Глава 1

В конечном итоге обратно домой меня зовёт смерть.

Прислонившись лбом к прохладному стеклу окна кареты, я пытаюсь забыться в этом ощущении вечернего морозца на коже, гладкого, словно нетронутая корка льда на поверхности пруда. Когда в мае я сбежала из Норланд-Хауса, весна ещё только набирала обороты; теперь же, с наступлением осени, в воздухе витает аромат гнилости. Там, под колёсами экипажа, в летнем чернозёме ползают червяки и ждут, когда природа сбросит прошлый сезон, словно змеиную кожу, – тогда для них начнётся пир.

Я путешествую, казалось бы, знакомым маршрутом. Той же самой дорогой я покидала дом – поменялось лишь направление: теперь я двигаюсь в сторону провинции, а не из неё. Однако, когда я смотрю на протянувшийся за окном щербатый пейзаж, земли кажутся мне совершенно чужими: много месяцев назад я специально выбросила из головы любые воспоминания об этом месте, как перчатку, которая стала мне мала.

Да и что там помнить? Ещё неделю назад я считала, что никогда сюда не вернусь.

«Мэррик, папы не стало. Если ты не связана иными социальными обязательствами, заклинаю тебя, возвращайся скорее в Сассекс».

Слова сестры выжжены на обратной стороне моих век, словно клеймо, и причиняют боль каждый раз, когда я моргаю.

Подозрения охватили меня ещё до того, как я прочитала письмо. Лакей Ивсов принёс конверт с печатью Дарлингов – печатью моего Мэнора – два утра назад за завтраком. Я не получала вестей от сестры с момента моего поспешного отбытия из Норланд-Хауса немногим более четырёх месяцев назад. Мой отъезд стал вторым ударом по нашему гордому фамильному древу за довольно короткий срок: всего за три недели до этого карету нашей любимой Леди Артемис Дарлинг нашли перевёрнутой на границе Серых Земель, то, что осталось от неё самой, лежало в нескольких ярдах от экипажа, будто салфетку со стола выбросили. Горе быстро охватило нашу провинцию, хотя эту трагедию нельзя назвать неожиданной. Даже на столь хорошо охраняемой территории, как Сассекс, мы все прекрасно понимали, насколько рискованно было путешествовать вблизи границы. Мы знали, что обитает по ту сторону зажжённых ламп, во мгле: мы все видели кости жертв – обглоданные подчистую осколки, белые и чистые, словно агнцы.

Стоит мне подумать о своей семье, как чувство вины ударяет под дых. Я должна была остаться с сестрой и Отцом после смерти матери, оплакать её. Вместо этого я пробыла с ними меньше месяца, а потом сбежала – быстро и далеко, как кролик, выскакивающий из своей норы.

«Не оставляй меня здесь одну». Слова сестры шёпотом вползают в моё сознание: её мольба тяжёлым шлейфом тащилась за мной каждую милю моего путешествия, пробивала себе путь в толпах на позолоченных вечеринках, которые я посещала в Новом Лондоне. Ещё до маминой смерти мы с Эсси отдалились друг от друга – с возрастом становилось всё труднее отрицать, что, если забыть о кровных узах, мы с сестрой были соперницами. Тем не менее отсутствие близости между нами не уменьшило мук совести, последовавших за отказом. В тот день она попросила меня о помощи, а я не бросила и взгляда в её сторону, когда приказывала своим служанкам грузить последние чемоданы.

Правда заключалась в том, что я просто не могла оставаться в одной с ней провинции, не говоря уже о том, чтобы жить под одной крышей. Только не после того, что поведал мне Отец, – его слова были словно нож у горла, не дающий мне вздохнуть.

По спине пробегает дрожь, когда кучер на козлах направляет лошадей вдоль изгиба дороги и взору открывается береговая линия Сассекса. Купаясь в злобном мандариновом свете заката, острые клыки обрывов впиваются в темнеющее небо, а снизу доносится приглушённый рокот пенящихся волн, лижущих полосу гальки, словно собаки – объедки. Насколько хватает взгляда, по краю обрыва в обе стороны тянется линия чугунных фонарей; свисающие с перекладин огоньки горят ровно и ярко в надвигающихся сумерках.

Дальше простирается туман.

Он уже целиком поглотил пляж и, словно лоза, вьётся вверх по скалам, взбирается на самую верхушку, подобно брызгам океана. Я не вижу ничего, кроме мглистой массы цвета плавящегося свечного воска, что вздымается за пределами фонарей, как скопище угрей. Там, где слабое вечернее солнце касается тумана, он вспыхивает металлическим блеском, словно монетка.

Серые Земли. Так мы зовём придушенные мглой, непригодные для жизни территории на нашем острове, Дыме. Только легионы горящих фонарей, как те, что выстроились передо мной, способны сдержать её наступление. Мои предки выстроили первый барьер почти два столетия назад, и с тех пор они стали нашей главной линией защиты в борьбе с туманом, который в противном случае просочился бы в наши земли как гной из раны.

И принёс бы с собой монстров.

Тревога проступает во мне, будто роса на траве поутру. Когда я была ещё девчонкой, Серые Земли лишь лизали подножия скал в этом регионе. Теперь, несмотря на все усилия моей семьи, мгла затаилась всего в нескольких ярдах от дороги и маячит в поле моего зрения непрошеным гостем. Ещё несколько лет – ещё несколько прорывов, – и нам, скорее всего, придётся наносить на карту совершенно новый маршрут.

Я заставляю себя подумать о чём-то другом. Мы, рождённые намного позже пришествия тумана, привыкли жить как отдыхающие в час низкого прилива. Мы едим и пьём, порой даже смеёмся, но знаем – какие бы барьеры мы ни возводили, однажды вода придёт и смоет нас.

«Как она смыла моих родителей», – думаю я. Увы, напечатанный в газете некролог об Отце оказался столь же скуп на детали, как и письмо сестры. Однако, будучи Лордом Сассекса, Силас Дарлинг сталкивался с Серыми Землями гораздо чаще, чем кто бы то иной в нашем государстве. Это часть нашей священной сделки – так описывал её мне отец: столетний пакт между нашими предками, первыми Мэнор-Лордами, и теми, кем они правили. Мэнор-рождённые, как моя семья, используют данный им иммунитет против преобразующего прикосновения тумана, дабы защищать вверенные им провинции: мы чиним повреждённые пограничные фонари, наблюдаем за патрульными и по необходимости убиваем монстров, что просачиваются в бреши наших доспехов. Взамен часть дохода провинции идёт на управление Мэнором. Эту систему взращивали поколениями, это право переходило от одного Мэнор-рождённого к другому, словно зажжённый факел, – неизменно и неуклонно.

Помню, как в первый раз последовала за Отцом в туман. Мне было тринадцать, я только пережила свои первые месячные, когда всё случилось: на южном хребте Сассекса заметили Фантома, которому, очевидно, удалось ускользнуть от патруля. Мы с Отцом вместе выследили его, двигаясь вдоль побережья, прежде чем погрузиться в Серые Земли; мы изловили создание до того, как ему удалось скрыться в молочной завесе своего дома. Я до сих пор вижу эту сцену – как туман гигантскими крыльями вихрится за спиной Отца, пока тот скачет вперёд. Словно он – посланец богов, воин с небес, неприкасаемый для нас, простых смертных.

Однако глядя на мглу теперь, я гадаю, приблизилась ли она за то время, что я отсутствовала. Что если одно из созданий, на которых отец охотился, в конечном итоге отплатило ему?

Откинувшись назад, я роюсь в сумочке в поисках того, что отвлечёт меня, – пальцы с удовлетворением нащупывают мягкую бумагу сложенной газеты. Я осторожно вытаскиваю её и расправляю на коленях. Ивсы – давние друзья моей семьи и опора всей общественной жизни Нового Лондона – уже много лет подписаны на «Нью Лондон Тост», самую скандальную газету нашей столицы, обязательную для прочтения всем молодым леди, пытающимся выжить в предательских водах очередного сезона. Перед отъездом мне удалось раздобыть последний выпуск, чтобы скрасить самые монотонные часы моего путешествия толикой драмы.

Мой взгляд скользит по клубам тумана, проплывающим за окном, – на мили вокруг нет ничего, пейзаж напоминает незаконченное полотно. Кажется, сейчас самое время.

«Тост» не требует вдумчивого чтения. Я просматриваю по диагонали несколько первых абзацев и внезапно замечаю собственное имя. Сгорбившись над газетой, как не полагается делать леди, я хочу получше разглядеть чернильные слова:

«Наши читатели будут рады услышать, что бриллиант нынешнего сезона, обворожительная Перводочь Мэррик Дарлинг, продолжила своё блестящее шествие на балу леди Фэрфакс в прошлую пятницу. Хотя её бальная книжка была переполнена именами почитателей, жаждущих заполучить её сердце, наш зоркий глаз приметил, что Перводочь подарила всего два танца, и то только одному джентльмену – сэру Фицджеральду Ваннетту из Ваннетт-Мэнора. Неужели самая драгоценная голубка Нового Лондона наконец нашла где угнездиться? Согласно нашим источникам, предложения пока не последовало, однако если мы что и почерпнули из наблюдений за последней охотой, так это то, что за ценной кобылкой всегда начинается погоня».

По телу разливается чувство облегчения, и я закрываю глаза. Значит, они заметили – как я и рассчитывала. Хорошо. Фиц оказался приятным компаньоном на балу Фэрфаксов, хотя не настолько, чтобы оправдать утомительные часы, проведённые перед зеркалом до бала. Однако куда важнее то, что благодаря его принадлежности к одной из двенадцати правящих семей Дыма – пусть даже он всего лишь сын низко стоящих Румяных, а не могущественный Красный Герцог или Маркиз Крови, – его внимание разожжёт интерес других претендентов.

Этот интерес мне ещё понадобится, когда я вернусь в Новый Лондон после похорон Отца. И ещё как, если быть честной. За прошедшие месяцы я усвоила – есть только одна вещь, которую Мэнор-рождённые любят больше, чем фаворитку общества, и это девушка, подвергшаяся критике. «Тост» может восхвалять меня сейчас, но стоит им узнать правду, как мой упомянутый блеск окажется запятнан.

Достаточно им пронюхать о причине, по которой я, в отличие от моих предков, охочусь исключительно за мужем.

Пронзительное ржание лошади прорезает мои мысли. Я распахиваю глаза, когда карету начинает трясти, её деревянный скелет содрогается, отчего я клацаю зубами в момент удара. Схватившись обеими руками за край скамьи, я ищу равновесия и выглядываю из окна, а сердце колотится в груди.

Я делаю вдох. В каких-то десяти ярдах от кареты воздух сгустился, лишился своей прозрачности и наполнился туманом – мглистая масса светится призрачной серебряной аурой, которая разгорается тем ярче, чем дольше я смотрю на неё. Она прямо у нас на пути.

В панике я оглядываюсь на фонарные столбы, ища защиты у крошечной вспышки оранжевого света. Грудь сковывает льдом, когда я замечаю дырку в их рядах – тёмное место, похожее на абсцесс: один из фонарей впереди погас, образовав проход, через который просочилась мгла. Молочные щупальца взбираются по чугунному столбу и любовно гладят металл. Крепко его сжимают.

«Прорыв. В Сассексе». У меня перехватывает дыхание. Конечно, такое не исключено, но на моём веку пограничные фонари ломались так редко, что с лёгкостью можно было забыть о происшествии прежде, чем оно повторится. В иных провинциях, которыми правят более слабые Мэноры, прорывы случаются ежедневно. Но не здесь. Только не под надзором Отца. Огни должны останавливать продвижение Серых Земель.

На один лихорадочный момент мир замирает, время застывает, словно оно тоже не уверено, стоит ли ему двигаться вперёд. Затем возница бьёт хлыстом, и я прихожу в чувство, возвращаюсь в собственное тело и мчусь навстречу туману.

Я бросаюсь вперёд и колочу по стеклу, отделяющему пассажира от возницы, с такой силой, что кажется, оно не выдержит.

– Вы свихнулись? – Грубые слова срываются с языка, понукаемые ужасом; на сиденье передо мной возница борется с поводьями, дёргает уздечку вправо и влево – безрезультатно. Конь мчит вперёд. Я кричу громче: – Остановите его сейчас же, пока мы...

Нас проглатывает белая стена.

Словно громом поражённая, я молча смотрю, как передо мной мгла разевает пасть и смыкает её вокруг возницы, увлекая в свои глубины. В ушах стучит кровь. Конечности раскисли, стали тяжёлыми и раздутыми; недвижно, словно со дна озера, я глазею на то, как пушистые завитки тумана оплетают окна кареты, лишая меня возможности увидеть что-либо.

За стеклом всё тихо, словно на мир набросили толстое покрывало. Я чувствую, как экипаж скрипит пружинами и останавливается.

К горлу подступает желчь. «Возница». Где он? Напрягая зрение, я пытаюсь рассмотреть хоть что-то помимо жёлто-белой завесы, окружающей меня. Все дети Дыма, рождены они в Мэноре или нет, учатся, что делать в случае прорыва, стоит им начать ходить. Первым делом закрыть нос и рот. Всех, за исключением Мэнор-рождённых, один глоток мглы убивает вернее, чем пуля.

Второе правило, почти столь же важное, – продолжать двигаться. Вот ты считаешь, что опасность миновала, и замираешь на долю секунды между одним вдохом и следующим, – тогда-то они и находят тебя.

Я по-прежнему щурюсь в непроглядной белизне, когда слышу этот звук – влажный, естественный, с таким плохо воспитанный сосед за обеденным столом обгладывает косточку. Жуёт, зубы смачно скрежещут о мясо.

Тошнота бурлит и застывает горячим свинцовым страхом. Сколько бы раз я ни ходила в Серые Земли с Отцом и его людьми, ужас всегда застаёт меня врасплох. Кошмарная паника, стремительное погружение в глубины искажённой реальности, где монстры настоящие – где они сходят со страниц книг и присоединяются к тебе за завтраком.

Сжирают тебя.

«Фантом». Он здесь.

Словно в ответ, из мглы позади кареты доносится противный хруст, с каким ломается кость. Стекло справа забрызгивает алым, капли крови ударяются о траву, словно внезапно пошёл дождь. Наконец-то срабатывают инстинкты – я медленно тянусь к щиколотке, поднимаю юбки и достаю притороченный к голени нож. Я бы предпочла привычную тяжесть Истребителя Призраков, но мне пришлось сдать любимый пистолет по приезде в Новый Лондон: по мнению Ивсов, оружие было неуместным аксессуаром в обществе и уж никак не подходило для чаепития.

К моему счастью, мистер Ивс был джентльменом и не потрудился обыскать меня на предмет клинков, в противном случае нынешняя ситуация оказалась бы куда хуже.

Жевание за окнами прекращается.

Последний воздух покидает лёгкие, когда мне на колени падает тень: сперва она едва касается юбки, затем распространяется дальше по мере того, как её обладатель мерно приближается. Я не спускаю глаз с дрожащего угольного пятна и крепко сжимаю рукоять ножа, в голове эхом звучит голос Отца.

«Бей первой и бей сильно. Целься в слабые места – основание позвоночника, пах, колени. Помни, некогда эти существа были людьми. Они так же смертны, как и человек».

Тук. Тук. Нерешительным гостем нечто осторожно стучится в стекло. Секунду спустя звук повторяется – тук, тук, тук.

Я возношу скорую бессловесную молитву Божественной троице – Горящему Королю, Хранителю Света и Кровопускателю, триумвирату божеств, которые якобы оберегают Дым и, согласно поверью, наделили первых Мэнор-Лордов иммунитетом. Затем я поднимаю глаза.

На секунду мне кажется, что создание по ту сторону стекла – человек. Когда-то оно им было, прежде чем мгла вползла в его вены и заменила красную кровь на белую субстанцию, вгрызлась в его мозг и пожирала его до тех пор, пока не осталось ровным счётом ничего. Теперь глаза Фантома чисто белые – выпуклые паучьи яйца на костлявом лице. Редкие полоски кожи, что всё ещё остались на черепе, высохли и загрубели – голова похожа на сморщенное яблоко, большая часть кожуры отвалилась. Тонкие полоски жил и мышц соединяют кости, сколотые жёлтые зубы торчат из почерневших дёсен, клацают и скрежещут извращённой песнью.

От его вида что-то внутри закрывается, запечатывает уязвимые части меня самой, оставляя лишь твёрдую оболочку, решительно настроенную сражаться. «Вот оно». Вот чего мне не хватало в последние месяцы, пускай я и отказывалась это признать, занятая тем, что позволяла Ивсам прихорашивать меня к новому сезону и полировать как самый ценный бриллиант – хорошенький, блестящий и лёгкий. Вызова, этой эфемерной границы между жизнью и смертью, когда ставка – выживание.

Вот какой меня растили. Вовсе не девочкой, которой отец заставил меня стать, когда...

Фантом с яростью кидается на дверь кареты – она заперта, но долго не выдержит, – поломанные ногти царапают бока экипажа. Мне некуда бежать, так что я поднимаю нож выше, собираюсь с духом и жду.

Стекло разбивается под натиском фантомных когтей. Я бросаюсь вперёд для удара, кривлюсь, когда осколок летящего стекла царапает щёку. Мой нож в дюйме от груди монстра, когда громовой раскат сотрясает туман, и я отступаю. Из горла Фантома доносится душераздирающий вопль – жуткий монотонный крик, напоминающий гудение пчелиного роя, нечеловеческий, неземной. В ошеломлении я могу только смотреть, как тварь заваливается вперёд, ударяется об оконную раму и теряется из виду, рухнув на землю.

Мгла вокруг меня беззвучно пульсирует, эхо выстрела сотрясает воздух, как затихающий гул скрипки. Я хватаюсь за грудь, горящую от боли, словно ею долго не пользовались, и оттого она забыла, как надо работать.

«Всё с тобой в порядке, Мэррик. Ты жива. Ты...»

Дверь кареты распахивается с треском. Я едва успеваю понять, что передо мной лицо мужчины, наполовину скрытое повязанным носовым платком. Он возникает из мглы, как призрак. Сзади на голову мне ложится рука, к носу и рту прижимают хлопковую тряпку. Мужчина берёт меня на руки, вытаскивает из кареты и...

Тащит в туман.

Глава 2

Поле зрения заполняет огонь: в другой руке мужчина держит факел, подобно маяку. Пламя серпом прорезает удушливую дымку, которая от прикосновения жара шипит словно затушенный фитиль.

Меня тащат по узкому коридору свежего воздуха, позади нас мгла бесшовно срастается вновь. Туман наползает на мои туфли из чёрного сатина, абсолютно неудобные; я шагаю вперёд, бледная, как мёртвая белобрюхая рыбина. С каждым шагом мгла теребит и цепляется за меня, словно лоза.

От её склизкого, маслянистого прикосновения к ногам в желудке всё переворачивается. Я ступала на Серые Земли прежде, но так и не сумела привыкнуть к этому ощущению – к тому, что в непосредственной близи мгла проникает в поры, как озёрная вода просачивается сквозь шерстяной плащ.

Туман взбирается всё выше, дотрагивается до колена. Прикосновение почти знакомое, словно мгла меня помнит и терпеливо ждала того дня, когда я вернусь. Подавляя рвотный позыв, я осматриваюсь вокруг в поисках движения, очертаний тела в засаде. Пустая белизна подавляет, её безжизненный взгляд невозможно расшифровать, но это ещё ничего не значит. В отличие от неизменённых людей-собратьев, Фантомы с лёгкостью ориентируются в тумане благодаря чуткому слуху, так некстати дарованному им их бледным создателем. И они редко охотятся в одиночку.

Чуть поодаль, слева, мне кажется, что дымка дрожит, разделяется, словно вокруг сгорбленной формы...

Мужчина с силой дёргает меня, и всё остаётся позади – мы ступаем в чистый вечер. Я тут же вырываюсь из его хватки и сдёргиваю с лица тряпку. Рот наполняется влажным солёным привкусом океана, в ноздри врывается острый мускусный запах морских птиц и их гнёзд. Я всегда предпочитала ароматы дыма и пота, окутывающие город, диким и пикантным запахам природы, но сейчас я глотаю их, словно святую воду, словно уже этого достаточно, чтобы очистить меня от прикосновения Серых Земель.

Рядом мой спаситель – или похититель? – размахивает факелом перед стеной мглы, выжигая её пушистые края. Эффект долго не продержится, благо туман столь же медлительный, как и смертельный. У нас есть по меньшей мере несколько минут перед тем, как он отвоюет потерянную территорию и снова заключит нас в свои объятия.

Закончив, мужчина стягивает свой платок, обнажая нижнюю часть лица, втыкает факел в землю и тянется за чем-то на поясе. В кобуре на правом бедре сверкает изящный серебряный пистолет; я подмечаю компактный размер его Истребителя Призраков, сделанный специально для таких случаев, чтобы было легко носить с собой. Я напрягаюсь, но его рука скользит дальше и вкладывает мне в ладонь что-то прохладное и металлическое.

– Пей! – говорит он вкрадчиво, не столько тихо, сколько аккуратно и точно отмеряя силу голоса, как будто если он зараз потратит слишком много, потом ничего не останется. Несмотря на это и на его помощь, внутри закипает раздражение от столь фамильярного обращения. В детские годы Эсси часто ругала меня за вспыльчивость: я обижалась даже когда оскорбление мне только виделось, в то время как она была словно море, что простиралось рядом со мной, вздымалось медленно, но если наносило удар, то было смертельным.

Отцу больше нравился гнев моей сестры – расчётливый и контролируемый, – а не мои бурные эмоции, которые, по его словам, вредили правителю. Но он в принципе считал мою сестру лучше.

Проглотив раздражение, я верчу в руках предмет – простую, ничем не украшенную фляжку, – прежде чем поднести её к губам и позволить прохладной воде скользнуть в горло. У неё горький привкус, как у позеленевшей меди.

Вернув себе самообладание, я передаю флягу обратно и поднимаю глаза на мужчину передо мной. Присмотревшись, я с удивлением обнаруживаю, что он ещё практически мальчишка – немногим старше меня самой с моими семнадцатью. Заходящее солнце бликует на череде выпуклостей, что тут и там взрезают его кожу. Я вздрагиваю, осознав, что это расползшиеся и побелевшие с годами шрамы. Один, подобно молнии, рассекает правую бровь и спускается на щёку, едва не задев глаз; на верхней губе отсутствует кусок плоти, будто кто-то его выгрыз. Мой взгляд спускается ниже – туда, где на шее красуется особенно бугристый шрам, и я задаюсь вопросом, а уж не Фантом ли оставил этот след: быть может, я не первая девушка, которую он вытащил из заполненной мглой кареты, на которую набросился монстр?

Если так, то что привело его сюда, заставило бродить по побережью моей провинции и выискивать дам в беде для спасения?

Юнец молча и расчётливо разглядывает меня в ответ, его глаза скользят по моему лицу, словно смаргивая каждую секунду. Один глаз у него карий, а второй – бледно-голубой, незамутнённый, словно кристаллик январского льда. Он смотрит на меня столь пристально, что мне становится не по себе, и кожа начинает свербеть, чем дольше он глядит.

Я отвожу взгляд.

– Спасибо, что спас меня там, – говорю я, чувствуя, будто проиграла какое-то испытание. – Хотя, – добавляю я, подбрасываю нож и протягиваю ему рукоятью, – у меня всё было под контролем.

– Вот как? – спрашивает он без издёвки, тем же самым ровным тенором, но, подняв глаза, я замечаю тень ухмылки на его губах. – В таком случае не стоит меня благодарить. Я так полагаю, теперь это нельзя назвать спасением.

Наши взгляды встречаются вновь; я не успеваю отреагировать – его рука выхватывает кинжал с ловкостью заядлого карманника.

– Хороший клинок.

Мальчишка обрывает мой протест тем, что начинает играть с ножом, вращая его то в одну, то в другую сторону – клинок кровит в оранжево-красных сумерках. Затем он опускает лезвие и протягивает его обратно.

– Могу я спросить, куда ты направляешься?

Я выдёргиваю нож, хватаясь за него как за спасительную соломинку.

– Домой, – огрызаюсь я.

Парень вздёргивает бровь, не впечатлённый.

– Домой?

– Да.

«Успокойся, Мэррик. Кем бы ни был этот мальчишка, он ниже тебя по рангу. Не отдавай ему контроль».

Прикусив щёку, я стараюсь говорить без эмоций.

– Да будет тебе известно, что мой отец только что покинул этот мир, и я еду на его похороны.

– Твой отец...

Впервые неуверенность прочерчивает борозды на его лбу. Он царапает по мне взглядом, взор задерживается на светлых кудрях, выбившихся из аккуратного пучка и падающих на лицо, на немодно широких бровях и остром дарлинговском носе, а затем он кланяется в пояс. Я практически чувствую, как его взгляд отлепляется от меня – кожу саднит, будто этот взор материален и оставляет после себя липкий след.

– Простите меня, Перводочь Мэррик, – щёки его заливаются краской. – Я... я вас не узнал.

Чувство победы от того, что он извинился, быстро сменяется неловкостью от его скромности. Упоминание моего титула жмёт, как чересчур узкий корсет, – ложная корона. Хотя все потомки Мэнора получают дар иммунитета, нас делят на ранги в зависимости от обязанностей: на самой верхушке системы находится Мэнор-Лорд, глава, управляющий провинцией и возглавляющий её оборону; следом за ним по количеству власти идёт горстка Красных Герцогов и Герцогинь – как правило, они связаны с Лордом родством, являются его братьями и сёстрами или детьми, состоящими в браке. Далее, в порядке убывания влияния, идут Маркизы Крови, Багровые, Румяные и, наконец, просто Сэры и Леди. Мой титул Перводочери редкий, его используют только по отношению к незамужним дочерям Мэнор-Лорда.

Только вот мой Лорд мёртв.

– А вы кто? – быстро спрашиваю я – пожалуй, чересчур быстро, но парень, судя по всему, не замечает. То, что он ранее вошёл во мглу, говорит о том, что он тоже должен быть Мэнор-рождённым, хотя я не вижу сходства ни с одним из родственников Дарлинг. Возможно, он приехал из другой провинции, чтобы почтить память Отца? Я вглядываюсь в его черты. Точно не Баллантайн – не тот цвет волос: блёкло-русые, словно высохшая пшеница, а не рыжие. Может, Варчайлд или Кэррингтон?

– Брэндон, моя леди, – отвечает он, расправив плечи, прежде чем я могу рассмотреть его получше. – Киллиан Брэндон. К вашим услугам, конечно.

Он оборачивается, устремляя своё внимание обратно к туману, который волной поднимается позади нас.

– Нам нужно будет вскоре выдвигаться, – говорит парень – Киллиан. – Остальные поблизости: я послал вспышку, когда увидел, как ваша карета едет во мглу. Они захотят устроить сожжение, чтобы не потерять территории.

Я хмурюсь, не понимая, о чём он.

– Остальные? – переспрашиваю я.

В ответ на мой комментарий парень ведёт подбородком, и я тут же замечаю детали его гардероба, которые пропустила: на плечах сизо-серого пальто блестят красные эполеты, на ногах – белые бриджи и чулки. Брошь с рубином в форме розы сверкает на груди.

Крест Дарлингов.

Понимание пикирует на меня.

– Ты один из караульных моего Отца.

Киллиан кивает. Теперь, когда я определила, кто он, мне становится легче и я примирительно улыбаюсь ему. В итоге он оказался не чужим благожелателем. Хотя...

– Брэндон – не думаю, что знакома с этой ветвью семьи, – я прокручиваю его фамилию в голове. – Какой двоюродной бабке я обязана своим спасением?

Я вновь изучаю его лицо в поисках хоть намёка на искажённые черты моих родственников. Странно представить, что где-то глубоко в наших венах течёт одна и та же кровь – что формально он мне родня. Ещё один пункт мэнорской сделки: в то время как ответственность за охрану провинции ложится на плечи Лорда, ему необходимы дополнительные структуры для осуществления патрулей и поддержки границ. Поскольку лишь Мэнор-рождённые способны работать вблизи Серых Земель без значительного риска (не будь у них иммунитета, потенциальный прорыв оказался бы катастрофой для всех остальных), дети семей с более низким рангом часто идут на год или два на военную службу в надежде снискать благосклонность Лорда по окончании срока.

Пост караульного считается проявлением беспредельной храбрости – не только в связи с физической угрозой, которую представляют Фантомы, но и потому что родня с окраин Мэнора чаще вступает в менее престижные браки с людьми, не принадлежащими к одной из двенадцати благородных семей, и в результате их потомки оказываются смешанных кровей. Пока я росла и воспитывалась как Мэнор-рождённая леди, я слышала не одну поучительную историю об обречённых ветвях родового древа, чья кровь настолько разбавлена, что их потомки уже не наследуют дар предков. Брак Отца с моей матерью-простолюдинкой вызвал настоящий скандал: такого в Сассексе не случалось в течение многих поколений; пересуды утихли годами позже, только после того, как у меня и сестры проявился иммунитет.

Кое-кто из караульных продолжает службу даже по истечении срока и строит карьеру, хотя большинство счастливы получить надел земли где-нибудь на севере Сассекса, подальше от наползающей мглы, и запихнуть воспоминания о битвах в самый дальний уголок памяти, где время разъест их, словно моль пару шерстяных брюк. Где они станут мягкими и их можно будет коснуться, а со временем они почти смогут поверить, что монстры, с которыми они однажды боролись, всего-навсего легенды.

Оставшиеся здесь, увы, лишены подобной роскоши.

Однако Киллиан качает головой.

– Я не Дарлинг, Перводочь. Моя матушка родом из Кайри: её отец был Румяным в Тюдоровском Мэноре, однако он отказался от своего титула и земель в пользу брата, моего дяди, и после его кончины в прошлом году мы остались ни с чем. Я приехал в Сассекс менее месяца назад на зов Перводочери Эстеллы, которая обещала земли в обмен на службу.

От его слов меня простреливает тревогой. Практика найма караульных из других провинций существует, даже в моем детстве Отца несколько раз просили одолжить войска в помощь тому или иному бедствующему Лорду, однако большинство Мэноров по возможности избегают подобных ситуаций, потому что в противном случае они во всеуслышание заявляют, что их собственная кровь уже не способна защитить их людей. Моя родная провинция Сассекс уж точно никогда не нуждалась в помощи.

В памяти вновь встает одинокий погасший фонарь, затерянный где-то среди мглы позади меня – этот чёрный, гнилой зуб в изогнутой улыбке границы. Случались ли подобные инциденты в моё отсутствие? В Новом Лондоне до меня не доходили подобные слухи, но, если это правда, скольким людям не посчастливилось оказаться на пути Фантома без охраны караульных? И сколько монстров целыми и невредимыми выбралось из мглы и теперь рыскает по береговой линии?

«Что, если один из них убил Отца?»

«Прекрати, – ругаю я себя. – Ты забегаешь вперёд, Мэррик».

Но кое-что ещё из слов Киллиана не даёт мне покоя по куда более личным причинам.

– Ты сказал, моя сестра наняла тебя? – уточняю я у него, пытаясь прогнать туман в голове. – Найм караульных является обязанностью Мэнор-Лорда, разве нет? Знал ли Отец о действиях Эсси?

«Он обещал мне подождать...»

Киллиан хмурится, переступает с одной ноги на другую, словно мой вопрос выбил его из колеи.

– Не хочу проявить бестактность, Перводочь, но думаю, что Мэнор-Лорд Силас... он не очень хорошо себя чувствовал последние месяцы перед кончиной, – он избегает встречаться со мной взглядом. – Мне не известны подробности, но с самого начала службы я получал приказы от вашей сестры.

– Папа был болен? Так вот почему его не стало – из-за болезни?

Камень у меня на сердце становится всё тяжелее, кажется, что сарказм в записке Эсси, которой она просила меня вернуться, более чем оправдан, если, уехав из Норланд-Хаус, я оставила её не только один на один с воспоминаниями об ушедшей матери, но и в ситуации, когда Отец медленно умирал.

– Мне кажется, что его проблемы были связаны скорее с головой, – Киллиан отвечает с запинкой. – Как я уже сказал, я не могу предоставить вам больше деталей, но в бараках поговаривают, что его подкосило горе от потери вашей матери.

«Ой». Меня затапливает волна стыда, густого, словно смола.

– Я... я не знала, что он так сильно страдал. Меня не было дома последние несколько месяцев – я жила у друзей семьи в Новом Лондоне. Если бы Папа только написал мне...

– Я не обвиняю вас в том, что вы уехали, Перводочь Мэррик, – прерывает меня Киллиан.

Его прямота притягивает. Несмотря на грубость манер, тон его на удивление мягок и любезен – так говорят священники, привыкшие выслушивать исповеди и отпускать грехи. Он смотрит на меня не таясь, искренне: теперь я вижу – реши я поверить ему свое чувство вины, вызванное отъездом, он бы меня простил. Идея соблазнительна, как тёплая ванна.

Сама мысль заставляет меня ощериться.

– И что вы хотите этим сказать? – бросаю я.

Его льдистые глаза пронзают меня иглой в самое сердце.

– Только то, что я сам далеко от дома. И я усвоил, что люди нашего круга не уезжают без особой на то причины.

На мгновение между нами повисает молчание. Я приоткрываю рот, чтобы ответить, и тут из-за горизонта доносится громкое пронзительное ржание – тишина переламывается, словно веточка под ногой. Киллиан поворачивается на звук и с облегчением выдыхает.

– Вот и они, – он вздыхает прежде, чем повернуться ко мне. – Позвольте мне сопроводить вас до дому, Перводочь.

Вслед нам раздаются вопли Фантомов.

Как и обещал Киллиан, остальные члены его полка прибыли вскоре после него – все верхом и вооружённые Истребителями Призраков. Сперва они окружили покрытую мглой часть обрыва и установили временную границу из пылающих палок, воткнутых в землю, после чего скользнули между ними в белёсую дымку с оружием в руках. Мы уехали до того, как они закончили охоту, но по опыту я знала – после того, как караульные отыщут все тела, будь то тела Фантомов или людей, живые или мёртвые (хотя последние встречались очень редко), они подожгут заражённую территорию, истребляя всё в надежде, что туман не вернётся.

Я вновь представила себе пограничные фонари, вспомнила, как туман льнул к ним, хотя всего несколько лет назад мгла не выходила за пределы пляжа внизу. Пусть сегодня людям удастся отвоевать кусок земли, сколько ещё мы уступим Серым Землям? Дюйм? Два?

Сколько ещё территории мы могли позволить себе отдать?

Когда за нашими спинами раздался первый выстрел, на меня внезапно нахлынула жалость. И полчаса не прошло с тех пор, как Фантом чуть не лишил меня жизни – тем не менее я никак не могла избавиться от шепотка в голове, который твердил, что их смерти нечего радоваться.

Убей меня тот монстр или я его – в конечном итоге всё сводилось к тому, что мы пожирали своих.

Обратный путь мы с Киллианом проделали в тишине. Мы ехали верхом на лошади, которую он реквизировал у своего товарища, мои руки неловко обвивали его за талию – всё это исключительно из соображений практичности. Однако после жёстких правил ухаживаний, что царили в Новом Лондоне, его тепло, согревающее меня, казалось мучительно интимным. В столице каждый флирт был как игра в шахматы: его необходимо было точно спланировать, выстроить стратегию, каждая сторона усердно двигалась к своей цели – чаще всего деньгам или статусу. Некоторые искали секса, хотя меня всегда пугали последствия, и я никогда не ввязывалась в подобные интрижки.

Вскоре по прибытии в Новый Лондон я усвоила, что любовь может привести к ошибкам, к небрежности – и то, и другое могло безвозвратно уничтожить репутацию девушки, рождена она в Мэноре или нет. А я неустанно трудилась над тем, чтобы к моей было не подкопаться: никаких действий, которые вызовут пристальные взгляды, и не дай бог, мои секреты проступят как пятна на платье.

Чтобы отвлечься, я разглядывала проплывающий пейзаж: маленькие домики, светившиеся изнутри огнями свечей, обихоженные пастбища, где тут и там встречались большеглазые коровы. Таким был Сассекс в моих воспоминаниях – картина пасторальной идиллии: безопасная, простая и скучная. Однако, как я ни старалась забыть, над мыслями подобно угольному дождевому облаку довлела сцена, в которой Фантом надвигался на меня, ощерив клыки.

Веки стали тяжёлыми и наконец опустились. «Туман бросается вперёд, словно кошка, обволакивает возницу...»

Плечи напряглись, и я заставила себя открыть глаза.

Киллиан слегка повернул голову в мою сторону, всего-то на один волосок.

– Вы в порядке, Перводочь?

Я жалею, что упомянула Отца и свой титул. Для меня он звучит как насмешка, напоминание о том, что я утратила, хотя Киллиан и не имеет ничего такого в виду.

– Я в порядке, – сдержанно отвечаю я.

Мои слова удовлетворяют караульного, он кивает в знак принятия и вновь переводит всё внимание на дорогу впереди.

– Мистер Брэндон, – звук собственного голоса меня удивляет. Я не отдавала себе отчёта, что собираюсь позвать его, пока его имя не сорвалось с моих губ. – Если вы не возражаете, могу я вас кое о чём спросить?

Впереди меня Киллиан кивает.

– Конечно, Перводочь.

Хотя мои руки по-прежнему обвивают его вокруг талии, я откидываюсь назад в седле, отматывая назад цепочку мыслей, пока не натыкаюсь на узел, который меня беспокоил.

– Я тут думала над тем, что вы сказали ранее – о том, что моя сестра созывает больше караульных. Меня удивляет, что эти новости не достигли Нового Лондона, – я беззаботно пожимаю плечами – жест, который не заметит ни окружающий пейзаж, ни невидящая спина моего собеседника. – В столице слухи обычно распространяются быстро, вот и всё.

Может, мне просто кажется, но я чувствую, как Киллиан напрягается в моих «объятиях».

– Перводочь Эстелла пожелала, чтобы набор солдат привлёк как можно меньше внимания, – медленно отвечает он. – Полагаю, она тревожилась о том, как провинция воспримет подобные новости.

– Да, но что сподвигло её предпринять столь радикальные меры в первую очередь? – осмелев, я давлю на Киллиана.

Он молчит и только крепче стискивает поводья, щёлкает ими и подгоняет коня. Выглядит он насторожённым: мне виден его профиль – челюсти плотно сжаты, как у загнанной в угол лисы.

Я же, напротив, гончая, учуявшая след.

– Прошу вас, сэр, – подталкиваю его я. – Вы должны понимать, насколько вся эта ситуация меня расстраивает. Я лишь хочу во всем разобраться.

Киллиан сутулится и долгое время ничего не говорит. Я боюсь, что потеряла его, но вот его голос звучит снова. На этот раз он мягче.

– Возможно, были и другие... инциденты... недавно, – говорит он, оглядываясь на меня. – Вроде того, через что прошли вы.

Мой пульс ускоряется, а в груди спирает дыхание.

– Были и другие прорывы?

Киллиан резко кивает. Воздух в груди вдруг становится прогорклым и щекочет лёгкие, словно дым.

– Как много?

Возможно, я зашла слишком далеко, в данный момент любой мой вопрос может перегнуть палку, но погоня началась, и я не желаю сдаваться.

Киллиан мешкает, его молчание пропитано эмоцией, которую я не могу прочесть. Но по тому, как она скользит по моей коже, я почти готова окрестить её страхом.

По спине пробегает дрожь, когда он откашливается.

– Простите, Перводочь, больше мне нечего вам сказать. – Вот она, черта – я её нашла и пересекла. – Вам следует поговорить с сестрой: она запретила нам обсуждать эту тему с кем-либо.

– Да, но... – начинаю возражать я, однако слова улетучиваются с языка, потому что мы оказываемся на вершине холма, и в закатном солнце я вижу его – вдали, подобно каменному левиафану, возвышается угловатый Норланд-Хаус. Зазубренная постройка на столетия старше, чем я, её дизайн служит единственной цели – устрашать. Раскинувшиеся в стороны крылья здания, возведённые в георгианском стиле каким-то дворянином ещё в до-Дымовую эпоху, загораживают заходящее солнце; арочные окна стоят наполовину в тени, словно сонные глаза под полуприкрытыми веками. Поместье – от выщербленного кирпича до кровельной дранки – сочного ярко-красного цвета. Алый сочится и прокрашивает сумерки, даже тени кровят липким и текучим багрянцем, что питает землю.

