди. Возможно, кому-то из них действительно было плохо. И дело было не в диете. Но никто не подавал виду. Все старались казаться perfect или хотя бы good.

Валя полезла в свою сумочку и, достав пачку, протянула сигарету начавшей дрожать подруге, после чего закурила сама.

– Чё случилось? – спросила она спокойнее.

Её подруга глубоко затянулась и замерла. Валя легонько ущипнула её за плечо.

– Ты чего? – вздрогнула девушка, отшатнувшись.

– Чё случилось? – повторила вопрос Валя.

Аня снова глубоко вдохнула ментоловый дым и устало, практически беззвучно, закашляла.

– Он меня работать погнал, – наконец ответила она, вновь думая о том, что ей поскорее нужно напиться, чтобы не плакать, чтобы не потёк макияж; это было бы невыносимо, даже слишком для такой слабой девушки, как она.

Аня потушила недокуренную сигарету о дорогую мраморную раковину и смыла бычок.

– Обалде-еть, – выдохнула Валя.

– Типа того, – кивнула та.

– Вы уже три года вместе, – скривилась её подруга.

– Типа того, – Аня дёрнула носом, понимая, что вот-вот расплачется, и тогда макияжу конец.

– Ты с ним хоть говорила на эту тему? – прищурившись от слишком яркого света, спросила Валя.

– На какую? – продолжала тупить Аня.

– Бл*дь, – выругалась она.

– Я не знаю, – растерялась Аня, хлюпая глазами.

– Забей, – отмахнулась Валя.

Они молчали.

– Я уйду от него, – решительнее сказала Аня в надежде, что подруга её поддержит.

– Кому ты нужна? – бескомпромиссно парировала Валя.

– Ты чего-о? – обиженно протянула Аня.

– Да того! Я тебе отвечу: ты никому не нужна! Ты радоваться должна, что он тебя содержит! Не выделывайся, дорогая! – буквально выплюнула та.

Аня вздрогнула и тяжело зарыдала. Её лицо некрасиво потекло.

– Всё, офигеть теперь, – сказала Валя, схватила её под локоть и вплотную нагнула к продолжающей хлестать из крана воде.

– Холодно-о! – попыталась вырваться девушка.

– Заткнись, – зашипела Валя, больно сжимая Ане руку длинными сильными пальцами.

Она рассудила, что все эти годы вместе с Валерой Аня только и делала, что пресмыкалась, живя в позолоченной клетке среднестатистической девушки. Хотя, конечно, признавала Валя, если учесть все факторы, такое положение было для Ани не таким уж и плохим.

Эта истерика казалась сущим бредом. Каким-то безумным капризом.

Поняв, что её подруга не шутит, Аня замолчала и покорно дала себя умыть. Неожиданно она успокоилась и даже испугалась собственного демарша, вдруг осознав, что могла потерять всё ещё комфортное, несмотря на необходимость работать, существование, о котором мечтали миллионы девушек. А она, глупая, не ценила того, что имела.

– Слушай, – Аня смотрела очень серьёзно, собираясь сказать кое-что действительно важное.

– Да? – Валя достала бумажные салфетки и принялась вытирать руки.

Поколебавшись несколько секунд, её подруга не ответила, не решившись рассказать о ребёнке, которого убила в прошлом месяце.

«Мы с Валерой обо всём договорились. Мы обещали молчать. Всё уже позади. Он даже подарил мне iPad. Так было нужно», – Аня мысленно повторяла заученные слова, гоня прочь сомнения и боль, с которой боролась каждый день, загоняя её далеко вглубь подсознания всеми возможными способами.

Шампанское было не самым плохим из них. Хорошо ещё, что она панически боялась любых наркотиков – даже травка для неё была куда страшнее водки. Водку девушка тоже не пила, предпочитая из крепких напитков текилу.

Аня напивалась ежедневно. Они часто пили вдвоём с Валерой, переживая случившееся каждый по-своему.

– Ты извини, я погорячилась. Валера, конечно, козёл редкостный. Просто ты тоже, давай, не дави на газ – бросить его ты всегда успеешь, – попыталась подбодрить её Валя.

– Мне нужно глаза подправить. Подай сумочку, – попросила Аня, сделав вид, что ничего не произошло.

Валя глянула на часы: Валера и её парень Костя должны были прийти только через полчаса, время у них ещё было.

– Не надо, пускай всё видит, урод, – остановила её Валя.

– Я не понимаю-ю, – затянула Аня.

– И в кого ты дура такая? – удивилась девушка.

В глазах Ани вновь начали переливаться бирюзой слёзы.

– Поплачь, пускай увидит, до чего тебя довёл, – сказала Валя.

Они снова закурили.

– Когда ты с ним о свадьбе в последний раз говорила? – спросила Валя, увидев, что Аня немного успокоилась.

– Это бесполезно, – кисло ответила девушка.

– Когда? – повторила Валя напряжённо.

– Вот сегодня и говорила! – выпалила Аня.

– И чё? – спросила её подруга.

– Сказал, чтобы шла работать, – ответила она, вновь надувшись и собираясь ещё раз расплакаться.

Сменившиеся в туалете девушки продолжали равнодушно курить и блевать, не обращая никакого внимания на их достаточно эмоциональное и шумное поведение. Находясь в собственной матрице, они чувствовали себя абсолютно счастливыми в выбранной системе координат бездумного, но приятного существования среди подобных себе девушек и парней, готовых наполнять их жизни новыми, приятными впечатлениями. Чужие проблемы их совершенно не волновали. Их кармы были полностью защищены от всех внешних негативных факторов, способных, разве что, испортить настроение в один конкретный вечер, что было уже само по себе ужасно.

Валя закурила ещё одну сигарету. Нет, ей никогда не казалось, что она курит слишком много. Или – что можно и даже нужно курить меньше. Когда такие мысли заползали в её голову, она убеждала себя, что пока ей нет тридцати, особо париться и не нужно. До тридцати было ещё далеко.

– Почему я своего в первые три месяца окольцевала, а ты тормозишь? – спросила Валя с плохо скрываемым презрением.

– Ты сама знаешь, какой он, – ответила Аня.

– Мудак, – ухмыльнулась она.

– Раньше ты за меня радовалась! – обиделась девушка.

– Я и сейчас радуюсь, потому что у него есть деньги, – ответила Валя.

– Он говорит, что все вещи, косметику... – не закончив, Аня захныкала.

– Не вой! – рявкнула Валя.

Прозвучало громче обычного. На секунду в воздухе повисла тишина. Им даже показалось, что курящие и блюющие девушки начали коситься в их сторону. Но тут же мираж прошёл, и всё вернулось на круги своя.

Подруги остались вдвоём, наедине со своими проблемами.

– Валера сказал, что теперь я всё должна покупать себе сама, – понуро сообщила Аня.

– А домработницу он тоже сам наймёт? – съязвила Валя.

– Питаться будем за его счёт, – ответила девушка.

– Он так сказал? – переспросила её подруга.

– Ага, – кивнула Аня.

– Какой гандон, – обречённо вздохнула Валя.

Они помолчали.

– Куда думаешь идти работать? – спросила Валя, прекрасно зная, что в свои двадцать пять лет Аня никогда не работала и ничего не умеет делать, разве что – кофе разносить.

В студенческие годы, когда из них пытались выучить экономистов, Аня сидела на шее у родителей, в то время как Валя уже на втором курсе пошла стажёром в крупную компанию, развивающую сеть автосалонов, где и прижилась, возглавляя сейчас отдел по работе с восточным регионом.