Я чувствую пульсирующее присутствие дома в атмосфере, живого, как внутренний орган. Вместе с этим чувством поднимается и ностальгия. Было время, когда я верила, что никогда не покину поместье, что оно является продолжением меня самой, как любой Дарлинг является продолжением одной-единственной линии, вечно растущей от одних и тех же корней. Но сейчас я чувствую, будто стою на чужой земле и только мечтаю о доме. Как только похороним Отца, я снова с ним попрощаюсь и в следующий раз вернусь уже под другой фамилией.

Спереди Киллиан едва заметно вздрагивает – я бы и не узнала, не прижимайся я к нему так тесно. Я краснею, глядя, как мои ногти нервно впиваются в его тело, словно когти. Я заставляю себя разжать руки и отодвигаюсь как можно дальше, не сводя при этом взгляда с поместья по мере нашего приближения.

Едва наша лошадь останавливается в конце извилистой гравийной дорожки, как двери Норланд-Хауса распахиваются. На пороге появляется молодая женщина, её длинные чёрные волосы выбились из пучка и развеваются на ветру, подобно тёмным лентам. Её тяжёлый взгляд врезается в меня, подобно массе холодного воздуха. Никогда бы не назвала свою сестру красивой. Но даже в простом траурном платье Эстелла выглядит внушительно, её угловатые черты остры и несглажены, тонкие губы и серые глаза одновременно внушительны и элегантны, как буря в самом разгаре.

– Итак, – произносит сестра, когда мы подходим ближе, и поднимает бровь, глядя на меня. Голос её тих и скрипуч – он проводит пальцем по позвоночнику и заставляет встать по стойке «смирно!». – Ты вернулась.

Она обводит меня взглядом с головы до ног, подмечает моё растрёпанное состояние и то, что приехала я без кареты.

– Если честно, я была уверена, что к этому моменту ты уже успеешь выбить из кого-то кольцо.

Невозмутимо я ловлю её взгляд, когда она вновь смотрит мне в лицо.

– Я взвешиваю варианты.

Киллиан тихонько покашливает. Вспомнив о нём, я краснею и поспешно слезаю с коня, бормоча благодарности, пока он разворачивает лошадь и удаляется – чуть быстрее, чем того требуют обстоятельства, по моему мнению.

Оставшись наедине, мы с сестрой неловко разглядываем друг друга. Случись наше воссоединение несколько лет назад, я бы уже, без сомнений, была в её объятиях. Однако после четырёх месяцев разлуки я странно себя чувствую в её компании. Она не подходит мне, словно детское платье, из которого я выросла.

Хотя точнее будет сказать – платье, которое я выкинула, сбежав из Норланда и оставив сестру один на один с горюющим Отцом, ворохом обязательств размером с провинцию и пустым поместьем, до краёв наполненным призраками нашей семьи.

«Поговаривают... его подкосило горе от потери вашей матери».

– Ну так что, мне здороваться первой? – от слов Эсси моё чувство вины трескается, и я сметаю его осколки, словно битое стекло. Со скрещёнными на груди руками, нахмуренными бровями и бледным лицом, она выглядит словно один из ангелов-мстителей Хранителя Света.

– Я думала, ты начнёшь, учитывая, как прекрасно ты попрощалась, – продолжает она. Повисает пауза, и губы её вытягиваются в тонкую линию, как будто она пытается сконцентрироваться. – Хотя погоди... забавно, но, поразмыслив, я не могу вспомнить, чтобы ты прощалась.

Вопреки себе я улыбаюсь.

– Привет, Эсси, – я делаю шаг в её сторону. – Я скучала по тебе.

Это правда. Я действительно скучала по ней, даже если в Новом Лондоне думать о ней было всё равно что слишком сильно вглядываться в собственную тень. Даже самые невинные воспоминания отсылали меня к темнейшим сторонам меня самой – моменту, когда я её покинула, – так что в конечном итоге я перестала. Однако, как и моя тень, Эсси по-прежнему шлейфом тянулась за мной, куда бы я ни пошла. Раз в несколько дней я подмечала её искаженный силуэт на стене во время какой-нибудь вечеринки – вспышку испепеляющего взгляда, кривую усмешку. Слышала обрывки её смеха.

Взяв Эсси под руку, я веду её ко входу в Норланд; мой голос опускается до шёпота, чтобы слуги не услышали.

– Мне нужно кое-что тебе поведать, – тихо говорю я. – По дороге в особняк произошёл... инцидент, – я замолкаю, поскольку следующие слова слипаются у меня в горле. – Эм-м-м... прорыв в границе. Моя карета заехала прямо во мглу.

«...бросается вперёд, словно кошка, обволакивает возницу...»

Я сглатываю.

– Возница убит, Эсси. Там был Фантом – он бы и меня достал, если бы один из твоих караульных не выстрелил прежде, чем монстр успел. Он сказал, его зовут Киллиан Брэндон, – тот мужчина, что сопровождал меня.

Эсси напрягается.

– Вот дерьмо, – шипит она.

Я резко поворачиваю голову в её сторону, должно быть, я не так расслышала – моя сестра, отличный дипломат, идеальная леди, ни за что бы не ругнулась. Но крепкое словцо снова слетает с её губ.

– Дерьмо. Уже три в этом месяце. Я думала, что дополнительные силы... – она умолкает и сжимает пальцами переносицу. Глаза блестят как у пациента с лихорадкой, в зрачках пылает отчаяние. Не знаю, чего я ждала – ужаса? симпатии? – но такая реакция, сам факт, что она в курсе, заставляет что-то внутри свернуться.

Слова Киллиана навязчивой литанией всплывают в голове. «Возможно, были и другие инциденты... она запретила нам обсуждать эту тему».

– Эсси, что здесь творилось с момента моего отъезда в Новый Лондон? Караульный сказал...

Она обрывает меня на полуслове, под её взглядом крохи моей решимости рассыпаются прахом.

– Не тут. Они ждут нас внутри: лакей сообщил нам о приближении твоей кареты. Я здесь, чтобы отвести тебя.

Почтение в её голосе заставляет меня задуматься. Гордость Эсси сопровождала меня с самого детства, а потому мне прекрасно известно, что Эстелла Дарлинг преклонит колена лишь перед немногими, и ни с одним из них я бы не хотела встретиться.

– Они? – медленно повторяю я. – Кто эти они?

Эсси открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент из главных дверей Норланда вылетает мужчина в чёрном. Я тут же его узнаю. Он протягивает ко мне свои длинные руки, на лице играет широкая беззаботная улыбка, какой улыбаются опытные хозяева, будто это мы его гости, а не наоборот.

При виде него ледяная вода устремляется по моим венам.

– Вот и она, собственной персоной, – он налетает на меня. – Милая Мэррик наконец-то вернулась домой.

Глава 3

Последний раз я видела Красного Герцога Сассекса, Томаса Дарлинга, в день его свадьбы, и тогда моя семья ещё была целой.

Я хорошо помню ту историю. За прошедшее время картинки того дня приобрели чересчур насыщенные оттенки в памяти – так краснеет яблоко перед тем, как начинает гнить. Церемония прошла прошлым летом, сразу после солнцестояния, одним долгим жёлтым вечером, который, казалось, никогда не кончится. Часы лениво расползались вокруг, как лепестки лютиков. Казалось, все люди Дыма собрались в Норланде по сему случаю, даже бальные залы Нового Лондона закрылись в предвкушении лучшей вечеринки сезона – брачного союза Дарлингов и Фолков, двух самых могущественных Мэноров нации. Было вино и танцы, люди праздновали великую любовь пары, их головокружительный роман – всё необходимое для создания волшебной сказки. Однако за украшениями и декорациями по залу ходили пересуды. Мол, бывшая фаворитка общества Крессида Фолк, внучка Мэнор-Лорда Элоди Фолк и застенчивая невеста моего кузена, стареет, что ей уже почти тридцать и она только сейчас обзаводится мужем, а детей у неё нет. Шептались о том, что она водила интрижку с женатым Румяным из дома Баллантайн, который был гораздо ниже её по статусу; и о том, что её семья желает получить больший доступ к лесным угодьям Сассекса, а выгодное замужество поможет им восстановить репутацию, подпорченную интрижкой.

Конечно же, напрямую об этом не говорилось – по крайней мере, не в моём присутствии. Но в тот день я видела, как под тонкой тканью платья Крессида напряглась, идя к алтарю, словно она шествовала в клетку и услышала, как за ней только что захлопнулась дверь.

Гравий вгрызается в тонкие подошвы моих туфель, пока я стою и смотрю, как Том приближается. Аккуратно уложенные каштановые волосы и тёплые коричнево-чёрные глаза делают его куда более похожим на моего Отца, чем я, хотя мои черты всё же ближе к семейным, нежели иссиня-чёрные локоны Эсси, чей цвет считается плохим предзнаменованием. Однако если мой Отец выглядел устрашающе даже в ночной рубашке, деньги жены и относительная безопасность Норрина, где Том и Крессида поселились после свадьбы, сделали моего кузена мягче. Я оглядываю его выглаженный угольного цвета пиджак и отполированные ботинки – и то и другое смотрится куда лучше, чем потёртые мешковатые наряды, которые он носил до свадьбы, – и на мгновение задумываюсь, предупредил ли кто Крессиду, что ей стоит потуже затягивать шнурок на кошеле с деньгами и не выпускать его из рук.

Во благо их обоих, я надеюсь, что да. Хотя я не провела и минуты с ним, Том мне кажется куда счастливее, чем до моего отъезда в Новый Лондон – он радуется и смеётся как мальчишка из моего детства. По мере взросления тот паренёк выцветал, как стареющая картина – его беззаботный фасад осыпался кусочек за кусочком, пока не остались лишь блёклые и хрупкие, словно скорлупа, частицы. После последней встречи с Отцом мне казалось, что тот мальчишка ушёл насовсем.

Но вот он стоит передо мной – воскресший и целый! Здесь.

«Как ему удалось приехать раньше меня?» Норрин находится по меньшей мере в двух днях езды от Сассекса. Даже если Том получил весть о смерти Отца одновременно со мной, он всё ещё должен быть в дороге.

Словно почуяв мой скептицизм, Том обходит Эсси и заключает меня в крепкие объятья, двигается он абсолютно нескованно, как человек, которому за всю жизнь ни разу не приходилось самостоятельно принимать решения.

– Как восхитительно снова тебя увидеть, – говорит он. Несмотря на мрачные обстоятельства нашего воссоединения, его слова звучат почти как правда.

На какой-то момент я растворяюсь в его объятьях, после чего аккуратно высвобождаюсь.

– И тебя, – отвечаю я. – Хотя должна признать, я не ожидала, что мы встретимся так скоро.

Том смеётся.

– О, Кресс и я прибыли вчера вечером, – говорит он радостно. – Повезло, что твоя сестра написала нам вовремя: мы уже направлялись в Сассекс, когда получили весть о смерти Силаса. В противном случае она была бы тут совсем одна-одинёшенька – ни души, чтобы составить компанию.

Он хлопает Эсси по плечу.

– Очень вовремя, да?

Я морщу нос – странный выбор слов, когда мы обсуждаем смерть моего Отца, – но вместо того, чтобы поправить себя, Том поворачивается к входным дверям.

– Идёмте, – понукает он и жестом зовёт вперёд. – Кресс ждёт вас в столовой. Она решила, что горячий ужин не помешает после долгого путешествия, вот такая она у меня заботливая.

«Кресс». Услышав её прозвище во второй раз, я стискиваю зубы. Это уменьшительно-ласкательное имя слишком мягкое для столь внушительной женщины, и пускай Новый Лондон считал, что она уже отцвела, Крессида Фолк-Дарлинг – особа исключительно грозная. Вот почему меня так удивило, когда объявили о её помолвке с моим кузеном. В течение долгого времени считалось, что Крессида станет Вместилищем своей бабушки, по крайней мере до тех пор, пока скандал не поставил всё под угрозу. Величайшим же достижением Тома до свадьбы была способность проехать верхом, осушив залпом бутылку вина. Будучи единственным ребёнком, он провёл молодость за игорным столом, проматывая состояние своего покойного Отца – моего дядюшки – в Новом Лондоне, и изредка заглядывал в Хаус за тем, чтобы мой Отец вытащил его из очередной финансовой заварушки.

Я ненадолго ныряю в воспоминание: Том и Отец во время последнего визита Тома в Норланд за несколько месяцев до их помолвки с Крессидой. Из-за бури казалось, будто на поместье опустилась ночь, предзакатные розовые тени приобрели фиолетовый оттенок. Я шла мимо кабинета Отца, когда моё внимание привлёк гул тихих голосов – слов было не разобрать, но интонации были возбуждёнными. Ведомая любопытством, я шагнула к дверям, оглядываясь по сторонам на случай, если Эсси была поблизости, чтобы сделать мне выговор за то, что я подслушиваю.

И тут дверь в кабинет с треском распахнулась. На пороге стоял Том, прямо-таки злодей, соскочивший со страниц готического романа, которые я прятала под матрасом и читала втихаря. Каштановые кудри были растрёпаны, но не щеголевато и игриво, как он любил, – они торчали в разные стороны, словно он пытался вырвать пряди. Позади него я увидела, что из-за письменного стола встал Отец и попытался протестовать, но Том захлопнул дверь посреди фразы.

– Том, – заикнулась я. – Что...

Кузен перебил меня.

– Он думает, я склонюсь перед ним, – прошипел он, выражение его лица было одновременно перекошено от ярости и ничего не выражало. В результате я смотрела на него и не понимала, обращался ли он ко мне или... или мыслями он был где-то далеко, в месте, полном демонов. – А вот и нет. Я этого не сделаю. Пока он выставляет свою жену-простолюдинку на всеобщее обозрение и пытается продать меня – меня, свою кровь – с аукциона, как какую-то там овцу на убой, – он рыкнул с таким злобным отчаянием, что у меня волоски на руках встали дыбом. – Будь мой отец здесь...

Он внезапно развернулся, когда мой собственный Отец ворвался в коридор, отогнал меня прочь и зашептал что-то Тому так, что я не могла расслышать. Я прекрасно знала, что не стоит и пытаться расспросить Отца о том, что они обсуждали с Томом и что так расстроило моего двоюродного брата, однако когда я в следующий раз увидела Тома, волосы его были привычно зачёсаны назад и аккуратно уложены, он стоял в конце прохода и ухмылялся своей будущей жене, шедшей ему навстречу.

Тогда оказалось совсем несложно догадаться о правде, скрывавшейся за свадебными клятвами: брак моего кузена, скорее всего, устроили в какой-нибудь пыльной гостиной и подкрепили рукопожатием прежде, чем дело дошло до поцелуев. А безоговорочная поддержка моего Отца по отношению к племяннику на деле оказалась не страховкой, на какую рассчитывал Том, а паутиной из невидимых нитей, призванной его поймать.

По крайней мере, в последнем я могла бы ему посочувствовать.

Путь от подъездной дорожки до столовой я едва замечаю. Внутри особняка прохладно и влажно, коридоры представляют собой собрание деревянных панелей и вечернего мрака. Как и в случае большинства Мэноров в Дыме, владельцы-аристократы Норланда оставили поместье с пришествием мглы; позже, придя к власти, мои предки забрали особняк себе и переделали под собственные цели. Дарлинги вот уже два столетия живут в особняке, но порой, когда свет в коридоре падает особым образом, я могу поспорить, что вижу тени его прошлых обитателей, зависших в воздухе, как горстка пыли. Порой я испытываю странное чувство, будто кто-то вторгается – так бывает, когда живёшь в древнем месте и исследуешь закоулки, отстроенные не твоими руками. Дом для меня загадка, которую я так никогда полностью и не разгадала.

Стоит мне ступить за порог столовой, как перемена атмосферы выдёргивает меня из размышлений, словно всё вокруг меня внезапно притянул новый центр гравитации. А точнее, женщина, что чинно сидит во главе стола с чашкой чая в руке, изящная и мрачная в траурном платье, словно кошка, поджидающая добычу.

Не хочется признавать, но Крессида Фолк-Дарлинг носит смерть с апломбом. Чёрное платье льнёт к её плечам, низким вырезом обрамляет грудь и волнами полуночного сатина струится от талии. Густая копна коричневых волос изящно уложена на макушке, её кожа лучится, словно капли росы в угасающем вечернем свете. На запястьях повязаны две красны ленты – новое модное веяние среди Мэнор-рождённых леди. Даже элите известно, что здесь твой статус определяется кровью.

Сердце сбивается с ритма, пока я смотрю на неё. Стул, на котором она восседает, принадлежит ...жал моей маме всю её жизнь. С её кончины никто – даже моя сестра – не садился на него; хотя мы не поднимали эту тему, полагаю, мы все чувствовали, что занять её место будет святотатством, сродни тому, чтобы надеть одно из маминых платьев или воспользоваться её румянами. Глядя на Крессиду, сидящую на нём, я чувствую себя грязной, кожа нагревается и зудит, словно её покрыли скверной. Да как она смеет...

– А вот и ты, Мэррик. Эстелла сказала, что ты скоро будешь, – свойственница окидывает меня быстрым взглядом карих глаз, прежде чем те останавливаются на моём лице. Она смотрит на меня так пристально, словно бросает вызов – выдержишь или отведёшь взор, а может, сперва одно, потом другое. – Ты приехала из Нового Лондона, не так ли? – спрашивает она. – Я вот только что дочитала последний выпуск «Тост». Похоже, сезон прошёл для тебя успешно, – она ухмыляется. – Мне жаль, что пришлось прервать твои... усилия... в связи со столь скорбными обстоятельствами.

Рядом со мной сестра теребит платье, уставившись в пол, что совершенно мне не помогает. Её учтивость вызывает во мне волну возмущения. Почему она не остановила Крессиду, отчего с такой лёгкостью отказалась от родительского наследия? Хочется накричать на неё, потребовать, чтобы она перестала стоять там безвольной тряпичной куклой и начала действовать. Более того, я хочу потребовать объяснений – с чего она вообще пригласила нашего кузена с женой в Норланд, когда меня она вызвала только потому, что не стало отца.

Вместо этого я откашливаюсь.

– Полагаю, траур по отцу очень даже весомая причина, чтобы прерваться. Хотя, боюсь, путешествие сюда не прошло гладко. На границе вдоль побережья случился прорыв. Серые Земли поглотили мою карету, – я делаю паузу для драматического эффекта. – Я бы умерла, если бы один из наших караульных не проезжал мимо.

С мелодрамой я чуть перегнула палку, но в результате получила желаемую реакцию. В ответ на мои слова Крессида мрачнеет и хмурится.

– О боже, – сдержанно шепчет она. – Какой ужас. Пожалуйста, присаживайся, поешь – тебе наверняка нужно восстановить силы после такого испытания.

Рассеянно она машет рукой куда-то в конец залы. Я вздрагиваю, когда три служанки – серьёзные и едва заметные в своей блёклой серой форме – отлипают от стены по её команде и спешат к нам, чтобы отодвинуть стулья. Обслуживающая меня девушка с одутловатым лицом мне совершенно незнакома, выполняя свои обязанности, она смотрит в пол.

По шее пробегает дрожь, когда я сажусь. Мне не по себе. С каких это пор наши служанки выполняют приказы моей свойственницы? Краем глаза я подмечаю, как Эсси садится в кресло и чинно складывает руки на коленях, как послушный ребёнок, ожидающий проверки матери. В желудке всё переворачивается.

– Чашку чая для Перводочери, Делайла, – раздаёт инструкции Крессида, явно не замечая моего дискомфорта. – Может, супу?

Взволнованно кивнув головой, служанка позади меня поднимает с центра стола тяжёлый чайник, на котором изображены парные лисьи хвосты, и наполняет мою чашку. Капелька кипятка срывается через край, пока она наливает, и падает мне на запястье. От внезапной боли я шиплю и тем самым ещё больше пугаю служанку, так, что половина напитка выплёскивается из чашки и льётся на блюдце. Сам чай знакомого розовато-красного оттенка, словно кто-то заварил розовые лепестки или разбавил кровь.

Я осторожно пододвигаю к себе чашку, подношу к губам и делаю маленький глоток. В Мэнорах чай из верескоцвета ценится больше всего за свою редкость и высокую цену, а также необычный цвет, причиной которому служат алые листья, в честь которых растение и получило свое название. На вкус чай горький, терпкий и немного кислый, словно на язык мне выдавили сок свежего лимона, и пусть я пила этот чай с детства, его кислота прошибает меня сейчас. Отец обожал чай из верескоцвета и дразнил маму за её простонародный вкус, когда она выбирала более сладкие сборы, например, из кустяники. «Ты теперь Мэнор-рождённая, любовь моя, – говаривал он. – И пить ты должна как Мэнор-рождённая».

Проглотить чай стоит усилий.

Как только мы все устроились, Крессида прогоняет служанок обратно на их посты и поворачивается к нам. То, как она взглядом окидывает комнату, напоминает мне мою старую гувернантку – та всегда искала, к чему бы прицепиться, будь то нервный жест или что-то, что выдаст твою неготовность к уроку.

Я совсем не удивляюсь, когда внимание Крессиды останавливается на мне.

– Ты в порядке, Мэррик? – спрашивает она, а пальцы теребят салфетку. – Выглядишь бледной – ты не пострадала во время атаки?

Я собираюсь с духом, расправляю плечи.

– Совсем нет, – отвечаю поспешно. – Я в полном порядке, – медлю, затем, учуяв возможность, выпаливаю: – Просто прорыв меня несколько встревожил. Караульный, пришедший мне на помощь, намекал, что то был не первый случай за последние месяцы. А он – Тюдор по рождению и служит караульным у тебя, – я поворачиваюсь к Эсси и с укором смотрю на сестру. – Не потрудишься объяснить?

Отвечает мне Крессида, стук её ногтей об изящную ручку чашки притягивает моё внимание.

– Вдоль сассекской границы действительно случались инциденты в последнее время.

Я подаюсь вперёд, готовая выпалить очередной вопрос, но она выставляет перед собой руку.

– Пожалуйста, позволь мне закончить. Те инциденты, о которых ты говоришь, и послужили поводом для нашего с Томом приезда изначально. К счастью, большинство случаев произошло в ненаселённых районах, благодаря чему нам удалось держать простых людей в неведении, хотя в ряде деревень начинают ползти слухи. Что же касается караульных из других домов, – она кивает в сторону Эсси, – я аплодирую твоей сестре за её решение. Несомненно, последние события доказали, что войска Дарлингов не справляются в одиночку с охраной границы, даже если не учитывать недавние превращения. Нам кажется...

– Нам, говоришь? А разве все мы участвовали в этой беседе? – я резко перебиваю свойственницу, внутри меня раскалённой нитью разворачивается гнев. Плечи напрягаются, я снова перевожу взгляд на сестру. – Последние месяцы я жила в Новом Лондоне, а не где-нибудь у далекого принца с Каэла. Ты могла мне написать в любое время. Так почему же я не получила ни весточки?

– Потому что ты уехала, Мэррик, – Эсси отвечает мягко, но мгновенно. Не раздумывая. Её серые глаза наконец встречаются с моими, и в них виднеется сталь; вдали от дома я и забыла, как её осуждение может прожечь дыру в человеке и пылающим углём осесть в его груди до тех пор, пока он не станет считать его частью себя. – Ничего не объяснив, если ты помнишь, – продолжает она. – Зачем мне было тебе писать, когда ясно, что ты не желаешь быть частью этой семьи...

– Я должна была уехать, – вклиниваюсь я. – И ты бы знала почему, если бы потрудилась спросить, но ты просто замкнулась в себе, как обычно. Да запертый сундук оказался бы более общительным, чем ты.

– Могла бы, по крайней мере, закончить траур по матери прежде, чем сбегать на поиски мужа...

– Девочки, хватит.

Отрывистая фраза Крессиды прерывает возражения Эсси, и мы обе смолкаем. Она вздыхает, и этот жеманный звук напоминает мурлыканье кошки, затем свойственница делает глоток чая. Её длинная шея остаётся гладкой ровно два счёта, после чего она сглатывает – у меня возникает впечатление, будто она разыгрывает время, как выпавшие ей карты, выжидая, когда всё внимание снова будет обращено к ней и можно будет сбросить следующую. Когда она вновь открывает рот, накатывает облегчение.

– Эстелла, дорогая, боюсь, мы отклонились от темы. Полагаю, ты ввела Мэррик в курс дела относительно Отца? – бровь Крессиды изгибается. – Жизненно важно, чтобы все члены семьи получили одно и то же послание, иначе слухи... станут неконтролируемыми.

Эсси открывает рот, её щёки заметно бледнеют.

– У меня... не было времени, – бормочет она. – Мне казалось, будет неверным доверять информацию бумаге, вдруг Ивсы попросят взглянуть на письмо по прибытии.

Её терзают сомнения, глаза виновато бегают по зале, порой останавливаясь на мне. В голову приходит только одна тема, способная вызвать такую реакцию у сестры, – та, из-за которой четыре месяца назад я сбежала.

«Она боится сказать тебе правду». Тихий шелест в моей голове словно сальное прикосновение. «Она испытывает к тебе жалость за то, что Отец выбрал её, а не тебя для передачи титула».

– Если ты о том, кто станет Вместилищем Отца, – твёрдо заявляю я, обращаясь ко всем в комнате, – то его позиция была мне известна давно. Он практически открытым текстом сказал мне, что намерен выдвинуть кандидатуру Эсси в качестве наследницы прежде, чем я уехала в Новый Лондон. Это одна из причин, по которой я решила дебютировать в этом году.

Мои слова резки, но честны. Места в Мэноре присваиваются вне зависимости от пола и не по праву рождения – напротив, все дети Мэнор-Лорда имеют права получить родительский титул. Как можно догадаться, в результате несколько братьев и сестёр могут бороться за пост главы семьи, поэтому чтобы процесс оказался менее кровавым, большинство Мэнор-Лордов выдвигают преемника – того, кто примет титул наследника или Вместилища, – и этот отпрыск занимает их место после кончины.

Вместо этого Отец дал мне надежду. Он готовил Эсси и меня параллельно и пальцем не пошевелил, когда между нами развивалась неприязнь, а наша детская дружба загнивала. Он предложил нам обеим мир, а затем, в рамках одной беседы, украл его у меня.

«Ты никогда не станешь Мэнор-Лордом, Мэррик».

Ногти впиваются в ладони, и я сосредоточиваюсь на боли, а не на слезах, которые вот-вот выступят в уголках глаз. Даже месяцы, проведённые вдали от дома, не способны разбавить отцовские слова. Его признание до сих пор пощёчиной обжигает щёку, оставляя красный след. Я всё ещё вижу, как он сидит, сгорбившись в своём любимом кресле, положив ладони на стол, с угрюмым выражением лица, пока я плачу и умоляю его объяснить.

«Никогда, Мэррик. Никогда».

Отбросив воспоминание, я окидываю взглядом молчащих людей за обеденным столом.

– Ну и? – я подаюсь вперёд на стуле с жёсткой спинкой. – Я права или нет? Пожалуйста, не пытайтесь щадить мои чувства – Отец точно не старался.

– Да, – тихо отвечает Эсси, переплетая длинные, изящные пальцы на коленях. Её взгляд скользит мимо, когда я пытаюсь его поймать. – Я – Вместилище Дарлингов. Отец сообщил мне о своём решении за несколько дней до смерти, – говорит она. – Прошлой ночью мы с Крессидой отправили весть Совету Смертных.

От её подтверждения в груди разливается боль – пурпурная агония, как будто надавили на старый синяк. «Так, значит, он не врал». Я никогда не верила, что он лжёт, но чем больше времени я проводила в Новом Лондоне без каких-либо вестей о том, что Отец объявил наследника, тем труднее было перестать желать этого. И думать о том, что, быть может, он передумал.

– Хорошо, – я сглатываю, смаргиваю непролитые слёзы, из-за которых картинка размывается по краям. – Я рада, что он успел сообщить тебе о своём выборе перед смертью. Передача власти будет теперь куда проще.

Подбородок Эсси дрожит.

– Мэррик, я...

Я зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Вижу, что она собирается извиняться, слышу это по тому, как дрожит её голос, и мне кажется, я не выдержу, если она это сделает. Кости кажутся мне хрупкими, словно я целиком сделана из бумаги и струн, а моя гибель неизбежна, как очередная буря.

– А как именно он умер? – внезапно спрашиваю я. Открыв глаза, я встречаюсь взглядом с испуганной Эсси, сердце колотится о лёгкие. – Отец, его убили во время одного из прорывов? В твоей записке об этом ни слова.

– Мэнор-Лорд Силас покончил с собой утром в прошлую пятницу, – голос Крессиды не выдаёт эмоций, она по-прежнему держит в руке чашку чая. – Он отправился на могилу твоей матери, как часто делал, а дойдя до границы поместья, шагнул во мглу без Истребителя Призраков. Твоя сестра это увидела и рванула следом, но к тому моменту, когда она ступила на Серые Земли, Фантом её опередил.

«Покончил с собой. Твоя сестра видела, как он... Фантом».

Смысл её слов медленно доходит до меня: сперва понимание расцветает в моём разуме, затем в теле и, наконец, наносит злобный удар прямо в сердце. Я смутно осознаю, что слева от меня Эсси шепчет ответ мне на ухо, биение её слов словно барабанная дробь, при этом я не могу разобрать и слова.

Крессида во главе стола хмыкает. Даже столь мягкий звук царапает мою плоть, словно мне обнажили нервы.

– Для всех остальных членов Мэнора будет лучше, если ты бережно отнесёшься к этим сведениям, – говорит она вкрадчиво, и только тогда я вижу в ней светскую даму: она обращается с властью как с ажурным носовым платком – символом изысканности и утончённости. – Как я уже говорила, очень важно правильно подавать информацию, чтобы простолюдины не взбунтовались.

Я молча наблюдаю за тем, как её внимание сосредоточивается на чём-то за моей спиной, губы растягиваются в вежливой улыбке, а голова склоняется, приветствуя приближающуюся особу.

– Ну что ж, – продолжает она. – Полагаю, ужин подан.

Глава 4

Вот что мне известно о том, как возникли Мэноры.

Всё началось с изменения, а оно пришло вместе с туманом с океана. В тумане как таковом нет ничего необычного для островной нации вроде Великобритании, но эта белая дымка не развеивалась – она распространялась по гаваням, холмам и долинам, оседала в городах. Шли дни, а мгла ползла дальше в глубь острова, несколько смельчаков отправились в туман – попытаться отбить утраченные земли.

Вернулись они другими.

С веками мы выяснили, что мгла поглощает свою жертву медленно: в течение нескольких недель она нарывает в телах жертв, после чего забирает их целиком – мозг и душу. Симптомы не менялись с поколениями: от начала и до конца процесс занимает чуть больше двух недель. Сперва начинается гниение: тонкие линии, напоминающие бледную мохнатую плесень, расцветают под кожей поражённого и извиваются вдоль вен. Следом мгла подчиняет себе мозг – она искажает сны, придавая им странные, богомерзкие формы. Последними сдаются глаза – зрачки набухают белёсой пустотой, одновременно столь естественной и совершенно чуждой. Именно в этот момент традиционные жажда и голод уступают более жестокой нужде в человеческой плоти – плоти тех, кого ранее они называли своими братьями.

С младых лет каждому ребёнку в Дыме снова и снова повторяют, что сопротивление бесполезно. Все, кого прибрала мгла, в конечном итоге подчиняются и бегут в белизну, как младенцы тянутся к материнской груди. Из неё они возвращаются изменёнными.

Монстрами.

Мои предки назвали их Фантомами, потому что такими они им виделись; словно трупы были не чем иным, как вместилищем для дымчатой силы, призрака-кукловода, управляющего телом изнутри.

Мои предки уничтожили столько, сколько могли. Они считали, что этого хватит.

Но очень быстро они осознали, что их попытки тщетны. Они могли убить множество монстров, но стоило мгле продвинуться на дюйм, и она порождала новый выводок, изменяя любого, до кого дотягивались её голодные руки. Аппетит у неё был непомерный, её способность охотиться – бескрайняя, как у ревнивого божества; она всех нас звала в свои объятья. А тех, кто не подчинялся, она преследовала.

Вот как она нас любила. Как любит до сих пор.

А затем, посреди всего этого хаоса, возникли Мэноры. Двенадцать семей, одарённых иммунитетом к прикосновению Серых Земель, единственные, кто мог входить во мглу и возвращаться из неё неизменёнными. Именно Мэноры подметили, что после трансформации Фантомы способны бродить за пределами мглы не дольше четверти часа – по прошествии этого времени им требовалось вновь занырнуть в бледное брюхо тумана, подобно рыбе, что, выпрыгнув из реки, должна вскоре в неё вернуться. Именно они воспользовались этим знанием и обратили его в оружие, которое отогнало туман прежде, чем он поглотил страну целиком. Вместе с небольшой частью населения, что сбежала внутрь острова, дабы избежать прикосновения Серых Земель, мои предки установили первые пограничные фонари, сконструированные так, чтобы они сдерживали мглу и не выпускали Фантомов, а затем они воздвигли поселения и города.

Черпая храбрость у предков, каждое последующее поколение Мэнор-рождённых укреплялось в своей вере, произрастающей не только из чистоты нашей крови, но и из нашего имени и места в мире. Кто бы ни возглавлял род Дарлингов, наш Мэнор – это живое существо, учреждение, которое существует в самих телах его членов. Дитя Мэнора не может утратить право на своё наследие, как не может потерять себя.

«Айрлэнды. Фолки. Кэшмары. Ваннетты. Кэррингтоны. Сэвэджеры. Тюдоры. Айбы. Баллантайны. Варчайлды. Сэйнты». Одиннадцать родов, одиннадцать семей, которым поручили защищать своих людей от мглы.

И двенадцатый Мэнор, мой собственный, – Дарлинги. Мэнор, что скармливал себя чудовищам, которых поклялся уничтожать.

«Мэнор-Лорд Силас покончил с собой утром в прошлую пятницу...»

«...его подкосило горе от потери вашей матери...»

Я открываю глаза.

Ночь окрасила мою комнату в цвет индиго. По тому, как тишина шерстяной занавеской висит вокруг меня, я инстинктивно понимаю, что время позднее, – предрассветные часы, когда тьма столь всеобъемлюща, что ловит тебя, как паутина муху, когда время плавится, а само понятие дня кажется невозможным.

Вот уже несколько часов я кочую между сном и явью и каждый раз просыпаюсь ещё более истощённой. После неловкого, провального ужина, во время которого никто ничего не ел и ещё меньше говорил, Крессида разогнала Эсси, Тома и меня, словно стайку тараканов зажжённой щепкой, требуя, чтобы мы собрались вновь следующим утром, дабы обсудить «дальнейшие шаги». Я двинулась следом за Эсси в сторону её комнаты в отчаянной попытке получить хоть какое-то объяснение – услышать причину, которая оправдала бы финальный, фатальный ход нашего Отца, – но она закрыла дверь у меня перед носом прежде, чем я успела сказать хоть слово, держа в руке чашку остывающего чая из верескоцвета, единственного компаньона, которого она готова была впустить в свои покои.

В горле встаёт ком. Отказавшись от попытки уснуть, я выскальзываю из-под простыней и босыми ногами шлёпаю по полу к стене, выходящей в сад, мимо нераспакованного дорожного сундука у подножья кровати, который караульные вытащили из брошенной кареты и доставили в мою комнату, пока я ужинала. Три панорамных окна открывают вид на задний двор: лунный свет купает извивающиеся изгороди и розовый сад в голубовато-серебряном свете, который заставляет меня думать о прикосновении мокрой травы к шее и вкусу росы на языке, о секретах слишком деликатных, чтобы они увидели утро. Вдали, где территория заканчивается крутыми прибрежными обрывами, прилежно горит баррикада из фонарей, ограждающая нас от щупалец мглы, что танцуют вокруг огней, словно мотыльки.

За ними лишь туман.

Я тру глаза, голова плывёт. Стоит моргнуть, и кажется, что Серые Земли приближаются, наступают, окружают меня, словно стадо пушистых овец своего пастыря. На руках выступают мурашки от воспоминания о прикосновении тумана – каким влажным он был, когда Киллиан Брэндон вытащил меня из кареты ранее тем вечером. Как туман бы ворвался в меня, заполнил горло и ноздри ватными пробками, стоило бы мне опустить маску хоть на мгновение.

Лёгкие сжимаются, и внезапно я понимаю, что не могу оставаться в своих покоях одна. Мне нужен тот, кто сгладит мои страхи, заверит меня, что солнце взойдёт и я буду в порядке, а мир народится вновь и наполнится надеждой.

Мне нужна моя сестра.

Пока я не передумала, я подбираю с пола тонкую шаль и заворачиваюсь в неё, радуясь теплу. Я направляюсь к двери, медленно открываю её и выскальзываю в предрассветную тишину холла.

Коридор без окон напоминает пещеру, а у меня даже свечки нет, чтобы осветить путь: темнота впереди напоминает открытую пасть. В полумраке я едва различаю приглушённые цвета гобеленов на противоположной стене: Фантомы с кожей цвета кислого молока, их уродливые черты ещё больше искажены от боли, пока голодное пламя пожирает их. Лица обращены ко мне, пасти раззявлены в вопле, а мои предки горделиво стоят в стороне и наблюдают с почти злобными улыбками.

Над ними, вдоль потолка, рыскают вырезанные из дуба лисы. Их ощеренные клыки черны, словно сотканы из самой ночи.

Я вздрагиваю. Что-то в этих полотнах есть истерического, как будто они способны свести зрителя с ума, если глазеть на них слишком долго.

К счастью, комната Эсси всего лишь дальше по коридору, и я достаточно часто ходила этим маршрутом, чтобы ноги доставили меня туда без труда. Через несколько мгновений её дверь выскакивает на меня из темноты, позолоченная ручка сверкает тусклым золотом.

Я поднимаю кулак и аккуратно стучу по дереву.

– Эсси, – зову я, чувствуя себя немного глупо – будто я снова ребёнок, который бежит в комнату старшей сестры, чтобы спастись из лап кошмаров. Проходит мгновение, из-за двери не доносится звуков движения, поэтому я пробую снова, на этот раз с большей силой. – Эсси, ты спишь?

Ничего. Промозглый сквозняк со стоном проносится по старым костям особняка, извивается вниз по коридору, заставляя меня плотнее закутаться в шаль. Меня всегда было трудно разубедить, так что я стучусь в третий раз – отвечает мне тишина. «Неужели она меня не слышит?»

Я делаю шаг назад и вглядываюсь в дверь. Часть меня, готовая сорваться из-за недостатка сна, понукает меня вернуться в кровать и оставить все расспросы до утра, но, возможно, я всё ещё боюсь страшных снов, потому что не могу сдвинуться с места, хоть и пытаюсь.

Беспомощно я протягиваю руку и хватаю дверную ручку. Поворачиваю её.

Она не поддаётся больше чем на четверть дюйма. Заклинило? Я дёргаю сильнее, насколько могу, но всё безрезультатно.

Значит, не заклинило. Заперто.

Пульс ускоряется, меня начинает трясти от волнения. Зачем Эсси запирать дверь? Неужели она догадалась, что я попытаюсь её разбудить, и приняла меры, чтобы не говорить со мной? Я нагибаюсь и гляжу в замочную скважину, но вижу только кусочек бугорка, похороненного под кипой одеял.

В расстроенных чувствах я отодвигаюсь и только тогда замечаю.

В конце холла из темноты появляется белое лицо, глаза большие и луноподобные. Оно движется в мою сторону, приближаясь слишком быстро.

Глава 5

Бледный рот фигуры кривится в мрачной гримасе; приближаясь, фигура злобно глядит на меня. Блики кисло-оранжевого света, исходящие от фонаря, что она держит перед собой, ложатся на лицо. Мерцание свечи внутри заставляет тени дико танцевать на её лице, ещё больше искажая нахмуренные черты и звёздами сверкая в белых глазах.

От удивления я отшатываюсь назад, ударяясь босыми ногами о стену.

– Ты так весь дом разбудишь.

Обращённый ко мне голос принадлежит мужчине, он сдержанный и ровный, как лёгкое прикосновение ладони в темноте. Всё ещё паникуя, я сглатываю крик, когда он подходит ближе и поднимает фонарь, чтобы лучше осветить лицо.

Свеча выхватывает больше деталей. На меня глядит Киллиан Брэндон, одетый в ту же форму, что была на нём, когда он вытащил меня из заполненной мглой кареты; его карий глаз серьёзен, а другой, морозно-голубой, как морской лёд, подмигивает в свете лампы.

– Ты, – я почти шепчу, не веря своим глазам.

За прошедшие двенадцать часов моя жизнь стала казаться чем-то нереальным: я не отдавала себе отчёта в том, насколько жду, что этот паренёк вновь появится и подтвердит – всё, что мы пережили, не просто ещё один дикий плод моей фантазии.

На лице Киллиана не отражается никаких эмоций – я подмечаю, что моё повторное появление его, кажется, не тронуло.

– Почему вы не в постели, Перводочь?

Когда он говорит, толстый шрам на шее натягивается сильнее. Внезапно кровь горячеет от стыда, а на щеках проступает краска. Как нелепо я, должно быть, выглядела мгновение назад, когда отшатнулась от него, словно он какой-нибудь монстр, преследующий меня.

– Я... я не могла уснуть, – отвечаю и указываю на свою ночную рубашку в качестве слабого доказательства. Румянец на щеках становится ярче, когда я замечаю, как взгляд Киллиана задерживается на сорочке, скользит вверх и вниз по моему телу. Я хватаюсь за ткань и тяну складки вперёд, словно могу запахнуть наряд и тем самым защититься, – Киллиан тут же отводит глаза и быстро моргает.

– Что вы здесь делаете? – с нажимом говорю я, и глаза сужаются до щёлочек. – Возможно, со времени моего отъезда что-то и поменялось, но последний раз, когда я проверяла, бараки караульных находились далеко от спальни моей сестры.

Хотя в полумраке сложно разглядеть, мне кажется, что на шее караульного проступают розовые пятна, и от этого в груди разгорается гнусное чувство самоудовлетворения. «Видишь? – хочется сказать мне. – Я тоже могу выбить тебя из колеи».

– Я и ещё несколько человек на смене патрулируем в этом крыле особняка, – отвечает он спустя мгновение, кивая в сторону дверей Эсси. – Перводочь Эстелла думает, что дополнительная охрана принесёт ей покой после всех этих прорывов. И после того, что стряслось с момента...

Он замолкает, и его взгляд снова падает на меня. Достаточно одного беглого взора, чтобы прочесть чувство вины на его лице, сочащееся из глаз, и я уверена – он знает. Пожалуй, все в Норланде знали, кроме меня.

Я с трудом сглатываю и не даю вырваться наружу эмоциям, что грубо прокатываются сквозь меня: стыд моего незнания, злость на Эсси, которая закрылась от меня. А где-то в глубине, под ними, словно второе сердце, пульсирует боль.

– Ты видел, как всё произошло? Как он... вошёл в туман? – шепчу я. Голос хрипит, как будто в горло мне напихали грязи.

Губы Киллиана разглаживаются, рот на мгновение приоткрывается, выражая сочувствие, но глаз он не отводит.

– Не видел, – отвечает он просто. – Никто не видел, кроме вашей сестры. Лорд Силас настаивал на том, чтобы его никто не беспокоил, когда он посещал могилу вашей матери, несмотря на то, что кладбище располагается на границе. Даже если бы я или кто-то другой из караульных увидели, как он прогуливается один тем утром, никто бы не счёл его поведение странным.

Он замолкает и качает головой, словно ругает себя.

– Не хочу выискивать отговорок, Перводочь, – говорит он уже твёрже. – Мы с товарищами недоглядели, и в результате ваш отец... – он прочищает горло, затем сглатывает звук. – Знайте, что этой ошибки я себе никогда не прощу.

Я вяло киваю головой и устремляю взгляд в пол. Частичка меня гадает, не ждёт ли Киллиан, что я расплачусь от этого признания. В конце концов, я плакала по маме – однако сейчас, когда я пытаюсь призвать слёзы, они не идут. Вместо этого грудь распирает болезненное чувство, словно карман горячего воздуха расширяется и давит на рёбра.

«Отвращение», – осознаю я и чувствую стыд. Я негодую на Отца – и не только из-за того, что он выбрал Эсси в качестве наследника. Мне претит то, что он растил нас как солдат, а не как дочерей, то, что он столь крепко привязал нас к нашим обязанностям Мэнор-рождённых, и когда у меня отобрали мои, у меня не осталось ничего, за что можно было бы держаться. Я презираю его за его чёрствую любовь, условия которой были ясны как день: стоит подвести его и Сассекс, мы утратим и то, и другое.

– Он и прежде так поступал – когда знал, что ночная и дневная стража сменяются и мы не начеку, – говорит Киллиан, явно трактуя моё молчание как желание получить больше сведений. – Мы полагаем, что он планировал этот шаг в течение какого-то времени. Простите, Перводочь.

Доброта в его голосе расшатывает что-то во мне – влажное чувство соскальзывает в желудок, вызывая тошноту. Горе ли? Гнев? Не понять.

– Но зачем? – спрашиваю я. Слово трескается посередине в момент произнесения. – Зачем он вообще это сделал?

Брови Киллиана сходятся на переносице, в свете свечей они из тёмно-русых становятся бронзовыми.

– Боюсь, что этого я не могу вам сказать. Возможно, он и сам не знал – как я говорил прежде, он очень скорбел по вашей матери. А учитывая, в каком состоянии была провинция – все эти прорывы и превращения... – Киллиан вздыхает. – Может, он счёл, что лучше просто... отпустить.

Я замираю.

– Превращения, Крессида тоже их упоминала. Но что вы под этим подразумеваете?

Словно осознав свою ошибку, Киллиан отступает, лампа накреняется, и на мгновение его лицо скрывается в тени.

– Я... – он прочищает горло. – Простите меня, Перводочь. Я не собирался говорить о том, что выше моего статуса. Я лишь предположил, что...

Он обрывает мысль, когда я шагаю вперёд, приближаюсь до тех пор, пока тепло фонаря не проникает внутрь, словно тепло человеческого тела. Его запах забивает ноздри – аромат морского воздуха и дыма со следами пороха.

– Это и мой дом, мистер Брэндон, – говорю я и радуюсь, что голос не дрожит. – Я такая же Дарлинг, как и моя сестра. Вы присягали на верность и мне. Так что за превращения? – повторяю я свой вопрос. – Мгла забрала наших людей?

Киллиан напрягается, затем медленно выдыхает. Я стою достаточно близко, чтобы заметить, как опускаются его плечи в знак покорности, чтобы ощутить влагу его дыхания, и, к своему удивлению, обнаруживаю, как что-то внутри меня жжёт, словно там разлили горячую воду.

– Этого стоит ожидать, – говорит Киллиан, и мгновенно все другие мысли исчезают. – Каждый караульный знает, на что идёт, когда соглашается пойти на службу, – что есть пусть незначительный, но шанс, что кровь окажется недостаточно сильна, чтобы спасти их, – он пожимает плечами, но скованно, видно, что ему приходится прилагать усилия, а потому жест не успокаивает. – На данный момент поддались лишь несколько человек. С прибытием новых рекрутов мы легко можем их заменить.

Я молчу, впитывая его слова. Прорывы – одно, но, насколько мне известно, с моего рождения ещё ни один караульный в Сассексе не превращался. Конечно, всегда существовала возможность, что солдат, чья родословная слишком разбавлена, не унаследовал иммунитета предков, но подобная опасность казалась далёкой, как буря в солнечный день. Проблема иных земель, неизвестных, чужих людей.

Мой взгляд скользит к дверям Эсси, позолоченная ручка зазывает своим блеском. «Заперто». В каком на самом деле доме я оставила сестру четыре месяца назад? И почему складывается ощущение, будто я всё ещё стою на холоде снаружи и жду, когда меня впустят, хотя физически я вернулась?

– Уверен, что сестра просто боялась ошеломить вас. Последние несколько месяцев выдались для неё непростыми.

Голос Киллиана застаёт меня врасплох. Я смотрю на него, и мне хочется отпрянуть под взглядом этих ярких задумчивых глаз, глядящих на меня. В них чувствуется глубина – знание, отчего мне кажется, будто он способен с лёгкостью проникнуть в мой мозг, словно смотрится в зеркало.

Проходит несколько секунд прежде, чем я нахожусь с ответом.

– Я никогда и не думала иначе.

Он отвечает без запинки:

– Я лишь хотел сказать – совершенно очевидно, что она скучала по вам, какую бы маску она ни надела при встрече. Дайте ей немного времени. Она была совсем одна ещё до смерти вашего Отца. Подобная изоляция... – его взгляд стекленеет. – С ней начинаешь чувствовать себя словно призрак – словно никто не может к тебе прикоснуться. Словно ты можешь навлечь на них проклятье, если они попробуют дотронуться.

Настаёт мой черёд глазеть на него.

– Для караульного вы очень прямолинейны, – медленно говорю я. – Кем, вы сказали, была ваша матушка?

Киллиан напрягается, пламя фонаря опасно дрожит. На нас давит темнота, бархатная и прохладная, и внезапно я понимаю, насколько сузилось пространство, разделяющее нас. Насколько мы здесь одни, пойманы глубоко во внутренностях Норланд-Хауса.

Киллиан нарушает тишину.

– Для леди вроде вас она не является кем-то важным, – отвечает он. Резко кланяется на прощание, стиснув зубы. – Мне пора. Вы правы; мне не подобает разговаривать с вами таким образом. Мои извинения, – он откашливается. – Проводить вас до вашей комнаты?

Я моргаю, сбитая с толку переменой темы.

– Я найду дорогу сама, – я отвечаю кивком на его жест. – Доброй ночи, мистер Брэндон.

– Доброй ночи, Перводочь.

Он бросает на меня последний взгляд, мгновение медлит, а затем разворачивается и уходит вместе с фонарём, оставляя меня в темноте.

Глава 6

Ночные беспокойства преследуют меня и на следующий день, серой пеленой ложась на моё зрение.

Солнце уже сияет над горизонтом, когда я наконец отказываюсь от настырной идеи о том, чтобы отдохнуть часик, и встаю с постели. Я позволяю служанке одеть меня в гнетущее бомбазиновое платье с широкой юбкой – непременно чёрное, чтобы я не забыла о трауре, – а затем отпускаю её и оглядываю себя в большом зеркале.

Даже взяв себя в руки, я не могу не печалиться, глядя на своё отражение. В то время как Том пошёл в отцовских родственников, я унаследовала черты матери – женщины, которая, несмотря на своё немэнорское происхождение, сумела привлечь внимание Лорда своей провинции два десятилетия назад.

Такие вещи случались, но её подвиг заслуживал особого интереса – и не только потому, что мама выросла бедной, как она часто любила напоминать Эсси и мне, когда мы были детьми, стоило нам начать клянчить новые ленты или кукол с шёлковыми волосами. Она выросла в приюте в прибрежной деревушке Шорем-на-Взморье и осталась в этом заведении по достижении совершеннолетия, присматривая за капризными детьми и штопая одежды маленьких мальчиков, в то время как остальные девушки практиковали игру на фортепиано. Их встреча с Отцом напоминает сюжет, заимствованный из сказки: он, удалой новый Лорд дарлингского Мэнора, отправляется на знакомство с провинцией, сопровождаемый принёсшими ему присягу; она, нежная беспризорница, живёт в работном доме и выглядит такой невинной, будто её изящные руки никогда не отмывали рвоту младенцев, а по щекам не текли солёные слезы. Отец влюбился в маму мгновенно, а газеты ещё быстрее. «Артемис Дарлинг, Леди из народа», – гласили заголовки в день их свадьбы.

Приятелей моего Отца, других Мэнор-рождённных, завоевать оказалось не так просто. Как правило, Мэноры поощряют браки между двенадцатью семьями, дабы гарантировать неугасающую силу их родословной – и, куда более важно, сохранить коллективный иммунитет. Помню, как горький страх заполнил мою грудь, когда Отец впервые взял меня с собой во мглу: сердце кричало не только при виде уродливой формы Фантома, что бежал впереди нас, но при мысли о том, что меня может ждать подобное будущее – что моя кровь слишком разбавлена и не даст мне защиты.

Этого не произошло. Хотя, с оглядкой на прошлое, подобная судьба могла оказаться в некотором роде облегчением. Скользнуть в эту лазейку и стать монстром, расти дикой и никогда не беспокоиться о сёстрах, или отцах, или ухажёрах.

Водопад белокурых кудрей и большие зелёные оленьи глаза делали маму красавицей, но многие другие с таким же преимуществом растрачивали его. Талант Артемис Дарлинг заключался в её хитрости, способности превратить себя в объект желания; она была простолюдинкой, но сверкала, словно Мэнор-рождённая – фальшивая монета в их рядах.

Я унаследовала её внешность – подарок судьбы, который после её смерти стал проклятьем, потому что её эхо таилось в каждом зеркале. Однако, когда я гляжу на себя сейчас, светлые локоны тускло висят вокруг лица, а под глазами – того же травяного цвета – залегли синюшные полумесяцы. На щеках нет и следа обычного румянца; даже кожа кажется вязкой, будто расплавится, стоит поднести свечу.

Я щипаю щёки в вялой попытке вернуть им цвет, затем отворачиваюсь. Я и целого дня не провела в Норланде, а уже чувствую, как особняк высасывает силы. Я знала, что так будет, но напряжение от всего, что я узнала с момента возвращения – правда о смерти Отца, прорывы на границах, – истощает куда сильнее, чем я могла предугадать. Вот и сейчас тревога присасывается ко мне с силой дюжины пиявок и с жадностью пьёт оставшуюся энергию.

Сегодня утром, обещаю я себе, я поговорю с Эсси о похоронах Отца – удостоверюсь, что всё готово. В Дыме период траура длится недолго и носит относительно неформальный характер – пережиток времён сразу после прибытия мглы, когда смертей было слишком много, а опасность таилась слишком близко, чтобы тратить время на оплакивание всех. Как только состоятся похороны, я спокойно могу вернуться в Новый Лондон. В любом случае задержка была бы неблагоразумной. Сезон сворачивался уже когда я уезжала, и хотя я покинула столицу с хорошей позицией, Мама всегда говорила, что память мужчин коротка. Мне необходимо было вернуться, иначе я рисковала тем, что мои потенциальные ухажёры отвлекутся на более доступные предложения.

«И оставить Эсси в одиночку разгребать бедлам, оставшийся после Отца, как четыре месяца назад», – шипит голос в моей голове. Не без усилий я отмахиваюсь от него. Отныне сестра – Вместилище Отца, скоро она станет Мэнор-Лордом, как только Совет Смертных подтвердит Номинацию Отца. Забота о провинции – её ответственность, не моя.

По рукам бегут мурашки, когда я спускаюсь к завтраку. Гобелены в холле выглядят ещё более обескураживающими в свете дня – их цвета не сочетаются и выглядят чересчур яркими, радость на лицах моих предков почти маниакальная, когда они с восторгом наблюдают за смертью Фантомов. Я опускаю голову и всю оставшуюся дорогу смотрю только под ноги.

Неужели поместье всегда ощущалось таким, гадаю я, – испорченным вплоть до нездорового состояния, как затхлый, мёртвый воздух у постели больного? Да, я отсутствовала какое-то время, но Норланд-Хаус кажется другим. Как будто в самом сердце его посадили плохое семя, и гниль распространяется изнутри.

– Мэррик, а вот и ты, – Крессида поднимает на меня глаза, когда я вхожу в столовую. Она расположилась за дальним углом стола, Том развалился на стуле подле неё с раскрытой газетой. Кто-то, скорее всего, служанка, накрыл стол белой тюлевой скатертью, на которой расставлен роскошный завтрак.

Сестры нигде не видно.

Крессида кивает в сторону полной тарелки перед ней – треугольники тостов с маленькими надкусами забирают, пока я подхожу к столу.

– Надеюсь, не возражаешь, что мы начали без тебя.

Я занимаю стул и оцениваю стол – наполовину опустошённые блюда, влажное рубиновое пятно под чайником. Это не аккуратная несмелая трапеза гостя. Скорее утреннее угощение расставлено по скатерти с некоторой небрежностью: смятые салфетки валяются подле тарелок, с ложек, кое-как балансирующих на краю розетки, всё ещё капает джем. Я представляю, как свойственница заказывала всё это, подзывала слуг, словно они её собственные, и пальцы стискивают край сиденья.

«Я совершенно точно возражаю», – думаю я.

– Вовсе нет, спасибо, – произношу я вслух.

Забыв о блюдах передо мной, я оглядываю столовую в поисках каких-либо следов Эсси. Для неё не накрыто – она уже позавтракала?

– Эсси уже спускалась? – спрашиваю я с любопытством.

Нож для масла бряцает о край тарелки, когда Крессида кладёт его, губы поджаты в ответ на мой вопрос. На её лице уже красуется макияж, одета она в обманчиво простенькое дневное платье эбенового цвета, блестящие волосы собраны в тугой пучок. Несколько локонов отделили из причёски, чтобы те обрамляли её щёки и подпрыгивали при каждом движении.

– Твоя сестра попросила, чтобы завтрак отнесли ей в комнату, – отвечает она без запинки. – С момента, как мы с Томом прибыли, она предпочитает есть одна, бедняжка. Полагаю, нервное напряжение после смерти Силаса оказалось для неё особенно тяжёлым.

«Подобная изоляция... с ней начинаешь чувствовать себя словно призрак». Слова Киллиана эхом звучат в ушах, принося волну воспоминаний: его кожа, сияющая в свете свечи, разреженный тёмный воздух между нами, словно ночь утратила часть своего веса. То, что он рассказал мне о смерти Отца, о превращениях.

– Как думаешь, ей скоро станет лучше? – обращаюсь я к свойственнице.

С лёгким вздохом Крессида размазывает шмат джема по тосту.

– А почему ты спрашиваешь? Ты о чём-то хотела поговорить с Эстеллой?

Протянув руку, я поднимаю чашку, от которой идёт пар; на этот раз её наполнили без всяких инцидентов, и служанка в форме поспешно семенит прочь от стола.

– Только про организацию отцовских похорон, – отвечаю Крессиде и подношу чашку к губам. – Уверена, что сестра захочет распланировать всё в ближайшее время, и ей несомненно понадобится помощь. Отец самолично занимался всеми деталями отпевания мамы, и это его едва не свалило.

Делаю глоток и отодвигаюсь: рот неожиданно наполняет сладкий вкус – цветочный, почти как парфюм, – а не горечь верескоцвета, на которую я рассчитывала. Я опускаю чашку и смотрю в неё. Приглядевшись, замечаю, что красная жидкость имеет более тёмный оттенок, а на дне кружат хрупкие частички растений. «Лепестки розы?»

– Что это? – спрашиваю я Крессиду, подняв на неё взгляд. – На завтрак мы всегда пьём чай из верескоцвета: Отец любил его больше всего. Неужели на кухне закончились запасы?

Услышав мой вопрос, Том внезапно отрывается от газеты, забыв о куске яичницы, который он запихивал в рот. Его взор устремляется на Крессиду, между ними происходит безмолвная беседа, но слишком быстро, чтобы я могла уловить, затем кузен откладывает газету и поворачивается ко мне.

– А-а-а... Мэррик, боюсь, у нас не было возможности ввести тебя в курс дела за ужином прошлой ночью, – он говорит тем тоном, который я уже давно для себя окрестила «игорным» – бойким, с толикой плутовской гладкости рюмочки ликёра. – Сестра не хотела тебе ни в чём отказывать в твой первый вечер по возвращении, но, к сожалению, дядя Силас был довольно... – он умолкает в поисках подходящего слова, – щедрым в последние недели перед кончиной. Он успел раздать почти половину запасов разным благотворительным организациям, когда Эстелла это заметила, и одному Хранителю Света ведомо, что ещё. Мы полагаем, он пытался, так сказать, очистить дом, прежде чем...

Очередная пауза, на этот раз весомее, чем первая. Из-за неё следующий глоток чая сворачивается у меня в желудке и норовит выплеснуться обратно. «Прежде чем...»

Внутренним взором я вижу, как подползает мгла, и в ней возникает фигура Отца, окутанная белым. Прошлой ночью Киллиан упоминал о том, что, по его мнению, Отец планировал свой уход в Серые Земли задолго до смерти; тем не менее от слов Тома меня бросает в дрожь. Не останови его Эсси, неужели Отец раздал бы всю нашу жизнь перед смертью? Продал бы Норланд, оставив нас ни с чем?

«Его... подкосило горе от потери вашей матери», – сказал Киллиан. Как по мне, дело тут было куда серьёзнее. Отдавало безумием.

Том прочищает горло и продолжает:

– Помимо дополнительных расходов на поддержание границ... в общем, сундуки Норланда на данный момент несколько легче, чем обычно, – он говорит с наигранной лёгкостью, отчего игла тревоги пронзает меня с новой силой. – Не стоит беспокоиться – они наполнятся, как только поступят налоги позже в этом месяце, но пока что нам придётся обходиться без некоторых роскошеств. Кроме того, – он поворачивается и берёт жену за руку, – Кресс считает, что лучше приберечь оставшийся чай для приёма, не правда ли, дорогая?

Я моргаю, на мгновение его заявление меня отвлекает.

– Простите. Что за приём?

В ответ Крессида улыбается.

– Мэррик, дорогуша, – воркует она. – Люди Сассекса в трауре. Ты ещё слишком молода и не видела, как с передачей власти поднимаются бунты, но поверь мне, когда я скажу, что простолюдины – как олени. Стоит им учуять малейший намёк на опасность, они становятся безрассудными, топчут друг друга, спеша унести ноги. А учитывая состояние границы – не говоря уже о причине смерти твоего Отца, – боюсь, ситуация здесь может стать весьма... неприглядной, – она морщит нос на последнем слове.

– Нет, – продолжает она, – Мэнору сейчас нужен номинальный глава – тот, кто укоренит людей в их надежде, а не мёртвый монарх, которого они будут оплакивать. Вот почему вместо похорон мы решили, что Мэнор Дарлингов организует бал.

Она делает триумфальный глоток чая и откидывается на стуле, будто довольна собой. Том подле неё искренне кивает.

– Бал? – фыркаю я, не веря своим ушам, но выражение лица Крессиды не меняется, её губы красны от чая с розой.

– В конце недели, – подтверждает она. – Приглашения разослали сегодня утром. Позвали весь Совет Смертных, как и большинство Мэнор-рождённых, естественно... ряд простолюдинов вдобавок в качестве жеста доброй воли, – её пальцы порхают в воздухе пренебрежительно. – Только богатеи, не стоит волноваться.

– Конечно, ведь жизнерадостный настрой окажется испорченным, если приедет кто-нибудь с доходом менее чем в тысячу марок в год, – говорю я с издёвкой. Передвинувшись так, чтобы смотреть в лицо кузену, я требую ответа от него: – Том, это абсурдно. Ты хочешь отпраздновать смерть Отца?

Под белым воротничком рубашки на его шее проступает краска.

– Мэррик, конечно нет...

– Я хочу, чтобы они сосредоточились на будущем Мэнора Дарлингов, а не на настоящем – и этим будущим является Эстелла, – встревает Крессида. Ей стоит усилий контролировать свой выдох и понизить голос до мурчащего тона. – Я училась у своей бабушки в течение многих лет прежде, чем выйти замуж за Тома, и если Элоди Фолк что-то до меня донесла, так это то, что люди желают, чтобы их правитель давал им чувство безопасности в первую очередь. Чувство защищённости. Мы обязаны убедить жителей Сассекса в том, что твоя сестра способна уберечь их так же, как твой Отец, по крайней мере до тех пор, пока не пройдёт Номинационное Слушание, – она склоняет голову, а её кудряшки подпрыгивают. – Мы ведь не хотим дать Совету повод засомневаться в компетенции Эстеллы, правда?

При упоминании Совета Смертных я напрягаюсь. Этот межпровинциальный руководящий орган состоит из всех двенадцати правящих Мэнор-Лордов; Отец часто ездил в Новый Лондон на их заседания. Помимо разрешения споров между провинциями в обязанности Совета входит конфирмация всех вступающих в должность Лордов на церемонии приведения к присяге, известной как Номинационное Слушание. Слушание Отца состоялось ещё до моего рождения, но за свою жизнь я присутствовала на других – помню перешёптывания в Совете, блеск церемониального ножа, разрезающего воздух, полоску алой жидкости, скользящую по коже кандидата, словно собачий язык, после конфирмации.

Во рту пересыхает, и я делаю очередной глоток чая.

– А что с прорывами? – не отступаю я. – Как насчёт них? Фантомам не предложишь бокал вина и не попросишь их удалиться.

Крессида пожимает плечами.

– Они лишь результат расшатанной психики Лорда Силаса – и ничего более. Когда Эстелла окажется у власти, а мы с Томом будем ей помогать, проблема быстро решится, – она прижимает ладонь к груди и бросает на меня ободряющий взгляд больших глаз. – Обещаю, Мэррик.

Я откидываюсь назад, наблюдая за ней. Без особого удовольствия вынуждена признать, что план Крессиды, изложенный таким образом, звучит разумно. Поразить провинцию демонстрацией богатства и роскоши – пусть это всего лишь фасад. Заставить их смотреть в будущее, а не оглядываться на унылое прошлое, наобещать им светлое завтра.

Закопать наши скелеты и очаровать их цветами, что растут на могиле. Похоронить Отца и память о нём и о его ошибках.

Я складываю руки на груди.

– Ладно. И какова моя роль в этой вашей схеме?

Губы Крессиды изгибаются в победной улыбке.

– От тебя требуется лишь посетить бал, – отвечает она. – Поддержать сестру своим присутствием и словами, если это вообще возможно. Я хочу, чтобы все знали – Дарлинги представляют собой единый фронт в этом вопросе. Мы поддерживаем нашего Кандидата, никаких разногласий.

«Единый фронт». От этих слов я едва не вздрагиваю, ладони, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. Где был тот фронт, когда вчера меня чуть не поглотила мгла? Уверена, что мой возница не чувствовал поддержки моей семьи, когда его стянули с кареты, когда Фантом вгрызся ему в шею.

– Я подумаю над этим, – отвечаю я ровно. – Хотя, если случится ещё один прорыв, как тот, что испытала на себе я, я буду обязана предупредить Совет в независимости от последствий. Наш долг перед нашим народом куда важнее репутации.

Улыбка Крессиды сползает с лица.

– Конечно, – она уступает с притворной скромностью. Крессида бросает на меня беглый взгляд, пока подносит нож и отрезает очередной кусочек своего завтрака, пышные ресницы обрамляют глаза, подобно рюшам из чёрного сатина. – Хотя должна сказать, дорогуша, что «Тост» не замолкал о твоём успехе ранее в этом сезоне. Мне невыносимо думать, что потенциальные партнёры отвернутся от тебя из-за... дурных новостей о Сассексе.

Я цепенею. Так вот какова стратегия моей свойственницы – запугать меня разговорами о проигранной Номинации, а затем использовать против меня мои шансы на заключение брака, дабы гарантировать моё сотрудничество. Не восхищайся я её умом, я бы её презирала. Не знай я в глубине души, что она права.

Без имени – без влияния и поддержки со стороны моего Мэнора – мои красота и шарм ничего не значат в Новом Лондоне. Меня срежут как цветок, обменяют на монеты, а затем закроют в спальне какого-нибудь мужчины до тех пор, пока я не зачахну, не высохну и не буду забыта.

– Полностью тебя понимаю, – говорю я и поднимаюсь с места. – А теперь извините меня, но, кажется, я утратила аппетит.

Присев в неглубоком реверансе перед Томом, я быстро направляюсь к дверям и выхожу в холл. Не имея представления о том, куда мне надо, я позволяю ногам брести, а вниманию рассредоточиться. «Балы, репутации». Я-то думала, что оставила эти игры позади, в Новом Лондоне, но, похоже, они преследуют меня и здесь. И я не такой уж хороший игрок, как мне казалось.

В конце концов зрение проясняется, и я понимаю, что оказалась на заднем дворе Норланда, сижу на скамейке, обращённой к обрывам и морю. Моросит – мелкий туман опускается мне на плечи, пылинками лепится к моим кудрям и пропитывает мрачную, тёмную ткань платья, но я не тороплюсь вернуться внутрь. Напротив, я позволяю юбке потяжелеть от влаги, пока я наблюдаю за Серыми Землями, пульсирующими по ту сторону пламенной границы, за тем, как мгла вздымается и опадает, словно бок спящего чудовища.

Я представляю, как Отец шагает в белизну со слезами на глазах. Воображаю его одного.

– Простите, с вами всё в порядке?

Рука инстинктивно тянется к боку – за ножом или Истребителем Призраков, – но там ничего нет. Мышцы напрягаются, я поворачиваюсь.

Позади меня в саду стоит долговязая фигура паренька примерно моего возраста, капельки дождя стучат по его плечам и превращают копну светлых волос в нимб. Слабое утреннее солнце прорывается в просветы между облаками и высвечивает пятнами его черты – голубые глаза, обрамлённые длинными ресницами, высокие скулы и изогнутый в недовольстве рот.

Мысли разлетаются. Хотя мне кажется, мы не встречались, юноша выглядит знакомым в той же размытой, неопределённой манере, в какой мы узнаём некоторые явления – снег, океан – даже тогда, когда видим их впервые, просто по их описанию. «Светлые волосы. Голубые глаза». Где я слышала о ком-то таком раньше?

– Простите, – говорит молодой человек и делает неуверенный шаг назад, видя, что я молчу. В одной руке он сжимает букет цветов: я подмечаю дикие ромашки и дрёму красную в жизнерадостной чехарде цветов, перевязанных простой фиолетово-голубой лентой. – Не хотел вас беспокоить, – продолжает он. – Просто я заметил, вы ничем не прикрыты, а в такую погоду...

Его взгляд скользит по растрёпанным волосам и промокшему платью, прежде чем вновь остановиться на лице. Когда наши глаза встречаются, он замолкает, расслабляется, словно поняв.

– А, – бормочет он. – Подождите минутку. Я вас знаю.

Меня поражает восторг, отразившийся на его лице – будто бы мы старые приятели, которые внезапно воссоединились.

– Перводочь Мэррик Дарлинг, – счастливо заявляет он. – Вы вернулись домой.

У него тёплая улыбка и звучный голос с дымчатой хрипотцой, которая напоминает мне о дорогих сигарах. Взятые вместе, его черты разоружают меня гораздо больше, чем должно.

– Да, – осторожно отвечаю я и поднимаюсь со скамейки. – Хотя мы с вами в неравных условиях, сэр, поскольку не уверена, что могу припомнить ваше имя с той же лёгкостью, с какой вы узнали меня. Прошу вас, скажите, мы раньше встречались?

Юноша краснеет, по щекам расползаются розовые пятна.

– Простите – мама всегда ругает меня за отсутствие манер, и вот я снова её опозорил, – говорит он, качая головой в порыве робкого самобичевания. – Я Сэйнт. Первосын Эймс Сэйнт.

Сократив дистанцию между нами, он кланяется, свободной рукой находит мою и подносит её к губам. Прохладные и сухие, они касаются моего запястья, не скрытого перчаткой, прикосновение нежданно нежное, словно к влажной от дождя коже приложили ткань. Я успокаиваюсь, а мысли разбегаются, как облака, подгоняемые ветром.

«Эймс Сэйнт». Имя поднимает из памяти образ – протянувшиеся крылья огромного, купающегося в солнце поместья, угнездившегося посреди зелёных холмов, словно спящий дракон. На ветру развевается голубой флаг с вышитым золотым ястребом.

Гнездо – дом Мэнора Сэйнтов, правителей соседней провинции Кардиффа. Роскошный особняк едва виднеется на вершине холма вдоль северной границы территории; возведённый из жёлтого камня, он напоминает маслянистую жемчужину среди окружающих полей. Мне стоило знать; ребёнком я лазила всюду где могла, оглядывала поместье в поисках любого намёка на мальчишку, который там жил, – неуловимого и интригующего, как принц из сказки.

Единственный сын Мэнор-Лорда Сэйнтов, Эймс должен был стать идеальным партнёром по играм для Эсси и меня, но моя семья редко общалась с Сэйнтами, пока я росла. Отчуждённость отчасти возникла потому, что большую часть молодости Эймс провёл вместе с отцом в Новом Лондоне, но я знаю, что причина крылась не только в этом – в определённой степени такой выбор намеренно сделали мои родители. Несмотря на то что мы граничили с Сэйнтами, Отец всегда смотрел свысока на их странные угодья: по сравнению с нашей их провинция была значительно меньше в размере. В результате Эймс оставался скорее вымышленным другом, интригующим слухом, который мне так и не удалось подтвердить.

И вот он наконец стоял передо мной.

По телу, словно игристое вино, растекается желание. Глядя на этого юношу, я чувствую себя собой впервые за долгое время.

– Конечно, – говорю я, а шея пылает. – Первосын Эймс, здорово наконец-то с вами встретиться. Что привело вас в Норланд-Хаус?

– Боюсь, я здесь с довольно мрачной миссией: мать отправила меня выразить наши соболезнования в связи с вашей утратой, – отвечает Эймс, и лицо его становится более угрюмым. Выпустив мою руку, он протягивает мне букет полевых цветов. – Нас глубоко огорчила весть о смерти Лорда Силаса, Перводочь. Страна остро почувствует его уход.

Почему-то проявление сочувствия с его стороны – молодого человека, который в кругах Нового Лондона, где я вращалась, славился своими пошлыми романчиками в той же степени, как и своей красотой, – заставляет меня смутиться. Эймс пропустил сезон в этом году, но я слышала о череде разбитых сердец, оставленных им на своём пути в прошлые сезоны. Его прозвали Уиллоби^[2]. Слишком очаровательный холостяк, чтобы заслужить титул повесы. В кругу леди-претенденток моего возраста он стал своего рода романтичным святым Граалем: его неуловимость создавала ореол обаяния, который светил ярче, чем его титул. Я сама провела не одну бессонную ночь под крышей Ивсов, придумывая детальные фантазии нашего несуществующего романа.

Ни в одном из тех сценариев я не представляла себе такой встречи с ним – чтобы я сидела на скамейке под дождём, неубранная и растрёпанная, без сопровождающих.

Я осторожно принимаю протянутые мне цветы, внезапно смутившись.

– Благодарю вас, сэр, – отвечаю я. – Мы с сестрой признательны вам и Лорду Йанте за вашу чуткость. Неделя выдалась... по меньшей мере сложной.

Губы Эймса изгибаются в сочувственной улыбке.

– Не сомневаюсь. Мой отец почил несколько лет тому назад. Вы наверняка слышали, что поговаривали слуги о девичьем тембре моих рыданий, – подмигнув, он добавляет: – Право, я расстроен тем, что вижу вас столь собранной в сравнении со мной.

На удивление, я захожусь смехом.

– Так вы понимаете.

– Настолько, насколько один человек способен понять боль другого, – он пожимает плечами. – Власть усложняет горе. Одно дело потерять родителя – но утратить одновременно Лорда и Отца... – его взгляд стекленеет и становится задумчивым. – Сложно понять, кого оплакивать и как.

Кожу покалывает, а волоски на руках встают дыбом.

– Именно, – выдыхаю я. – Я...

– Мэррик.

Из-за спины Эймса раздаётся голос, зовущий меня по имени, – звучит он измождённо. Молча я перевожу взгляд за плечо Эймса и фиксирую его на сестре, замершей чуть дальше на тропинке. Она одета в простое чёрное платье и жакет до талии поверх, на плечи накинут плащ цвета воронова крыла, чтобы защитить её от дождя. Капюшон откинут назад, открывая лицо, волосы забраны в аккуратную косу эбенового цвета, влага придаёт прядям мерцающий блеск.

– Эсси, – отвечаю я заместо приветствия. Стоя на месте, я делаю жест в сторону Эймса – тот замер, будто парализованный, подле меня. – Сэйнты прислали свои соболезнования.

Безжизненный взгляд сестры смещается в сторону и без всякого интереса останавливается на Эймсе.

– А, Первосын Эймс, – говорит она, приседая в неглубоком книксене. – Как мило снова вас видеть.

«Снова»? Я бросаю подозрительный взгляд на Эймса. Его игривая, расслабленная манера уступила место твёрдой оболочке – он держится официально, даже скованно, как школьник, которого вызвали к директору.

«Они знакомы?»

– Перводочь Эстелла, – спокойно произносит Эймс и кланяется. – Мы с матерью...

Эсси прерывает его взмахом руки.

– Благодарю за цветы, – она указывает на букет, который я всё ещё сжимаю в руке. – Мои кузены собрались в доме – если вы устали, они прикажут кухарке подать вам чай перед возвращением.

Переведя внимание на меня, она оценивающе поднимает бровь.

– Мэррик, я хотела бы переговорить с тобой. С глазу на глаз. Уделишь мне минутку?

Она довольно грубо даёт ему понять, что он свободен, но если Эймс и обижен, то не показывает виду. Одарив меня улыбкой на прощание, он ещё раз кланяется Эсси и шагает мимо неё по направлению к Норланд-Хаусу. Сестра смотрит ему вслед, серые совиные глаза не выпускают из виду удаляющуюся фигуру. Стоит Эймсу оказаться достаточно далеко, она вздыхает, подходит к каменной скамье и опускается на неё.

Она расправляет юбку, тёмная ткань мнётся под её пальцами.

– Крессида сказала, ты меня искала.

Я отрываю взгляд от фигуры Эймса.

– Да, – отвечаю я. Сидя с ней рядом, я ничего не могу поделать – моё внимание всё равно неосознанно сосредотачивается на Вместилище Сэйнтов, его светлые волосы прорезают дождливую серость, подобно лучу солнца. Понизив голос, я добавляю: – Вы знакомы?

Эсси следит за направлением моего взгляда, и лицо её искажает гримаса.

– Он пару раз заглядывал, пока тебя не было, – отвечает она ровным тоном. – Уверена, что матушка подбила его на это. Ты же знаешь, как Лорд Йанте вела себя с Отцом – постоянно докучала ему тем, что нам нужно улучшить отношения, разговорами о том, как важно быть хорошими соседями, и прочей подобной чепухой, – сестра пытается выковырять полоску грязи из-под ногтя на большом пальце. – Стоило мне наскучить ему до слёз, он перестал захаживать.

– А, – я чувствую укол ревности, и меня это раздражает.

Эсси хмурится, явно приняв мою немногословность за критику.

– Он приходил не с той целью, Мэррик, – отрезает она. – Эймс – Вместилище своей матери, ему важно как можно раньше начать строить политические связи. Не все мы могли себе позволить такую роскошь, как посещение балов, в последние четыре месяца.

Её замечание зажигает что-то во мне.

– Я тебе уже говорила – у меня не было иного выбора, как поехать в Новый Лондон. Без надежды на то, что я стану Лордом, мне ничего не оставалось как – да ты знаешь, – мой голос становится более резким. – Если бы меня раньше проинформировали о том, что творится с границей, я могла бы помочь – организовала бы патрули, пока Отец оплакивал мать, проследила бы за тем, что с фонарями всё в порядке.

Сестра открывает рот, по глазам видно, что она собирается спорить. Вдруг, словно мимолетная летняя гроза, её гнев улетучивается. Она горбится, платье очерчивает кости спины. С удивлением я понимаю, как она исхудала с нашей последней встречи, насколько хрупкой она кажется – словно соломенная кукла, которой достаточно одного нажатия, и она переломится.

– Ты ничего не смогла бы сделать, – говорит она. Её глухой голос вяло стучится об меня.