– Может, секретаршей куда-то, – пожала плечами Аня.

– Давай ко мне, – предложила Валя, понимая, что обучить подругу работать более-менее сносно, учитывая её характер, вернее – полное его отсутствие, как и отсутствие других необходимых качеств, не говоря уже об опыте работы с клиентами, – будет непросто.

Валя знала больше: скорее всего, это будет попросту невозможно. При этом она страстно желала иметь Аню рядом не только в минуты отдыха, но и на работе, перед многочисленными подчинёнными и, что немаловажно, начальством. Присутствие Ани, которой она сможет всецело управлять в своих интересах, если сумеет пристроить её на нужное местечко, например в отделе логистики, сулило приятные карьерные перспективы.

– Я бы с радостью, – вдруг заулыбалась Аня, словно услышав предложение, в ожидании которого томилась весь вечер.

Валя тоже улыбнулась, стараясь не выдавать свои истинные намерения агрессивной, эгоистичной самки.

– Только придётся очень постараться. Поняла? – спросила она, подмигнув.

– Я не подведу! – продолжая улыбаться, Аня обняла её и долго поцеловала в губы.

– Прекрати! И на работе – без этого! – расхохоталась Валя, легонько отталкивая подругу.

Они вернулись за столик.

Агрессивный бит сменил лёгкий лаунж. Взяв паузу, существо за пультом возилось с винилами.

Лёд в ведёрке подтаял. Аня достала шампанское.

– За нас! – сказала она, поднимая бокал.

– Летс гоу! – подмигнула Валя, лишь слегка пригубив.

Аня выпила залпом, отлепила от пепельницы жвачку и сунула её в рот.

– Можешь мой взять, – Валя протянула подруге бокал.

Не раздумывая, Аня выпила.

Существо за пультом вновь врубило бит. Пространство утонуло в хаосе, который, казалось, остановил время, заставляя его лишь бессмысленно подрагивать в такт.

2. Болезнь

Валера припарковался через дорогу от клуба. Костя достал из бардачка трубку и пакетик с небольшой шишкой. Он быстро глянул через тонированное стекло на улицу: не считая небольшой группы посетителей у входа, вокруг была тишь да гладь.

– Палево это, – устало сказал Валера.

– Я тебя не узнаю, чувак, – ухмыльнулся Костя, щёлкая зажигалкой и затягиваясь вкусным дымом.

– Я не буду, – ответил его товарищ, продолжая держаться за руль, отрешённо глядя перед собой.

– Ты чего? – искренне удивился Костя.

– Не грузи, – мрачно ответил Валера.

Его друг забил в трубку остатки шишки и раскурил.

– Спалят ведь, – механически, не шевелясь, сказал Валера.

За всю дорогу от офиса Кости, где он его подобрал, и до самого клуба Валера едва ли произнёс с дюжину слов.

– Не гони, – нервно ответил Костя, чувствуя, как тяжёлая слизь тревоги стремительно наполняет его душу, склеивая её, будто смятый листок, несмотря на уже употреблённые лекарства, подаренные человеку самой природой.

Благодаря нелегальному куреву ему удавалось регулировать свой душевный баланс, продолжая мягко плыть по жизни. Других ребят из их родного и столь милого сердцу среднего класса, как он замечал, ближе к тридцати начинало неслабо штормить. Их внутренняя тревога, тщетно заливаемая дорогим алкоголем, крепчала, приводя иногда к откровенным срывам отдельных членов финансово обеспеченной, но лишённой понимания смысла и целей жизни касты менеджеров, умело паразитирующей на менее удачливых слоях общества, занимающихся, среди прочего, реальным производством, благодаря которому неплохо существовали такие, как они.

Валера замер, всего на мгновение слегка изменившись в лице от стрельнувшей в животе боли. Он ещё больше побледнел, застыв, как ему казалось, абсолютно неподвижно, поверив, что таким образом способен остановить покидающую его жизнь. Или хотя бы унять страх.

– Выглядишь хреново, – неуверенно сказал Костя, пряча обратно трубку.

– У меня был тяжёлый день, – едва шевеля губами, ответил Валера.

Услышав его голос – далёкий, незнакомый и, что ещё хуже, мёртвый, его друг по-настоящему испугался.

– Чувак, чувак, – заохал Костя, чувствуя, как его пробирает дрожь.

Валера медленно, словно в кино, повернулся к нему и посмотрел – совершенно опустошённый, неживой.

Косте стало жутко.

– Может, поедешь домой? Я Аню потом на такси отправлю. Или она может у нас переночевать. Тебе нужно отдохнуть, побыть одному, – принялся нерешительно перебирать варианты он.

– У меня рак, – сказал Валера.

Костя молчал. Что на это можно было сказать?

– Желудок. Думали, что язва. Оказалось, что нет, – продолжил его друг.

Валера говорил всё так же спокойно, даже смиренно, отчего Костя почувствовал, как под футболкой и лёгким хлопковым пиджаком по его спине потянуло холодком.

– Ты врёшь, – не придумав ничего лучшего, выдавил из себя он глупость крайней степени.

Валера устало улыбнулся, жалея даже не себя, а Костю.

– Врёшь ведь? – переспросил тот со слабой надеждой, однако, похоже, уже не веря, что это пускай и глупый, но розыгрыш.

– Увы, не вру, – ответил его товарищ.

Костя поёжился: ему хотелось сбежать. Хоть куда – лишь бы подальше. Он пожалел, что взял шишку всего на один раз. Валера всегда курил совсем чуть-чуть. Сейчас явно не помешало бы всосать в себя ещё немного спасительного дыма. Без курева же ему светила очередная перспектива напиться, причём весьма крепко. Желательно до состояния полного беспамятства. Костю не смущала даже возможная реакция Вали: его мир, в котором Валера присутствовал с первого курса – с дюжину лет, – вдруг пошатнулся, накренился, готовясь развалиться на куски.

Косте было очень страшно. Так страшно, думал он, как никогда в жизни не было. Страха в последние годы было не так уж и много. Так – мелкие потрясения и неприятности, в основном финансового толка.

– Как тебя угораздило? – пробормотал Костя себе под нос.

– Все болезни – от нервов, – меланхолично ответил Валера.

Ему так говорили врачи, поэтому не оставалось ничего другого, кроме как повторять за ними.

– И что теперь? – глухо спросил Костя.

– Ждать, – ответил Валера.

– Чего? – переспросил тот.

– Конца, – угрюмо буркнул его товарищ.

Валера вновь поморщился от боли, ставшей под вечер невыносимой, несмотря на принятые ещё полчаса назад, перед выходом из офиса, таблетки.

– Не городи чушь, – попытался возразить Костя, скованный уже животным ужасом, который столь явственно парализовал его едва ли не впервые в жизни.

– Врачи сказали – до трёх месяцев, – спокойно, даже как-то небрежно ответил Валера.

– И ты ничего не будешь делать? – прошептал Костя.

– Уже поздно, – Валера посмотрел на него в упор, не моргая, приблизившись почти вплотную, кажущийся в скудном освещении искусственным, как гигантская механическая кукла в универмаге, зазывающая детишек поскорее прикоснуться к ней и поиграть.

Только играть с Валерой не хотелось. От него хотелось отпрянуть и спрятаться подальше. Забиться в местечко поукромнее.

– Аня знает? – спросил Костя.

– Только ты знаешь, – ответил Валера.

– А операция? Я слышал, что в Израиле... – Костя попытался ухватиться за последнюю соломинку, ощущая, как на смену страху приходит паника, и он погружается в неё с головой, засасываемый тёмными водами полной безнадёги.