– Но я могла бы попытаться, – отвечаю я и придвигаюсь к ней ближе. – Мы могли бы – вместе. А в действительности мне пришлось рыскать в поисках обрывков правды, искать хлебные крошки, клянчить информацию у караульных. У людей, которые посвятили себя служению нам, Эсси. Ты хоть понимаешь, как это унизительно? – вопреки желанию, голос звучит пронзительно, в нём ясно читается укоризна. Я кусаю губу, заставляю себя успокоиться прежде, чем продолжить. – Тебе больше не нужно скрывать от меня грехи Отца. Крессида и Том поведали о том, как он разбазарил наши запасы и казну перед смертью. И... прошлой ночью я говорила с Киллианом Брэндоном.

Эсси резко вздёргивает подбородок.

– О чём?

Ошарашенная, я моргаю. За долю секунды сестра снова переменилась, выпрямилась, ведомая нервами. Она с опаской наблюдает за мной, как дикая кошка, словно выжидая, когда я нанесу удар.

– О превращениях, – неуверенно отвечаю я. – О караульных, которые обернулись?

– О. – Мой ответ, судя по всему, успокоил Эсси. Нахмурившись, она снова принимается вычищать грязь из-под ногтей. – Да, тут – тут всё под контролем, – говорит она. – Брэндону не стоило волновать тебя.

Я жду, когда она продолжит, объяснит свою реакцию, но лицо сестры на удивление ничего не выражает. От затылка бегут мурашки.

– Эсси, тебя что-то ещё беспокоит? – я снова пытаюсь прощупать почву.

Это игра света или на мгновение она отводит взгляд прежде, чем снова посмотреть на меня? В груди чувства сжимаются в кулак, когда она моргает, глядит пустым взглядом, словно кукла.

Я едва могу дышать, когда она выдыхает.

– Я так злилась на тебя, когда ты уехала, – бормочет Эсси сбивчиво, и сердце заходится от смены темы. – Ты и представить себе не можешь, каково было без тебя – как вёл себя Отец. Дело не только в том, что он не занимался границами и не назначал патрули, – она трёт виски, словно пытаясь стереть воспоминание. – Он отчаялся, в нём проснулась какая-то злоба – будто он хотел уничтожить нас, словно думал, что весь Мэнор должен умереть вместе с матерью. Говоришь, Крессида и Том рассказали тебе о его благотворительных деяниях? – она усмехается. – Он раздавал нашу еду, Мэррик. Мне пришлось выдавать слугам еду порционно, потому что он отсылал их хлеб крестьянам, словно заботясь о них, он мог вернуть из царства мёртвых свою жену-простолюдинку. А потом, тем утром... – её голос опускается почти до шёпота и дрожит, – я услышала его шаги в коридоре, было рано, и они потрясли меня до нутра. Поступь была такая тяжёлая, звучала почти как предупреждение или дурной знак. Знаю, как всё это звучит, понимаю, но что-то сказало мне следовать за ним. И... и я последовала.

Она отводит взгляд, её губы слегка дрожат. Даже сейчас, когда она пытается взять себя в руки. Для тех, кто не знает Эстеллу Дарлинг близко, она неуязвима: смена времён года оставляет её хладнокровной, как и связанные с ними испытания. Как и смерть.

Но мне приходилось плавать в стоячих водах прежде. Я знаю, что под поверхностью всегда что-то движется. Течение.

Конфликт.

Я протягиваю руку, касаюсь её плеча.

– Эсси, я...

Эсси резко вскакивает, утирает плещущиеся в глазах слёзы. Когда она вновь смотрит на меня, она уже взяла себя в руки, её страхи аккуратно спрятаны.

– Это место... Норланд-Хаус... с ним что-то не так, – твёрдо заявляет она. – Здесь творятся вещи... – Так и не закончив фразы, она прикусывает щёку. – Ты сделала правильный выбор, уехав, даже если сперва я считала иначе. И думаю, нам всем будет лучше, если по окончании этой недели ты сразу же вернёшься в Новый Лондон.

Глава 7

«И думаю, нам всем будет лучше, если по окончании этой недели ты сразу же вернёшься в Новый Лондон».

Слова Эсси преследовали меня следующие несколько дней. Каждую ночь я ворочалась, прежде чем мне наконец удавалось их отбросить и провалиться в неспокойный сон; и всё равно поутру они снова приползали, нависая, словно тёмное пятно в углу зеркала.

Три следующих утра после нашего разговора в садах я едва вижу сестру. Хотя все в Норланд-Хаусе заняты подготовкой к балу, сама Эсси редко покидает свои покои, разве что во время приёмов пищи. В тех нечастых случаях, когда она присоединяется к нам с Томом и Крессидой за обеденным столом, меня поражает её измученный вид: усталость сочится из каждой поры, а глаза на пепельно-сером лице мутные, словно оловянные ложки.

Мне даже не представляется шанса выяснить, что её так расстроило – смерть Отца или есть другие причины, я также не могу расспросить её подробнее о её прежних замечаниях. Однако, оставшись в одиночестве в своих покоях, я вновь и вновь прокручиваю их в голове, возвращаюсь к ним до тех пор, пока их грани не стираются, как на старой разменной монете.

«Здесь творятся вещи... нам всем будет лучше, если... ты сразу же вернёшься в Новый Лондон».

«Паранойя, – говорю я себе, – вот в чём дело». Ничего не творится в Норланд-Хаусе – сестра просто слишком долго оставалась одна, как сказал Киллиан. Она начала видеть монстров там, где их нет, и каждую трещинку на стене интерпретировать как предзнаменование собственного краха. Со временем границы исцелятся, как и она.

Днём я практически убеждаю себя в этом. Но ночью, проснувшись в окружающей меня гнетущей темноте, когда за окном виднеется белая полоска... вот тогда, на этом стыке между пробуждением и сном, мне кажется, я могу это почувствовать.

Наблюдающую за мной силу. Прибирающую к рукам Дарлингов, одного за другим.

На пятое утро в Норланд-Хаусе – накануне Мемориального Бала в честь Отца – я встаю рано и отправляюсь после завтрака в конюшни. Перед тем как выйти, я кладу в карман плаща письмо Фитцу Ваннету вместе с ещё несколькими посланиями, адресованными другим дебютанткам, с которыми я сдружилась в Новом Лондоне, и прошу мальчика-конюха сказать Крессиде, если она будет спрашивать, что я уехала в город их отправить.

Однако, по правде, дело не в том, чтобы вычеркнуть очередной пункт из моего списка дел, куда больше мне необходимо выбраться из дома. Нескольких часов пути прочь от бескрайней белёсой стены Серых Земель и пустого взгляда сестры оказывается достаточно, чтобы напомнить себе – мир не обрывается в конце подъездной дорожки к Норланду.

Пусть я вернулась домой, я могу снова уехать, если пожелаю.

Бархатная ткань моей амазонки лепится к ногам и развевается на ветру во время скачки. Подо мной сизо-серая кобылка по прозвищу Пегас фыркает от усилий, когда я подгоняю её вперед, бросаясь к линии горизонта, что маячит вдали – голубой шов между небом и землёй.

Полной грудью я вдыхаю солоноватый морской воздух, от которого щиплет ноздри, и пришпориваю Пегас сильнее и сильнее. Слева от меня мелькает побережье Сассекса: зелёные холмы перетекают в пасмурное небо, за ними тонкая полоска береговой линии, меловые обрывы, похожие на стёртые в порошок кости. Вдоль них ровным светом горят фонари. Там, куда не дотягивается их пламя, мрачным свинцовым облаком колышутся Серые Земли – кажется, будто они надёжно запечатаны, так что наивный человек может решить, что они не представляют угрозы.

Я с опаской приглядываюсь к ним. Мне кажется или туман за последние несколько дней подобрался ближе? Что он дюйм за дюймом подползает к нам, как подступает вода в прилив.

Дёрнув за поводья, я направляю Пегас прочь от утёсов и на развилке сворачиваю на немощёную дорогу, уходящую в глубь острова к рощице. До Шорема-на-Взморье, ближайшей к Норланд-Хаусу деревушки, можно добраться по берегу, но путь через лес Бартон быстрее, а кроме того, наши лесные угодья всегда меня успокаивают. Думаю, дело в их благородности. Когда едешь под роскошными зелёными кронами деревьев, перебираешься через древние переплетения корней, даже будучи Мэнор-рождённой чувствуешь себя мышонком.

Стоит мне оказаться под сенью деревьев, как температура падает, воздух наполняется насыщенным запахом земли, ростков и тлена. Густые, словно мох, тени ложатся на лесную подстилку, то тут, то там россыпью монет по земле раскиданы островки света. Если не считать временами раздающейся трели птиц над головой, вокруг царят тишина и покой.

– Путешествуете в одиночку, Перводочь?

Раскатистый голос за моей спиной звучит резко, словно камень шаркает о камень. С колотящимся сердцем я дёргаю поводья и останавливаю Пегас, разворачиваюсь в седле.

В двадцати шагах от меня стоит человек – широкоплечий, одетый в залатанный плащ и брюки. Нижнюю половину красноватого лица покрывает жёсткая спутанная борода; в темноте поблескивают хитрые голубые глаза. Он улыбается столь остро, что изгиб губ напоминает серп.

– Вам стоит быть более осторожной, – мужчина делает шаг вперёд. – В Сассексе уже не так безопасно, как раньше – или до вас не дошли слухи?

Он ступает в просвет в кронах деревьев, и на него падает солнце. Мой пульс замедляется, когда лучи выхватывают его черты и позволяют мне лучше разглядеть мужчину. «Я знаю этого человека».

– Мистер Бёркс, – я с облегчением выдыхаю. – Я вас не узнала. Что вы здесь делаете? Почему я не видела вас в Норланд-Хаусе?

Хотя я определила, кто он, в голове всё равно не укладывается, что мужчина передо мной, с копной диких волос и звериными интонациями, – это некогда ухоженный дворецкий Отца. Присмотревшись, я почти могу разглядеть под густой щетиной его бороды выдающийся подбородок, но больше всего меня беспокоят перемены в его манерах. Нет больше той сдержанности, кроткой мудрости, благодаря которым гости Норланд-Хауса всегда чувствовали себя комфортно. Теперь он глядит на меня так, словно я рыбина, которую надо выпотрошить.

Бёркс усмехается, подходит ещё на шаг ближе. Я инстинктивно натягиваю поводья Пегас, заставляя её отступить.

– Спросите сестру, – говорит он мне. – Это ведь она меня уволила.

– Эсси вас уволила? – я вздрагиваю от фамильярности его слов и того, с каким ядом они слетают с его уст. – Но зачем она...

Я умолкаю, когда он опускает подбородок, обращая ко мне левую часть лица. Лозой по шее ползёт серо-белый узор – тень под кожей, будто его вены наполнили пеплом. Тонкое щупальце тянется из бороды к левому глазу, подобно стреле, нацеленной в зрачок.

«Серотлен». Первая стадия превращения – и одна из наиболее видимых любовных меток Серых Земель. Горло перехватывает, кулаки сильнее сжимают полоски кожи.

Завидев мою реакцию, бывший дворецкий ухмыляется ещё шире.

– Страшно, да? – он издевается. – Вот и ваша сестра испугалась. Глупые девчонки – неужто не знаете, что она не убьёт вас, пока не покончит со мной? – он проводит пальцем по плесневелой полоске Серотлена до самого воротничка рубашки, затем его рука повисает вдоль тела. – Хотя, может, вы и правы. В конце концов, Фантомы не единственные отнимают жизни.

Я замечаю, что на боку у него блестит нож, когда в кустах впереди раздаётся шорох, затем треск ветки, словно кость переломили. Повернувшись, я ахаю, завидев, как между деревьев появляется ещё один мужчина – на этот раз незнакомый и ростом выше Бёркса, голодный и взбудораженный, словно заморенный лис. В руках у него точно такой же клинок, в лучах света лезвие блестит золотом.

В ушах у меня стучит кровь.

– Что вам нужно? – цежу я сквозь стиснутые зубы, оглядываясь на Бёркса.

Тот издаёт очередной глухой сухой смешок, словно мой вопрос позабавил его.

– Только то, что нам причитается, – он достаёт нож из-под плаща и стучит плоской стороной о ладонь. – То, что задолжал мне ваш Отец.

Его плечи напрягаются, когда он готовится атаковать. Этого движения достаточно, чтобы подхлестнуть меня. Сквозь шок прорывается ярость, подобно удару хлыста, в голове проясняется. Одним плавным движением я запускаю руку под плащ, пальцы смыкаются на рукояти Истребителя Призраков. Тяжесть пистолета в ладони придаёт мне сил, словно крепкая рука друга.

Я плавно вытаскиваю оружие и целюсь в голову бородача.

– Он ничего не был вам должен, – отвечаю я и взвожу курок для весомости. – Как и я.

Я жду, что Бёркс испугается при виде моего пистолета, отступит и побежит обратно в ту пещеру, из которой вылез, в поисках безопасности. Вместо этого угроза получить пулю в лоб, похоже, только провоцирует его. Ухмылка превращается в гримасу, он скалит зубы, выставляя напоказ распухшие, больные десны.

– Врунья, – шипит он с горящими глазами. – Вы, Дарлинги, сидите себе там в красивых одеждах в своём миленьком доме и играете в богов, пока Серые Земли кормятся нами, – хлоп, хлоп, хлоп – нож всё быстрее ударяется о его ладонь. – Но я не позволю им забрать меня, нет, – бормочет он. – Силас обещал нам помочь. Теперь его не стало, так что вместо него нам поможете вы.

Я слышу, как хрустят под ботинками второго нападающего листья, когда Бёркс бросается на меня с воплем и перекошенным лицом. Пуля настигает его в момент прыжка, попав прямо в грудь, и дворецкий падает наземь. Сердце полковым барабаном стучит в ушах; оставив его лежать там сломленным, я успокаиваю Пегас и разворачиваю её в сторону компаньона Бёркса.

Звук второго выстрела заставляет меня замереть на месте. На одно кошмарное мгновение я с ужасом думаю, что выстрелил тот, другой мужчина – жду, как разорвётся плоть, когда пуля разрежет кожу, – но боль так и не вгрызается в меня своими клыками. Только тогда я замечаю дымящийся металл у дерева поблизости, отвисшую челюсть второго разбойника, стоящего рядом, дрожащий в его руке нож.

– Советую вам хорошенько обдумать следующий шаг. Караульных учат сперва стрелять, а уже потом раскаиваться.

Знакомый голос эхом проносится среди деревьев, лаконичный и сдержанный, как натянутая тетива. По лесной подстилке стучат копыта, приближаясь.

На миг я отвожу взгляд от нападающего и смотрю в ту сторону, откуда доносится цокот. Из тёмно-синих теней появляется фигура верхом на лошади, рассеянный свет в лесу выхватывает детали – волосы насыщенного цвета морского песка, бледные ухмыляющиеся губы, разномастные глаза на покрытом шрамами лице.

– Как видите, – Киллиан указывает Истребителем Призраков на труп первого мужчины, – Перводочь Мэррик куда лучший стрелок, чем я, – он склоняет голову набок, голубой глаз горит в полумраке. – Первая пуля была лишь предупреждением. Я могу промахнуться во второй раз, но гарантирую, что она попадёт в цель.

Высокий мужчина с восковой кожей оскаливается напоследок, бросает нож и устремляется в глубь леса. Киллиан тут же понукает коня, ведёт его боком до тех пор, пока не встаёт так близко ко мне, что я чувствую мускусный жар его тела. Сконфузившись, я собираюсь натянуть поводья и отвести Пегас в сторону, но прежде чем я успеваю это сделать, рука Киллиана накрывает мою ладонь в перчатке, и он забирает у меня уздечку.

– Вы не ранены? – он не сводит с меня пронизывающего вопрошающего взгляда.

Мой тихий протест застревает в горле. Он крепко меня держит, а когда я пытаюсь освободиться, то понимаю – мышцы сковало. Между нами словно натянулась нить, связывающая нас вместе; стоит мне дёрнуться, как связь может оборваться и разделить нас.

– Нет, – наконец выдавливаю я из себя.

Киллиан тут же кивает и отпускает меня.

– Мне догнать его? – спрашивает он, кивнув в сторону сбежавшего мужчины.

Перед глазами встают два чёрных зрачка, исполненных ненависти, – два отполированных куска обсидиана, принадлежащих высокому мужчине. Я ёрзаю в седле, чтобы взглянуть на распростёртое тело Бёркса, паутину серотлена на его шее, замершую, так и не успев завоевать его, и горло обжигает чувством вины, словно я глотнула алкоголя.

– Нет, – снова говорю я. – Пусть идёт.

Киллиан поднимает бровь, но не оспаривает моего решения и наклоняется вперёд, чтобы потрепать взмыленного коня по боку. От его близости я теряю контроль, мысли смешиваются, тело искрит тревожной энергией.

– Вам не нужно постоянно этого делать, вы ведь знаете, – говорю я.

Киллиан приподнимает голову и в последний раз похлопывает коня. Губы дёргаются, словно он пытается сдержать улыбку, светлая щетина поблёскивает на подбородке.

– Что делать?

Я неловко отвожу взгляд.

– Ну... мчаться мне на помощь каждый раз, как я оказываюсь в беде. Разыгрывать героя.

Он выдыхает один-единственный приглушённый смешок.

– Судя по всему, у беды вошло в привычку преследовать вас там, где пролегает мой патрульный маршрут. Я никого не разыгрываю, – парирует он. Выражение его лица меняется, становится более задумчивым. – И я не питаю иллюзий насчёт того, что вам нужен герой.

Кожу пощипывает; я чувствую на себе его взгляд – он словно нажим клинка или прикосновение крыльев мотылька. Стоит мне двинуться, и я порежусь. Стоит мне пошевелиться, и я могу его спугнуть.

Наконец, он откашливается и машет в сторону тела Бёркса.

– Итак. Грабители?

Благодарная за то, что он сменил тему, я качаю головой.

– Тот другой был незнакомцем, но этого я знаю – знала. Мистер Бёркс. Он служил у Отца дворецким, хотя, полагаю, Эсси его уволила, пока меня не было. Он... его коснулась мгла, – тревога тёмным скользким угрём ворочается в моих лёгких. Я закрываю глаза и вижу Бёркса, его страдальческое выражение. – Он чего-то хотел, – говорю я, моргаю и открываю глаза. – Чего-то, что, по его мнению, Отец ему, очевидно, задолжал.

Киллиан хмыкает, с любопытством оглядывая фигуру на земле.

– А.

Я смотрю на него искоса – в его интонациях проскальзывает узнавание.

– Что?

– Так и думал, что он мне кого-то напоминает, – караульный пожимает плечами, по-прежнему не сводя взгляда с распростёртого трупа. – По дому ходили слухи после того, как ваша сестра разорвала с ним контракт, мол, он не очень хорошо воспринял новость. Но я ничего не слышал о том, что ему были должны, хотя, по правде, ваша сестра проявила милосердие, оставив его в живых. В соответствии с процедурой она должна была приказать убить его при первых признаках превращения.

Его внимание сосредоточивается на мне.

– Мог он требовать жалованья?

– Скорее всего, – отвечаю я. – Или, может, еды. Эсси упоминала о том, что Отец стал раздавать наши припасы перед смертью. Может, Бёркс хотел получить свой благотворительный паёк.

«Вы сидите там в красивых одеждах... пока Серые Земли кормятся нами». От призрачного голоса дворецкого я вздрагиваю. Я отвожу глаза от безжизненного тела, остывающего по соседству в грязи. «Он уже умирал, – говорю я себе. – Такой конец ждал его в любом случае. В каком-то роде ты проявила сострадание».

Рядом со мной Киллиан потирает подбородок, грудь вздымается со вздохом.

– Ваш Отец был хорошим человеком, – говорит он, возвращая меня в настоящее. – Жаль, что у меня не было шанса получше с ним познакомиться.

Из горла вырывается горький смешок, с которым я ничего не могу поделать.

– Отец был щедр со своими подчинёнными. В меньшей степени – по отношению к своим дочерям.

Киллиан глазеет на меня, настороженный и молчаливый, отчего напоминает мне кладбищенскую ворону. Затем он внезапно отводит взгляд, лицо его омрачается.

– Видите – вон там? – спрашивает он.

Я смотрю через плечо и каменею, завидев столп красного дыма, поднимающийся над верхушками деревьев. «Сигнал бедствия». Его особый цвет создаётся за счёт использования специального красителя из свёклы, который позже смешивают с порохом и поджигают, чтобы подать знак караульным поблизости. Такой сигнал означает одно.

«Фантомы». И, судя по расстоянию до дыма, близко.

Произошёл очередной прорыв.

Глава 8

Дом наполовину затоплен, когда мы приезжаем, парадные двери распахнуты в немом стоне. Со всех сторон постройку окружают облака мглы блёклого цвета сала – первый этаж они проглотили целиком и тянутся ко второму, как развёрзнутая пасть, голодная и жаждущая получить ещё. Несколько струек розово-красного дыма от сигнального огня, который мы подметили, поднимаются из дымохода – съёживающийся отголосок ровного столпа, что привёл нас сюда.

Хотя я не могу разглядеть источник прорыва, туман, кажется, приходит из леса позади дома, территория спереди пока что относительно чиста. Бьюсь об заклад, если пойду в белизну между деревьями, наткнусь на очередной почерневший фонарь, как тот, что я приметила на подъезде к Норланду. Ещё одно пламя погасло.

Кроме меня и Киллиана, вокруг никого – тишина, только мерный цокот копыт, напоминающий стук дождя о землю.

Именно безмолвие подсказывает мне, что мы уже проиграли.

– Перводочь.

То, с каким нажимом Киллиан произносит мой титул, говорит мне о том, что он не в первый раз его повторяет. В ответ я что-то тихо мычу, взгляд мой прикован к открытым дверям дома, погружённым в тень, – маленькое тёмное пятнышко на фоне пушистых завихрений мглы.

«Что ждёт нас внутри?»

Киллиан кашляет. Плечи поникли под серой тканью униформы, его внимание поделено между мной и развернувшейся перед нами сценой, будто дом – хищник, готовый прыгнуть на него в любую минуту.

– Нам стоит дождаться вашей сестры, прежде чем предпринимать какие-либо действия, – говорит он. – Или других караульных, по крайней мере, они тоже должны были увидеть сигнал. В доме слишком опасно, чтобы идти туда без подмоги.

Глубоко внутри дух противоречия разминается, уловив намёк в его словах. Слабая – несмотря на мои действия в лесу, которым он стал свидетелем, он считает меня слишком слабой, слишком нежной, дабы выдержать тяжесть предстоящего задания. Моей сестре с её острым умом и жёстко регламентированным поведением он бы доверился, но не мне – девчонке, которая сбежала в Новый Лондон при первом намёке на опасность, которая топила свои тревоги в сладких речах ухажёров и оставила семью разбираться с проблемами, от которых она просто отмахнулась? Рядом с оловянным солдатиком Эсси я – фарфоровая кукла, сделанная из стекла, а не металла. Красивая, хрупкая. Предназначенная для того, чтобы выйти замуж и сидеть на мужниной полке, вдали от всего, что может причинить вред.

Отец всегда говорил, что из нас двоих я – романтичная фигура. Я раньше гадала, значит ли это, что он считал меня дурочкой.

Я расслабляю лицо до нейтральной маски, когда отвечаю Киллиану.

– Может, и так, – спокойно говорю я. – Но как быть с людьми, которые послали сигнал бедствия? Они могут по-прежнему находиться в доме. Опасно или нет, но мы не можем оставить их, даже не попытавшись им помочь.

Киллиан сомневается.

– Они не Мэнор-рождённые, Перводочь, – осторожно начинает он. – Мгла уже проникла в дом: если они не успели сбежать, их не спасти.

«Они превратятся – станут монстрами, которых сейчас так боятся». Хотя вслух он этого не произносит, его мнение очевидно. Внутренности гложет стыд. Отец всегда говорил об иммунитете как о долге – его стоило использовать в качестве щита, чтобы охранять от тумана и его монстров тех, кто зависел от нас. Но глядя на развернувшуюся сцену, я не могу не думать об обвинениях, брошенных ранее Бёрксом.

Прорывы – не думаю, что до сегодняшнего дня я действительно осознавала их важность, пока не взглянула в лицо их последствиям. Пока не поняла правды: когда моя семья совершает ошибку, мы залатываем дыры и вновь поднимаемся на ноги. Но наши люди при этом умирают.

– Они зажгли сигнальный огонь, мистер Брэндон, – твёрдо заявляю я и с вызовом поднимаю бровь, глядя на Киллиана. – Они звали на помощь. Как бы безнадёжно ни выглядела ситуация, мой долг как члена правящего ими Мэнора оказать её им.

Не дожидаясь его ответа, я пришпориваю Пегас. Часть меня надеется, что кобыла позволит подвести себя к дверям, но стоит нам сделать несколько шагов, как она нервно ржёт, напуганная туманом, ползущим вверх по её ногам. Успокоив лошадь, я спрыгиваю на землю, рука уже сжимает Истребителя Призраков.

Ноги утопают в тумане, густом и глубоком, как свежие сугробы. Он извивается под подолом амазонки, покрывает ноги, как рой мух. Я кривлюсь в отвращении, но заставляю себя двигаться дальше.

Пусть я не признаюсь в этом, но я благодарна тому, что Киллиан следует за мной.

– Держите, – он аккуратно тянет меня за локоть. – Я взял с запасом. Думаю, в ваших руках они принесут больше пользы.

На его ладони, подмигивая в дымчатом свете, лежат пять пуль – довольно убийственное предложение мира. Я лишь мгновение сомневаюсь, прежде чем принять их, и сгребаю кусочки металла с его руки. Когда кончики пальцев касаются Киллиана, даже сквозь вторую кожу перчаток, меня пронизывает острое и сладкое чувство, напоминающее поцелуй молнии, а по венам бежит медовая дрожь.

Он делает один острый вдох и отводит взгляд, махнув в сторону мглы впереди.

– После вас, – говорит он.

Дом пуст, в воздухе висит густая пелена пыли, забивающая ноздри. Остатки его обитателей – мужа, жены и сына, судя по угольному портрету на входе в вестибюле, – отказываются покидать пространство: их присутствие читается в точном расположении цветов на столе рядом с дверью, мешочке с лентами, брошенном на лестнице. Здесь ощущается покой, словно дом ждёт возвращения своих владельцев.

– Божественная троица.

Голос Киллиана звучит сдавленно, его внимание сосредоточено где-то на полпути вверх по лестнице. Действуя инстинктивно, я шагаю навстречу и тут же отступаю, учуяв кислый, медный привкус проржавелого металла, заполняющий рот, неприятно оседающий в горле.

«Кровь».

Она стекает по ступеням и собирается в мелкую лужицу насыщенного красного оттенка разлитого вина. В ушах звенит от пронзительного визга, пока я прослеживаю ручеёк до его истока – посеревшей руки, свисающей с верхней ступеньки, пальцы тянутся за помощью.

Несмотря на всю мою подготовку, у меня подкашиваются колени при виде этого, и я чувствую себя ребёнком. Я видела достаточно мёртвых Фантомов – и даже несколько караульных, убитых во время охоты, – но никогда не была свидетельницей подобного зрелища. В домашней обстановке эта зверская расправа кажется святотатством, каким не выглядят жертвы на поле боя. Словно злобная сила вторглась в это место, и её зловещее присутствие пульсирует посреди самой мглы.

Киллиан следует за мной по пятам, пока я взбегаю по лестнице к телу. Желудок протестует, когда взгляду открывается больше – это муж, черты трупа те же, что были на угольном рисунке. Глаза широко открыты, как у напуганной до смерти лани, они невидяще уставились в потолок; рот раззявлен в неозвученном крике.

Крепко сжимая Истребитель Призраков, я присаживаюсь на корточки. Кровь сочится из раны на шее длиной около пяти дюймов от края до края. Жестокость, с какой был нанесён удар – он прошил мышцы до сухожилий и кости, – пугает, но не это привлекает моё внимание. Нахмурившись, я наклоняюсь ниже и более тщательно исследую труп.

– Мистер Брэндон, – я пододвигаюсь, давая ему место, чтобы нагнуться к мужчине. – Вы это видите?

Я веду пальцем по ране, подчёркивая, с какой лёгкостью отходит плоть, будто приоткрываются губы. Я видела караульных, раненных Фантомами. Отметины на них были сродни шрамам Киллиана: рваные, нанесённые зубами и ногтями – природными оружиями.

А здесь... разрез аккуратный, почти хирургический. Его нанесли тонким острым предметом, созданным исключительно для убийства.

Клинок? Я трясу головой. «Не может быть».

Киллиан наконец выдыхает и склоняется ниже.

– Что...

Он замирает, когда в глубине дома эхом разносится глухой удар, словно стул перевернули. Синхронно мы с Киллианом поворачиваемся друг к дружке, тут же забыв о лежащем перед нами трупе. Крепко сжимая оружие, я поднимаю свободную руку ко рту и прижимаю палец к губам, предупреждая.

Киллиан кивает, бесшумно достаёт свой пистолет из набедренной кобуры. Дав знак, чтобы он следовал за мной, я осторожно спускаюсь по лестнице.

Я едва успеваю ступить на первый этаж, как справа от прихожей распахивается дверь. Я мельком различаю гостиную с перевёрнутой, запачканной красным софой, из которой кишками вываливается набивка, после чего внимание сосредоточивается на несущемся ко мне силуэте.

Фантом мчится на всех четырёх, как собака, свалявшиеся светлые волосы развеваются вокруг лица. Рот раззявлен в вопле, тонкие руки с фиолетовыми синяками тянутся ко мне, когда он отталкивается от пола и прыгает.

Я укладываю его одним выстрелом, ногти монстра напрасно рассекают воздух перед моей шеей, когда пуля пронзает его грудь. При падении череп ударяется о мой ботинок, и я отпихиваю ещё тёплое тело, сконфуженная тем, что чувствую, как начинаю дрожать. Стены дома пульсируют перед глазами, словно пара дышащих лёгких.

– Всё в порядке, Перводочь, – рука Киллиана на моём плече успокаивает своим весом. – Хороший выстрел, – шепчет он. – Тварь мертва.

Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него, тяжело дышу.

– Думаете, здесь есть ещё?

В ответ очередной стук сотрясает мои кости, за ним следует звук волочения, как если бы тело тащили по полу. Выпустив меня, Киллиан указывает пистолетом в сторону гостиной. Дверь почти снова закрылась, и когда мы заглядываем внутрь, то выхватываем за ней движущуюся тень, полоской тьмы разрывающую паутину тумана на полу. Силуэт движется хаотично, мечется влево, затем вправо, как жужжащая мошка.

Как можно беззвучнее я подхожу ближе, сжимая Истребитель Призраков. Заняв позицию, я киваю Киллиану и берусь за ручку двери, быстро потянув её на себя.

Она распахивается наружу с приглушённым вздохом-скрипом.

Внутри их тьма-тьмущая – они собрались, как мухи на гниющий фрукт. Три Фантома припадают к телу – один у ног, другой у головы, самый крупный пауком завис над телом, растопырив конечности по бокам. Судя по пропитанному кровью хлопковому платью, я могу сказать, что это жена, хотя большие части её шеи и лица откушены и открывают взору голые мышцы жуткого цвета спелой сливы. Кровь повсюду – на полу, пятнами на софе, которую я заприметила раньше, а в глубине комнаты, возле окон, я различаю ещё один бугорок трупа поменьше. Сын, без сомнений.

Горло жжёт желчь. Ноздри раздуваются, полные запаха меди и немытых тел, но я заставляю себя держаться прямо, когда монстры глядят на меня.

Их глаза – бездушные белые ямы, плоть бугристая и деформированная, как застывший жир. Молочные, похожие на плесень жилы извиваются на их лицах, ветвятся на разлагающихся щеках, как разорванные кровеносные сосуды – серотлен в куда более поздней стадии, нежели у Бёркса. Из покрытых язвами дёсен в раззявленных ртах торчат десятки острых игл-зубов, некоторые, всё ещё квадратные и приплюснутые у корней, напоминают о том, что некогда существо имело человеческие черты.

Заметив нас, Фантомы плюхаются на задницы, как собаки, и начинают переговариваться друг с другом нескладной песнью голосов. Их рты и шеи окрашены свежей кровью, словно ягодным соком, будто бы мы прервали их зловещий пикник. Наклонив голову в сторону, самый крупный Фантом щерится на меня через комнату, потрескавшиеся губы расплываются в подобии улыбки.

Я сглатываю и поднимаю пистолет, кляня вспотевшие ладони. Фантомы синхронно расходятся, клацая жёлтыми ногтями по полу, семеня прочь от трупа жертвы.

Из разорванного горла их лидера раздаётся шипение, хриплое и убийственное. Я плотнее упираю ноги в пол, а в голове призрачным шёпотом звучит голос Отца. «Спокойно. Прицелься, вот так...»

Сердце пропускает удар, когда самый крупный Фантом издаёт пронзительный крик и бросается на меня. Я стреляю, но пуля лишь царапает его бок, заставляя его свернуть в сторону и взвыть. Тяжело дыша, я в ужасе поворачиваюсь и вижу, как двое других зверей мчатся к дверям, где стоит Киллиан.

Хлоп. Хлоп. Два выстрела, шквал воплей, когда Фантомы падают на пол в нескольких дюймах от его ног. Киллиан тяжело оседает на двери, упирает руки в колени. Он стонет – что-то про ногу, что-то не так с его ногой.

Затем тишина, медленное прерывистое шарканье, когда последний монстр тащится через комнату. По направлению ко мне.

Киллиан с отчаянием кричит:

– Перводочь, стреляйте!

Изъеденное лицо Фантома оказывается напротив моего, его невидящие глаза уставились на меня. Я наблюдаю, как он проползает ещё несколько дюймов, из раны в боку сочится туман, смешиваясь с белизной, что уже затопила комнату.

Тварь скалится. Собравшись с силами, тварь снова прыгает.

Я целюсь ему в голову и спускаю крючок.

Глава 9

Позже меня будит робкий тук-тук-тук в дверь, и я резко сажусь на кровати, плотнее закутываясь в простыни. Ночь снова держит Норланд в ладони, фиолетово-чёрные тени вяло драпируют мебель. Я тру глаза и смаргиваю остатки снов, что всё ещё маячат свободными нитями в поле зрения – жёлтые зубы оскалившегося Фантома, прыгающего на меня; искажённый крик Киллиана, когда он склоняется над своей ногой; женское тело с наполовину откушенным лицом на полу.

Даже несколько чашек чая с трудом убедили моё тело ранее, что надо поспать. Возвращение в Норланд-Хаус прошло как в тумане, паника от нападения уменьшилась только потому, что Киллиан каким-то чудом оказался в порядке – отделался лишь царапиной на левом бедре, которую он плотно перевязал полосками ткани по прибытии остального полка на место вскоре после нас. Большую часть дороги до дома мы молчали, понимая, что даже столь малое усилие, как ведение беседы, способно расшатать любого из нас.

По моим соображениям, жильцы, должно быть, заметили, как туман подступает к заднему двору их дома. Скорее всего, они запалили огонь в попытке привлечь ближайших караульных, но не успели убежать до того, как туман и сопровождающие его монстры захватили жильё. С помощью дополнительных стражей мы позже обнаружили источник тумана – мёртвый фонарь в лесу позади дома, как я и предполагала. Ещё один прорыв.

Но, даже несмотря на подтверждающие улики, это объяснение кажется слабым, ненадёжным. У меня не было возможности ещё раз обследовать найденный нами труп до того, как караульные сожгли его, но воспоминание о ране – о жестоком разрезе и маково-красном бутоне крови – всё равно не выходит из головы. Меня беспокоит не столько точность удара, сколько то, что он был всего один. За свою жизнь я повидала много атак Фантомов и знала, что они охотятся не ради убийства, а для пропитания – как те твари, что пировали телами жены и сына в гостиной. Зачем убивать взрослого мужчину, если его тело останется лежать нетронутым и будет разлагаться?

Тук-тук.

Я ёрзаю под простынями и поворачиваюсь в сторону входной двери. Звук настолько слабый, что сперва я гадаю, уж не приснился ли он мне: может, это мои кошмары просочились в реальность, и ничего более. Ничто не нарушает тишину следующие несколько мгновений, и я откидываюсь назад, поддавшись сонной дымке, что наполняет мою голову, как тёплая вода ванну.

Тук. Тук-тук.

На этот раз звук громче, это явно стук костяшек по дереву. Кто-то стучит в мою дверь.

– Эй? – я снова сажусь с быстро бьющимся сердцем. – Кто там?

Мне отвечает лишь удушливая полночная тишина. На затылке выступает липкий холодный пот, пока я нервно вожусь с огнивом на прикроватной тумбе. Мне требуется несколько попыток, чтобы высечь искру, но в конце концов мне удаётся поджечь щепку и поднести её к фитилю свечи, стоящей рядом в бронзовом подсвечнике. Пульс замедляется, когда вспыхивает оранжевое пламя, его тёплое свечение – слабая защита от черноты, но лучше, чем ничего.

С подсвечником в руке я, босая, пересекаю спальню и, помедлив мгновение, поворачиваю ручку. Дыхание перехватывает, когда дверь широко распахивается на скрипучих петлях, открывая взору изогнутый коридор – и фигуру, замершую сразу за порогом, глядящую на меня усталыми серыми глазами.

Я вздрагиваю. Силуэт в дверях – призрак.

Чёрные волосы сестры тонкими немытыми прядями падают на плечи, их привычные лоск и блеск сменились сальным. В свете свечи её кожа выглядит желтоватой, как оставленные на солнце сливки, что испортились и скисли. По фиолетовым полумесяцам под её глазами, напоминающим мазки ежевичного сока, ясно, что она не спала ночами, а искусанная нижняя губа говорит о беспокойных днях. В простой хлопковой сорочке, в ореоле тьмы она призрачна – создание, выползшее из могилы.

Мой шок выражается в сдавленном кашле.

– Эсси? – шепчу я, оглядывая коридор. Ни один караульный фонарь не рассеивает мрака – интересно, у Киллиана сегодня постельный режим, он приходит в себя? – Что ты здесь делаешь?

Едва заметная тень эмоций проскальзывает по лицу сестры, словно лёгкий бриз поднял в воздух облачко пыли.

– Пришла тебя проведать, – отвечает она ровным голосом.

Не сказав больше ни слова, она просачивается в спальню, нарушив моё равновесие. Пламя свечи трепещет и едва не гаснет; я хватаюсь за основание подсвечника, чтобы выровнять его, какой-то древний инстинкт во мне настаивает – стоит пламени погаснуть, как виденные ранее Фантомы вернутся, выплеснутся из моего разума в реальность благодаря злым проделкам ночи.

– Осторожнее, – шиплю я.

Стоит ей оказаться за дверью в безопасности, как Эсси слегка расслабляется, как мне кажется, – холодная маска на её лице трескается ещё немного, и в просветы сочится тепло, так подземные воды проталкиваются сквозь высохшее русло реки.

– Прости, – извиняется она уже не так чопорно. – И извини за столь поздний визит. Мне стоило прийти раньше, как только вы с Брэндоном вернулись. Не знаю, что меня задержало.

Она дёргает прядь волос, пока говорит, наматывает её на палец, затем распускает, как траурную ленту. Хотя она стоит, всё её тело в движении: глаза стреляют по углам, словно ищут скрытых соглядатаев, босые ноги переминаются на половицах. «Она встревожена». Вот то самое слово – «встревожена», и от осознания этого в желудке скапливается волнение, свинцовое и холодное. Эсси, которую я знаю, Эсси, с которой я выросла, меняется медленно, как сезоны. Она не спешит – не дёргается, не прыгает с места на место. «Куда она делась? – думаю я. – И кто эта девушка, что стоит на её месте?»

– Всё в порядке, – отвечаю я ей и собираюсь поставить свечу. Это лучше, чем хватать её за руки и пытаться заставить Эсси замереть. – Мы в порядке – и я, и мистер Брэндон, – я делаю паузу, размышляя, стоит ли поведать ей больше – о теле, найденном нами на месте прорыва, и обнаруженной мной странной ране. А может, стоит пойти ещё дальше и рассказать ей о встрече с мистером Бёрксом, как он винил Эсси за увольнение. О ненависти, которая горела в его взгляде, когда он смотрел на меня, словно жаждал освежевать заживо ради одного только удовольствия.