Косте казалось, что рак уже у него. Что рак подкрался совсем близко.

«Почему бы и нет?» – с ужасом думал он.

– Нет смысла. И дело не в деньгах, – отрезал Валера.

Он вытащил ключи из замка зажигания и вновь взглянул на Костю.

– Ты знал, что Аня аборт сделала? – вдруг спросил Валера.

– В смысле? – не понял тот.

– На пятой неделе. Ещё нормально, – словно оправдываясь, пояснил он.

– Когда? – всё ещё не понимал Костя.

– В мае. Мне показалось, что так будет лучше для неё, – всё так же спокойно отвечал Валера.

Костя сглотнул, не понимая, что делать и нужно ли что-то говорить. А ещё его вдруг захлестнуло яростное возмущение, отчего ему даже пришлось сжать кулаки и на пару секунд зажмуриться, стараясь совладать с нервами.

– Ты в порядке? – поинтересовался Валера.

– Пойдём, – кивнул Костя, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, однако частые удары кровяного мотора, отдающиеся в мозгу тёплыми гудящими пульсациями, почти заглушили его слова.

«Урод», – подумал он, глядя на Валеру с презрением.

Они побрели к клубу.

– За Аню переживаю. Она ведь ничего не умеет. Вот сказал ей устроиться на работу, а она всё не так поняла и обиделась, ещё и злится на меня, – сказал Валера в пустоту, не глядя на идущего рядом Костю.

3. Идея

Юра поставил спортивную сумку на бетонный бордюр и оглянулся – всё было спокойно.

Под ними, вниз по лестнице, в десяти метрах от земли через дорогу в четыре полосы светился искусственными огнями клуб. Глухо грохоча изнутри, он водил по небу жёлтыми и красными лучами. Словно урчащий от сытости и праздности жирный кот, объевшийся сметаны, кастрированный по причине своей полной беспомощности при перемещении на расстояния, превышающие размеры чётко огороженной, кажущейся абсолютно безопасной и стабильной территории хозяйской квартиры и отведённого ему персонального угла с песком.

Юра, Федя и Степан пришли сюда, чтобы доказать: сегодняшняя мнимая стабильность так же иллюзорна, как и безопасность. Они часто с жаром обсуждали, что власть качает газ и нефть на сотни миллиардов долларов, бросая жалкие подачки народу – миллионам людей, – выкачивая капиталы за пределы страны. Ещё власть вкладывала деньги в проекты манипуляции – кино, TV, Интернет, правозащитников, левых и правых, и даже в гей-парады, генерируя хаос и безумие. Почему бы и нет? Чем хуже, тем лучше.

Федя говорил, что власть щедро инвестировала в свою безопасность, покупая лучших солдат и военную технику для борьбы с собственным народом.

Они были уверены: народ – нищий и негодующий, оглупевший, а оттого ставший по-животному бесстрашным, – был на грани. Он был готов взорваться, как и сотню лет назад. Был готов утопить в крови не только власть, но и всех мерзавцев, так или иначе обслуживавших её.

Иллюзий у ребят не было. Они понимали, что в случае войны те, кто стоит сегодня у руля, смогут обезопасить себя и свои семьи, просто улетев из страны. Народу, находящемуся на грани яростного безумия мести, практически нереально добраться до элиты, хорошо укрытой высокими заборами, защищённой армией солдат и полицейских.

Однако, говорили ребята между собой, даже если власть сбежит, прихватив с собой награбленные деньги, она не сможет забрать главное – природные ресурсы страны и её людей. Предприятия, шахты, леса и поля. Всё, что они смогут утащить, – лишь жалкие крохи по сравнению с тем, что уже успели отнять у народа, поработив его.

Поэтому, уверял уже Степан, в случае войны победа будет неминуемой – победа будет за народом: прихватив золотую пыль, власть изойдёт из страны, освободив людей и вернув им природные богатства.

Сотни миллиардов долларов, рассуждали ребята, которые были награблены горсткой разбойников, будут вложены в Родину – в дороги и вокзалы, в заводы и сельское хозяйство, в больницы и школы, в армию и медицину, в новые дома и парки, в искусство и спорт.

Но, понимали они, прежде по стране должна пройтись война. Народ убивал бы миллионы своих сограждан – недостойных жить после, когда всё завершится, провинившихся тем, что паразитировали всё это время, питая своей гнилой биомассой режим.

Других вариантов, рассуждали ребята, нет, а прощение в данном случае – ошибка.

Юра часто говорил о том, что люди, привыкшие паразитировать, не были способны работать нигде, кроме трудовых лагерей. Враги, сосущие из народа соки, каждый раз старались приспособиться к новым условиям и продолжать паразитировать при сложившихся обстоятельствах, меняя тактику поведения, но не его суть. Учитывая же, что паразитический образ жизни вели миллионы людей, со временем им наверняка удалось бы создать мощную контрреволюционную силу, которая, при активной поддержке извне и свергнутой, но всё ещё грезящей о возвращении элиты, рано или поздно привела бы страну к новой войне. Поэтому, говорил он, всех классовых врагов следовало поместить в трудовые лагеря, либо, в случае отказа работать, – уничтожить.

Ребята были уверены, что народ только просыпается и война вскоре заиграет кровавыми красками первых вспышек сопротивления. Взрывы самосуда по всей стране случались всё чаще. Казалось, вот они – новые смелые люди, срывающие с себя рабские оковы и бросающие вызов власти.

Обретя внутреннюю свободу, любил повторять Юра, каждый становится человеком. В такой борьбе даже умереть было не страшно.

Ребята говорили, что пора действовать. Многие из тех, кто поднимался сегодня против власти, были ещё молодыми людьми, такими же, как они, – рвущимися в эту борьбу по зову сердца. Они хоть и находились ещё в юном, романтическом возрасте и не были крепки умом, уже твёрдо знали, что не желают быть рабами.

В зарождающемся сопротивлении участвовали и бывшие силовики. Поднимались списанные во время так называемых «реформ» за свою принципиальность и честность военные и милиционеры, на чьи места пришли молодые алчные отморозки, не знающие никакой другой цели в жизни, кроме денег, а оттого готовые служить не народу, а преступникам. Помня, какой была жизнь прежде, ветераны тоже вливались в борьбу.

Нет, гражданская война ещё не началась, но, как казалось ребятам, для этого нужна была всего одна искра. И они были готовы дать огня.

Ими двигали высокие чувства, но их сопротивление было возможно лишь при классовой ненависти к тем, кто молчаливым согласием и абсолютной пассивностью, продажностью, наглостью и глупостью – сущностью жалкого, бездушного паразита – держали на своих плечах элиты. Эти ничтожества, сами того не понимая, становились для преступников и фундаментом, и живым щитом.

Говорить о какой-то реальной безопасности в ситуации, когда уровень преступности на классовой почве постоянно рос, не приходилось даже в безмятежные моменты отдыха. Например, в клубе. Юра расстегнул молнию сумки: в ней лежали три ствола, запасные обоймы и три острых кинжала.

Недавно он получил диплом бакалавра юриспруденции. Отец знал, что сын не подкачает, и в тот же день подарил Юре мопед. Но вместо того чтобы укатить на море, прихватив с собой какую-нибудь симпатичную девушку, хорошенько отдохнуть перед магистратурой, парень на следующий же день продал его на запчасти через знакомых на СТО, добавил скопленных денег и купил оружие через одних ребят в воинской части.

Учитывая, что стреляли в городе не только ночью, но и днём, очередной налёт мог остаться незамеченным, но только не их акция.