«Вы сидите себе там, в красивых одеждах, в своём миленьком доме и играете в богов».

Однако в конце концов я молчу. Что бы ни послужило причиной её визита, сестра расстроена настолько, что я не хочу вешать на неё ещё и свои беды. Вот переживём завтра, решаю я, бал пройдёт, тогда и поговорим. Расскажу ей о Бёрксе и странном трупе, а потом...

«Что? – ехидничает голос в моей голове. – Бросишь её? Это так на тебя похоже».

– Ты-то в порядке? – спрашиваю я Эсси, чтобы отвлечься.

Она вздыхает, обхватывает руками грудь – все части её тела худее, чем перед моим отъездом в Новый Лондон.

– Я не уверена, – признаётся она. – Я не могла спать. И... Это звучит нелепо, но я боялась оставаться одна.

Со вздохом она подходит к моей кровати и садится на краешек матраса без спроса. Ногти впиваются в мягкое пуховое одеяло, оставляя отпечатки в виде полумесяца.

– Знаю, что с тех пор, как ты приехала, я была тебе не очень хорошей сестрой, – продолжает она, закусив губу. – Уверена, ты думаешь, это из-за того, что я тебя презираю. Я уже призналась тебе, что так и есть, когда ты уехала первый раз. Но я...

Она вдруг напрягается без особой на то причины.

– Что такое?

Я оборачиваюсь, мои расшатанные нервы, словно сухое сено – тут же занимаются огнём. Однако в комнате всё, кажется, без перемен – тени на тех же самых местах, что и миг назад.

– Что случилось? – спрашиваю я ошеломлённо. Повернувшись к кровати, я повторяю свой вопрос: – Эсси, что ты ска...

Я замираю на месте, заслышав тяжёлое дыхание сестры – она испуганно хрипит, как будто воздух выжимают у неё из лёгких. Я не могу пошевелиться, когда вижу, что у неё в глазах стоят слёзы, капельки дрожат в уголках; руками Эсси закрыла рот, и они трясутся возле щёк.

– Эсси, – я опускаюсь на колени подле неё и беру её руки в свои. – Эсси, успокойся, слышишь меня? Здесь никого нет. Ты в безопасности.

Мои заверения застревают в горле. Так странно утешать Эсси подобным образом – и дело не в том, что мы с ней отдалились друг от друга. Просто перед тем, как я уехала в Новый Лондон, задача по управлению моим постоянно меняющимся настроением лежала на плечах Эсси. Под давлением сестра всегда была словно толстый пласт льда – гладкий и непробиваемый, в то время как я напоминала воды озера, покрытые рябью, то поднимающие меня, то утаскивающие на глубину.

«Твоя сестра сама себе хозяйка, – сказал мне однажды Отец много лет назад. – А вот ты остаёшься загадкой для самой себя и в результате ведёшь себя необдуманно. Ты ненадёжна».

И как я тогда не прочла отторжение в его словах, не выудила его отказ между слогов? Почему понадобилось, чтобы он произнёс то, что пытался донести всю мою жизнь?

«Ты никогда не станешь Мэнор-Лордом».

– Да что с тобой, Эсси? – продолжаю я, проглотив разочарование, повернув склонённую голову сестры так, чтобы она встретилась со мной взглядом. Моё прикосновение её несколько успокаивает, хотя глаза по-прежнему на мокром месте. – Чего ты так боишься? Если кто-то расстроил тебя, мы можем поговорить с Томом и Крессидой...

– Нет, – она резко встаёт, отталкивает мои руки. – Нет, – повторяет она уже с меньшим напором. – Я им не доверяю.

В ответ на её реакцию меня охватывает ужас.

– Не доверяешь им? – повторяю я в изумлении. Пусть правда в том, что с момента возвращения у меня самой возникли сомнения по поводу кузена и его жены, это не я обратилась к ним за помощью с самого начала. Что могло вызвать столь скорую перемену в лояльности сестры?

Нас прерывает скрип половиц, доносящийся из коридора. Мгновенно Эсси оборачивается в сторону двери, на лицо чернилами выплёскиваются тени. В монохроме эмоции на её лице куда очевиднее – вспышка страха словно абсолютно чёрная лента на фарфоровой коже.

– Это всего лишь кто-то из караульных. Скорее всего, Киллиан Брэндон, – я снова пытаюсь её успокоить – когда она глядит на меня, ужас явно читается в том, как поджаты губы, как напряглось её тело. Нежданно от столь очевидного проявления напряжения и того, как Эсси привычно поддаётся ему, меня затапливают угрызения совести, мощные и густые.

«Ты оставила её одну разбираться со всем этим самой».

«Ты бросила её».

– Я... мне пора, – бормочет она, уже наполовину где-то ещё – взгляд её ускользает в щель под дверями и куда-то дальше. – Прости. Не стоило тебя будить.

Протест готов сорваться с языка, но я бросаю последний взгляд на её измождённое лицо, тонкое и хрупкое, как яичная скорлупа, и сдаюсь.

– Ты всегда можешь зайти ко мне, – медленно говорю я и осторожно протягиваю руку, чтобы снова взять её ладонь в свою. – Я рада, что ты пришла.

Эсси проводит большим пальцем по тыльной стороне моей руки – краткое проявление её любви, – а затем отступает. Она уже почти в дверях, когда поворачивается с суровым выражением на лице.

– После бала, – говорит она, и за весь вечер сейчас её голос звучит увереннее всего. – Я всё тебе расскажу. Обещаю, Мэррик.

После этих слов она открывает дверь и выскальзывает в коридор, закрывая меня с одиночеством.

Глава 10

Утро устроенного Крессидой Мемориального Бала тянется уныло и медленно, новый час наползает на предыдущий, как роса на листке. Нарастающее предвкушение события наполняет Норланд гудящим напряжением, как задержанное дыхание; время медленно, с шипением сочится между моих зубов, стрелки часов еле тащатся, неспешные, как потягивающаяся кошка.

В промежутках между подготовкой платья и прочими её обязанностями я едва вижу Эсси, но она ободряюще мне улыбается, когда я застаю её после завтрака за разговором с домоправительницей. Если не считать худобы, то кажется, что она практически оправилась от нервного состояния прошлой ночи – волосы снова блестят и аккуратно уложены, лицо припудрено. Вернулось и её самообладание, проявляющееся в том, как грациозно она двигается, как непринуждённо обращается к Крессиде, когда моя свойственница останавливает её. Глядя, как ладонь старшей женщины лежит на руке сестры, я вздрагиваю, вспомнив перепуганное выражение лица Эсси и её страх при банальном упоминании наших родственников.

«Я им не доверяю».

«Почему?» – по-прежнему хочу спросить я. Но Эсси обещала, что мы поговорим после бала, так что я пока подожду.

Если верить Крессиде, в целом реакция на наше мероприятие оказалась положительной, лишь с небольшим намёком на скандал. Чуть раньше я стащила её выпуск «Тост», когда она с ним покончила; читая номер за чашкой горячего чая, я вздрагиваю в предвкушении и от ужаса, что дарит мне этот аккуратный чёрно-белый текст:

«Светские львы и львицы нынешнего сезона оказались в стадии великой миграции в этот уик-энд: все Мэнор-рождённые – и прекрасные, и ветреные в равной степени – направляются в прибрежное поместье Норланд-Хаус на грандиозный приём в честь почившего Мэнор-Лорда Силаса Дарлинга. Жаждущие свежего деревенского воздуха сочтут атмосферу Сассекса очень бодрящей, хотя их мечтания могут оказаться потревожены неупокоенными духами недавно умерших. Но не беспокойтесь, дорогие читатели – наш внимательный взор простирается далеко, и мы будем ревностно наблюдать за событием и его последствиями – станет ли оно возрождением Мэнора Дарлингов или же вгонит гвоздь в их гроб».

День вздымается и тянется дальше.

Наступает вечер, и я надеваю красное.

Норланд-Хаус сегодня блещет великолепием, как сверкающий бриллиант под жидкой белёсой кистью лунного света.

Вместо того чтобы пытаться запихнуть всё население Сассекса в большую бальную залу, Крессида решила, что большая часть Мемориального Бала будет проходить на улице. За несколько часов территория вокруг Норланд-Хауса превратилась в водоворот цветов и движения, вечер сверхъестественно ярок от блеска дюжины новых огненных фонарей, что зажгли во дворе. На сегодня тьму полностью прогнали – в приглашениях Крессида проинструктировала гостей не надевать траурных одежд, а выбрать красный цвет Дарлингов как способ почтить память Отца. В «Тост» её решение вызвало яростные дебаты – как раз на это Крессида и надеялась, как мне думается. Пусть другие говорят что хотят, но я не знаю ни одного политика или поэта, кто владел бы языком лучше, чем моя свойственница, или был способен с большим искусством сворачивать общественное обсуждение в нужное ей русло.

Её миссия очевидна: Крессида хочет, чтобы каждый Мэнор-рождённый в Дыме наблюдал сегодня за Мэнором Дарлингов. К лучшему или к худшему, но так и происходит.

Разодетые во все оттенки красного – от цвета киновари до бледнейшего розового, гости прогуливаются между фонарей, сжимая бокалы с вином. По мере продвижения их лица оказываются чётко видны, прежде чем снова раствориться в ночи – лучезарная улыбка, радостный смех, упоительный вопль экстаза. Множество раз я ловлю себя на мысли, что хочу протянуть руку и коснуться их, только чтобы подтвердить – они не испарятся в тот миг, когда я подойду ближе.

Последние десять минут я в своём гранатовом платье с высокой талией укоренилась на клочке земли и не двигалась, наблюдая за целым миром, как цветок в горшке. Наряд роскошен – ярды тюля цвета спелой вишни поверх юбки и лента более тёмного оттенка бургунди под грудью, не говоря уже о том, что он до неприличия дорогой, в чём я не сомневаюсь.

Помимо того что мгла кормится нашим населением, она также отрезала наш окружённый океаном остров от остального мира, оборвав вековые торговые пути с такой лёгкостью, словно ниточку перерезала. Нам потребовалось почти столетие, чтобы восстановить национальную экономику; сегодня большая часть текстильного производства находится в провинции Мэнора Кэшмаров, Левате, расположенном к западу от нас, и Райдвэлле дальше на севере, который возглавляет Мэнор Айбов, но ресурсы не безграничны. Кое-какие предметы роскоши остались только на страницах книг ушедших эпох и теперь покоятся на полках рядом с такими вымыслами и мифами, как драконы и лесные духи. Другие, вроде чая из верескоцвета и ряда редких тканей, стали привилегией Мэноров – символами богатства для семей вроде моей, которые мы коллекционируем и выставляем напоказ сродни тому, как павлин распушает свой хвост.

Сколько бы оно ни стоило, моё платье ощущается на коже как мокрая шерсть, под давлением ночи в подмышках и между грудями скапливается пот. Крессида столько раз заставила меня повторить сегодняшнюю программу вечера, что в ушах до сих пор звучит мой собственный голос. Сперва мы с сестрой, согласно инструкции, должны смешаться с гостями, показать им объединённый фронт перед лицом отцовской смерти. Затем, когда приём достигнет апогея, мы прервём празднество и официально представим собравшимся Эсси как новое Вместилище Дарлингов. Если всё пройдёт так, как запланировала моя свойственница, гости начнут вечер с того, что отпразднуют наследие Отца, а покинут особняк, воспевая его наследника. Только вот мою всегда пунктуальную сестру нигде не видно; я гляжу направо и налево в поисках неё, но она так и не появляется.

Я с тревогой тереблю ткань платья. В течение дня полночный визит Эсси – как и её измождённый вид – гнили в моих мыслях, подобно оставленному лежать фрукту, с каждым прошедшим часом становясь всё горше и сильнее. Когда я возвращаюсь к воспоминанию сейчас, голова кружится, как от бокала красного вина. Хотя я хочу списать всё на нервы или скорбь по Отцу, в глубине души я знаю, что прошлой ночью сестра вела себя не как встревоженная женщина... но как напуганная. Это было ясно по тому, как она закрывала себя руками в течение всего разговора, словно всё то время, что мы беседовали, она была зажата в углу, собираясь с духом, чтобы посмотреть вокруг. Словно она была напугана тем, что ждало её по ту сторону.

Единственный вопрос: чего она так боится?

Под одним из фонарей вспыхивает золотистый маячок, привлекая моё внимание. Я слежу за источником, и сердце сжимается, когда взгляд останавливается на высокой круглощёкой девушке, чья стройная фигура завёрнута в изысканное сочетание багряной органзы и ярких алых лент. Светлые волосы элегантно собраны на макушке и заколоты в шёлковые петли, которые сияют в свете фонарей, когда она смеётся рядом со своим спутником – он-то и есть истинный источник моего беспокойства.

Отсутствие хорошо сказалось на Фице Ваннетте. Сегодня вечером он выглядит куда более лощёным, чем обычно, – на нём тёмно-бордовый фрак, а под ним более светлый жилет, в руках он сжимает цилиндр. При виде знакомых тёмных волос и кожи глубокого красно-коричневого оттенка грудь сдавливает, словно кто-то привязал мне к грудине верёвку и с силой потянул.

Я не знала наверняка, приедет ли он сегодня. В Новом Лондоне, ещё до того, как нас приметил «Тост», между мной и Фицем установилась привязанность: его имя регулярно занимало хотя бы одну строчку в моей бальной карточке, и он часто навещал меня у Ивсов. Несмотря на проявляемый интерес, у меня, однако, сложилось впечатление, что он видел во мне лишь фигурку на игровом поле, а не девушку – я совсем на это не обижалась, поскольку его отношение почти точно отражало мои собственные мотивы. В конечном счёте, если я собиралась найти ухажёра, которому не было дела до того, что я не стану Лордом, мне нужен был кто-то, кто охотился за трофеем. А излюбленными призами мужчин всегда были те, кого они могли выкрасть из объятий своих компаньонов.

Да, у Фица имелся титул, но как сын Румяного в Мэноре Валлеттов, а не Первосын, он по статусу в пэрстве оказывался ниже, чем я рассчитывала заполучить. Его интерес рано или поздно привлечёт внимание других ровно так же, как моя связь с ним повысит его шансы. Мы были друг другу выгодны – ничего более.

Но так было раньше. А сейчас я направилась к нему, внезапно яростно и глубоко признательная ему за присутствие.

– Фиц! – его имя срывается с губ, прежде чем я могу себя остановить, так рада я видеть его лицо. В ответ на мой возглас Фиц оживляется и начинает крутить головой, оглядывая толпу. Он заливается румянцем, найдя меня, глаза на миг стреляют в сторону девушки, стоящей рядом с ним, после чего он склоняет голову в моём направлении.

– Перводочь, – приветствует он меня, когда я подхожу ближе и улыбаюсь широко – даже слишком широко, подмечаю я, – и тут же поджимаю губы. Мама всегда говорила, что нельзя демонстрировать зубы или свои чувства по отношению к мужчине до того, как он сделает предложение, и даже после – лишь по особым случаям. За все годы их брака, думаю, мама по-настоящему улыбнулась Отцу от силы дважды.

– Моя семья передаёт соболезнования, – продолжает Фиц, склонив голову. Голос его звучит сдержанно и официально, словно он всю дорогу сюда их репетировал. На миг я сбиваюсь с шага, встревоженная его тоном, мой взор нервно устремляется на его спутницу, прожигающую меня взглядом суженных глаз. Её я тоже помню по столице – Аннабет или Аннабелль, что-то в этом роде. Одна из тех девушек, что постоянно мелькали на периферии приёмов, размахивали семейным богатством у нас перед носом, будто мы были изголодавшимися волками и пытались соблазнить самого слабого в нашей стае. В кругу Мэнор-рождённых для таких, как она, есть имя – мы зовём их корчевателями крови. Выскочки, не принадлежащие к Мэнору, они используют состояния своих родителей, чтобы купить себе место в нашей родословной, купить своим будущим детям шанс на иммунитет, что потечёт у них в крови.

Но что Фиц делает с такой, как она?

Отбросив сомнения, я чувственно смеюсь и беру Фица за свободную руку.

– Я же уже говорила тебе, Фиц, зови меня Мэррик. Арбитры высокого общества давно сочли меня безнадёжным случаем – моей репутации нельзя нанести вред. А теперь... – я смотрю вокруг – на расползающийся водоворот платьев и алкоголя, – давай добудем тебе бокал. Ты просто обязан рассказать мне все сплетни, что слышал с нашей последней встречи – это приятно отвлечёт меня от траура.

Но Фиц не даёт утянуть себя к бару, упираясь.

– Боюсь, я обещал отцу мисс Кроу, что не оставлю её, пока он не закончит свой обход, – отвечает он. Стиснув зубы, он разочарованно переводит внимание на девушку – Амелия, вот как её зовут, Амелия Кроу, – словно проверяя, что она до сих пор там. Наклонившись ко мне ближе, он понижает голос до шёпота: – Поговорим позже, Мэррик. Мне... надо с тобой кое-что обсудить.

Внутренности затапливает поток тёмной воды, когда я подмечаю жёсткий изгиб его рта и то, как он словно врос в землю рядом со своей спутницей. Словно она больше чем просто спутница – словно они вместе во всех смыслах этого слова.

«Невозможно». Ваннетты никогда бы не позволили одному из них связаться с девчонкой вроде той, что стоит передо мной, – с корчевательницей крови. Даже если бы его семья согласилась на такой брак, Фицу-то оно зачем? У Кроу нет ни титула, ни наследия.

Стараясь ничем не выдать своих эмоций, я киваю.

– Конечно, – обращаюсь я к нему. – Возможно, ты хочешь зарезервировать со мной танец? Тогда мы можем наговориться сколько душе угодно.

Я наклоняюсь ближе, но Фиц внезапно отодвигается, выдернув руку из моих пальцев.

– Я... простите меня, Перводочь, не думаю, что это будет приемлемым. Видите ли, я помолвлен с мисс Амелией Кроу. Наша свадьба состоится осенью.

Желудок устремляется в пятки.

– Простите?

– Я думал, будет лучше сказать вам лично, – Фиц смотрит себе под ноги и продолжает сбивчиво говорить. Рядом с ним Амелия Кроу усмехается, и эта улыбка как клинок, ввинчивающийся в мои кишки. – Понимаю, что новость может вас разочаровать, учитывая, что некоторые могли предположить, будто вы и я, ну, в некотором роде привязались друг к другу перед тем, как не стало вашего Отца.

– Некоторые могли предположить? – голос мой звучит ядовито и пронзительно, и я ничего не могу с этим поделать. – Как любопытно. А эти некоторые случайно не прохаживались со мной в прошлом месяце на виду у всего великосветского общества Нового Лондона или так думали только вы?

Шея Фитца покрывается красными пятнами – если он хоть ещё раз взглянет на Амелию, уверяю вас, я закричу. «Успокойся, Мэррик». В голове всплывает знакомый рефрен. «Если отругаешь его сейчас, то потеряешь шанс навсегда».

Взяв себя в руки, я собираю мои разгульные эмоции в ментальный кулак.

– Фиц, прошу, – мягко говорю я. – Давайте поговорим наедине. Уверена, что вы желаете себе иной партии. Вы и я... думаю, мы можем помочь друг другу, если вы только послушаете меня...

На его шее напрягаются мышцы, словно моё присутствие его расстраивает.

– Простите меня, не могу подыскать деликатный способ, чтобы объяснить ситуацию, – он быстро обрывает меня. – На прошлой неделе один из наших караульных покинул свой пост. Если быть точным, он оставил сторону моего двоюродного дедушки Лорда Коринфа Валлетта, чтобы прийти сюда в ответ на некое предложение, сделанное вашей сестрой, – дополнительные войска в обмен на землю? – Фиц с досадой трёт лицо рукой. – Я – сын своего отца, Мэррик. У меня есть долг перед моим Мэнором, и он куда важнее, чем какие-либо обязательства, которые, по твоему ощущению, у меня есть перед тобой; и, если говорить без увёрток, моя семья обеспокоена тем, что решения Перводочери Эстеллы говорят о её лидерских качествах. Отец боится, что это знак того, что... ваш Мэнор обветшал после смерти Лорда Силаса. И хотя я навсегда сохраню в сердце разделённые нами моменты, теперь я вынужден попрощаться.

Меня пробирает озноб, когда он крепче сжимает руку Амелии в своей, всё ещё не глядя мне в глаза. Так вот какова она, правда, – причина, по которой он выбрал в жёны девушку без родословной, а не меня. Уж лучше паразит, который кормится у тебя на виду, чем лиса в курятнике. Я чувствую себя оплёванной, униженной, словно с меня сорвали платье. Чему бы я ни стала свидетельницей с момента возвращения в Норланд, в кармане всегда лежал козырный туз, которым я могла сходить в любое время, – возможность ускользнуть. Но если все остальные Мэноры думают так же, как семья Фица, будет ли мне куда бежать?

Я смотрю, как Фиц поворачивается ко мне спиной, уводя Амелию прочь. В последний момент я окликаю его:

– Ты критикуешь мою семью, – шиплю я так тихо, что слышат лишь он и Амелия. – И тем не менее ты приехал на наш бал, пьёшь наше вино. Будь я твоей невестой, я бы задалась вопросом, что за мужчина приводит меня в ветшающий Мэнор и пирует на его останках в тот же вечер.

Фиц замирает, сводит лопатки. Я не двигаюсь, жалко жду, когда он проглотит наживку и начнёт спорить – что угодно, лишь бы он задержался, продолжил говорить, – но он только слегка поворачивает голову. На лице его отражается сочувствие, почти грусть.

– Нельзя одним остроумием поддерживать огни вечно, Мэррик, – замечает он. А затем уходит, в ушах у меня эхом отдаётся полудовольное победное фырканье Амелии Кроу.

Гости вокруг меня притихли. Не имея цели, мой гнев быстро испаряется, словно стая птиц упорхнула в небо, и его место занимает стыд. Под осуждающими взглядами такого количества свидетелей я чувствую себя лишней и утратившей контроль; ощущение такое, словно я выплёскиваюсь из собственного тела. «У тебя нет чувства меры». Излюбленная критика Эсси в моей адрес – я почти слышу, как она это произносит.

Я чувствую, как за моей спиной кто-то стоит, словно ветер переменился. Порыв тёплого дыхания щекочет затылок, а желудок переворачивается.

– Какой зануда, – заявляет эта особа. – Мы с Фицем играли раньше в карты. Он никогда не выигрывал. Не видит, когда к нему идёт удача.

Я поворачиваюсь. На меня смотри Эймс Сэйнт, за его спиной растопленным маслом разливается свет фонаря. На нём визитка^[3] насыщенного бордового оттенка и сшитые на заказ бриджи, кроваво-красный галстук туго обхватывает шею. Простой прямой покрой идёт ему куда лучше, чем что бы то ни было ещё; он ухмыляется, и разрез его улыбки над тёмным пиджаком напоминает полумесяц, за которым скрывается куда больше.

Я сглатываю. Несмотря на спор с Фицем, не могу отрицать, что пока я одевалась к приёму ранее вечером, часть моих мыслей уплывала к Вместилищу Сэйнтов – вероятно, поэтому моя служанка затянула корсет потуже, зная, что он появится. Не то чтобы я сохла по нему, просто после нашей встречи в саду следы остались у меня под ногтями как речной ил. Я тянусь за ножом или заправляю прядь волос за ухом, и вот, пожалуйте, он тут как тут – снова в центре моих мыслей.

– Я надеялся вас сегодня увидеть, Перводочь, – Эймс вытягивает правую руку, предлагая мне один из принесённых им бокалов. Он, несомненно, видит, как я слежу взглядом за Фицем, затерявшимся в толпе, чувствует мою тревогу из-за того, что нас могли подслушать, потому что он лихо мне подмигивает и сверкает зубами. – Не волнуйтесь – матушка учила меня, что шпионить нехорошо, – заверяет он меня. – Но припоминаю, что видел ваше имя рядом с именем Ваннетта в «Тост» несколько недель назад. Что случилось – любовная ссора?

Глаза его хищно блестят, и от одной его близости я смелею.

– Едва ли, – отрицаю я, принимаю протянутый бокал и подношу его к губам. Вино кислит, как недозрелые ягоды, скользя вниз по горлу. – Я всего лишь поздравляла его с помолвкой.

Эймс поднимает золотистую бровь, лукавое выражение сменяется удивлением.

– Вот как? – его взгляд скользит по мне, словно он заново меня оценивает. – Жаль слышать.

Я пожимаю плечами, жар взгляда прижигает кожу.

– Ценю ваше сочувствие, Первосын Эймс, но в нём нет необходимости, – отвечаю я. – Я в порядке.

Он цокает языком.

– О, но я жалел не вас, – серьёзно заявляет Эймс. – Мне тоже пришлось испытать на себе интерес мисс Амелии Кроу. Ваннетт будет болезненно разочарован, когда поймёт, что деньги её отца не в состоянии ошкурить её характер мёртвой рыбы, – он делает большой глоток вина. – Я всегда предпочитал остроумных девушек.

Я быстро краснею, а лоб горячеет, словно меня начинает разбирать лихорадка. Я борюсь с внезапно подступившим жаром, заставляя себя припомнить пересуды, которые слышала в Новом Лондоне – о многочисленных флиртах Эймса, об очаровании, которое он выделял, словно пот – естественно, не задумываясь.

Будь я в состоянии, могла бы побаловать его этим вечером, выстрелить в него ответным комплиментом. Но в ушах до сих пор звенят слова Фица – я не могу так просто забыть о том, как он отверг меня. Мне нужно сосредоточиться на том, чтобы найти Эсси и пережить этот вечер без дальнейших сбоев. Поддержать сестру – как просила меня Крессида.

Сейчас, как никогда прежде, кажется, что будущее моего Мэнора зависит от этого.

– А вам даровали доброе сердце, – произношу я мгновение спустя, глядя на Эймса с твёрдой улыбкой, хотя совсем не чувствую себя уверенно. – Благодарю за слова участия – они бальзамом ложатся на моё эго.

Я жду, что он отступит, и оказываюсь сбита с толку, когда он этого не делает. А Эймс смеётся, и этот звук ногтями проходится по моей спине.

– Друзья нечасто обвиняют меня в том, что я обладаю подобной добродетелью, – отвечает он, подходя ближе. – Но, возможно, вы открываете во мне более милосердную сторону.

Голубые глаза пронзительны и светятся острым умом и голодом. Я чувствую, что могла бы в них потеряться; чувствую, что если бы мне пришлось играть в его игру, то он бы побил меня, мог бы незаметно вытащить моё сердце из груди до того, как я пойму, что оно принадлежит ему.

И эта возможность меня странным образом прельщает.

Пронзительное, крикливое хихикание пьяной женщины разрывает ночь, разряжая обстановку между нами. Словно выйдя из транса, Эймс моргает, лицо его просветляется. Я допиваю остатки вина одним глотком и отвожу взгляд, смутное чувство спутывает мысли – тревожное чувство, будто я что-то выдала, раскрыла карты преждевременно. Сконфуженная, я гляжу на свой пустой бокал – с губ готова сорваться отговорка, чтобы уйти, но Эймс меня опережает.

– Хотите потанцевать? – внезапно спрашивает он и кивает в дальний конец сада, откуда по воздуху плывут отголоски музыки. Он машет проходящему мимо слуге, опуская пустой бокал на поднос.

Я ставлю свой бокал рядом с его, но отвечаю не сразу. Чувствуя мою неохоту, Эймс прочищает горло.

– Я не Ваннетт, а моя матушка – Лорд по праву. Считайте меня агнцем для заклания – жертвоприношением, дабы доказать Фицу, как ужасно много он теряет.

Он заговорщицки подаёт мне руку. От этого жеста комок нервов внутри меня распускается, и впервые за весь вечер я чувствую, как слегка расслабляюсь.

– Давайте потанцуем, – соглашаюсь я. – Прошу.

Довольный Эймс улыбается. Накрыв мою ладонь своей, он ведёт меня туда, где море гостей расступается, обтекая недавно возведённый танцевальный павильон Норланда – гигантскую конструкцию из блестящей плитки и трепещущего на ветру шатра, увешанного фонариками из цветного стекла. На возвышении в одном углу павильона играет струнный квартет, отражённый свет окрашивает скрипача в розовый, а басиста – в торжественный синий.

Музыканты берут первые ноты новой мелодии – игривой и воздушной, на что собравшиеся пары отвечают хором радостных выкриков. Я сносный танцор, не больше и не меньше, но эта песня так мне знакома, что я пускаюсь в пляс, не задумываясь. Подобрав юбки одной рукой, я делаю шаг назад и вправо, удивлённая тем, что Эймс от меня не отстаёт.

– Вам знаком этот танец? – спрашиваю я с любопытством. Это местный фаворит, бойкий настолько, что граничит с развязным – идеален для провинциальных балов вроде нашего, но, как правило, считается слишком грубым для чопорных танцевальных залов Нового Лондона.

Эймс кивает.

– Сассекский рил, верно? – уточняет он. Я мычу в подтверждение его слов, выполняя следующую комбинацию – вместе-раздельно-вместе, – прежде чем вернуться к нему. – У нас в Кардиффе есть схожая версия, – объясняет Эймс. – Не забывайте, вы и я всё-таки соседи.

Бок колет от стыда, и на миг я становлюсь неуклюжей.

– Я ничего не забываю, – небрежно отвечаю я, встречаясь с ним взглядом. – Хотя, когда мы были детьми, вы мало времени проводили здесь – по крайней мере, если память меня не подводит? – я ныряю под поднятую руку Эймса и прижимаю свою ладонь к его, мы – одна пара в череде многих. Он наблюдает за тем, как я иду, слегка пожимая плечами.

– Да, – соглашается он. – Матушка полагала, что детям лучше расти в городе – в окружении искусств, наук и так далее и тому подобное. Меня преимущественно воспитывал отец в Новом Лондоне, пока мать оставалась в Гнезде, чтобы выполнять свои обязанности Мэнор-Лорда, – он качает головой, губы складываются в полуулыбку. – Странно, но во многом мне кажется, что я только недавно начал её узнавать – я про свою мать. Долгое время она была для меня далёкой королевой, правящей чужими землями. Именно отец стал моим настоящим воспитателем.

Пока он говорит, я пытаюсь отыскать в его внешности черты матери. Я никогда с ней не встречалась, но, согласно всем описаниям, Лорд Йанте Сэйнт невзрачна, невысока ростом и хрупка; из того, что я слышала, она была болезненным ребёнком, а став женщиной, так и не оправилась от частых недомоганий, что перенесла в молодости. В день её собственного Номинационного Слушания её назвали «Святым ребёнком». Она едва не проиграла голосование – несколько членов Совета Смертных сочли, что она слишком слабая, чтобы править.

И тем не менее она правила почти два десятилетия, и под её началом Кардифф процветал. Я гадаю, перенял ли Эймс от неё хоть толику той твёрдости или же он больше похож на отца, красивого и любезного, направляющей руки рядом с её железным кулаком.

– Мне жаль, что его не стало, – наконец, говорю я. – Вашего отца, – несколько тактов мы танцуем молча, и только затем Эймс отвечает.

– Что ж, – тихо говорит он. – В конечном итоге все умирают.

Взгляд его снова останавливается на мне, и глаза опять блестят.

– И я рад, что его смерть, по крайней мере, привела меня обратно сюда, – продолжает он. – В молодости вы были мне интересны. И вы, и ваша сестра – девочки за холмом, – с мечтательной интонацией он акцентирует последние слова так, словно рассказывает свою любимую историю, которую уже давно заучил наизусть. – Так до конца и не смог убедить себя, что вы настоящие.

Конечности затапливает влажный жар, будто по венам пустили горячую воду.

– Я про вас думала точно так же.

Внезапно музыка замирает, и пауза заставляет меня поднять глаза. На другой стороне павильона двое идут к платформе с музыкантами, толпа расступается перед ними, как размягчённое масло под ножом. Одна из них – Крессида, облачённая в алую тафту столь яркого оттенка, что он смотрелся бы вызывающе, если бы не та грация, с какой она его носит. Рядом с ней темноволосая девушка, чьи костлявые ручки палочками торчат из объемистого платья.

В отличие от всех вокруг, сестра одета в белое. Её платье цвета слоновой кости – творение из тонкого шёлка с пышными прозрачными рукавами и десятками мелких жемчужин, которыми вышит лиф, что подчёркивает её грудь и молочно-белую кожу. Волосы заколоты жемчугом чёрного цвета – они сияют как чернила и сверкают тёмными звёздами. В тот же миг все мысли об Эймсе испаряются, и с новой силой на меня, как ушат воды, обрушивается ясность. «Она здесь». Разворачивается вторая часть крессидовского плана.

Не замедляя шага, сестра прорезает взглядом собравшихся и находит меня и Эймса, губы изгибаются тенью улыбки. Сердце сжимается, когда я отвечаю ей тем же.

Толпа смолкает, когда Крессида с сестрой подходят к сцене, я вижу Тома, уже стоящего там и готового помочь им подняться. Теперь, когда я смотрю внимательно, я с лёгкостью выделяю среди гостей других Мэнор-рождённых – пару кузенов Баллантайн с хитрыми лицами и рыжими волосами, а ещё веснушчатого Маркиза из Мэнора Варчайлдов – мужчину, который знаменит тем, что каждый раз, когда мы встречаемся с ним на балу, он, похоже, забывает, что вдвое старше меня. Все члены одиннадцати семей, которые будут решать судьбу моей.

Моё внимание привлекает ещё одна фигура, стоящая чуть дальше, ближе к садам. Киллиан Брэндон в своей строгой серой униформе похож на статую среди рубинового всплеска, каким является приём, он почти сливается с тенями вокруг павильона. Он и ещё ряд столь же уныло одетых мужчин выстроились на расстоянии примерно десяти ярдов друг от друга вдоль края шатра и прилежно наблюдают за гостями, как востроглазые компаньонки за своими подопечными. Хотя я уверена, что эта демонстрация призвана успокоить гостей, меня одно лишь число стражников заставляет нервничать – то, как они отрезали нас со всех сторон, словно стая волков окружила добычу.

Будто бы почувствовав мою тревогу, Киллиан смотрит на меня. Его лицо – бесчувственная маска солдата, которая ничего не выражает, но голова опускается в кратком кивке, когда он меня видит, словно он подбадривает меня своим присутствием.

Я снова смотрю перед собой – там мой кузен подаёт Эсси руку в перчатке, помогая ей взобраться на возвышение. Несмотря на её изящный наряд, я не могу не заметить, насколько она неустойчива – её рука нервно дрожит в пальцах Тома, словно в любой момент ноги могут перестать её слушаться, и она упадёт в его объятья.

Эймс наклоняется ко мне, его дыхание оставляет влажный след у меня на шее.

– С Перводочерью Эстеллой всё в порядке? Она выглядит не очень хорошо.

По телу пробегает дрожь. В очередной раз посмотрев на сцену, я встречаюсь взглядом с сестрой – её глаза широко открыты и полны тревоги: она точно не в порядке. Её взор прочерчивает линию между мной и Эймсом, вопросительно взмывает вверх бровь. Шея начинает гореть, когда я считываю исходящее от неё осуждение, даже на таком расстоянии.

– С ней всё нормально, – бормочу я Эймсу в ответ, желая, чтобы мои слова оказались правдой. – Просто нервничает.

Эймс хмурится, но не успевает ответить, потому что на платформе заговаривает Крессида.

– Леди и джентльмены, – начинает она, её бархатистое мурчание довольно тихое, что привлекает слушателей. – Ваши Светлости, Ваши Превосходительства, Ваши... – она делает паузу и обмахивает лицо, притворяясь, будто устала. – Мой бог, мы, Мэнор-рождённые, обожаем титулы, не так ли?

По толпе прокатывается щедрая волна смеха, и моя свойственница расцветает – очевидно, что льющиеся на приёме реки алкоголя сделали своё дело.

– Спасибо, что собрались сегодня здесь, в нашем скромном родовом особняке, – обращается она к аудитории. – Для моего мужа и моих дорогих кузин, как и для меня, нет большей чести, чем приветствовать вас в Норланд-Хаусе – не только для того, чтобы прославить жизнь любимого дяди моего мужа, Лорда Силаса Дарлинга, но и с тем, чтобы ознаменовать новый сезон развития Мэнора Дарлингов...

Окончание её речи я не слышу, потому что до моих ушей поднимается волна ревущего звука. Взгляд выхватывает фигуру, парящую позади платформы, на которой стоят Эсси и Крессида, там, на окутанных пеленой землях позади танцевального павильона – не той части садов, которую расчистили для бала, но среди неприбранной дикости, что тянется до самых обрывов, купающихся во мгле и очерчивающих нашу границу у моря.

Кожа человека – разлитый чистый лунный свет, потусторонне горящий на фоне мрака, как нечто вырванное из сна. Не подсвеченные фонарями сады вокруг фигуры кажутся почти что двумерной сценкой – будто бы человека расположили в центре полотна, на которое вылили банку чёрной мокрой краски. Длинные эбеновые волосы и тёмное платье растворяются в окружающей атмосфере, создавая неприятное впечатление, будто она просто совокупность частей – две скрюченные руки, фрагмент бледной щиколотки и стоическое лицо.

Я отшатываюсь и душу в себе вздох, когда замечаю глаза – два идентичных овала, что уставились на меня, не мигая. Даже издалека я могу сказать, что в центре они абсолютно белые, гладкие, как яичная скорлупа, без намёка на радужку или зрачок. Выглядит так, словно человека накрыло одеялом из свежего снега, размыв его черты под слоем инея.

«Не человека», – осознаю я, когда первый крик прорезает вечер – кошмарная заливистая трель.

«Фантом».

Глава 11

Вокруг меня взвихряются крики – сперва возгласы любопытства, затем, по нарастающей, вопли страха, когда один за другим гости замечают создание, зависшее позади моей сестры. Я инстинктивно тянусь за Истребителем Призраков, когда второе лицо, затем третье... пятое... седьмое появляются из густой смолистой тьмы по обе стороны твари на переднем плане, тени расступаются перед сворой, будто занавес оттянули.

Часть Фантомов по-паучьи семенит вперёд на всех четырёх, ползая по земле с выгнутыми спинами кошек, готовых к прыжку. Другие, как их лидер, идут на двух ногах, суставы хрустят, конечности дёргаются, их мотает как пьяные детские куклы – существа, которые себя совершенно не контролируют. Некоторые пасти покрыты коркой засохшей крови; другие Фантомы ранены, их восковая плоть словно рассечена ногтями. Прощальные дары последних жертв, не иначе.

Все Фантомы улыбаются ненормальными усмешками сумасшедших, которых на годы оставили гнить в тюрьмах без еды и тепла или доброты; в одиночестве их сознания постепенно съёжились и стали крысоподобными. И вот их наконец совершенно неожиданно выпустили на свободу.

– Ад и дьявол, – шепчет Эймс рядом со мной. Под тканью пиджака его мышцы напряжены. Оглянувшись, я снова нахожу Киллиана – он уже держит пистолет в руке, лицо стало бледно-серым. Мы дважды входили с ним во мглу, но, глядя на него сейчас, я понимаю, что впервые вижу его напуганным.

Воспоминание о наших прошлых встречах всколыхивает что-то внутри меня. Повернувшись обратно к сцене, я вглядываюсь во мрак позади в поисках хоть намёка на оранжевое пятнышко – что-то, что скажет – наша защита всё ещё горит. Так близко к Норланду не должно возникать проблем с поддержанием границ, даже несмотря на оправдания, которые моя семья придумала после моего возвращения. Прорыв не должен быть возможным.

Так как же Фантомы пробрались сюда?

Словно моя мысль их подстегнула, монстры продвигаются вперёд, с вожделением поглядывая на нас сквозь ночь.