До этого ребята очень долго говорили, но не действовали. Они вели блоги, спорили на форумах, встречались на пытающихся выглядеть революционными тусовках с весьма неубедительными в своей нерешительности людьми. После чего поняли, что делать всё нужно самостоятельно.

Идея принадлежала Юре. Его бывшие школьные товарищи Федя и Степан жили в отличие от него не в столь обеспеченных семьях, более того – Федя и Степан росли без отцов и фактически без своих мужественных матерей, вынужденных вкалывать с утра до ночи на нескольких работах. Поэтому, пока Юра готовился стать юристом, его друзья – сразу же после школы – вынуждены были наняться в разнорабочие. Другой работы для молодёжи без высшего образования в городе не было.

После школы общение между товарищами не только не прекратилось, но и перешло на новый уровень. Юра находил в Феде и Степане отдушину, делясь с ними своими мыслями и переживаниями. Жизнь его товарищей была далеко не сахар: они много и тяжело работали, получая за свой труд жалкие копейки, которых хватало лишь на то, чтобы кое-как существовать, живя на износ, рискуя окончательно сломаться и пасть на дно уже в обоз римом будущем. Федя и Степан жадно слушали Юру, подкрепляя его теоретическую риторику суровой правдой жизни.

Юра взялся изучать юридические науки и историю с особым рвением. И чем больше он узнавал, тем отчётливее видел весь обман, всю несправедливость вокруг. Знание старательно прятали от народа, заменяя правду замешанным на лжи и подмене фактов мусором СМИ и телевидения. От такой информационной атаки люди окончательно запутались в происходящем, впав в прострацию, боясь думать, лишь безучастно принимая то, что им спускали сверху, – всю суть своего бытия.

Хуже всего для Юры было то, что он не мог поделиться своими переживаниями с отцом – крупным чиновником, комфортно сидевшим на различных доходных должностях десятки лет. Научившись управлять людьми, делая это жёстко и безапелляционно, он не стал бы слушать сына, а просто выгнал бы его прочь, не дав денег даже на первое время, конфисковав всё, включая мобильный телефон и ноутбук. Юра не сомневался, что его отец сделал бы всё, чтобы проучить его как можно более жестоко. Чтобы преподать урок и, как он считал, вернуть сына к нормальной жизни, выбив из его головы все тлетворные мысли и идеи.

Сумку с оружием взял к себе на хранение Федя. Его мать уехала на три недели неоплачиваемого отпуска в деревню к своей тётке, так что он жил всё это время со Степаном, превратив квартиру в штаб, где они собирались каждый вечер все последние дни перед акцией, обсуждая возможные нюансы и сценарии развития событий.

К тому же его дом находился всего в квартале от клуба.

– Главное, устранить охрану и прорваться внутрь, – сказал Юра.

– Всё равно шансов мало, – ответил Федя, едва заметно вздрогнув, наконец-то полностью осознавая, во что они лезут и чем это, скорее всего, для них закончится.

– Мы уже обо всём договорились. Ты ведь не хочешь отступить? – спросил Степан.

– Нет, – вздохнул Федя.

– Внутри преимущество будет на нашей стороне. Им будет намного сложнее нейтрализовать нас, когда нам удастся прорваться в клуб, – уверенно сказал Юра.

– Давайте думать о деле. Если мы хотим победить, то должны выжить. Ну а если не получится – не беда, ведь мы всё равно всё сделаем правильно, – кивнул Степан, похлопав Федю по плечу.

Перед тем как идти в клуб, Юра вдруг подумал, что отца тоже нужно убить.

– Всё равно я не вернусь, – храбро бросил он себе в зеркало.

Родители ужинали в гостиной. Юра перекусил до того, как они сели за стол, и ушёл в свою комнату.

Он думал, что его отец – такой же паразит, как и те мерзавцы, с которыми они ведут борьбу, и поэтому заслуживает смерти.

– Можно и так, без ствола, – пробормотал Юра, выйдя в коридор.

Он толкнул дверь гостиной, посмотрев в приоткрывшуюся щель на продолжающих ужинать родителей: мать накладывала отцу рис с овощами, а тот, не отрываясь от тарелки, решительно резал на мелкие куски хорошо прожаренную свиную отбивную.

Конечно, думал Юра, можно быстро зайти, взять со стола нож и вонзить сталь отцу прямо в грудь ещё до того, как тот сообразит, что происходит.

Но он прикрыл дверь. Юра с грустью подумал о матери, вынужденной терпеть мужа-деспота, отдавая всю свою жизнь семье и ему – своему единственному сыну, – безмолвно, боясь даже всплакнуть или пожаловаться. Почему-то, Юра не понимал, почему, продолжая любить своего супруга.

«В первую очередь благодаря маме я вырос человеком», – подумал он и тихо вышел из квартиры.

Юра пришёл на условленное место чуть раньше товарищей и закурил в ожидании. Федя и Степан появились со стороны дворов и, оглянувшись, быстро направились к нему. Он коротко поздоровался с ними, бережно беря сумку с оружием.

– Нервничаете? – спросил Юра.

Те переглянулись.

– Хорошо бы водки выпить, – сказал Федя.

– Да, – кивнул Степан, улыбнувшись.

– Легко, – Юра достал из-под спортивной куртки бутылку и три пластиковых стаканчика.

– Волшебник! – с уважением хохотнул Федя.

– А закусь? – поинтересовался Степан.

– Обойдёшься и без закуси, – Юра разлил водку.

– Действительно, некогда нам тут посиделки устраивать, – согласился Степан.

Ребята подняли наполненные до краёв стаканчики.

– За наше дело! – торжественно провозгласил Юра.

– За удачу! – поддержал его Федя.

– Дай Бог выжить! – добавил Степан, едва слышно.

– Вот, бл*дь, прямо под руку, – выругался Федя.

– Не сквернословь, – одёрнул его Юра.

Они выпили.

Юра раздал товарищам оружие.

– Пошли, – шагнул вперёд немного осмелевший после водки Федя.

– Подожди, – остановил его Юра, доставая из заднего кармана джинсов пакетик с граммом амфетамина.

– Ух, на водку, – нерешительно поморщился Степан.

– Забей, – отмахнулся от него окончательно осмелевший Федя, протягивая Юре тыльную сторону ладони.

Юра достал купленную накануне бутылку минеральной воды без газа, после чего аккуратно отсыпал товарищу дозу. Федя быстро слизал амфетамин и запил. Степан последовал его примеру.

Остатки Юра высыпал себе прямо на язык, после чего допил воду.

– Покурим на дорожку, – сказал он, доставая пачку сигарет.

Затягиваясь дымом, каждый из них чувствовал прилив сил, усиливающийся с каждым следующим ударом сердца.

– Погнали, – улыбнулся Юра.

Ребята быстро пошагали к клубу.

4. Любовь

Охранник у входа в клуб лениво посмотрел на Валеру и Костю.

– У вас заказано? – спросил он.

Его напарник, пожёвывая жвачку, равнодушно рассматривал парней.

– Нас девушки ждут, – сказал Валера.

– Пускай выйдут, – ответил охранник.

– Столик на моё имя, – напрягся Валера.

Костя с ненавистью посмотрел на преградивших им дорогу здоровяков.

– Ты принимал что-то? Что такой уставший? – нагло ухмыльнулся бугай в форме, с презрением глядя на Валеру.

– Говорю же, мы столик заказывали! – едва не сорвался на крик тот.

– Пускай девушки выйдут. Только так. Все места заняты. Знаю я таких умников, – сказал охранник, продолжая скалиться.

Его напарник скорчил угрожающую гримасу и принялся вертеть в руках резиновую дубинку.

– Послушай сюда, – Костя дёрнул Валеру за рукав, когда тот достал телефон и начал набирать Аню.

– Подожди, – механически ответил он.

Костя выбил у него трубку. Мобильник быстро поскакал прочь по мостовой.

– Ты чего? – Валера удивлённо посмотрел на своего друга.

Костя сжал кулаки и глядел на Валеру с ненавистью. Он мог бы сказать ему многое. И то, что вполне искренне, как ему казалось даже сейчас, любил Аню. Так же, как ещё тогда – раньше, когда они были студентами, а Валере просто захотелось с ней переспать, после чего всё пошло иначе. Во всяком случае, его жизнь, в которой Валя была лишь компромиссом. И уж конечно, он бы никогда даже не заикнулся об аборте. Сама мысль о нём казалась ему жуткой.

«Плевать, что у него рак», – подумал Костя.

Он ударил Валеру в нос – тот пошатнулся и грохнулся на спину, продолжая испуганно глядеть на него снизу-вверх.

– Та-ак, драка, – раздражённо протянул споривший с ними охранник.

– Сука ты! – крикнул своему бывшему другу Костя и тут же рухнул на Валеру, получив резиновой дубинкой по голове.

Охранники принялись от души избивать их.

Музыка из клуба повалила с новой силой.

– Наркоманы хреновы, – бросил один из охранников.

– И не говори, – плюнул в ребят жвачкой его напарник.

Он скривился. Бит прорвал звук выстрела – пуля навылет пробила ему плечо. Белая рубашка тут же стала рубиновой и начала весело переливаться множеством оттенков в неоновом свете. Охранник удивлённо вытаращил глаза.

Прогремели ещё два выстрела: его напарник упал с двумя темнеющими дырками в джинсовой жилетке. Он безуспешно попытался вздохнуть, но не успел и умер.

– Бережём патроны! Целимся! – крикнул Юра, подходя к раненному охраннику, который продолжал взирать на них в полном недоумении.

Парень коротко ударил его кинжалом в горло, – последнее препятствие бесшумно рухнуло бесформенной грудой костей и мяса.

Ребята остановились. Музыка играла так громко, что их даже никто не услышал.

– Что с этими делать? – спросил Федя, указывая стволом на Валеру и Костю.

Юра присел на корточки перед старающимися не смотреть на них парнями. После начала стрельбы, не сговариваясь, они предпочли замереть. Сделать вид, что уже умерли. Валере и Косте, у которого напряжённо пульсировал и, похоже, кровоточил затылок, было до того плохо, что они уже были вполне убеждены в том, что находятся на пороге смерти. Но, вопреки этому, страх не отпускал их. Умирать на самом деле им не хотелось.

– Живы, – констатировал Юра.

– Может, добьём? – предложил Степан.

– Оставь, – сказал Юра, поднимаясь.

Из дверей клуба вышел ещё один охранник: в руках у него были кружки с кофе для дежуривших у входа коллег. Он остановился и растерянно посмотрел сначала на трупы, а после – на сжимающих пистолеты незнакомых парней. На ремне у него зашипела рация. Но вокруг было слишком громко.

«С момента начала перестрелки прошло всего полминуты, всё отлично», – подумал Федя, поднимая ствол и стреляя охраннику в лицо.

– Вперёд! – крикнул Юра.

И они ворвались в клуб.

5. Огонь

Пьяная Аня посмотрела на вибрирующий телефон.

– О, Валера звонит! – крикнула она сквозь бит.

– Так бери трубку, – ответила Валя.

– Уже не звонит, – пожала плечами Аня, бросая мобильник обратно на столик.

– Не тупи, подруга. Может, случилось что? – сказала как можно громче Валя, поглядывая на часы: Валера и Костя опаздывали, и это было для них нехарактерно.

Поэтому-то она и переживала.

– Купи ещё выпить, – Аня пошло облизнула губы.

– Тебе уже хватит, – огрызнулась её подруга.

– Возьми! Возьми!.. – принялась капризничать девушка.

«Как ты меня задолбала», – подумала Валя обречённо, вставая, чтобы выйти и позвонить Косте.

Раздался хлопок. Она увидела, как существо, руководящее процессом за своим причудливым пультом, брызнуло чёрной краской и упало за сцену, в абсолютную темноту.

«Ничего себе спецэффекты», – подумала Валя.

Хлопки повторились: один, второй, третий. Потом – целая очередь.

Аню же окончательно развезло: девушка развалилась на диванчике и сонно взирала на беснующуюся толпу, сливающуюся у неё перед глазами в рыхлую субстанцию, чувствуя, как музыка превращается в сплошной гул – оглушительный, но убаюкивающий.

«Я засыпаю», – подумала она блаженно.

Валя начинала понимать, что вокруг происходит что-то явно выходящее за рамки шоу. Мимо неё протиснулся охранник – выглядел он озадаченным.

Бит стих, сменившись фоновым электрическим пьяно.

Люди начали кричать. Многие бросились в сторону выхода.

«Пожар?» – в панике подумала Валя, с ужасом вспоминая видео и фото из Интернета, когда в соседнем городе пару месяцев назад сгорел клуб, – было больше сотни трупов, многие погибли из-за давки, вызванной паникой и всеобщим эгоизмом.

Тут же она услышала ещё несколько выстрелов, которые теперь, когда рёв бита смолк, стали отчётливыми и пугающими.

– Что за фигня! – испуганно крикнула Валя, судорожно оглянулась, замечая, как падают люди, а в её сторону, через пытающихся протолкнуться к выходу посетителей, прорываются какие-то парни.

Валя взглянула на Аню – её подруга беззаботно спала.

– Эй! – она изо всех сил затрясла девушку, но безрезультатно.

Затравленно уставившись на стремительно приближающихся незнакомцев, она схватила сумочку и бросилась в сторону туалета.

Воздух разорвали ещё с полдюжины выстрелов. Валя почувствовала, как ей обожгло горло. Она харкнула кровью, со звериным ужасом осознавая, что не может дышать. Перед глазами всё померкло, а тело, вдруг ставшее непослушным, быстро полетело вниз – в бездну.

«Мамочки, я умираю», – мелькнуло у неё в голове на прощание.

Юра, Федя и Степан остановились, опустив стволы и холодное оружие, которым они добивали раненых. Вокруг было тихо. Не считая спокойно льющегося отовсюду кислотного джаза. Кому-то пришло в голову включить лаунж.

– Двери, – приказал Юра.

Времени было мало. Они знали, что за ними уже едут. Федя и Степан бросились к выходу и принялись баррикадировать дверь-вертушку, сдвигая столики и диваны.

– Аварийный выход и кухня, – отдавал распоряжения Юра.

Ребята побежали каждый на свой участок, действуя слаженно – согласно предварительно разработанному плану. До Юры донеслись звуки выстрелов. На всякий случай, он перезарядил ствол и внимательно следил за проходом, где скрылись его товарищи. Через минуту они вернулись. Он облегчённо вздохнул.

– Чисто? – спросил Юра.

Ребята кивнули.

На улице замелькали огни.

– Не лучше ли было уйти? – спросил Федя.

– Они уже приехали, – Юра кивнул на забаррикадированную дверь.

– Почему же не стреляли, когда мы там возились? – удивился Степан.

– Думают, что у нас заложники, – сказал Юра.

Они оглянулись – никто не шевелился.

– И что будем делать? – поинтересовался Федя.

– Пить хороший алкоголь, – улыбнулся Юра, подходя к бару.