Это выводит толпу из транса. Крики проносятся по павильону, пока гости пихаются, бросают своих партнёров и несутся к освещённым частям сада в безопасность. Несколько более изобретательных людей швыряют бокалы в изящные цветные фонарики, свисающие с потолка, в попытке разбить их и освободить пламя. Те взрываются кристальным дождём розовых и голубых осколков, усыпая пол огненными зарядами. Один мужчина отшатывается, когда рукав его смокинга загорается; рядом с ним женщина хватается за глаз, её рот округляется в вопле агонии.

Но это не всё. Со змеиной быстротой один из Фантомов в конце группы устремляется вперёд, обхватывает руками ошарашенного скрипача, словно обнимает его. Мои глаза округляются, я не могу отвести взгляда от того, как тварь наклоняется к шее музыканта, её губы скользят по шее нежно, лаская.

Мужчина уже рыдает, когда Фантом обнажает зубы и вгрызается в плоть. Алый фонтан окропляет воздух, словно монетки, подброшенные на свадьбе.

– Перводочь, пригнись!

Не успеваю я отреагировать, как Эймс наваливается на меня и грубо опрокидывает на землю. Его тело твёрдым щитом изгибается поверх моего, придушивая и не позволяя встать.

Удивление сменяется волной разочарования.

– Что вы...

Он зажимает мне рот рукой и утягивает обратно в это своего рода защитное объятие. Я давлюсь криком, когда табун ног топчет землю рядом с нами, направляясь к платформе, где всё ещё стоят моя сестра и Крессида, к ним теперь присоединился Том, обняв жену руками за талию.

«Караульные». Они проносятся мимо нас, выкрикивая команды друг другу. Четверо оцепляют сцену с музыкантами, добежав до неё, берут Эсси, Крессиду и моего кузена и уводят их прочь, пока остальные продолжают двигаться вперёд по направлению к Фантомам. Я замечаю Киллиана в первой группе, его ладонь лежит на руке сестры, голова наклонена к ней, и он что-то шепчет ей на ухо. У их ног ползут и мерцают язычки пламени, словно ростки, тянущиеся к солнцу.

– Всё в порядке. Я с тобой – ты в безопасности, – Эймс шепчет мне в шею ободряющие слова, его щетина, о которой я до сих пор не подозревала, колет шею. Его сердце колотится о мою спину ровно и уверенно, но его руки ограничивают меня костяной клеткой.

Я шлёпаю его по рукам и выскальзываю из хватки.

– Забудьте обо мне. У вас есть оружие?

В ответ Эймс непонимающе моргает. От шока его зрачки расширились до размера маленьких камешков, голубая окантовка едва видна.

Я скрежещу зубами.

– Истребитель Призраков, – повторяю я уже твёрже. – Вы взяли его с собой?

– Нет... я... – Эймс качает головой, потом берёт себя в руки. – Нет.

Мне не удаётся больше ничего спросить, потому что воздух прорезает грохот сродни раскату грома. Один из караульных выстрелил, но пуля летит мимо и исчезает в темноте. Глотку дерёт от желчи, когда я вижу, как Фантомы валят одного солдата, затем другого, пригвождая их, как мух. Ноздри заполняет мускусный, звериный запах – мочи и пота, вонь паникующих млекопитающих.

Звуки сплетаются вокруг меня паутиной. Крик караульного. Отрывающаяся от тела свежая плоть. Преследующий прощальный вопль внезапно обрывается так, что мурашки бегут.

– Перводочь... – Эймс бросает мой титул словно предупреждение, и реальность снова приобретает чёткость. Всего в каких-то пяти ярдах от нас пламя из разбитого шатёрного фонарика скачет по телу лидера Фантомов, окрашивая его в дьявольские оттенки красного и оранжевого. Его ноги босы, а на теле остатки бального наряда с жёлтыми полумесяцами под мышками, где проступал пот. Вся левая половина лица покрыта пятнами серотлена, бледные вены паутиной тянутся по коже, как трещины на вазе.

Хлоп. Очередная пуля со вспышкой вылетает из дула пистолета караульного, на этот раз она находит цель с глухим чмоканьем. Фантом хватается за живот, где пуля прорвала плоть. Его лицо перекошено от боли, из горла вырывается леденящий человекоподобный всхлип, когда он падает на землю.

Ситуация тут же меняется. Я смотрю на то, как караульные стреляют по оставшимся Фантомам и быстро валят одного, а затем и остальных. Я морщусь при виде того, как повергают последнего монстра – наступив сапогом ему на спину, когда тот пытается уползти. Он отчаянно барахтается на земле, постепенно его крики становятся слабее, перерастая в тихий жалостливый вой, от которого у меня кровь стынет в жилах.

Наконец, один из караульных идёт вперёд – шаг, ещё один. Взмах руки, финальный выстрел разрывает ночь, и Фантом смолкает. Безмолвная ночь устремляется на его место, заливая мне уши воском.

Со смертью последней твари атмосфера становится более расслабленной, будто воздух выдохнул. Теперь, когда в садах безопасно, группа, охраняющая Крессиду, Тома и сестру, отступает, опускает пистолеты, крутит головами в поисках других монстров. Немногочисленные оставшиеся в живых гости, которые не успели покинуть павильон, несмело поднимаются на ноги там, где упали, их глаза широко открыты.

Я тоже встаю и выискиваю взглядом Эсси, двое караульных частично закрывают мне обзор. В свете звёзд её кожа лишь на тон или два темнее, чем кожа Фантомов, щёки такие же запавшие. Словно почувствовав мой взгляд, она оборачивается в мою сторону.

Эмоция кинжалом вонзается в грудину, когда наши взгляды встречаются. В её тёмно-серых глазах нет ни страха, ни намёка на удивление и трепет.

Только мрачная отстранённость того, кто давным-давно заметил грозовые облака, собирающиеся на горизонте, пока все остальные были ослеплены полуденным солнцем. Кто с тех самых пор ждал, когда прольётся дождь.

Глава 12

Когда я была маленькая, Отец рассказывал мне сказки.

Если он оказывался в хорошем расположении духа, история была яркой, многослойной и сладкой, как густая карамель. Я их смаковала, пробегала языком по словам до тех пор, пока не слипались зубы.

«Девочка. Дворец. Принц».

Однако если Отец был в плохом настроении – что случалось куда чаще, – рассказ оказывался бурным. Полным острых, словно булавка, поворотов сюжета, от которых у меня развивалась клаустрофобия и кружилась голова, потому что в его руках я чувствовала себя как в ловушке.

«Девушка. Лес. Волк».

Однажды, когда я была совсем юной, одной историей он напугал меня так кошмарно, что я разревелась. Помню, как он гладил меня по волосам, как наклонился и прошептал: «Ты боишься?» Его серые глаза блеснули – это было сродни тому, как посмотреть в жестокое зеркало.

«Да, – ответила я ему тогда. – А эта история случилась на самом деле?»

Он долго раздумывал над моим вопросом. Наконец, откинулся и встретился со мной взглядом.

«Страх был на самом деле», – ответил он.

Когда пелена спадает, я лежу в своей комнате. На периферии мелькает нечто белое, собираясь в призрачные маски цвета капающего свечного воска – ряд лиц, у которых вместо глаз бездны, чьи вытянутые рты открыты в крике. Они парят надо мной, беззвучные, глазеющие, словно строй ангелов-разрушителей.

Затем я моргаю, и нить сна обрывается. Лица исчезают – однако пришедшие им на смену образы реальных тварей чётко запечатлены у меня в мыслях.

«Фантомы. В садах».

Я резко сажусь, напуганная тем, как поверхность подо мной смещается и колеблется при движении. Я распростёрта на своей кровати, по-прежнему в бальном платье, а перина подо мной прогибается, как речной ил, чтобы подстроиться под смещение веса. Во рту пересохло, язык тяжёлый ото сна и лепится к нёбу.

Мерной капелью дождя ко мне возвращаются события этого вечера. После катастрофического окончания бала мы с семьёй едва обменялись парой слов – Крессида и Том провожали трясущихся гостей на подъездную дорожку и усаживали их в кареты, пока Эсси совещалась с караульными, которые тут же отправились на тщательную проверку границы. Я не спешила покидать разрушенный танцевальный павильон до тех пор, пока они не вернулись, оставаясь достаточно долго, чтобы услышать начало их доклада. Потом Эсси заметила меня и прогнала. Причину прорыва оказалось легко установить – ею стал очередной неработающий фонарь, чьё пламя по неизвестным причинам погасло, хотя его проверили незадолго до этого. Караульные настаивали на том, что устранили ущерб и периметр был снова под защитой, но это нисколько не уменьшило моей тревоги, вызванной тем, что прорыв вообще случился.

«Снова».

И никто по-прежнему не мог сказать почему.

Часть меня жаждала отыскать Эсси после того, как я вернулась в свою комнату: нам столько всего надо было обсудить – не только появление Фантома, но и то подавленное впечатление, которое моя сестра произвела впоследствии, её полный безысходности взгляд, словно она ждала, что смерть заявится к нам на порог. Но я не стала. Вместо этого я вытащила свой походный сундук из угла, куда его запихнули, и принялась паковать вещи.

Тут же на меня накатило чувство вины, куда более глубокое во второй раз, словно мои ноги утопали в снегу, по которому уже ходили. Неужели я действительно так поступлю – оставлю свою семью в тот самый момент, когда беда постучалась в двери, как сделала месяцы назад? Неужели я снова брошу сестру?

Но ответ пришёл ещё быстрее. Эсси сама сказала, что мне будет лучше вдали от Норланда – и после бала я не могла с ней не согласиться. По правде, я не могла рассчитывать на то, что где-либо в пределах Сассекса я буду в безопасности. С момента возвращения из столицы моя жизнь была похожа на одно долгое падение, словно Киллиан выдернул меня из обёрнутой мглой кареты, и после этого первого рывка я так и не перестала лететь кубарем. Самоубийство Отца, прорывы, страх, который завладел моей сестрой, – я не могла расшифровать эти отдельные события, но слышала их совокупное предупреждение, то, как они кричали – опасность.

Нет, мне нужно было вернуться в Новый Лондон, и быстро. Если Фиц не женится на мне, я найду того, кто это сделает, даже если понадобится стать новой игрушкой скрипучего вдовца. В конце концов, лучше быть несчастной в постели, чем несчастной в могиле и мёртвой.

В голове всё ещё царит туман после пробуждения и от страха. Я смотрю на наполовину заполненный сундук, что поджидает у кровати, предвещая несчастье, как собака, готовая наброситься. Должно быть, я задремала в какой-то момент. Голова болит. Я подтягиваю колени к груди и обвиваю руками, а по комнате проносятся мягкие аритмичные эхо – раз-два, раз, раз, раз-два.

Я замираю. Моё сердцебиение?

Стук.

Звук – совсем не мой пульс, а что-то снаружи – раздаётся вновь, пугая меня. Приглушённый, доносящийся из холла за моими покоями, он тем не менее чёток – громкий удар, за которым следует быстрая капель, будто кто-то бежит по коридору.

Я замираю, ледяная жила прорывается в центре грудной клетки. Крессиду и Тома поселили в гостевых комнатах в восточном крыле, где они и оставались с момента приезда. В западном крыле в первую очередь располагаются семейные покои – мои и Эсси, а также бывшие комнаты наших родителей. Отец мёртв, как и моя мать, значит, в этой части дома живут лишь двое – я и особа, которая последний раз, когда я проверяла, находилась в безопасности за запертыми дверями. «Киллиан совершает обход?»

Эта мысль придаёт мне смелости – может, он сумеет рассказать больше о том, что он и другие караульные обнаружили на границе, и я свешиваю ноги и босая ступаю на пол. Чувствуя себя нелепо в платье, я как могу разглаживаю помявшиеся юбки и выскальзываю в коридор.

Почти сразу на руках выступают мурашки, когда я слышу семенящие шаги позади. Дыхание ускоряется, я оборачиваюсь и в последний момент замечаю проблеск серебра в конце холла, где коридор заворачивает и ведёт дальше в западное крыло. Пыль лениво оседает в воздухе, мерцает, как облачко заиндевелого дыхания в лунном свете. Но кто её поднял?

– Кто там? Мистер Брэндон? – зову я на пробу. Ответ не приходит, но мне кажется, я слышу очередной стук из глубины дома, а затем звук долгого волочения, будто кто-то закрывает дверь. «Киллиан от меня прячется? Или...»

«Если это не он, то кто?» Затылок щиплет тревогой как холодным потом, когда я бегу по коридору и сворачиваю за угол в конце.

Ничего – передо мной большими невинными глазами зияет пустой коридор. В полночной тишине ничего не движется, но даже так я не могу стряхнуть странное чувство, объявшее меня, говорящее, что пока его жильцы крепко спят, Норланд-Хаус вполне бодрствует. Щиколоток касается тёплый ветерок: он кажется горячим, зрелым, молочным и органичным, словно дом – живое существо, которое сопит у моих ног, пока я иду.

Я сглатываю. Если прислушаться, я почти могу различить негромкое гудение в воздухе, напоминающее шелест тихого выдоха.

«Моего?» Или, возможно... часть меня холодеет.

Может, это Норланд дышит?

«Прекрати, Мэррик. Хватит уже твоих историй о привидениях».

Собравшись с духом, я иду вперёд, выискивая следы Киллиана. В этой части поместья толика светлее, чем в той, которую я только что покинула, благодаря единственному окну в конце коридора. Спелым фруктом на фоне неба висит полная луна, посыпая пол и стены бледной пудрой света сквозь стекло. Тревога немного ослабевает, когда я оглядываю ряд дверей и вижу, что все закрыты и под ними не движутся тени, которые обозначали бы, что внутри кто-то есть.

Я медленно выдыхаю. Напряжение последнего дня вкупе с беспокойной ночью явно ослабили мою связь с реальностью куда больше, чем я готова признать, – здесь никого нет и, скорее всего, не было. Твёрдо решив ухватить по меньшей мере несколько часов сна перед завтраком, я разворачиваюсь и иду обратно, потирая пульсирующий болью лоб.

Хлоп.

Где-то во внутренностях дома со стуком затворяется дверь – звук яростный и шокирующий, будто бы зубами хватили за щиколотку. Я оборачиваюсь, с губ готов сорваться крик, пока я вглядываюсь в густую внутреннюю тьму коридора в поисках лица – истерической вожделеющей ухмылки Фантомов, встреченных ранее, или их родни.

– Мистер Брэндон, – повторяю я неуверенно. Из-за нервов голос звучит глухо, слоги путаются, как у пьяной. – Эсси?

Снова мне отвечают лишь кости дома, скрипящие, как корабль на ветру. Тишина наблюдает: тяжёлая, словно пальто, она накрывает меня, и с ней улетучиваются последние капли моей силы. Внезапно мне больше не хочется говорить с Киллианом, мне не хочется ничего – только бежать так быстро и так далеко, как могу, пока не найду места, куда не дотянется ночь. Туда, где я могу завернуться в кружева и мысли о моих ухажёрах и забыть обо всём остальном – о сёстрах, и смерти, и холоде, – забыть о том, что за пределами моей гостиной существует мир.

Звук моего собственного дыхания скачет по пустому коридору, пока я спешу обратно тем же путём, которым пришла. Чтобы успокоиться, я считаю двери, мелькающие перед глазами, и отмечаю, сколько ещё осталось до моей собственной комнаты – шесть, пять, четыре...

Я останавливаюсь. Сбоку, гордая и крепкая, как ночной стражник, возвышается дверь в комнату моей сестры, тени разлитым маслом блестят на поверхности дерева.

Она открыта.

Не доверяя своему ограниченному зрению, я подкрадываюсь ближе, ожидая, что всё это мне просто привиделось, что это просто игра тьмы. Увы. Там, где дверь в комнату Эсси должна прилегать к косяку, зияет дюймовая щель – внутри всё темно и размыто. По рукам бежит двойная дрожь, когда я делаю ещё один шаг и пробно толкаю дверь.

Та со скрипом вваливается внутрь.

Желудок ухает вниз.

– Эсси? – шепчу я. Когда ответа не следует, я толкаю дверь ещё, переступая через порог. – Эсс...

Горло схватывает порывом ледяного, по-зимнему острого ветра. На миг я теряюсь, завидев развевающуюся ткань, что тянется ко мне от противоположной стены в спальне, затем до меня доходит – окна распахнули и ветер играет занавесками. Я инстинктивно шиплю, когда сильный порыв сотрясает оконную раму – так узник расшатывает прутья в камере.

Растирая плечи, дабы прогнать кусачий холод, я устремляюсь вперёд, запахиваю одно окно, затем второе и на всякий случай закрываю на щеколды. Когда с этим покончено, я оборачиваюсь и осматриваю остальную часть комнаты.

На первый взгляд кажется, что всё в порядке: кровать Эсси заправлена, простыни туго натянуты, как она любит; с комода свисает платье, которое она надевала на бал. Только приглядевшись, я подмечаю несоответствия. К примеру, желтовато-белая свеча на прикроватном столике наклонена в сторону, и под ней скопилась лужица ещё не затвердевшего до конца воска. Или таз для умывания в углу – рядом с ним нет кувшина, а на полу валяются фарфоровые осколки.

И, естественно, не хватает чего-то большего. Сестры нет.

На меня наваливается дурное предчувствие, давя своим весом, из самого нутра растекается боль. Помимо перевёрнутых предметов и распахнутых окон что-то кошмарно не так с этим местом. Стоя здесь и глядя на комнату, я всё равно что смотрюсь в зеркало и вижу там кого-то другого – незнакомца, который таращится на меня, словно бы хожу во сне или тону. Каждый шов, каждый уголок в комнате пропитан ужасной злобой, создавая ощущение проникновения.

Владения.

И в этот момент я замечаю кремовый листочек бумаги на подушке сестры. В отличие от свечи и кувшина, его положили аккуратно, будто подарок. В ушах стучит кровь, когда я направляюсь к нему, осторожно беру, сжимая между большим и указательным пальцами.

Записка размером с мою ладонь, и в полумраке её сложно прочитать – почерк мне незнаком. Послание короткое – одна строчка посреди листа, больше никаких чернил, если не считать пятна странной формы в углу. На мгновение мой взгляд притягивает маркировка – пара соединённых арок, похожая на зазубренную перевёрнутую М. Скорее всего, автор просто проверял перо или это другая часть послания, которую оторвали.

Что бы то ни было, я не зацикливаюсь на ней, а возвращаюсь к буквам на странице. К предложению, в которое они складываются.

Мэнор Дарлингов падёт.

Глава 13

«Её нет».

Иллюзия и воспоминание путаются и липкими нитями клеятся к коже, когда я просыпаюсь, явь и кошмар переплетаются: пустые холлы Норланда, петляющие тропы в скользкой темноте, напоминающие извивающееся брюхо змеи; занавески в комнате Эсси, тянущиеся ко мне, дрожащая рука; усталое хрипение моего собственного голоса, когда я раз за разом зову сестру.

«Эсси нет».

Я сажусь, и одеяло с глухим стуком соскальзывает на пол. Я снова в своей кровати; на меня накатывает волна стыда, когда я смутно припоминаю, как ближе к рассвету Крессида велела мне вернуться в мои покои, сама стащила с меня платье и натянула на меня ночную рубашку, хотя всё остальное, что произошло с момента, как я увидела записку на постели сестры, словно в тумане. Помимо меня в спальне никого нет, в окна струится свет раннего утра. У кровати стоит незанятый деревянный стул, словно играет в сторожевого, рядом с ним, на полу, огарок свечи.

После того, что я обнаружила в комнате сестры прошлой ночью, я разбудила Крессиду и Тома – те быстро собрали караульных, чтобы они обыскали дом, но всё оказалось безрезультатно. Сестры нигде не было – ни в особняке, ни на полуприбранных останках бала. Я онемело шла коридорами Норланда, следуя за кузенами, мыслями я лишь наполовину была здесь, большая их часть осталась в прошлом: в том моменте, когда я обнаружила, что комната Эсси пуста, что простыни свежие и несмятые после сна. Увидела перевёрнутую свечу на прикроватном столике, чей воск всё ещё был тёплым, словно она выбежала на кухню за стаканом воды и сейчас вернётся, чтобы её затушить. Записку на подушке.

«Мэнор Дарлингов падёт».

Кто мог её оставить? И с какой целью? На балу присутствовало более сотни человек, и, хотя по большей части мероприятие проходило на улице, множество гостей заходили в особняк, ворковали, восхищаясь незабываемой архитектурой Норланда и огромной коллекцией предметов искусства. Может, кто-то из них напугал сестру, и она сбежала из дома, когда увидела их послание? Но куда она пошла?

Хотя я пытаюсь придерживаться этой теории, я знаю, что она ложная. Я возвращаюсь мыслями к тому, как оставили записку: аккуратно положив угрозу на кровати, словно взвели пружину мышеловки. Если сестра её видела, разве она бы её не сдвинула?

Нет, чем больше я над этим раздумываю, тем сильнее убеждаюсь, что послание оставили не для неё, а для всех остальных нас. Как предупреждение.

Словно Эсси похитили.

Прошлой ночью сестру должны были представить как новое Вместилище Дарлингов – воскрешение семьи по смерти Отца. Если кто-то желал, чтобы наш Мэнор гарантированно почил вместе с моими родителями... лучшего момента, чтобы нанести удар, не сыскать.

«После бала я тебе всё расскажу».

Стук в дверь прерывает мои размышления. На краткий миг я ощущаю головокружительное облегчение, словно очнулась от кошмара, – оно колышется в груди крыльями мотыля.

– Эсси? – с надеждой зову я, будто твёрдо верю в то, что она появится, что я могу размотать события прошедшего дня в нереальность. «Может, она просто уехала на ночь. Может, ей нужно было привести мысли в порядок после бала».

«Может, всего этого просто не было».

Но когда дверь со скрипом отворяется, в неё заглядывает не темноволосая голова сестры. На меня, нахмурившись и тревожась, смотрит служанка с подносом еды и исходящим паром чайником.

– Простите, миледи, – говорит она и приседает в шатком реверансе, застенчиво глядя себе под ноги. – Герцогиня подумала, что вы, возможно, захотите позавтракать сегодня в своих покоях.

Сердце сжимается. Крессиду не назовёшь отзывчивой женщиной. Если она выказывает мне сочувствие, значит, отсутствие Эсси не какая-то там проходящая мелочь, которую выдумал мой сонный мозг – это что-то серьёзное. Взаправдашнее.

Я принимаю поднос от служанки и быстро завтракаю в одиночестве, потом надеваю первый попавшийся наряд из платяного шкафа – простое синее платье с кружевными оборками. В любом случае, прошлой ночью на балу Крессида открыто заявила, что период траура окончен. Я намеренно игнорирую наполовину собранный сундук, который всё ещё стоит посреди комнаты, обхожу его стороной, словно это тушка мёртвой крысы. Мысль о том, чтобы покинуть Норланд-Хаус – столь соблазнительная всего несколько часов назад, – теперь звучит непростительно в свете исчезновения Эсси: внутренний животный импульс настаивает на том, что если я уеду из этого места до её возвращения, то могу потерять её навсегда.

«Что с ней стряслось?» Вопрос откликается в каждой части моего тела. Появление Фантомов на балу теперь кажется далёким происшествием, размытым, как детское воспоминание, но я хорошо помню хаос и оголтелую спешку, с какой толпа убегала от тварей. Что если в этой сумятице караульные упустили одного из монстров? Я представляю себе, как Фантом проскальзывает в Норланд, прокрадывается в покои сестры и...

Мысли отказываются идти дальше: вообразить сестру раненой или того хуже – это комната, куда я пока не могу заставить себя заглянуть. Кроме того, Фантомы не оставляют записок, и пусть они опасны, они не бесшумны. Если бы один пробрался в поместье, мы непременно бы услышали.

Нет, монстр, что оставил записку в её комнате, был человеком, в этом я не сомневаюсь. И если они действительно похитили мою сестру, я с ужасом представляю, что за этим последует.

«Мэнор Дарлингов падёт».

В конце концов я нахожу Тома в бильярдной, в той части дома, которой мы с сестрой так редко пользовались, что я почти забыла о её существовании. Когда я вхожу, кузен стоит, опершись о большой зелёный бильярдный стол, занимающий центральное место в комнате, и попивает из хрустального фужера прозрачную жидкость – я подозреваю, вряд ли это вода. Судя по тому, как дрожат сжимающие бокал пальцы, он здесь уже давно – небрежный вид выдаёт в нём человека, который цеплялся за ночь до момента, пока она не закончилась окончательно.

На звук моих шагов Том резко поворачивается, напиток выплёскивается из бокала и оставляет пятна на белой рубашке. Прежде чем он женился на Крессиде, его часто можно было увидеть в подобном состоянии – в Новом Лондоне мне встречалось много Мэнор-рождённых, как он, тех, кто за неимением обязанностей, что укоренили бы их, выбирали в качестве хобби алкоголь; но брак, казалось бы, отрезвил моего кузена, буквально и умственно. Глядя на свежее пятно на его рубашке, внутренности лижет горячий гнев. Он этим занимался с тех пор, как они с Крессидой отправили меня в кровать? Где караульные, где посыльные, носящиеся туда-сюда с зажатыми в руках письмами, что оповестят Совет – газеты, страну – об исчезновении моей сестры? Где констебли, готовые вынюхать и арестовать виновника?

Он хоть кому-нибудь сказал о том, что произошло прошлой ночью, помимо тех, кто уже проживает на территории поместья?

– О, Мэррик, ты встала. Тебе принесли поднос с завтраком, который отправила Крессида? – спрашивает Том, завидев меня. Его глаза цвета грецкого ореха потухшие, как задутая спичка. В результате он выглядит другим человеком.

– Да, – отвечаю я, и угрюмое выражение лица кузена на миг прогоняет моё раздражение. Если Эсси железная, то Том сделан из другого, более лёгкого материала – его кости удерживаются вместе тончайшими нитями, он создан для смеха и комфорта. Тяжёлые эмоции ему не идут; под их весом его черты сминаются, так весенние бутоны давит поздний зимний снег.

Я подхожу ближе к кузену, рассеянно скользя пальцами по лакированному краю бильярдного стола.

– Я так понимаю, утром не было и следа Эсси? – обращаюсь я к Тому. – Я надеялась, что её исчезновение окажется всего лишь ужасным кошмаром. Тем не менее полагаю, в Совет уже отправили весть – как думаешь, как скоро послание их достигнет?

Том кривится, у него дёргается щека. Поднеся бокал к губам, он долго пьёт, затем отставляет фужер на стол рядом со своим пиджаком.

– А-а-а – н-н-нет, – отвечает он. Согласные звучат слегка неуклюже по сравнению с его обычным выговором, сливаются друг с другом, когда он пожимает плечами. – То есть нет, Эсси ещё не вернулась. Но мы её найдём, Мэррик, – добавляет он с примирительным выражением. – Клянусь.

Шипом меня колет тревога.

– А что насчёт Совета? – повторяю я с нажимом.

– Дорогая, вот ты где.

Голос Крессиды раскатывается по комнате, чистый, как звон колокольчиков. Свойственница замерла на пороге комнаты: на ней простое сатиновое платье насыщенного кофейного цвета, кожа блестит, щёки сияют румянцем, словно она только что встала после долгого освежающего сна. Когда её взгляд пересекается с моим, в глазах ничего не отражается.

– А что, служанка не пришла к тебе утром? – спрашивает она меня ровным тоном. – Платье жутко помятое – и выглядишь ты так, словно не спала месяц. Сейчас, когда твоей сестры нет, как никогда важно предстать перед обществом сильным фронтом, Мэррик.

Её безразличное выражение лица и та прямота, с которой она излагает слова, будто диктует меню на обед, потрясают меня. «Сейчас, когда твоей сестры нет». Как сдержанно она строит фразы, будто Эстелла всего лишь уехала на день. Словно её исчезновение – это складка на платье, которую необходимо разгладить, и ничего более.

– Прости, если сейчас мне не до того, как я выгляжу, – бросаю я. – Разве нам не стоит сосредоточиться на поисках Эсси вместо того, чтобы проверять, что публика правильно восприняла её отсутствие? Если не забыла, мы все можем быть в опасности – моя сестра может быть...

«Мертва».

Я прикусываю язык, но слишком поздно – слово колет. Оно эхом разносится в голове, жёсткое, с металлическим привкусом – «мертва, мертва, мертва».

Сбоку от меня Том смотрит лишь на капельку жидкости на дне его бокала. Крессида морщит лоб: беспокойство, нет, нечто помягче – жалость – оборками собирает кожу над её бровями, словно салфетку сложили. Она медленно подходит ко мне, изумрудный ковёр заглушает цокот каблучков её лодочек.

– Заверяю тебя, дорогая, я не забыла об Эстелле, – начинает она, и от неозвученного «но», которое я слышу в её тоне, остатки надежды на то, что меня выслушают, прокисают. – Та ужасная записка, которую ты нашла... вполне понятно, что ты напугана, – она качает головой. – К сожалению, те из нас, кто должен нести бремя власти, время от времени вынуждены выносить мелочную зависть других, жаждущих эту власть отобрать.

Я бледнею.

– Зависть? – повторяю я, не веря своим ушам. – Тот, кто написал эту записку, по мне, звучал совсем не ревниво. Они сказали, что Мэнор падёт, Крессида. Словно Эсси стала лишь первой жертвой – будто бы они желали, чтобы нас свергли, а то и хуже...

– Мэррик, дорогуша, – Крессида делает паузу; она стоит достаточно близко, и я улавливаю цветочные нотки её парфюма – розы и чего-то ещё, землистого, почти мужского, похожего на свежевскопанную глину. – Прошу, не сомневайся – Том и я сделаем всё, что в нашей власти, чтобы найти твою сестру, а также обеспечить тебе и всем другим жителям Норланд-Хауса безопасность на это время. Однако Эстелла не какая-то там крестьянская девчушка. Потенциальные политические последствия её пропажи могут сотрясти Мэнор до основания, если мы будем поступать неосторожно. Вот поэтому, – юлит она, – мы должны как можно осторожнее выбирать следующий шаг.

Её рука тянется к моей в попытке успокоить или, может, заставить умолкнуть и больше не протестовать. Я не уверена; я изворачиваюсь прежде, чем она коснётся меня, и гляжу на кузена.

– И ты поддерживаешь её подход? – шиплю я ему. – Моя сестра тебе не чайник, Том. Она наша кровь – моя и твоя. Ты ничего не собираешься предпринять, чтобы найти её – я верно полагаю?

В ответ на мой вызов в глазах Тома что-то вспыхивает – отличное от его привычного веселья и той угрюмой маски, которую он нацепил сегодня. Нечто яростное, настороженное и готовое обороняться, и меня это нервирует, будто он принял боевую стойку.

– Послушай-ка, – рычит он, со звоном отставляя бокал на бильярдный стол. – Я никогда не перестану искать Эстеллу. Никогда. Если твой Отец не понимал, что такое семья... – он не заканчивает фразу, резко отворачивая голову вправо, словно пытается физически остановить себя и не продолжать. Я встревоженно отшатываюсь.

– Мы никогда не перестанем искать, Мэррик, – встревает Крессида, холодно повторяя за мужем его заверения. – Если до завтра караульные не обнаружат её следов, мы, конечно же, оповестим Совет – я сама прослежу за этим. Но ты должна понять, – её тон становится более острым, как взмах бритвы, – хотя другие Мэнор-Лорды могут называть себя нашими союзниками, они нам не друзья. Если исчезновение Эстеллы они воспримут как знак того, что Мэнор Дарлингов слабеет, они без промедления покажут зубы. Вдобавок угроза правлению твоей семьи не ограничится внешней, если история выйдет из-под контроля, – добавляет она. – У вас не так много близких родственников, но каждый Мэнор имеет ряд далёких ветвей, жаждущих быть поближе к корням, и они не станут до бесконечности ждать, пока твоя сестра будет восстановлена на троне. Из приличия они не будут настаивать на новом Вместилище в течение, по крайней мере, нескольких недель, зато потом... Нет, – она перехватывает мой взгляд, но по её глазам ничего не прочесть. – Я настоятельно советую тебе не доверять никому, кто заявляет, что печётся об интересах Эстеллы, за исключением себя, Тома и меня.

«Я им не доверяю».

Шёпот сестры воробьём проносится в моих мыслях. И я инстинктивно отступаю на шаг назад. В ту ночь, когда Эсси посетила меня в спальне, была ли она всего лишь осторожна? Может, она просто тревожилась, что если признается кузену и его жене в том, что её пугало, они сочтут её незрелой, неспособной управлять нашим Мэнором?

Или, может, они были той тенью, которую сестра высматривала за своей спиной?

Боковым зрением я вижу, как Том напрягается, его гримаса как заострённое стекло.

– Кресс, – одёргивает он. – Прекрати – ей больно, а ты ведёшь себя жестоко.

– Я всего лишь реалистка, – самообладание Крессиды разбивается под вспышкой гнева, пугая меня. Она сверлит взглядом мужа, руки сцеплены, локти выступают под острым, непреклонным углом. – Подумай, через что нам уже пришлось пройти, Том! Сперва одна дочь сбегает в Новый Лондон, затем Отец кончает жизнь самоубийством, а теперь вторая сестра исчезает, и ты считаешь, мы должны нежничать с той, что осталась? – она тихо и невесело смеётся. – Откровенно говоря, у нас нет времени на доброту. Бабушка ясно дала мне понять, что если я хочу быть названа её Вместилищем, мне нужно выйти за респектабельного мужчину, и я так и сделала – на благо моего Мэнора. Именно поэтому я пытаюсь помочь твоим кузинам – как ради Дарлингов, так и ради Фолков, – её пальцы нервно скользят по талии платья, словно следуют вдоль невидимой раны. – Я не могу себе позволить оказаться связанной с опальной семьёй, – бормочет она, почти для себя самой. – Не сейчас.

Её ярость почти личная, намекает на закрытые двери и неразрешённые споры, говорит о перепалках, которые длились так долго, что стали привычными. Я сопротивляюсь желанию отвести взгляд – мой собственный гнев трепещет, как пламя свечи на ветру, под силой её возмущения. К моему ужасу, Крессида, похоже, замечает, что мне неуютно. Она отступает, и в её чертах мелькает намёк на угрызения совести.

– Мэррик, я... – начинает она, затем качает головой, оборвав фразу. – Неважно. Я слишком рано, слишком много от тебя потребовала. Тебе необходимо время, чтобы оплакать Отца – как и нам всем, – говорит она, и я ненавижу то, насколько под её взглядом я ощущаю себя маленькой девочкой, которую нужно укутывать и защищать. Я прикусываю щёку и позволяю расцветшей боли отвлечь меня от жжения в уголках глаз.

Крессида кладёт ладонь мне на плечо в успокаивающем жесте.

– Иди отдохни, – говорит она мне – Мы обсудим следующие шаги завтра. Кто знает, может, Эстелла снова будет с нами ещё до того, как закончится день.

«А что, если караульные её не найдут? Что, если они обнаружат её тело?» В голове непрошеным рождается протест, но мои и без того скромные резервы сопротивления полностью истощены этим разговором, оставляя мне лишь измождение. От усталости мои кости покрываются свинцом, и я слабым кивком соглашаюсь на предложение Крессиды. Я ещё не вышла в коридор, как за спиной у меня раздаются пререкания Тома с женой.

Я твёрдо закрываю за собой дверь и позволяю тишине Норланда накрыть меня одеялом. В молчании ум проясняется, а мысли наконец приходят в подобие порядка.

Их ровно три.

Первая – Эсси исчезла, а Крессида с Томом, похоже, куда больше волнуются о социальных последствиях этого факта, чем о самом факте.

Два – я не знаю, куда она направилась и жива ли.

Три – я собираюсь это выяснить.

Глава 14

Я иду по Норланд-Хаусу со вспотевшими ладонями и беспокойными мыслями, пересекаю вестибюль, поднимаюсь по главной лестнице с её резными перилами, напоминающими завитки мглы, на третий этаж. Коридор, начинающийся за лестничной площадкой, походит на горло – широкий в начале, он быстро сужается и ведёт в глубь особняка. На этаже практически нет окон, поэтому, несмотря на ранний час, солнечный свет здесь не более чем отголосок; полумрак висит плесенью, придавая каштановому полу насыщенный оттенок красного дерева, как у увядающих роз. Тем не менее я легко ориентируюсь в западном крыле дома, прохожу мимо своей двери и направляюсь в покои сестры, ноги считывают маршрут почти инстинктивно.

«Мэнор Дарлингов падёт».

Записка из комнаты Эсси колет меня, пока я иду, заставляя ускорять шаг. Я пытаюсь сосредоточить внимание на коридоре, но как бы я ни старалась, я, похоже, не могу выдавить из головы буквы с листка – эти злобные, торжествующие каракули. Не могу не ковырять их, как болячку, которую мне запретили трогать.

«Ты её подвела». Слова тихим язвительным шёпотом, не прекращая, вращаются у меня в голове. «Кто-то преследовал Эсси, а ты была слишком зациклена на том, чтобы самой устоять на ногах, и потому не смогла их поймать. Была слишком одержима прорывами, Фицем Ваннеттом, прохладной рукой парня, когда он вёл тебя танцевать».

«Слишком зла на Отца, на Отца, на Отца...»

«ПАДЕНИЕ ПАДЁТ».

Вид двери в спальню Эсси – крепкой и не предвещающей ничего хорошего – вырывает меня из спирали мыслей обратно в реальность и тому, что мне предстоит сделать. «Эсси». Я здесь для того, чтобы узнать, что случилось с моей сестрой – куда она пропала и как я могу её вернуть.

«А что, если для этого уже слишком поздно?» – спрашивает голос, но я его игнорирую.

Дверь Эсси не заперта и распахивается, стоит мне повернуть ручку. Пространство за порогом преобразилось с моего последнего визита, когда комната тонула во мраке ночи. В глаза бросаются следы обыска, произведённого караульными: одежда разбросана на полу в пенящемся беспорядке, одеяло свисает с величественной кровати с балдахином, словно его отпихнула ныне отсутствующая нога. Чёрный лакированный платяной шкаф напротив неё, у стены, распахнут, словно выпотрошенное животное, изнутри вываливается одежда.

Я осторожно переступаю порог и закрываю за собой дверь. Я была слишком расстроена, чтобы обследовать место, когда несколькими часами ранее здесь рыскали караульные, но стоило Крессиде упомянуть в бильярдной, что они продолжают поиски, мне в голову пришла идея. Несомненно, у нас достаточно солдат, чтобы произвести масштабную охоту, но, возможно, ключ к тому, что произошло с моей сестрой, заключается в точности, а не силе – след из хлебных крошек, видимый лишь тем, кто лучше всех знал Эсси. Красная нить, за которой я могу следовать до тех пор, пока не отыщу её и не верну домой.

Я сбрасываю туфли, продвигаясь в глубь спальни, и направляюсь к письменному столу Эсси, который стоит у ближайшей ко мне стены. Здесь также виднеется недавнее вмешательство караульных: любимые книги сестры, принесённые из отцовской библиотеки и некогда аккуратно выстроенные вдоль стены, теперь разбросаны по выщербленной коричневой столешнице, а её изящная голубая ваза лежит на боку, из горлышка торчат несколько засохших ромашек.

Сперва размеренно, а затем со всё большей спешкой, по мере того как тикают минуты, я копаюсь в беспорядке на столе, надежда во мне затвердевает, как мозоль, с каждой секундой, когда я ничего не обнаруживаю. Несолоно хлебавши я иду дальше, методично продвигаясь через покои сестры. Но снова и снова я остаюсь с пустыми руками – заваленное пространство оказывается просто комнатой в беспорядке, добровольно вываливающей своё содержимое и не скрывающей никаких секретов.

В последнюю очередь я поворачиваюсь к платяному шкафу Эсси. Я тут же подмечаю несколько пустых вешалок на поперечине – платья с них распластались по полу. При их виде грудь внезапно пронзает острая боль. Одно дело говорить об исчезновении сестры с Крессидой и Томом и совсем другое увидеть прямое доказательство этому настолько близко, что могу дотянуться и прикоснуться к нему, если захочу, почувствовать новую пустоту, выросшую на том месте, где раньше была она.