– Не отступать и не сдаваться? – подмигнул ему Степан.

– Ага, – расхохотался его товарищ.

Они заулыбались.

Аня открыла глаза и попыталась сесть.

– О, смотри! Живая! – кивнул на неё Федя.

– Грохнем? – спросил Степан шёпотом, чтобы не напугать девушку зря.

– Пускай живёт. У неё счастливая судьба, – ответил Юра, идя вдоль батареи бутылок, внимательно просматривая манящие этикетки.

– Вы кто? – наконец, собравшись с мыслями, спросила Аня, оглядываясь на трупы и беспорядок вокруг.

– Пить будешь? – спросил в свою очередь Юра, найдя шампанское.

Оторвав взгляд от кровавого ужаса, Аня улыбнулась.

– Смотри! Коньяк марочный, виски. Двадцать лет! – счастливый Степан схватил несколько бутылок и даже расцеловал их.

– Вот и отпразднуем нашу победу! Мы ведь победили! – улыбнулся Юра.

Они переглянулись и радостно рассмеялись, осознавая, что им удалось сделать задуманное максимально качественно. Ребята уселись вдоль барной стойки и принялись откупоривать бутылки.

– Здание окружено, отпустите людей! У вас ещё есть возможность пойти под суд! – донёсшийся с улицы голос, усиленный мегафоном, наверняка принадлежал старой штабной крысе.

Приехав среди ночи руководить операцией по долгу службы, командир группы захвата панически боялся облажаться в ситуации, когда, с одной стороны, в случае успеха светил орден и даже продвижение по карьерной лестнице, а с другой, если что-то пойдёт не так – досрочная пенсия и возможные репрессии. Всё и так уже пошло не так – в клубе было полно трупов и, как он думал, заложников.

– Ага, так вы нам суд и дадите, трусы, – ухмыльнулся Федя и с наслаждением хлебнул виски прямо из бутылки.

– Положат прямо тут, – кивнул Стёпа, присасываясь к рому.

– Только перед этим мы ещё повоюем, товарищи, – обнял их Юра.

Аня неуверенно подошла к бару – он протянул ей бокал холодного игристого напитка.

– Освежись, – сказал Юра.

– Благодарю, – сказала она тихо.

– А твой парень что, сбежал? – язвительно спросил Федя и тут же осёкся, подумав, что тот, скорее всего, убит, как и все вокруг.

– А он и не приходил, – скривилась Аня и быстро выпила.

– Ещё? – предложил Юра.

– Давай, – кивнула она.

– И что теперь? – спросил девушку Степан.

– Да пошёл он к чёрту! – махнула рукой Аня.

– Ну и правильно, – улыбнулся он.

Тем временем к клубу продолжали съезжаться полицейские машины и спецназ.

– Могут газ пустить, – сказал Федя, глядя на товарищей с лёгкой тревогой.

Аня испуганно заморгала.

– Не шути так, – цыкнул на него Юра, косясь на девушку.

– Думаешь, не посмеют? – поинтересовался Степан.

– У нас ведь заложники. Они же так, наверное, думают, – предположил Федя.

– Разве это когда-то кого-то сдерживало? – нахмурился его товарищ.

– Не посмеют. Времена не те. Скоро всё это будет в Интернете, – ответил Юра, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно.

Получилось не очень. Ребята замолчали.

– Так, значит, это вы тут всё устроили? – спросила Аня, не без интереса оглядывая место бойни.

– Типа того, – ответил Юра приветливо.

– А почему меня не убили? – наивно спросила она.

– Считай, тебе повезло, – сказал Степан.

– Как и твоему парню, – подмигнул ей Федя, всё ещё не уверенный, что тот выжил.

– После всего этого он просто обязан на тебе жениться, – улыбнулся Юра.

Аня взяла бутылку и наполнила свой бокал.

– У вас есть пять минут! Отпустите людей! – вновь обратилась к ним штабная крыса.

Ребята улыбнулись, поняв, что их враги поверили в легенду о заложниках.

– Не хочу я с ним быть, – сказала Аня холодно.

Они переглянулись.

– Тебе виднее, – наконец, ответил Юра.

– Ещё как виднее, – сказала она решительно.

– Пойдёшь? – спросил он, кивая на выход.

– А вы? – спросила девушка.

– Нам надо остаться, – ответил Юра.

– Ладно, – кивнула Аня, допивая шампанское.

– Выпустите её! – приказал он.

Федя и Степан бросились растаскивать мебель у выхода.

– Ой, Валя, – сказала Аня, вдруг наткнувшись на мёртвую подругу.

– Извини, мы не знали, – пожал плечами Юра.

– Значит, такая судьба, – рассудила девушка, отворачиваясь.

Ребята разблокировали для неё дверь.

– Как выйдешь, расскажешь телевидению, журналистам, всем, что внутри ещё есть живые люди, поняла? – спросил её Юра.

– Ага, – кивнула Аня.

– Скажи, что десятки людей. Скажи это всем, – повторил он.

– Хорошо, – ответила она и ушла.

– Думаешь, прокатит? Увидят же, что живых не было, дадут опровержение, – засомневался Федя.

– Народ поверит нам, а не власти. А СМИ, гоняясь за сенсацией, опередят власть, даже сами того не желая, и история о заложниках, погибших при штурме, станет реальностью, – объяснил Юра.

Ребята быстро забаррикадировали выход и вернулись к бару.

– Отпустите людей! Мы обещаем вам безопасность! – вновь загудел мегафон.

Юра достал ещё несколько бутылок выпивки.

– Поехали, – кивнул он товарищам, глянув на мерцающие над кассовым аппаратом часы – истекали последние минуты.

Парень чувствовал, как его накрывает редкое ощущение простого человеческого счастья, многократно усиленного амфетамином и алкоголем.

Дремлют плакучие ивы
(в соавторстве с Иваном Герасимовым)

Включить патефон. Вот и всё, на что у меня ещё хватает сил.

Вообще мы с ним очень похожи, с этим патефоном: старая начинка, скрипучий звук, куча мусора внутри – вроде высохшей мошки или шелухи от семечек. Забытая машина, от которой пользы чуть, и нужна она разве что такой развалине, как я.

Начинаю крутить ручку, заводить механизм, пружина сжимается, и вот уже из рупора доносится скрип крутящейся пластинки, а комнату наполняет глубокий голос Надежды Обуховой, поющей мой любимый романс «Дремлют плакучие ивы».

Я наклоняюсь ближе, закрываю глаза и лечу сквозь время навстречу юности.

Мгновение – и вот уже я такая молодая, сижу рядом с любимым парнем – моим покойным дедом – в тени ив на берегу озера и ощущаю каждой порой ещё гладкой кожи дуновение ветра, несущего в нашу сторону с другого берега пьянящие запахи свежескошенной травы. Лист ва шумит над нашими головами – тёмными, совсем не седыми. Мы снова молоды, и мы снова вместе...

Я открываю глаза. Мираж улетучивается, оставляя лишь тонкий шлейф воспоминаний. Я снова одна в старом кресле, рядом со старым патефоном, и нет ни живости, ни юности. Только старость.

Я занимаю комнату, где доживают отголоски прошлого в виде дивана с треснувшей обивкой, деревянного кресла-качалки с пуховым платком на спинке и низенького пухлого трюмо, уставленного миниатюрными фарфоровыми фигурками и шкатулками, внутри которых нет никаких драгоценностей, только старые пожелтевшие фотографии. Наши фотографии. Это всё, что осталось после тебя, мой дорогой. После нас...

Всю стену занял громоздкий шкаф с платьями, которые я уже никогда не примерю, не то чтобы выйти в них куда-то, как прежде. У окна – крошечный столик, на нём стоят патефон да ваза с цветами.

А за стеной теснятся мои родные...

Знаю, они заслуживают лучшего, чем маленькая комнатушка, которую сын и невестка делят на троих с внуком. Я мешаю им. Но я ничем не могу им помочь. Разве что умереть. А так – я бессильна.

– Мам, ты кушать хочешь?

Сын кормит и моет меня, а я их извожу.

– Мам?

– Если только немного.

И вот он сидит рядом со мной, повязывает полотенце вокруг моей шеи, проводит ложкой по краям тарелки, дует на кашу и кормит меня. Я открываю рот, долго гоняю овсянку между дёснами. Жевать я уже не могу: у меня нет ни сил, ни зубов. Стараюсь не испачкаться, но пища всё равно ускользает, вываливается изо рта и падает на полотенце.

Сын делает вид, что ничего не заметил, что всё в порядке, что так и должно быть, но во взгляде его читается отвращение. Я ему противна. Он вытирает мне платком губы и подбородок, подносит очередную ложку, я глотаю так быстро, как только могу, даю себе зарок, что впредь не пророню ни капли. Чтобы не испачкаться ещё больше.

Каждый раз я превращаю приём пищи в странную игру, в которой обязательно проигрываю. Постоянно и без шансов. С каждым днём – всё более безнадёжно.

Так происходит всегда. Но я не сдаюсь: ведь всё, что осталось в моей жизни, – это даже не любовь сына, невестки или внука – в неё как раз я уже не верю, – а моя борьба: я живу, пока борюсь и, кажется, как только сдамся – тут же испущу дух.

Иногда я думала об этом вполне серьёзно, но умереть у меня не хватало храбрости. Смешно сказать, честное слово...

В последний момент я хваталась за спасительную соломинку и возвращалась.

Я не спешила на встречу с Господом, но часто говорила с ним, только он никогда не отвечал. Но я не виню его. Кто я такая, чтобы отвлекать его своими глупыми бабьими желаниями? Хочу умереть, хочу жить, хочу умереть... Морочу ему голову. Сама не знаю, чего мне надобно. И лезу, лезу, лезу...

Сын уходит, забирает пустую тарелку, я вновь остаюсь одна. Меня это определённо радует.

Гляжу в окно, а за ним – утренний туман. Словно молоко по улице разлили. Пелена окутывает соседний дом, и в этой дымке плывут едва различимые подслеповатыми глазами очертания балконов и окон. Слышен скрип качелей, а вместе с ним смех и звонкие голоса детей. Вдалеке шуршит метла дворника.

Утренний воздух тонко разрывается трелью неизвестной птицы, которая находится где-то так далеко, что я даже начинаю сомневаться: не причудилась ли она?

Мне хочется оказаться там, почувствовать жизнь, вдохнуть её полной грудью и сохранить в себе хотя бы на несколько мгновений. И в то же время всё это кажется утомительным. Поэтому куда проще и спокойнее сидеть в кресле, дышать спёртым воздухом, и лишь ловить звуки в тишине, зная наверняка, что будет дальше – через минуту, час, день – до самой смерти. Определённость успокаивает.

После приёма пищи наступает новое испытание. И я мысленно готова к нему. Сын возвращается и закрывает за собой дверь. Знаю: чтобы к нам случайно не заглянули его жена или мой внук. В его руках пластмассовый тазик, на дне которого покоится резиновая груша – ещё один символ моей слабости.

– Мама, пора делать клизму.

Я всё перенесу. Я сильная. Вот уже я ложусь на диван, задираю халат, стараюсь помочь, но у меня ничего не получается: ткань сползает вниз. Сын всё делает за меня. Он одёргивает халат, спускает с меня панталоны, вводит клизму... Всё глубже и глубже...

– Сейчас, мам. Потерпи немножечко. Уже скоро.

Жёсткая резина скользит внутрь. Я чувствую, как низ живота наполняется тёплой жидкостью, стараюсь расслабиться, не думать о том, что он со мной делает...

Прислушиваюсь к голосу Надежды Обуховой, к смеху детей за окном, к пению птиц...

Из последних сил зажмуриваюсь и цепляюсь пальцами в обивку дивана. В памяти проплывают страницы из прошлого, те главы, в которых я ещё молода. Там, где мой любимый ещё жив, и мы оба счастливы. Но вскоре всё это испаряется, тает в словах сына, подобно снежинке, невесть как попавшей на горячий песок.

– Ну вот, сейчас, мама, тазик поправлю, потерпи.

Меня приподнимают, ставят на колени. Как собачонку на выставке... Я терплю из последних сил, и когда тазик уже подо мной, меня прорывает. Стыдно и больно...

Всё это совершенно естественно. Я это осознаю, но всё равно мне по-прежнему не по себе. Я пытаюсь представить себе глаза сына, который наблюдает за процессом опорожнения, как он морщится от резкого запаха и мечтает лишь о том, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился, навсегда ушёл из их жизни вместе со мной.

В такие минуты я и сама этого хочу. Возможно, даже больше, чем все они, вся моя семья, но ничего не могу с этим поделать. Я по-прежнему жива. Незаметно для самой себя я начинаю плакать – беззвучно, едва всхлипывая, дожидаясь, пока сын уберёт тазик и поможет подняться, прежде чем заметит полоски слёз на моих щеках.

– Ну, что опять?

Его уставший взор и нервозность в голосе ещё больше расстраивают струны. Я говорю, что всё в порядке, стараюсь сыграть роль благодарной матери, но выходит фальшиво, криво. Как-то совсем неестественно. Сын молчит, качает головой и уходит. Лишь тогда я беру себя в руки и успокаиваюсь.

Бывает, я почти согласна умереть и даже всячески намекаю им – моим родным: ну, чего же вы ждёте? Я разыгрывала бессонницу, шла ночью к ним в комнату и битый час уговаривала выдать снотворное: не спала сама и мешала спать им. В итоге они не высыпались и шли на работу, а внук в школу – уставшими и злыми. Несколько раз я пыталась найти заветный тайник, где они прятали таблетки, но тщетно.

Конечно, я прекрасно понимала, что в моей смерти нет ничего сложного. Только и нужно, что включить на кухне газ, а потом сесть рядом, закрыть глаза и умереть. Однако при дневном свете, наедине с собственными мыслями, я каждый раз трусила. Сил, чтобы сделать последний и решающий поступок в этой жизни, у меня не было.

Родные ненавидели меня всё больше и больше, а я всё провоцировала, зная, что никто не железный, видя, как с каждым днём улетучивается их напускное смирение. И всё грознее набухает в их душах нарыв. Вот-вот он лопнет, чтобы всё закончилось...

Всякий раз, успокоившись и помолившись, – прочитав свой монолог раскаяния, обращаясь к Господу, мне становилось стыдно. За то, что извожу родных. А ещё, что смею отказываться от того, чем милостиво наградил меня он – Отец мой Всевышний, вдохнувший много-много лет назад – когда мир был до того другим, что сегодня казался сказочным, – в меня жизнь.

Обычно в такие моменты я вспоминала мужа, нашу последнюю ночь вместе, наш последний разговор. Он всё спрашивал: «Спишь?» А я всё зачем-то пыталась разглядывать в темноте потолок и говорила, что нет, не сплю. Спать в нашем возрасте получалось всё реже.

– И мне что-то не спится. Может, поговорим?

Мы проболтали до четырёх утра. Вспоминали прошлое, обсуждали настоящее, говорили так много, как, кажется, никогда раньше.