Я гадаю, ощущала ли Эсси то же самое, когда я уехала в Новый Лондон, – словно бы её распороли по шву и выпустили внутренности? Я считала её слишком непоколебимой, слишком надёжной, чтобы поддаваться галопирующим волнам эмоций, как всегда делала я, но глядя на её состояние с момента моего возвращения, кто знает – может, она никогда такой и не была. Может, всё это было лишь обманом.

Я протягиваю руку и прищипываю сатиновый рукав выброшенного платья, потирая его между пальцами. «С чего я вообще решила, что знала тебя?»

Я замираю, мой взгляд внезапно выхватывает наряд позади платья – зелёную шёлковую накидку, запихнутую в самый дальний угол шкафа. По сравнению с остальным гардеробом моей сестры накидка длиной до щиколотки выглядит потёртой и старомодной – подол обтрепался, проплешины указывают на места, где ткань износилась. Подобный предмет одежды скорее найдёшь на самом дне кучи, отданной на благотворительность, чем в спальне дочери Мэнор-Лорда.

Сердце взволнованно бьётся в груди. Как я могла забыть? Мне знакома эта накидка – я наткнулась на нее два года назад, когда шныряла в шкафу Эсси в поисках платья, которое могла бы украсть. Вместо этого я нашла что-то совсем другое – её тайник. С тех пор я туда не возвращалась, полагая, что, обнаружив мой поступок, Эсси нашла для этого новое место, ан нет...

Я тянусь к накидке и тащу её к себе, пальцы скользят по истончившейся подкладке. Ткань прохладная на ощупь, воздух затхлый и пыльный, отчего в носу у меня свербит, пока я ищу...

«Вот оно». Пульс ещё ускоряется, когда я нахожу то, что искала. У самого подола я нащупываю нечто прямоугольной формы – предмет размером с мою ладонь, зашитый в накидку. Грудь раздувается от победного чувства, когда я обвожу края, прикасаюсь к ряду неаккуратных стежков над ним.

Сестра всегда держалась отстранённо, яростно охраняя свои слабости; когда мы росли, я часто наблюдала, как она позволяет себе проявить интерес к чему-то только тогда, когда никто не видел. К примеру, та зачитанная книжка сонетов, которую она прятала под подушкой, со страницами, пожелтевшими на свету от частого перечитывания. Или любовные письма от круглолицего мальчишки-конюха, поступившего на работу несколькими месяцами ранее, которые я нашла запихнутыми сюда. Я совершила ошибку, намекнув Эсси об этом романе спустя несколько недель после того, как обнаружила записки, думая, что в результате она мне откроется.

Вместо этого Эсси попросила Отца уволить мальчишку на следующий день. Слуга плакал, когда покидал дом, но не моя сестра.

Однако если от паренька из конюшни Эсси явно отказалась, то от этого нет.

Я аккуратно запускаю ногти в неровный шов, с лёгкостью распарывая свободные стежки. Рука проскальзывает в узкое отверстие, пока кончики пальцев не касаются чего-то холодного и плоского. Стиснув зубы, я тянусь чуть дальше и вытаскиваю предмет на свет.

В руках у меня книга – дневник, сделанный из маслянистой красной кожи, которая в свете солнца лоснится и блестит почти как жидкость. На обложке лишь пара выгравированных серебряных букв. Дыхание перехватывает при их виде – Э. Д.

«Эстелла Дарлинг».

Кровь стучит в венах готовой выплеснуться из берегов рекой. В ушах ревёт возбуждение, когда я откидываю обложку, листаю страницы. Дневник заполнен наполовину, страницы покрывает плотный аккуратный почерк сестры. Усилием заставляю руки не трястись и опускаюсь на пол, возвращаясь к началу книги – к первой записи.

«16 июня, год 211 Трансформации

Вот уже месяц, как нет Мэррик, а Матери вдвое дольше. Хотя одна из них потеряна навсегда, вторая просто в отъезде, но я оплакиваю их обеих, потому что не уверена, что кто-либо из них вернётся.

Не знаю, с чего вдруг, но я решила начать вести вот такой дневник. Возможно, дело в том, что мне не хватает разговоров, даже если собеседником служит только пустая страница; однако возможно, что по причинам, которые я не могу полностью осознать, я чувствую себя обязанной задокументировать события прошедших недель. Может, тогда мне удастся понять ту перемену, что недавно произошла с моей семьёй – и моей провинцией.

Отец странно себя ведёт в последнее время. Сперва я всё списывала на горе, но он не похож на мужа в агонии отчаяния – скорее на одержимого человека. Когда он не патрулирует территорию, то запирается в своих покоях и часами сидит там, отказываясь выходить, появляясь лишь изредка, чтобы поесть. Иногда, проходя мимо его комнаты, я слышу, как он расхаживает взад и вперёд и что-то бормочет как сумасшедший. Прошлой ночью, когда он не спустился к ужину, я решилась самолично вытащить его из комнаты, но когда подёргала за дверь, то оказалось, что она накрепко закрыта.

Как жаль, что Мэррик здесь нет. Она овладела умением оставаться весёлой даже в тяжёлые времена, словно жизненные испытания всего лишь шутка, и она в курсе неё. Думаю, это одна из причин, по которой люди предпочитают её, а не меня. Я, похоже, не могу ступить в комнату, не напомнив присутствующим о различных обязательствах, которые они не выполнили, или мелких грешках, что они совершили и скрыли от своих жён и детей. Мэррик приносит удовольствие и радость, и, конечно, красоту.

А теперь она меня покинула, и, хотя вокруг цветёт лето, боюсь, что глубоко в утробе Норланд-Хауса угнездилась зима, и нам никогда не избавиться от этого холода».

Охваченная тревогой, я останавливаюсь. К этому моменту я уже много от кого слышала о странном поведении Отца перед смертью, но меня пугает не столько описание его психического состояния, сколько тот факт, что оно мне знакомо. Я тоже была по ту сторону запертой двери недавно. Такое впечатление, что со смерти матери моя семья превратилась в череду закрытых комнат, и люди запираются от тех, кто пытается их вытащить.

В горле стоит ком, когда я продолжаю читать, пролистывая записи, пока очередная не цепляет меня.

«20 июля, год 211 Трансформации

Произошёл прорыв границы – впервые за почти три года. К счастью, сломанные фонари починили без потерь, хотя это мало успокаивает. После смерти Матери горожане ведут себя как стадо овец, готовое в любой момент понестись. Последний раз, когда я ездила в Шорем-на-Взморье, фонари висели практически на всех домах, что попадались мне по пути, а на деревенской площади красными искрами плевался в небо костёр.

Отец по-прежнему отказывается покидать комнату, даже после того, как я проинформировала его о последнем нападении. В его отсутствие я была вынуждена взять на себя обязанности, которые по праву должен исполнять он: я назначаю патрули и командую караульными. Дошло до того, что я начала давать тайные объявления о найме дополнительных военных сил, чтобы укрепить наши, пока я не удостоверюсь, что мы снова контролируем ситуацию на границе. По большей части я полагаюсь на молву – пускаю слухи там, где уверена, что они не дойдут до ушей Мэнор-рождённых, однако несколько человек уже прибыли на земли Сассекса. Любопытно, но выяснилось, что эти новые рекруты, которые никогда не тренировались под началом Отца, лучше реагируют на мои приказы и менее склонны видеть во мне самозванку.

Хотела бы, чтобы мне не нужно было прибегать к подобным мерам, но я до сих пор не уверена, что может тревожить Отца так сильно, помимо смерти Матери.

Хотя...

Я не могу говорить об этом где-либо, кроме как на страницах этого дневника, но в последние дни у меня возникает странное ощущение – я чувствую, будто за мной постоянно следят. Знаю, это глупо, потому что каждый раз, когда я поворачиваюсь, позади никого нет, но ощущение не пропадает. Могу поклясться, что прошлой ночью видела фигуру на лужайке под моим окном, а когда взглянула снова, она исчезла.

Конечно, она пропала. Её там не было с самого начала. Боюсь, мне передаётся отцовская паранойя.

Я не получила ни одного письма от Мэррик с момента её отъезда. Знаю, что не стоит её беспокоить – в конце концов, она делает то, что должна: ищет достойную пару, чтобы поднять статус семьи; но с каждым днём, не получив от неё весточки, я ловлю себя на мысли, что ненавижу её чуть больше. Думаю, что большую часть времени я злюсь на неё за то, что она бросила меня, покинула нас с Отцом в тот час, когда мы больше всего в ней нуждались.

Хотя подозреваю, что временами я просто завидую тому, что ей удалось улизнуть.

8 сентября

Ещё два прорыва, один за другим. За прошедшие недели моральный дух упал ниже некуда как среди солдат, так и местного населения. Как никогда раньше, я понимаю, что простолюдины будут искать поддержки у своего Лорда – только вот Отец едва ли может поддержать самого себя, да и я в последнее время не лучше.

Вчера вечером произошёл очередной инцидент – не знаю, как ещё называть эти происшествия. Я ехала верхом через леса Бартон одна, когда услышала, как слева от меня среди деревьев раздаётся цокот копыт, движущихся синхронно с моей лошадью и мной. Предположив, что поблизости есть ещё один всадник, я окликнула его, но ответом мне была тишина. Уже смеркалось и сложно было разглядеть что-то в чаще; однако, когда я пришпорила коня, звук возобновился. Словно кто-то не отставал от меня, прячась во мраке.

После этого я проскакала через лес довольно быстро.

Из хороших новостей: новые караульные, по крайней мере, подают надежды – что куда как необходимо, учитывая, что пара старых подверглись превращению. Меня особенно впечатлил один молодой человек из Тюдоров; надо придумать, как ещё его можно использовать в будущем.

12 сентября

Отец умер.

Рука трясётся, пока я пишу эти слова. Он погиб рано утром, и за прошедшие часы мой мир завял и померк вместе с ним.

Самоубийство – вот как его не стало, хотя пока что все молчат из уважения к нему. Я сама видела, как он отправился во мглу после рассвета, слишком легко одетый для прохладной погоды. Караульные заверяют, что я ничего не могла бы сделать, чтобы спасти его, но я не столь уверена. Как-никак, всего несколько дней назад он позвал меня в свой кабинет и наконец-то заявил, что готов объявить меня своим Вместилищем. Впервые за много месяцев ум его казался здравым и трезвым, и я возликовала как от его присутствия, так и новостей. Я решила, что он наконец заметил мои усилия, то, как я старалась в последнее время. Думала, он награждает меня за хорошую работу.

Какой же глупой девчонкой я была – глядела ему прямо в лицо, но так и не заметила знаков.

Придётся написать Мэррик о случившемся, хотя пока ещё не знаю, что я ей скажу. Как говорят о призраках?

17 сентября

Сегодня должна прибыть сестра, но больше всего на свете я желаю, чтобы она никогда не приезжала. Боюсь, что, позвав её вернуться, я подвергаю её опасности, которой не понимаю.

Несмотря на все усилия, наше с Брэндоном расследование странных событий за последнее время не дало никаких зацепок. Он обещал, что продолжит искать, но...

За моей спиной внезапный порыв ветра сотрясает оконные рамы, и от удивления я роняю дневник. Напрягшись, я оборачиваюсь – и заливаюсь румянцем, когда вижу лишь пустую комнату и одинокую мебель, стоящую как сборище неловких гостей на приёме. Оконные стёкла глядят на меня суровыми немигающими глазами, за которыми тянутся сады.

Внезапно ощутив, что за мной наблюдают, я вглядываюсь в открывающиеся виды. Отсюда я едва могу разглядеть облачную дымку Серых Земель, шелудивым белым волком вышагивающую вдоль обрывов вдалеке, где земля упирается в море. Заключённая, как есть, в одиночество, я чувствую присутствие мглы повсюду – она одновременно и хищник, и лес, в котором тот обитает.

Вздрогнув, я вновь берусь за дневник сестры. Последняя запись обрывается на предложении, которое я только что прочитала, мысль не окончена, словно её прервали. И тем не менее сердце бьётся быстрее, пока я перечитываю строчку и подмечаю записанное имя.

«...наше с Брэндоном расследование странных событий за последнее время...»

Мне нужно поговорить с Киллианом.

Глава 15

Бараки караульных находятся позади Норланд-Хауса, слева от него, под сенью ясеней и орешника. Летом зелень создаёт густую изумрудную крышу над зданиями, но на острие осени цвет вымывается из листьев, подобно румянцу, бледнеющему на щеках юной девы. Бараки представляют собой два здания из неотёсанного камня, что стелются низко по земле, их каменные животы царапают почву – мне они всегда напоминали пару крадущихся серых котов.

Я переминаюсь с ноги на ногу, с тревогой поглядывая на здания-близнецы. Закончив читать дневник Эсси, я подумывала о том, чтобы показать его Тому и Крессиде, но засомневалась, памятуя об их бездействии. Если Крессида готова была рассматривать записку, пророчествующую падение нашего Мэнора, как мелкую зависть, что она подумает о полуистерических рассказах о звуках в лесах и тенях за окнами? Скорее всего, она возьмёт то, что я ей дам, и отошлёт меня с пустыми заверениями, снова растрачивая время, пока они с Томом обсуждают «следующие шаги». Не говоря уже о том, что я не забыла реакцию сестры в прошлый раз, когда я предложила ей пойти к нашему кузену и его жене – «Я им не доверяю».

Что ж, в таком случае мне, пожалуй, тоже не стоит.

Если судить по дневнику моей сестры, был лишь один человек, которому она действительно доверяла настолько, что поведала о своих страхах до отцовского бала, – один человек, с которым, по её словам, она вела «расследование». И если я хочу сложить мозаику и понять, что с ней произошло, уверена, с него и начинается дорожка.

Когда я подхожу ко входу в бараки, ладони мокры от пота. Медленно выдохнув, я хватаю медную ручку свободной рукой, молясь, что бумага в другой ещё не превратилась в кашу.

– ...естественно, не рассчитывают на нашу верность после всего? Члены семьи мрут как мухи, и, как обычно, держать удар придётся нам. Знаешь, Годвин едва не потерял ногу вчера ночью, и меня не радует оказаться следующим.

Я замираю, заслышав рокот мужских голосов, доносящийся через разбитое окно справа от двери. За немытым стеклом движется размытая серая тень, грязь затемняет черты, и их не разглядеть, но хоть я и не могу определить, кто говорит, от темы разговора по рукам бегут мурашки. «Семья». Есть только одна семья, о которой они могут говорить, – моя собственная.

Поддавшись любопытству, я отпускаю ручку двери и ныряю под узкий подоконник, невидимая для тех, кто находится внутри.

– Мы дали клятву, Мандель, – служба в обмен на землю, – отвечает второй голос – этот голос, с его прохладной серой гладкостью речного камня, я легко узнаю. Киллиан. Его тень появляется в окне рядом с первой, и, хоть я и не могу его видеть, клянусь, даже отсюда я чувствую прожигающий взгляд его голубых глаз.

– Ты с радостью пошёл на сделку, когда её условия были в твою пользу, если ты не забыл, – продолжает Киллиан в бараке. – И Красный Герцог и Герцогиня просили, чтобы мы не говорили о Перводочери прилюдно до тех пор, пока обществу не сообщат, – ты об этом знаешь.

Первый мужчина – Мандель, судя по обращению Киллиана, – злобно и грубо смеётся.

– Божественная троица, Брэндон, ты среди друзей. Тебя не прикончат, если хоть раз поделишься, чёрт возьми, своим мнением – обещаю, Герцогине не скажу, – издевается он. – Кроме того, раз уж мы заговорили о клятвах и чести, я бы посоветовал тебе приглядеться повнимательнее к нашим достопочтенным правителям. Они уверили своих собственных подданных в том, что Лорд Силас умер от сердечной болезни, Хранителя Света ради. Да старик наверняка спал и видел, как бы от них сбежать. – Я слышу, как он харкает и собирает слюну, которая со звучным шлепком приземляется на пол. – Хреново крысиное гнездо, вот каков он, этот Мэнор.

В желудке закипает ярость. Из того, что я успела подслушать, этот Мандель явно караульный. Где его чувство долга, его преданность Мэнору, который он обязан защищать?

«Но разве он неправ? – издевательски мурлычет голос в моей голове. – Со смерти Отца мы только и делали, что лгали ему. Ты знаешь, что он говорит правду».

– Для человека, который был готов оставить свою провинцию, как только Перводочь Эстелла помахала у тебя перед носом обещанием богатства, у тебя впечатляющие моральные принципы, – невозмутимо замечает Киллиан. – В наши обязанности не входит судить решения правящего дома. Теперь, когда Перводочь пропала, границы Сассекса как никогда нуждаются в патрулировании – в противном случае атаки сродни вчерашней будут случаться снова и снова. Ты говоришь о людях, так помоги мне защитить их.

Скрипит деревянный стул – это, наверное, Мандель сел.

– А как насчёт нашей собственной безопасности? – вопрошает он, и кислая насмешка в его тоне мне как уксус на языке. – Эти прорывы – ты ничуть не хуже меня знаешь, что с ними что-то не так. Джеймс рассказал мне о мужчине, которого вы нашли на месте последнего, – о том, с аккуратно перерезанным горлом. По мне, так совсем не похоже на дело рук Фантома. Но это ещё не всё, – он продолжает, понизив голос так, что я едва слышу. – Двое из наших уже превратились, и, кто знает, скольких ещё подведёт иммунитет в будущем? Дарлингам на нас плевать, они ясно дали понять – Эстелле ещё больше, чем Силасу. Ты знаешь, что на обед нам раньше давали чай, а по праздникам – вино? А теперь только горячая вода и бесконечные патрули, и если кто погибает при исполнении, на его место приводят другого ещё до того, как первый обосновался в могиле. Нет, – говорит Мандель, – это место гиблое. Я говорю, надо уходить сейчас, пока мы не стали теми, которых заместили.

На миг повисает тишина; я напрягаю слух, чтобы расслышать ответ Киллиана, а ногти оставляют следы в форме полумесяцев на ладонях. Так я не одна заметила странную рану на трупе, обнаруженном вместе с Киллианом, – другие караульные должны были тоже её увидеть, когда обходили дом после нас. Но что ещё могло убить того мужчину и зачем? Что, если семья была уже мертва к тому моменту, когда погасли фонари: может, они стали жертвами грабителей, проезжавших по территории?

«В таком случае, – спорит хитрый голосок, – кто зажёг сигнал бедствия?»

В мыслях проплывает записка, найденная на подушке Эсси. Если я позволяю им размыться, то почти вижу нить, тянущуюся от атак на границах к исчезновению Эсси – эфемерная, как прядь паучьего шёлка, она блестит на свету, но стоит мне потянуться за ней, как она рвётся и рассыпается в пальцах.

Только когда вновь заговаривает Киллиан, я понимаю, насколько глубоко задумалась.

– Если хочешь, можешь идти, – парирует он. – Но я дал слово, к лучшему или к худшему. Я не отступлюсь от него только потому, что может наступить худшее.

– Мы клялись перед девчонкой, чей труп сейчас уже поди жарится на солнышке! – В окне мелькает вторая фигура, когда другой караульный встаёт, – дымчатое пятно за стеклом. – В любом случае, Эстелла была единственной из Дарлингов, у кого ещё половина мозгов осталась. Герцог – идиот, который и имя-то своё не напишет, если супруга не продиктует его ему по буквам, а что до второй Перводочери, – он усмехается, и каким-то образом одного осуждения в этом звуке достаточно, чтобы я завяла, – на неё приятно смотреть, с этим не спорю, но она пустышка. Будто бы весь мир – её зеркало, и сколько бы она на тебя ни смотрела, видит всё равно лишь себя. Мне жаль того мужчину, который поведёт её в постель.

Желудок устремляется вниз, земля уходит из-под ног. «Будто бы весь мир – её зеркало». Острота караульного ударяет глубоко в сердце, заставляя меня гореть от стыда и одновременно, на том же дыхании, распаляет во мне жгучий, злобный гнев.

Киллиан вздыхает.

– Отец растил её как куклу, которую выставят на аукцион. Едва ли можно винить её в том, что она пытается сыграть предназначенную ей роль, – отвечает он. Его предательство ножом полосует по горлу, но я ещё не начала истекать кровью, а его собеседник отвечает.

– Да, я забыл – ты с ней проводил много времени, не так ли? – лукаво спрашивает Мандель. – Собираешься добавить куколку в свою коллекцию?

Киллиан закашливается.

– Если честно, то наоборот – я пытаюсь защитить её, – спешно отвечает он. – Если Эстеллы действительно больше нет, то её сестра – единственный перспективный наследник покойного Лорда Силаса. Она нужна Сассексу.

После этого Мандель замолкает, от заявления Киллиана атмосфера становится мрачной и угрюмой. Вжавшись в стену, я тоже чувствую, как колют его слова. «Единственный перспективный наследник покойного Лорда Силаса». В том хаосе, что возник после исчезновения Эсси, я ещё не задумывалась об этой стороне вопроса – уделила едва ли мысль тому, кто придёт после моей сестры, ведь я только начала осознавать саму возможность этого «после».

Кожа горячеет, я краснею. Всего несколько недель назад идея, что я стану Мэнор-Лордом, наполнила бы меня радостью. А теперь тяжёлой цепью на шее она тянет меня вниз. Никто же не станет давать мне корону, украденную с чела моей мёртвой сестры?

И, конечно же, я не стану её принимать?

Вдруг мне больше совсем не хочется говорить с Киллианом. Я отлепляюсь от стены, стараюсь двигаться тихо, чтобы не выдать своего положения караульным внутри. Я осторожно делаю шаг вперёд, затем ещё один.

Хрусть.

Я выплёвываю проклятие, когда наступаю на упавшую ветку, переломив её пополам. За спиной голоса караульных становятся громче, и меня охватывает желание унести ноги. С бьющимся сердцем я задираю юбки и бегу, когда позади распахивается дверь.

– Мэррик.

При звуке собственного имени я замираю, уверенная в том, что он знал – так и будет. Горя от стыда, я неохотно поворачиваюсь, надевая властную маску леди – словно в этой ситуации нарушитель он, а не я.

– Я не давала вам позволения так к себе обращаться, мистер Брэндон.

Черты Киллиана наполовину скрыты в тени, волосы цвета жжёного мёда волнами обрамляют лицо и чуть растрёпаны, будто он только встал ото сна. Подсвеченный каменной стеной барака и одетый в простую тунику и бриджи, он выглядит как герой, выдернутый со страниц большой любовной истории, как художественное видение некоего пасторального идеала.

Он осторожно приближается ко мне, держа руки ладонями вверх, словно я лань, готовая умчаться прочь при малейшем движении.

– Я обращаюсь к вам, как обратился бы к другу, – спокойно говорит он. – Разве мы не друзья?

Меня бесит то, как от его улыбки моя решимость тает – кривая и в чём-то застенчивая, она мгновенно разоружает, словно он приглашает меня вместе посмеяться над шуткой. Однако в его глазах я читаю правду. Обёрнутое слоями тепла, в его выражении скрывается что-то пытливое – будто весёлость лишь тест, чтобы проверить реакцию. «Он хочет понять, сколько ты услышала».

Осознание этого факта укрепляет меня.

– Друзья не держат секретов друг от друга, – отвечаю я. – А мне кажется, что вы скрывали от меня даже не один.

Я шагаю к нему, не отводя взгляда, и рада, когда на этот раз отступает он.

– Я знаю, что сестра думала, будто за ней следили до отцовского Мемориального Бала, – говорю я. – В месяцы перед смертью Отца она вела дневник – тот, который, полагаю, пропустили во время обыска её комнаты прошлой ночью. Из него мне известно, что вы помогали ей с расследованием, – я вздёргиваю подбородок, – инцидентов, так она их называла.

Киллиан долгое время молчит, напряжение стекает с нас остывающим воском и, затвердевая, не даёт нам сдвинуться с места. У него дёргается щека, словно он ведёт внутреннюю борьбу с самим собой – поделиться со мной или закрыться.

В конечном итоге он выдаёт лишь мягкое и ядовитое ругательство:

– Твою мать.

Отголоски царапающего отчаяния в его голосе, изнурительного трения кости о кость, леденят. Издав долгий вздох, он кривится, запускает руку в волосы, выдавая досаду. Пока он проводит пальцами по локонам, они дрожат – прежде я не замечала за ним тревоги.

– Герцогиня ничего не сказала о дневнике, – с горечью замечает он.

– Герцогиня? – я стараюсь говорить спокойно, но возмущение прорывается наружу, мой темперамент вспыхивает и выдаёт клубы ревнивого дыма. – Так Крессида в курсе?

– С прошлой ночи, – отвечает Киллиан. – Я рассказал ей после того, как обнаружили пропажу вашей сестры – после того, как я услышал о записке, которую вы нашли, – его брови сходятся на переносице, он хмурится всё сильнее. – Я попросил, чтобы она не распространялась о том, что я ей поведал, из уважения к желаниям вашей сестры.

Вокруг нас ветви качаются на ветру, обрывки слов Киллиана заговорщицким шёпотом листьев возвращаются ко мне. «Только начиная с прошлой ночи... из уважения к желаниям вашей сестры». Я молча оцениваю его, ярость с каждой секундой пылает всё ярче. В желудке вертится дюжина ответов, но все они кажутся слишком горячими, чтобы произносить их вслух, готовыми опалить горло по дороге наверх.

– Мэррик... Перводочь... – заметив мою ярость, Киллиан начинает говорить, но снова умолкает, будто не уверен, как ему продолжать. Каждый раз, когда на лице промелькивает новая эмоция, его шрамы дёргаются, а розовая кожа натягивается.

Наконец, он выдаёт:

– Ваша сестра только пыталась вас защитить.

– Защитить меня? Да она и себя-то не сумела уберечь, – внутри вздымается обида, чувства готовы выскользнуть из моей хватки как цепь. Я закусываю губу, заставляя себя держаться. – «Мэнор Дарлингов падёт», – с горячностью повторяю я. – Говорите, вы видели записку – Эсси получала подобные раньше? Кто, по её мнению, следил за ней? – голос трещит. – Чего они хотят?

– Не было никаких других записок, насколько мне известно, – Киллиан отвечает, сконфуженно наклонив голову. – Что касается вашего последнего вопроса, у Перводочери Эстеллы было несколько предположений, но мы не закончили их проверять. Я сказал ей... – он ерошит и без того растрёпанные волосы, вздыхает. – Чёрт подери. Я же просил её быть осторожнее.

Под конец фразы его откровение измочаливается и распадается. В ответ на это нервы под кожей болезненно покалывают. Не знаю, что расстраивает больше – осознание того, что сестра могла знать, что ей грозит опасность, перед тем, как исчезла, или что она решила разделить свои беды с незнакомцем, а не со мной.

– Расскажите мне, – безэмоционально говорю я Киллиану. – Всё.

И надо отдать ему должное – караульный подчиняется.

– Не знаю, сколько вы прочитали в её дневнике, но из того, что ваша сестра мне рассказала, выходит, что проблема возникла пару месяцев назад, – говорит он. – Сперва было просто ощущение – чувство, что за ней наблюдают. Что она не одна, – губы кривятся. – Поначалу Перводочь Эстелла сочла свои страхи паранойей – если хотите, манифестацией своих тревог о прорывах на границе. Но затем... ситуация ухудшилась.

Его ноздри раздуваются, и, как я ни стараюсь его сдержать, по венам растекается холодный ужас.

– Она начала слышать звуки в лесу, когда ездила в одиночку, будто бы кто-то ехал рядом с ней, – продолжает Киллиан. – А однажды, как она мне рассказывала, она вернулась в Норланд после патруля и нашла на кровати мёртвую птицу, всё ещё тёплую. Окно было открыто – может статься, что создание само залетело, но даже так... – он нервно облизывает губы. – Дошло до того, что она больше не могла игнорировать эти инциденты, и, поскольку на тот момент я провёл в Сассексе всего несколько недель и был верен лишь ей, она выбрала меня в помощь при поиске источника.

Умолкнув, Киллиан переступает с ноги на ногу, под тонкой хлопковой туникой играют мышцы. Наблюдая за ним, я возвращаюсь мыслями к другому отрывку из дневника сестры: «Я обнаружила, что эти новые рекруты, которые никогда не тренировались под началом Отца, лучше реагируют на мои приказы... Меня особенно впечатлил один молодой человек из Тюдоров».

По крайней мере, пока что его история не противоречит.

– И? – нетерпеливо подталкиваю его я. – Что вы нашли?

– Немного. У нас было мало времени – она пришла ко мне всего за пару дней до смерти вашего Отца, – сообщает мне он. – Однако мы заметили, что кто бы ни преследовал вашу сестру, они, казалось, больше сосредоточены на том, чтобы её напугать, чем причинить ей настоящий вред, в результате чего мы задумались, а нет ли за этим политических мотивов. Другой член вашего Мэнора пытается её запугать и заставить отказаться от титула Вместилища, тем самым открывая себе путь к Лордству. К примеру, ваш кузен и его жена – Герцог и Герцогиня. – Титулы моего кузена и его жены он произносит тише, заминка столь незначительна, что кажется почти неосознанной, как задержка дыхания. – Предположение было естественным – кому ещё угрожать наследнику вашего Отца, как не людям, которые желают занять её место? К тому же, как племянник Лорда Силаса, ваш кузен мог доказать своё право на трон, – губы Киллиана кривятся словно от неприятного воспоминания. – Хотя мы довольно быстро отказались от этой теории – всё из-за брачного контракта.

Мне становится ещё интереснее.

– Брачного контракта?

– Условий, на которые ваш Отец заставил Герцога согласиться перед свадьбой с Герцогиней? – подсказывает Киллиан. Голос звучит ожидающе, наводяще, словно он ждёт, что я соображу – кивну в знак понимания. Когда я молчу, он прочищает горло. – Вашу сестру уведомили – я подумал, что вам тоже расскажут.

«А». Щёки вспыхивают румянцем, неотличимым от того, что я видела на его собственных скулах.

– Я догадалась, что брак был не по любви, если вы об этом, – отвечаю я, пытаясь возвратить себе утраченные позиции.

– Дело не только в этом, – отвечает Киллиан. – Судя по всему, потенциальное восхождение на трон вашего кузена стало одним из пунктов во время ранних переговоров с Элоди Фолк. Мэнор Фолков хотел союза с вами, а также мужа для Герцогини Крессиды, однако не такого, который в конечном счёте станет препятствием для правления самой Герцогини. Так что Герцог отказался от своего права на Сассекс.

Я поднимаю брови, ошеломлённая этим.

– Он отказался?

Киллиан нервно переступает. Хотя он не стал развивать тему моего неведения, меня это раздражает, как заусенец, – ещё один секрет, в который меня не посвятили.

– Полагаю, у него не было особого выбора, – признаёт Киллиан. – Ваша сестра упоминала о карточных долгах?

«Он думает, я склонюсь перед ним». Слова, брошенные кузеном давным-давно, всплывают в памяти – я тут же переношусь назад в Норланд-Хаус, наблюдая за тем, как Том захлопывает дверь перед отцовским носом – его бывший благодетель превратился во врага. После того вечера я предполагала, что Отец повлиял на помолвку Тома с Крессидой, и гнев кузена стал следствием этой манипуляции. А между тем ярость кузена вызвала не перспектива договорного брака, но реальность того, что, купив Тому невесту, Отец продал что-то куда более ценное. Его шанс на Лордство.

– Поскольку у него нет права на ваш Мэнор, Герцогу нет смысла угрожать Перводочери Эстелле, – Киллиан прерывает мои мысли, возвращая меня в настоящее. – Кроме того, мы с вашей сестрой сошлись на том, что Герцог Томас не походит на злонамеренного человека. Возможно, его жена, но не он...

Я хмурюсь, пытаясь не злиться на это неформальное «мы» и то, что я чувствую, будто с его помощью мне преградили вход в комнату.

– Вы вдвоём сошлись? – я бросаю вызов. – И как такое возможно? Вы к тому моменту хоть видели Тома?

К моему удивлению, караульный, чьё выражение лица стало задумчивым, вздрагивает от моего вопроса – глаза расширяются, словно его поймали на лжи.

– А... – он нервно оттягивает воротник рубашки. – Лично – нет, но один из моих старших братьев ходил с Герцогом в одну и ту же школу. До того как – ну вы знаете, – он откашливается. – Он всегда очень хорошо отзывался о вашем кузене, вот и всё.

Его окружает нечёткий ореол вины, словно он повёл меня по пути, по которому не собирался. До того как... до того, как он приехал в Норланд, полагаю. Внутри подозрения щурят свои кошачьи глаза. Кто этот человек на самом деле? И какую часть своего прошлого он так отчаянно желает скрыть, что готов покинуть родной дом и примкнуть к другому?

Избегая моего взгляда, Киллиан продолжает, явно желая сменить тему.

– В любом случае, это не играет особой роли, – говорит он. – Списав со счетов Герцога и Герцогиню, мы рассмотрели других подозреваемых. Вероятнее всего, считали мы, виновником окажется кто-то, связанный с Норланд-Хаусом, кто-то, кто может передвигаться по территории, не привлекая к себе внимания. Или, по крайней мере, человек, у которого имеются связи с прислугой и который сможет убедить их выполнить за него грязную работу, как...

Он умолкает, сжав губы. На лице то самое чувство вины, что расцветало в нём прежде, высовывается наружу, как червяк из сердцевинки яблока.

«Ой». Меня огревает, словно железом – то, что он собирался сказать.

– Как я, – слова застревают в горле, резиновые и мокрые; я чувствую, как взгляд Киллиана ищет мой, но на этот раз я не могу смотреть ему в лицо. Вместо этого я кусаю губу и отворачиваюсь.

– Продолжайте, – коротко требую я.

– Перводочь... ваша сестра никогда не верила... – Киллиан придвигается ближе, словно хочет положить мне руку на плечо и успокоить. – А дальше больше особо и нечего рассказывать. Наше расследование продлилось несколько дней; сперва смерть вашего Отца, а потом, в ночь после вашего прибытия, Перводочь пришла ко мне в бараки и сказала прекратить поиски.

Меня охватывает смятение, отвлекая от обиды, которая по-прежнему тыкает в грудину.

– Правда? – спрашиваю я, подняв глаза. – Почему она так поступила?

Киллиан наклоняет голову, выставив подбородок в мою сторону.

– Она заявила, что передумала – что уверена, будто инциденты всего лишь обман, но, если быть честным, думаю, дело было в том, что она хотела, дабы я сосредоточился на чём-то другом, – медленно говорит он. – В частности на том, чтобы защищать вас. Она подчеркнула, что охрана вас должна стать моим приоритетом.

– Она... – по телу разливается оцепенение, проникает в мышцы. «Невозможно, – хочу поспорить я. – Эсси никогда бы не пожертвовала своей безопасностью в пользу моей – она меня ненавидела. Презирала за то, что я бросила её вслед за Матерью».

Но даже по мере того, как я формулирую свои возражения, я знаю, что они ложны. В конце концов, разве тем утром в саду она не призывала меня покинуть Норланд-Хаус как только смогу? Разве она меня не отталкивала – от злости, думала я поначалу. Но, возможно, она просто пыталась защитить меня, держать подальше от опасности, что преследовала её.

– Вы, должно быть, думаете, что я жалкая, – тихо говорю я, не беспокоясь о том, что мой голос дрожит. – Тревожилась о свиданиях и мужчинах, пока Эсси противостояла настоящему монстру, чтобы этого не пришлось делать мне. Потому что я слишком слабая для подобных вещей.

Киллиан внезапно напрягается.

– Не делайте этого.

Его прямота шокирует меня, заставляя забыть о жалости к себе.

– Чего?

– Не вините себя, – отвечает он сурово. – Не притворяйтесь, будто вы неженка. Она считала вас другой – не видела в вас создания, которое требует спасения.

Я глазею на него, эмоции переполняют меня. Сглотнув поднявшиеся по горлу всхлипы, я складываю губы в мокрую улыбку.

– Но, мистер Брэндон, вы сами признали, кто я. Кукла. Думаю, так вы меня назвали, верно? Хороша только, чтобы выставить её на аукционе?

Киллиан отвечает не сразу. Пальцы его опущенных ладоней сгибаются и разгибаются, и на мгновение у меня возникает дикое впечатление, будто он потянется ко мне – глубоко внутри я каким-то образом ощущаю движение, словно предчувствую. Но он остаётся неподвижен, позволяя секундам отмерять счёт, прохладные тени деревьев окатывают его, пока наконец губы не приоткрываются...

В этот самый момент двери в бараке с грохотом распахиваются, резкой точкой обрывая его слова. Грубые голоса караульных вырываются наружу – смех и крики. Кто-то зовёт Киллиана по имени, затем группа умолкает, завидев меня.

Я делаю смущённый шаг прочь от него, мысли кружатся. Странно, но я чувствую себя так, словно меня оттащили от края бури, – всклокоченной, с чётким ощущением того, что я упустила что-то. Во мне готовы разверзнуться небеса и пролиться водами.

– Идите к ним – всё в порядке, – я киваю в сторону других караульных, обращаясь к Киллиану, и пытаюсь взять себя в руки. – Я скоро снова с вами увижусь, как-нибудь.

Он продолжает смотреть на меня; по неведомой причине я не спешу говорить с ним напрямую, увидеть, что отразится в его глазах, если я в них загляну. Затем он моргает, словно сбрасывая оковы невидимой силы.

– Увидитесь?

Я слабо ему улыбаюсь.

– О да, – говорю я. – Или вы уже забыли свои приказы? Согласно словам моей сестры, я должна быть вашим главным приоритетом. А я решила, что моей первоочередной задачей станет её поиск.

Глава 16

Остаток дня проходит как во сне; стоит моргнуть, и часы испаряются, проигранные чёрным теням за моими веками. Несколько раз меня выдёргивает в состояние бодрствования, и тогда я обнаруживаю, что нахожусь в другой комнате, словно я марионетка, которую невидимая сила водит по дому.

Ужин в этот вечер проходит в мрачной атмосфере – отсутствие Эсси, как строгий родитель за столом, сверлит нас взглядом и заставляет молчать. Я мало ем, размазывая по тарелке кусочки размятого картофеля, и украдкой бросаю взгляды на кузена, который сидит напротив меня. От того, что мне теперь известно о природе его брака, Том кажется ещё более трагичной фигурой: его смеющиеся глаза вдруг становятся умоляющими, а изгиб рта оказывается в моих глазах скорбной миной. Несмотря на уверения Киллиана в том, что мой кузен не мог быть автором записки, я всё ещё ищу доказательства противного – кровавый полумесяц под ногтями, слишком прямая осанка, словно бы победа его вытянула.

С момента моего возвращения в Норланд я всё больше и больше приглядываюсь к своей семье и вижу незнакомцев. «Что ты наделал?» – хочу спросить я Тома.

«Как бы поступил любой из нас, подвернись шанс?»

В итоге под конец ужина Крессида прерывает молчание.

– Мне сказали, ты сегодня наведалась к караульным, Мэррик.

Она смотрит на меня со своего места во главе стола, изящные руки обнимают чашку. Я кладу вилку и встречаюсь с ней взглядом.

– Правда? – говорю я сухим тоном. – Киллиан Брэндон доносит с энтузиазмом. Ни моя сестра, ни я, похоже, шагу не можем ступить в этом доме, чтобы он не доложил тебе.

Крессида жеманно вздыхает, словно я уже испытываю её терпение.

– Мне поведал не мистер Брэндон, – отвечает она. – Хотя полагаю, тебе может быть известно, что прошлой ночью он действительно проинформировал Тома и меня о тревожных убеждениях твоей сестры перед исчезновением.

На своём стуле Том замирает, не донеся еду до рта, застигнутый врасплох. Я чувствую, что Крессида ждёт моего ответа, но вместо того, чтобы его дать, я расслабляюсь на стуле и, взяв вилку в руки, угрюмо тыкаю ею в содержимое тарелки. Знаю, что веду себя как ребёнок, но в данный момент я не могу разговаривать с ней о сестре. Не тогда, когда мой собственный разум готов сломаться под весом всего того, что я узнала от Киллиана – того, что Эсси от меня скрывала.

Спустя минуту молчания Крессида сдаётся и снова шумно выдыхает.