Потом я уснула. И мне снилось детство, а за ним – юность и наша свадьба, рождение сына. Мне снилась вся наша жизнь.

Она закончилась с рассветом. В шесть утра, открыв глаза и подумав, что нужно встать в туалет, я обнаружила его мёртвым, лежащим лицом к стене. Я перевернула деда на спину – на его губах застыла улыбка.

Как же я хотела верить, что он умер счастливым! Хотела так сильно, что и сама улыбнулась, хотя и осознавала, что его уже нет рядом. Его. Нет. Рядом.

И сейчас больше всего на свете я желала снова быть с ним. Пускай даже там, в сырой земле, на глубине нескольких метров. Вдали от старости, вдали от унижения...

Но меня прерывает сын. Он снова тут.

– Так, мам, давай ванну примем и пока всё, хорошо? Мне уходить пора...

Он говорит и действует машинально. Я киваю: разве у меня есть выход? Меня просто ставят перед фактом.

Выключаю патефон, сын помогает подняться с кресла, берёт под руку, проводит по коридору в сторону ванной комнаты. Я двигаюсь медленно, едва переставляя ноги, голова опущена, все мышцы напряжены.

И вот моё главное испытание: нужно забраться в ванну. Я снова стараюсь сделать всё самостоятельно, и как всегда проигрываю. Мне вновь помогает сын. Он с трудом укладывает моё непослушное тело, берёт лейку душа, поворачивает кран и начинает мыть, грубо отдирать грязь, пока кожа не станет красной. Мне больно, но я терплю.

– Потише.

Я прошу его чуть слышно, но он меня не замечает. Шум воды заглушает шёпот. Да и всё равно ему. Сыну словно даже нравится: драя меня, он будто вымещает всё своё раздражение, омерзение и усталость. Только здесь он может вести себя так, как хочет.

Кожа на голове начинает зудеть, мне хочется чесаться, но я и на это не способна, лишь сижу, склонив голову, и жду, когда всё закончится...

Весь этот ад, называемый жизнью. Я слежу за реакцией сына, он не замечает моего взгляда. Его плотно сжатые губы иногда начинают шевелиться, и я читаю по ним беззвучное: сука. Он ненавидит меня, как и вся семья: они считают меня обузой. Моя смерть для них – избавление.

А для меня? Заветное желание?

Сын давит мне на затылок, чтобы я нагнулась, льёт обжигающей струей на шею, после моет волосы. Наклоняется ниже, и мне слышно, как скрежещут его зубы, как вырываются, подобно выстрелам, слова:

– Сука, сука, сука...

Он хочет моей смерти. Жаждет её. Будто просит: «Пожалуйста, сдохни. Как можно быстрее. Сейчас. Сейчас же!». Умоляет.

Почему я так ничтожна, почему даже не могу отпустить их?...

– Сука, сука, сука...

Я закрываю глаза, обращаюсь к Господу, дышу тяжело, задыхаясь:

– Забери меня, забери.

И вдруг всё исчезает: и шум льющейся воды, и жуткие слова сына. А потом – щелчок, и в моей голове вновь звучит старый патефон.

«Дремлют плакучие ивы, низко cклонясь над ручьём, струйки бегут шаловливо, шепчут во мраке ночном».

Я улыбаюсь.

«Шепчут, всё шепчут во мраке ночном».

Неужели это конец?

– Сдохни, сдохни, сдохни...

Шепчут мне плакучие ивы.

«Думы о прошлом далёком мне навевают они, сердцем больным одиноким рвусь я в те светлые дни».

Свет заливает всё вокруг, проникает в меня и наполняет всю, словно сосуд чистой водой. Мне не страшно, как раньше, когда я представляла себе смерть, засыпая и думая, что больше не проснусь. Нет, наоборот – меня переполняет тихая радость приближающегося умиротворения.

– Спасибо, Господи... Скоро мы встретится, супруг мой ненаглядный!..

«Рвусь я, всё рвусь я в те светлые дни».

– Дорогой мой, родной человек!..

«Где ж ты, голубка родная? Помнишь ли ты обо мне? Так же, как я, изнывая, плачешь в ночной тишине?».

Я задыхаюсь от восторга и делаю последний вдох, думая, что он действительно последний, а за ним уже ничего не будет: ни боли, ни унижений, ни страха – всему этому нет места в мире праха...

Прах к праху... Голос Надежды Обуховой становится всё менее различимым, слов уже не разобрать, как и музыки, – всё это сливается в одно монотонное журчание...

...и я с ужасом осознаю, что это шумит вода, стекающая по моему жалкому сморщенному телу, что значит лишь одно – мой ад продолжается.

– Мам?

Я открываю глаза, некоторое время не верю, что это – не конец, пытаясь уловить дух ускользающей, словно сон, смерти.

– Мам, ты меня слышишь?

Сын робко трогает меня за локоть: ванная комната приобретает осязаемые границы, сквозь пелену, окутавшую мой разум, постепенно угадываются очертания предметов.

Добро пожаловать в мир живых.

Я поднимаю голову и смотрю на него: моя кровь, моя плоть... Сын повторно исполняет роль носильщика: вытаскивает меня из воды, вытирает огромным полотенцем, помогает одеться и отводит обратно в комнату.

– Если что понадобится, кричи, хорошо? Я пока ещё дома.

Слова брошены мне в лицо равнодушной скороговоркой. Он не дожидается ответа и стремительно с нескрываемым облегчением уходит, плотно затворяя за собой дверь.

Я снова одна. Туман за окном рассеялся. Я гляжу вниз сквозь грязные стёкла: всё то же самое – люди снуют туда-сюда, словно заводные. Знакомые силуэты, в которых по каким-то неразличимым чертам я угадываю соседей: кого-то я знаю годы, кого-то – уже десятилетия, практически – всю жизнь. Сколько же с ними связано воспоминаний!

Но есть и совершенно незнакомые мне фигуры, такие же размытые, как и все остальные, но – абсолютно пустые. Уставшему взгляду не за что ухватиться, чтобы идентифицировать их.

– Новые люди пришли.

Я шепчу беззвучно, одними губами, говоря куда-то в пустоту, простирающуюся за окном в самое небо.

Я прислушиваюсь.

– Мам, до вечера!

Дверь хлопает. Они уходят. Невестка и внук даже не сочли нужным зайти ко мне сегодня. Ничего страшного...

Я быстро задёргиваю тяжёлые бесцветные шторы, не желая больше смотреть на этот мир, на этих людей, – как же они все надоели за эти годы, за десятилетия, за всю жизнь; а новые – мне всё равно их не понять.

Так зачем же?... Так доколе?...

Я начинаю крутить ручку патефона, ставлю, тяжело справляясь с дрожью в руках, иглу на исходную позицию, жду... Песня начинается... Я замираю, слушаю...

«Где ж ты, голубка родная? Помнишь ли ты обо мне? Так же, как я, изнывая, плачешь в ночной тишине? Плачешь, рыдаешь в ночной тишине...»

Я откидываюсь на спинку кресла-качалки, расплываюсь в умиротворённой улыбке. Музыка и голос Надежды Обуховой действуют на меня успокаивающе, смывая все недавние мучения и переживания – кормление, клизму, душ и мысли о сыне, о родне. Мне даже удаётся не думать о моём любимом...

Начинается ещё один день, и всё пойдёт в привычном ключе: я буду плакать и смеяться, надоедая Господу своими глупостями.

Сквозь шторы вползает в комнату свет. Искрясь, в нём легко танцует встревоженная пыль.