– Я бы посоветовала тебе воспринимать эти страхи Эстеллы со здоровой долей скептицизма, дорогая, – говорит она, прихлёбывая чай. – Твоя сестра подверглась большому давлению перед смертью Отца и сразу после. Такого рода напряжение обычно делает человека впечатлительным, но как бы заманчиво это ни выглядело, охота на воображаемых преследователей не приведёт нас ни к чему хорошему.

Я раздражаюсь в ответ на её снисходительность.

– А если эти воображаемые преследователи выполнят то, что обещали сделать в записке, и следом придут за мной? – с вызовом отвечаю я, глядя на неё. – Мне им сказать, чтобы не утруждали себя – в конце концов они же вымышленные?

Крессида закатывает глаза.

– Я уже один раз сказала – до тех пор, пока ты остаёшься в Норланд-Хаусе, ты будешь в безопасности. У нас десятки охранников, готовых отдать за тебя жизнь, если до этого дойдёт, – она лениво кивает в сторону дверей обеденной комнаты, где двое караульных, вооружённые Истребителями Призраков, несут вахту, пока мы едим. От её непринуждённого жеста – того, с каким безразличием она упоминает возможную смерть наших солдат, словно они разбитые тарелки, которые мы можем заменить, – меня охватывает чувство стыда, а на ум приходит подслушанный утром в бараках разговор: «Дарлингам на нас плевать, они ясно дали это понять».

– Я написала бабушке и оповестила её о сложившейся ситуации, – продолжает Крессида. Её слова возбуждают мой интерес, и я снова сосредоточиваюсь на ней. – Она вот уже тридцать лет правит Норрином – во всём Дыме не найдётся лучшей кандидатуры, которой я бы доверила провести нас через это испытание. Как только она ответит, мы вместе решим, как проинформировать Совет о пропаже Эсси, – она изгибает бровь, глядя на меня. – Знаю, что тебе вся эта политика вокруг нашей ситуации кажется тривиальной, Мэррик, но если ты желаешь, чтобы сестру короновали как Лорда после того, как она найдётся, а не свергли, я советую тебе признать важность нашей переписки, – говорит она с суровым выражением. – Помни: есть Мэнор-рождённые, которые с радостью воспользуются отсутствием владыки в Сассексе, чтобы расширить свои территории, если сочтут, что им это сойдёт с рук. Не принимай мою осторожность за бездействие. Я ясно выразилась?

Она сверлит меня взглядом, но в ответ я только киваю. Когда ужин окончен, я отталкиваю нетронутую тарелку и отправляюсь на поиски Киллиана, в голове уже складывается план.

* * *

Естественно, он относится к нему с подозрением.

– Шорем-на-Взморье не так далеко от Норланда, Перводочь, – говорит он, когда через час мы седлаем коней, отпустив мальчугана-конюшего суровым взглядом. – Вас могут узнать.

Я оглядываю свой наряд, позаимствованный у моей не слишком сговорчивой горничной. На мне простое шерстяное платье с высоким вырезом, плотно облегающее руки, на плечи накинута видавшая виды шаль. На ногах пара поношенных кожаных ботинок, а мои кудряшки зачёсаны в тугой пучок. От такого вида меня прошивает ностальгия. Раньше я дразнила Эсси за её унылый гардероб и то, что она одевалась даже консервативнее, чем наши собственные слуги. Теперь я не могу решить, похожу я больше на неё или на них.

Я хлопаю Пегас по боку, стряхивая свои страхи прежде, чем Киллиан их заметит.

– В Сассексе тысяча блондинок, – ровным тоном отвечаю я. – К тому же простолюдины знают Мэнор-рождённых по их кошельку, а не лицам. Уверяю, в таком наряде на меня никто не взглянет.

Рядом со мной Киллиан просто фыркает, явно не убеждённый. Он тоже переоделся для сегодняшнего выезда – сменил строгую серую форму на простую льняную рубашку и хлопковые штаны. Я изгибаю бровь, глядя на него, и добавляю: – Кайри тоже не так далеко от Сассекса, мистер Брэндон. Кто гарантирует, что не узнают вас? Может, кто-нибудь из селян сумеет пролить свет на ваше таинственное происхождение.

В ответ он хмурится, и я удовлетворённо отворачиваюсь.

– Напомните, почему вы так настаиваете на этой идее? – спрашивает он. Он смотрит на свою лошадь, но я чувствую, как он искоса наблюдает за мной – его внимание колет мой затылок. – Не уверен, какую информацию о Перводочери Эстелле мы сможем добыть в местном пабе.

– Я не ищу информации, мне нужны слухи – а в пабе их можно получить с лихвой, – я резко поправляю его. – И дело не только в них. Я много думала о записке, оставленной на кровати: «Мэнор Дарлингов падёт», – я умолкаю, а внизу живота шевелится холод, поселившийся там с момента, когда я обнаружила спальню Эсси пустой, почувствовала ледяной ветер из открытого окна на коже. – Кто бы её ни написал, он так поступил, чтобы напугать нас, – это очевидно, – продолжаю я. – Если человек, похитивший Эсси, хочет, чтобы она не стала Мэнор-Лордом, логично будет пригрозить оставшимся наследникам моего Отца – убедить их в том, что не стоит занимать её место. А затем я задумалась, нет ли кого, кто мог бы иметь зуб на мою семью, и тут поняла – мистер Бёркс. Он явно был достаточно зол за то, что его уволили, чтобы угрожать Эсси, а может, и больше. И он не скрывал, что ненавидит наш Мэнор: мы отказали ему в том, что, по его мнению, ему причиталось.

Киллиан тянет за седельный ремешок, проверяя пряжку.

– Убедительная теория. Хотя я сомневаюсь, что ваш бывший лакей похитил Перводочь Эстеллу, учитывая, что он мёртв.

– Может, тогда не он, но с ним в лесу Бартон был другой человек, помните? – я встаю так, чтобы смотреть на Киллиана не под углом. – Кто знает, сколько людей ему удалось завербовать перед смертью? Может, он рассказал другим простолюдинам о своей обиде – может, кто-то чувствовал то же самое.

– М-м-м, – рассеянно бормочет Киллиан. – Возможно.

В ответ на его слова во мне вспыхивает раздражение. Хотя он наполовину скрыт тенью, я почти готова поспорить, что он ухмыляется – уголки губ вздёрнуты, словно я его веселю. Я отступаю назад и скрещиваю на груди руки.

– А у вас есть теория получше или вы собираетесь просто стоять там и задумчиво на меня смотреть? – рявкаю я.

Киллиан выдыхает смешок и успокаивающе трёт шею коня.

– Простите меня за задумчивость, – говорит он. – Я не намеренно, уверяю вас. Просто мне нравится слушать, как вы думаете.

Он переводит взгляд на меня, теперь его улыбка гораздо заметнее – смелее, словно он подбивает меня улыбнуться в ответ. Эта улыбка кнутом устремляется ко мне, опутывает грудь, но прежде чем я успеваю ухватить её, она ускользает снова.

– У меня нет ничего получше, как вы выразились, – говорит он, ставит ногу в стремя и взбирается в седло. – Поехали.

Взяв в руки поводья, он легонько ударяет пятками жеребца, понукая его идти вперёд. Стряхнув с себя оцепенение, я спешно седлаю Пегас, следуя за ним быстрым темпом.

Там, где кончается территория Норланда, земли замерли и спят, убаюканные раньше времени сумерками. Если бы не обрывы вдалеке и дымчатое свечение фонарей, отгородивших мглу, пейзаж выглядел бы почти мирным. Я же, напротив, чувствую зов Серых Земель на протяжении всего нашего путешествия. Представляю извращённые тела Фантомов, прячущиеся за каждым клубом тумана, то, как их глаза следят за мной, их молчаливое голодное стадо.

Я испытываю облегчение, когда показываются соломенные крыши Шорем-на-Взморье. По традиции Дыма, деревню окаймляет кольцо горящих фонарей, представляющих собой деревянные шесты, на конце которых закреплены пропитанные маслом тряпки. По другую сторону пылающей защиты приземистые здания сгруппировались вокруг центрального отверстия – площади, знакомой мне по прошлым визитам, хотя я не могу её разглядеть; в нём, плюясь яростными искрами, ревёт костёр. Покосившиеся здания с простыми квадратными окнами напоминают мне группу мужчин, что собрались у огня, дабы отогнать вечерний холод.

Спину царапают когти вины, когда мы с Киллианом проезжаем сквозь арочный проём в фонарях – главные ворота – и едем через деревню. Практически на каждом подоконнике на нашем пути за стеклом мерцает свечка – дымящая сальная, а не восковая, как те, что мы жжём в Норланде. Я не могу их учуять, но каким-то образом всё место полнится влажными миазмами и вонью страха.

И всё же это наши люди, защищать которых, по словам Отца, является нашей священной обязанностью. Как так вышло, что мы оставили их в страхе?

Мы привязываем лошадей позади паба – приземистого здания, соломенная крыша которого усеяна клочьями мха, как хлебная корка кружками плесени. На деревянной табличке, подвешенной над дверью, вырезано название – «Сторож», а под ним выгравирована рука, держащая фонарь. Сквозь мутные окна я вижу очертания расхаживающих гостей, слышу обрывки смеха, столь неуместные среди всех этих огней и полумрака улиц.

Я толкаю дверь и шагаю внутрь, Киллиан следует за мной.

Над порогом звенит колокольчик, возвещая мой приход, и тут же все взгляды в заведении поворачиваются ко мне. Паб заполнен примерно наполовину, ночь только начинается – кто-то в одиночку горбится на табуретке у стойки, другие собрались группами за грубо отёсанными столами. В одном конце комнаты расположился каменный очаг – в нём тоже танцует пламя, зверем мечется и кидается на свои границы. Огонь бросает янтарные тени на умолкших гостей, лица кривятся в практически похожих гримасах недоверия.

Позади Киллиан наклоняется ко мне, его губы оказываются у меня над ухом, когда он шепчет с чересчур победным тоном, как по мне.

– Я же говорил, что вы будете выделяться. Они не привыкли видеть здесь леди. Давайте, расскажите мне ещё раз о том, что в Сассексе тысячи блондинок.

Я вздёргиваю подбородок и гляжу на него – его глаза ярко блестят весельем.

– Знаете, – язвительно отвечаю я. – Мне вот любопытно – я думала, что взяла с собой охранника, а получается, что мой единственный спутник – шут.

– О нет, не замолкайте же теперь, – подзуживаю я его, когда он отступает в молчании. – Ваши оскорбления такие занимательные, что я просто не знаю, как без них быть.

Он качает головой, свет пламени играет на его шрамах, стекает сверкающими каплями воды по швам. Несмотря на всю суровость обстоятельств, я не могу отделаться от чувства, что это словесное противостояние его восхищает – что он им наслаждается, самую малость.

С тревогой я обнаруживаю, что мне это тоже нравится.

– Что ж, хорошо, Перводочь, – говорит Киллиан, возможно, заметив мою неловкость. Он разводит руками, подходит к пустому месту у бара и усаживается. – Мы здесь. Что теперь станем делать?

Я занимаю табурет подле него, ёрзаю, устраиваясь поудобнее на жёстком круглом сиденье, и обдумываю его ответ. По-честному, план, составленный мной в Норланде – зайти в паб, посмотреть, не удастся ли мне словить слухи о местонахождении сестры, – казался гораздо проще, когда передо мной не сидела целая комната громадных местных уроженцев. Меня раздражает то, что я предполагала, будто деревенские просто... поговорят со мной. Что они с готовностью исполнят приписанные им роли, как было бы в случае с Перводочерью и Мэнор-рождённой.

Человеком выше их по статусу. Так вот как я о себе думаю?

– Полагаю, мы можем поговорить, – наконец, отвечаю я.

– Поговорить? – лениво переспрашивает Киллиан. Он делает знак бармену – тот послушно подходит к нам, всё ещё одаривая меня взглядом, полным сомнений. На один ужасный миг я думаю, что он меня узнал либо собирается вежливо попросить меня покинуть заведение; однако если бармен и не жаждет обслуживать женщину, все его опасения исчезают, когда Киллиан со звоном выкладывает на стойку горсть монет. Бармен ворча сгребает деньги и мгновением позже ставит на их место две высокие кружки эля.

Я подношу кружку ко рту и делаю нерешительный глоток. Вкус одновременно терпкий и пустой, как срезанный кинжалом ячмень, – алкоголь согревает.

– Да, – говорю я Киллиану, пожимая плечами. – Вы сказали, что мы друзья. А друзья разговаривают, разве не так? – когда он не отвечает, я наклоняюсь ближе, опёршись одной рукой о барную стойку. – Почему бы вам не рассказать мне о своей семье?

Он мгновенно отстраняется, будто отдёргивает руку от горячего чайника.

– В таком случае я предпочёл бы не разговаривать.

Но по какой-то причине – возможно, из-за того, что я сама чувствую себя уязвимой, а может, потому что хочу, чтобы он тоже испытывал здесь дискомфорт, ощущал себя пойманным в ловушку внутри себя, как я, – на этот раз я не следую его желаниям.

– Почему бы вам не взглянуть на это с моей стороны? – давлю я. – В моей провинции появляется таинственный незнакомец, который отказывается предоставить какую-либо информацию о своём прошлом, своей семье, а вскоре после этого пропадает Перводочь... – я делаю ещё один глоток эля, наслаждаясь его горечью. – Кто-то может решить – вам есть что скрывать.

Пальцы Киллиана сильнее сжимают ручку кружки.

– Под «все» вы подразумеваете себя? – спрашивает он. Он больше не смеётся; на смену веселью приходит солдатская осторожность, расчётливый ледок появляется в его взгляде, словно он оценивает опасность, которую я для него представляю.

Я выдерживаю его взгляд.

– Я считаю, вы куда выше статусом, чем притворяетесь. Вы заявляете, что вы караульный, и тем не менее разговариваете со мной как равный – вы ничего не можете с этим поделать. Кем бы ни были ваши родители, вы обладаете дерзостью, которая намекает на то, что вы куда выше в пэрстве, чем какой-то там Румяный.

Лицо Киллиана остаётся каменным, не меняется, но щека у него дёргается. Едва заметный спазм; тем не менее это придаёт мне уверенности в том, что могу надавить сильнее.

– Это связано с вашими шрамами?

Он быстро отворачивается, уставившись в кружку с элем. Я чувствую, что мой удар пришёлся точно в цель, словно у него на щеке была нарисована мишень. Он излучает обиду, дышащую ненавистью, раздувшуюся от предательства.

«Он твой караульный, – отчитываю я себя, когда сожаления крутят кишки. – Тебе нет дела до его чувств».

Мне не должно быть дела. Но когда я повторяю эти слова, я знаю, что они фальшивы.

– Вы обвиняете меня в том, что я прячусь, – Киллиан сдвигается с мёртвой точки, голос его звучит язвительно. Он не поднимает взгляда от своей кружки, ссутулился, локти опёр о барную стойку, словно держит на плечах большой вес. – А вы никогда не думали, что, возможно, я прячусь от самого себя? Что я пытаюсь забыть?

Он сидит неподвижно, пока говорит, разматывая слова как рыболовную леску – очень и очень медленно, чтобы не спугнуть рыбу. В этом плане, мне кажется, он похож на Эсси. Они оба загоняют себя внутрь, превращая собственные тела в клетки, словно они заглянули внутрь себя и обнаружили, что там прячется древнее зло. Будто они постоянно смотрят в зеркало и видят монстра – за собой, внутри себя, – и только стремление к совершенству способно сдержать тварь.

«А вы никогда не думали, что, возможно, я прячусь от самого себя?»

Внезапно я отчаянно и ревниво хочу узнать, каков монстр Киллиана.

Скрежет табурета об пол справа выдёргивает меня из оцепенения. Я поворачиваюсь и вижу, как рядом усаживается рыжеволосый мужчина лет сорока, жилет трещит по швам на выпирающем животе. Он подмечает мой взгляд, быстро кивает и снова переводит внимание на бармена, погружённого в беседу с двумя лесорубами на другом конце стойки.

Я многозначительно смотрю на Киллиана, который поднял голову, заинтересованный появлением мужчины. Он ловит мой взгляд, наклоняет голову вправо, затем влево – «стоит, а может, нет».

Я выбираю «стоит».

– Простите, сэр... пожалуйста, извините, что отвлекаю, – я осторожно хлопаю мужчину по плечу, выдавая, как я надеюсь, разоружающую улыбку – мужчина оборачивается, ноздри раздуваются от удивления. – Простите... я только хотела спросить, не уделите ли вы нам немного своего времени. Видите ли, мы с мужем только прибыли в провинцию и поступили на службу в Норланд-Хаус, – придвинувшись к Киллиану, я накрываю его ладонь своей; он напрягается, но не отодвигается, что я считаю вполне себе победой.

– Мажордом показался нам надёжным человеком во время найма, но он не сильно распространялся о хозяевах дома. Мы надеялись получить... мнение местных, так сказать. Понять, что нас ждёт. – Мужчина по-прежнему сомневается, я многозначительно поднимаю кружку с элем. – Естественно, мы не просим вас отвечать с пересохшим горлом.

Это, похоже, его смягчает; мужчина пыхтит и разваливается на стойке.

– Норланд-Хаус? Хэ, – ворчит он. – Я вам вот что скажу, без всякой платы – лучше вам уехать, пока вы не приступили, если говорить об этой семье.

По коже бегут мурашки от того, как он произносит слово «семья», выплёвывает его, будто оно кусок протухшего мяса у него во рту. Я делаю знак бармену, Киллиан послушно выкладывает очередную монету.

– Почему вы так сказали? – спрашиваю я, когда деньги исчезают в ладони бармена, сменившись кружкой. Я аккуратно придвигаю её мужчине возле нас, тот принимает её без благодарностей. – Дело в том, что мы проделали большой путь и не хотели бы поворачивать без хорошей на то причины. Дарлинги жестоко обращаются со своими слугами?

Он делает большой глоток эля прежде, чем ответить, словно оценивает его качество.

– И не только со слугами, – его ответ расплывчат, но от едва прикрытого презрения в его тоне у меня перехватывает дыхание. – Я не говорю, заметьте, что другие Мэноры лучше. Не знаю, откуда вы родом, но мой свояк – купец из Умбралэнда, и тамошний Лорд тоже кошмар, если не хуже, – он фыркает и презрительно мотает головой. – Самовлюблённые ублюдки. А Дарлинги станут только хуже с этой новой сукой, – он спохватывается, втягивает голову, щёки заливает румянец. – Простите меня, мэм, леди... во главе. Силас считал нас всех псами, тут не ходи к гадалке, но ему, по крайней мере, хватало приличия бросать нам объедки время от времени.

Киллиан сжимает мою ладонь, то ли успокаивая, то ли просто в ответ на речь мужчины, не знаю.

– Что вы под этим подразумеваете? – спрашивает он.

– Его жена была одной из нас – простолюдинкой, как они говорят, – отвечает мужчина. – Артемис. Она выросла в старом приюте «Святое Сердце», прям в этой деревне, – он делает очередной глоток, и я одобрительно мычу, словно глубина его знаний о моей матери меня впечатлила. – Здесь ещё найдутся люди, которые до сих пор говорят о ней так, будто она была истекающим кровью ангелом самого Хранителя Света, но это уже другое дело. Как бы то ни было, Силас, видимо, не мог перед ней устоять, потому что он посылал дары в «Святое Сердце» каждые несколько месяцев даже после её смерти. Еду, одежду для маленьких и всё такое, – он небрежно машет рукой, захваченный течением истории. – Последняя партия прибыла каких-то несколько недель назад. Идиот даже не проверил, работает ли приют, перед тем как доставить вещи. Управляющий помер летом – всё, что Силас прислал, поди, разграбили хулиганы.

Он усмехается, словно его радует мысль о том, что дары моего Отца уничтожили. Я пытаюсь рассмеяться вслед за ним, но звук пустой – фальшивый. Узнать, что Отец поддерживал местный приют, сама по себе новость почти шокирующая, но куда более ошеломляет тот факт, что она держалась от меня в секрете. «Снова благотворительность». Я гадаю, была ли в том последнем подарке, о котором поведал наш собеседник, еда с наших полок – еда, которая должна была кормить нашу прислугу. Его дочерей.

Пальцы Киллиана оценивающе сжимают мои. В ответ я едва заметно киваю головой, высвобождаю руку и кладу её на колени.

– Как любопытно, – начинаю я, голос звучит куда суше, чем я хотела. Я позволяю лицу принять задумчивое выражение, словно меня только что посетила мысль. – Теперь, когда вы упомянули об этом, мы с мужем действительно состояли в переписке с человеком, который прежде был на службе у Лорда Силаса – неким мистером Бёрксом, – говорю я с придыханием. – Было похоже на то, что он имел зуб на своего бывшего хозяина. Вы с ним не знакомы?

Чувствую, как рядом со мной напрягается Киллиан, но мужчина, похоже, проглатывает мою ложь, увлечённый элем.

– Никогда о нём не слышал, но насчёт затаённой злобы не удивлюсь, – с этими словами он осушает кружку. – Бьюсь об заклад, половина людей в этом заведении потеряли кого-то в Серых Землях по вине Мэноров, – пальцы сильнее сжимают пустую кружку, лицо его мрачнеет. – Они твердят, что защищают нас от Фантомов, а потом оставляют нас на передовой самих о себе заботиться и прискакивают только, чтобы прибраться, когда появляются трупы. А в последнее время стало только хуже. Возьмите к примеру то, что случилось в Хите.

Я сглатываю, моя маска вот-вот соскользнёт от неприкрытой враждебности в его тоне: его пальцы стискивают ручку кружки так, словно это шея, которую он хочет переломить. Моя шея.

– Хит? – поспешно переспрашиваю я.

Возможно, почувствовав слабость, мужчина поднимает плечи, словно бросает вызов, и с намёком глядит на пустое дно кружки. Со вздохом Киллиан подзывает бармена, в руке мелькает серебро. Меня охватывает смутное чувство вины за ту сумму, что Киллиан вынужден потратить из-за меня сегодня; помимо проживания и еды караульные получают лишь небольшую плату. Я обещаю себе, что по возвращении в Норланд я обязательно ему всё возмещу, хотя часть меня уже догадалась, что он откажется от моего предложения.

Хотя, кто знает, может, пара монет для него ничего не значат. Я возвращаюсь мыслями к нашему разговору ранее и догадке о том, что его родители более высокого ранга, чем он утверждает, – я бы поспорила, что они как минимум Маркиз и Маркиза, а то и вообще Красные Герцог и Герцогиня, как Том и Крессида. Может статься, что он богаче меня.

Получив новую порцию и опустошив её почти наполовину, наш собеседник продолжает:

– До меня дошли только слухи, – поправляет он себя, вытирая золотистый налёт влаги с верхней губы. – Поговаривают, что тамошние недавно видели людей – странных людей, – которые прятались у границы. Типа чего-то там портили. И речь о Мэнорских границах, не вот этой вот самопальной защите, что окружает деревню. Деревенские написали Лорду Силасу несколько недель назад, но он, конечно, ничего не сделал, и похоже, что дочка пойдёт по его стопам.

Киллиан и я обмениваемся взглядами, оба настороже.

– Портят границу? – осторожно уточняю я. – Зачем так рисковать? Да ни один здравомыслящий человек не может хотеть, чтобы фонари погасли.

Перед глазами всплывает труп из заполненного мглой дома – его распахнутые глаза, красная полоска на шее, чёткая, как вердикт.

Наш собеседник ещё больше горбится, закрывается, отгораживая локтями свой эль.

– Просто говорю вам, что слышал, мэм. Мнение местных, как вы сказали, – его ответ звучит резко – должно быть, его терпение лопается.

Я наклоняю голову, изображая на лице свою лучшую улыбку.

– И мы вам так за это благодарны, сэр. Один последний вопрос, если позволите, – я пододвигаюсь ближе к мужчине, позволяю кончикам пальцев скользнуть по мясистой руке. – Мой муж слышал... в общем, поговаривали, что та девушка, которую вы упомянули, – старшая Перводочь, – пропала из собственной постели. До вас не долетали подобные новости?

Он отдёргивает руку, отшатывается с такой агрессией, что на мгновение мне кажется, его ладони сожмутся в кулаки, а костяшки врежут мне по челюсти. Вместо этого он изучает моё лицо, взгляд заточен, как клинок, ни следа алкогольного опьянения.

– Опасно распространять подобную ложь, – рычит он, водя по мне взглядом. Меня охватывает тошнотворное чувство, будто он снимает с меня маскировку, как кожурку с яблока в поисках сердцевинки правды. – Уверены, что не работаете на Дарлингов? – спрашивает он, голос тих и смертельно сжат, как готовая к атаке змея. – Они вас на это подговорили?

Рядом со мной раздаётся стук дерева о дерево – Киллиан поднимается с места, но я хватаю его за рукав.

– Совсем нет, сэр, – я стараюсь смотреть на него легко и приветливо. – Вы женатый человек – прекрасно знаете, какими мы, женщины, бываем. Никогда не можем устоять от хорошего кусочка слухов, – встав со своего места, я притягиваю к себе Киллиана, крепко держа его за руку. – Ещё раз спасибо вам за ваше время, – заканчиваю я и приседаю в книксене.

Я резко поворачиваю нас лицом ко входу в паб, с укором пихнув Киллиана за его реакцию. Мы едва ступаем несколько шагов, как скрежет табурета о пол заставляет меня замереть.

– Приглядывай за своей женой, парень, – бросает нам вслед мужчина. По обе стороны гости отворачиваются от своих собеседников, поглядывая на нас. Дружелюбия на их лицах не написано.

Топ. Топ. Шаги мужчины, как брошенные камни, как зловещий раскат грома, за которым скрывается большее. Когда он заговаривает в следующий раз, его дыхание щекочет мне затылок, оставляет влажный след на коже.

– Если Перводочь может исчезнуть из своей спальни и никто не засуетится, – шепчет он, – представь, что может статься с простой крестьянской девчонкой.

Глава 17

Я выскакиваю из паба, тяжело сопя, так, словно пламя лижет мне пятки. В груди что-то застряло – узел, лоза – живая, растущая, взбирающаяся вверх по горлу, душащая меня так, что я не могу дышать...

– Мэррик, – рука Киллиана находит мою трясущуюся ладонь, но я отталкиваю её, мне почему-то кажется, что если он прикоснётся ко мне, я утону. Зажмурившись, я ищу покоя в черноте, представляю, как беру под контроль свои эмоции и физически приструняю их. Немного успокоившись, я снова поднимаю веки и направляюсь к столбу, где мы привязали лошадей.

Когда мои пальцы в третий раз соскальзывают с узла, я слышу за спиной вздох Киллиана. Этого лёгкого звука достаточно, чтобы я треснула – или, может, я уже держу кулак возле стекла и только и жду причины, чтобы разбиться.

– Если собираешься отчитывать меня, то не трудись, – рявкаю я через плечо. Затем меня посещает ещё одна мысль, я выпускаю поводья и оборачиваюсь. – И почему каждый раз, когда я расстроена, то внезапно слышу от тебя «Мэррик»? Может, я забыла, но кажется, я не давала тебе позволения обращаться ко мне таким образом.

После моего выговора Киллиан отступает, его разноцветные глаза вспыхивают.

– Я не собирался вас отчитывать, – холодно говорит он. – План был умён, пусть и растрачен на несносного субъекта. И простите, если я только что повёл себя чересчур фамильярно, – он наклоняет голову, как бы извиняясь, только вот я улавливаю тонкий налёт сарказма поверх жеста, как слой сливок на ведре с молоком. – Постараюсь в будущем не забываться.

Он бочком протискивается мимо меня, тянется за поводьями своей лошади. Как всегда – как всегда в его случае – движения холодны, собранны, будто он озеро посреди зимы, любая неуравновешенность заперта на ключ.

Мне хочется, чтобы хотя бы раз он оказался неотёсанным. Хочу увидеть мальчика, от которого он сбежал – от которого до сих пор бежит, если верить его словам.

– О, теперь мы мистер Пристойность? – шиплю я, от собственной отвратительности по телу пробегает дрожь. – Уверена, вы с моей сестрой хорошенько посмеялись надо мной после моего приезда, не так ли? «Бедняжка Мэррик в полном раздрае. Неудивительно, что Отец не сделал её Вместилищем» – так вы обо мне отзывались? – руки сами по себе поднимаются к его груди, замирают, словно готовые отпихнуть его.

Но не успеваю я ударить, как пальцы Киллиана взлетают, сомкнувшись на моих запястьях. Его хватка как тиски – твёрдая, но боли не причиняет: он знает свою силу. Под ней я замираю, бока вздымаются от усилий.

– Если ты пытаешься меня сломать, – говорит он, взгляд его как закалённое железо, он крепко держит меня, – тебе этого не удастся.

Он смещается, движение едва заметное – я отклоняюсь, готовясь к тому, что он меня отпустит; вместо этого он внезапно притягивает меня к себе. От неожиданного давления его тела на моё из горла вырывается тихий покорный звук, ладони распластываются у него на груди. Сквозь ткань я ощущаю угловатость его тела, прилив тепла, словно под кожу поместили горящие угли.

С мучительной нежностью его губы касаются линии волос сразу над ухом.

– Я сталкивался с куда более смертельными врагами, чем вы, Перводочь.

Он отпускает мои запястья и отступает в сторону, продолжая смотреть мне в лицо. Сердце колотится о рёбра; я как застрявший кролик – могу лишь смотреть на то, как он наблюдает за мной. Он смотрит пронзительно, словно я страница, которую вот-вот перевернут – на грани исчезновения.

У него ходит кадык, и я чувствую, как в животе открывается полость. Затем он отворачивается, снова хватая поводья.

– Нам пора ехать, пока никто не заметил, что двухмарковые монеты, которыми я расплатился, несут печать вашего Мэнора, – сообщает он с выводящим из себя спокойствием. Когда я не отвечаю согласием, он поднимает бровь. – Если, конечно, не хотите купить нашему приятелю там, в пабе, еще одно пиво?

Испепеляя его взглядом, я прихожу в движение, воспоминание о прикосновении его пальцев лихорадочно жжёт запястья.

– Стой.

Слева от меня Киллиан резко дёргает поводья, останавливая коня. Мы почти на выезде из Шорем-на-Взморье; в полоске ночи, что просачивается между домами впереди нас, я вижу ряд пылающих оранжевых звёзд – факелы.

– Что-то случилось, Перводочь? – Киллиан тревожно хмурится, его силуэт окутан тенями. В полумраке шрамов не видно, тьма кистью художника скрыла все несовершенства под слоем шёлковой черноты.

Верхом на своём замершем жеребце я краснею.

– Нет, ничего. Просто... – взгляд скользит обратно к полуразвалившемуся двухэтажному зданию чуть дальше вдоль улицы – из всего ряда приземистых зданий до и после только в его окнах не горят огни. Я вовсе не собиралась останавливаться, когда заметила это, уж точно не думала окликать его, но затем увидела выцветший знак, прибитый над входной дверью – крупные буквы едва можно было прочесть в темноте.

ДОМ ДЛЯ СИРОТ

«СВЯТОЕ СЕРДЦЕ ГОРЯЩЕГО КОРОЛЯ»

Киллиан следит за моим взглядом, его глаза округляются, когда он замечает приют и знак и понимает, что это за место.

– Родители никогда не привозили меня туда, где выросла моя мать, – сбивчиво говорю я вместо объяснения. Моё внимание сосредоточено на здании впереди нас – почему-то мне легче признаться неспособному чувствовать фасаду, притвориться, что караульный рядом со мной лишь ещё одна статичная декорация города, а не юноша, который ранее наблюдал за тем, как я готова была взорваться бурей. Который поделился со мной секретами моей сестры, но не своими, и заставлял меня чувствовать себя так, будто вне зависимости от того, открою я ему свои тайны или нет, он уже их все знает.

– Пока мы были младше, мама не любила, когда мы много общались с простолюдинами, – продолжаю я обращаться к приюту. – Тогда мне казалось, что она жестока, но теперь я думаю, она боялась, что в противном случае люди могут вспомнить, что Эсси и я были наполовину она – наполовину они. И что из-за этого они утратят всякое уважение к нам, будут сомневаться в нашей способности править, – я прикусываю щёку, а в горле свербит. – Тем не менее в конце именно Отец держал нас привязанными к этому месту, – шепчу я, – к её прошлому.

Киллиан молча слушает, его весомое присутствие как предчувствие дождя в воздухе, хотя он ничего и не говорит. Когда я заканчиваю, он ещё мгновение-другое не шевелится, после чего снова приходит в движение, пришпорив коня. К моему ужасу, лошадь трусит в сторону приюта, а не прочь от него к тропинке, которая уведёт нас из деревни.

Я понукаю Пегас следовать за ним, в венах бурлит паника.

– Что ты делаешь? – окликаю его резким шёпотом. По какой-то причине, чем ближе мы подъезжаем к зданию, тем больше я чувствую необходимость понизить голос, словно приют – это спящий медведь: стоит мне напугать его, как он бросится на меня.

Киллиан криво усмехается мне через плечо, спрыгивает с лошади отточенным вальяжным движением.

– Мы здесь, – отвечает он, указывая в сторону дома, дверь которого теперь маячит прямо перед ним. – Раз так, можем и внутрь зайти. В конце концов, наш приятель из «Сторожа» как-никак сказал, что приют заброшен – мы едва ли кого-то потревожим.

Я приоткрываю рот, готовая поспорить, и тут понимаю, что не хочу. Внутри меня расцветает любопытство, как пар, что собирается под крышкой, толкая её наверх. Последние полгода я наблюдала за падением моей семьи – они опрокидывались, как карты, выстроенные в ряд, один за другим. Что плохого, думаю я, в том, чтобы выкрасть из их могилы кусочек?

Возмущенно тряхнув головой, я слезаю с Пегас и подхожу к стоящему у входа в приют Киллиану.

Вандалы давным-давно сломали замок; дверь легко отворяется, когда я поворачиваю ручку, и скрипит ржавыми петлями. За ней повисли чернильные тени, холмами стелясь на нечёткие очертания предметов мебели. Я вопросительно смотрю на Киллиана, мозг цепляется за воспоминания о доме, который мы обыскивали: другая открытая дверь, собравшийся за ней рой монстров. Неужели здесь мы обнаружим то же самое?

Словно прочтя мои мысли, Киллиан коротко мне улыбается. В отличие от предыдущей улыбки, в этой нет озорства – только симпатия и сочувствие. «Мы не обязаны, – говорит эта улыбка. – Но, если ты пойдёшь, я последую».

Набрав воздуху в грудь, я шагаю через порог.

Внутри оказывается просторное, но заставленное помещение; дверь ведёт нас прямиком в комнату, похожую на давно не используемую гостиную. Она занимает большую часть первого этажа, лестница в дальнем левом углу намекает на то, что дальше есть ещё комнаты. Потёртые кресла собрались вокруг холодного камина вдоль дальней стены, из некоторых набивка лезет наружу; ближе ко входу расчистили место для игр, следы бывших обитателей приюта налицо – перевёрнутая лошадь-качалка на выцветшем ковре, её негнущиеся ноги бесцельно лягают потолок, рядом раскиданы ржавеющие оловянные солдатики.

Я сдерживаю дрожь. Среди этого разложения следы детей кажутся жуткими, как спелое яблоко, висящее на гнилом суке. Я отворачиваюсь, обвожу взглядом остальную часть комнаты. Киллиан стоит рядом.

Придвинувшись ближе, я исследую фрагмент стены позади – сердце заходится, когда на меня смотрит мать. Прямо по центру над порогом, притягивая взгляд, висит портрет родителей маслом. Они выглядят молодо, может, на год или два постарше, чем на брачном портрете, который Отец заказал после свадьбы. В полумраке под ними посверкивает бронзовая табличка, в комнате довольно темно, и мне приходится щуриться, чтобы прочесть надпись. «Передана Лордом Силасом Игнатусом Дарлингом и Леди Артемис Дарлинг, Семнадцатыми Лордом и Леди Мэнора провинции Сассекс в признание их заслуг и самоотдачи».

Язык, кажется, распух у меня во рту. Мама, может, и пыталась держать Эсси и меня подальше от наших скромных корней, но, судя по всему, её происхождение не собиралось её отпускать.

– Он, должно быть, очень её любил – твой Отец.

Я вздрагиваю: разглядывая портрет, я почти забыла о том, что Киллиан здесь. Он стоит рядом со мной с суровым и задумчивым выражением лица.

Предприняв над собой усилие, я отрываю взор от родителей.

– Её – да, – отвечаю я ему, не в силах сдержать нотки горечи.

Он искоса глядит на меня.

– И тебя, и твою сестру тоже.

У меня крутит кишки от того, с какой уверенностью он это заявляет – будто я упустила этот вывод, и любовь моего Отца ко мне естественна, как выпавший снег, как нескончаемая гонка дня и ночи. Я растираю руки сквозь рукава, мёрзну, несмотря на душные объятия шерсти.

– После её смерти – я о матери – я спросила его о Номинации, – говорю я, а взгляд блуждает по портрету родителей, цепляется за массивную челюсть Отца, его лоснящиеся волосы оттенка промасленного дерева. Копия Тома – сходство с Отцом в его молодые годы столь явное. – Это было глупо, знаю, но в недели, следующие за её уходом, Отец был столь переменчив. О будущем нашего Мэнора, о своём наследии и всём прочем он всегда говорил уклончиво. Я только хотела узнать... понять, есть ли у меня шанс, – я умолкаю, воспоминание иглой колет бок, словно в мышцу глубоко вогнали булавку. – «Ты никогда не станешь Мэнор-Лордом», – заявил он мне, когда я спросила. Больше ничего, сколько бы я ни просила его объяснить своё решение, – я качаю головой и кусаю губы. – Он вёл себя как одержимый – будто он всего лишь отпечаток пальца в пепле, эхо того Отца, которого я когда-то знала. Вскоре после этого я уехала в Новый Лондон.

– Эм... Перводочь... – Киллиан сгибает пальцы, вытягивает их – по направлению к чему? Он сжимает кулак, хмыкает тихо и разочарованно, и этот звук тупой бритвой царапает мою плоть, после чего Киллиан поворачивается ко мне. – То, что я сказал в бараках этим утром, те слова, что вы нечаянно услышали... я не считаю вас куклой, – говорит он, его глаза ищут мои. – Я думаю, ваш Отец уже давно решил, что ваша сестра будет его оружием, а вы – его бриллиантом. И полагаю, вы практически всё это время винили себя за его выбор – выбор, в котором вам не позволили принять участие.

Каким-то образом он сократил расстояние между нами, а я и не заметила. Он глядит на меня, и его близость ощущается на физическом уровне – как овевающий меня бриз, касающийся меня во всех местах одновременно. – Вы – хороший человек, Перводочь, – заканчивает он. – Вам просто сдали плохую карту.

Лоза, которая душила меня у паба, снова оплетает шею. Если он сделает ещё один шаг, она плотно свернётся, и я не смогу говорить. Я силой отрываю взгляд от него и заставляю тело следовать за Киллианом в конец гостиной, спотыкаясь на ходу.

Я останавливаюсь, когда мысок ботинка с чем-то сталкивается – это угол сундука, запихнутого под боковое окно, оставшейся его части не видно. Отдёрнув ногу, я наклоняюсь, благодарная тому, что сундук отвлёк моё внимание и туман в голове расступился.

– Что это?

Киллиан идёт за мной следом. При его приближении воздух становится разреженным, а голову заполняет сладкая дымка его парфюма. Я наклоняюсь к сундуку, желая как можно больше увеличить расстояние между нами.

«Ну не можешь ты быть такой глупышкой, Мэррик, – отчитываю я себя. – Он твой караульный; возможно, Киллиан даже не его настоящее имя. Ты же не думаешь всерьёз...»

Он опускается на колени, его плечи оказываются на уровне с моими, и мысли расплываются в ничто.

Я кашляю, чтобы разорвать окутавшую нас тишину, возвращая внимание к сундуку. Изучив его поближе, я замечаю, что здесь замок тоже сломан, щеколда свисает как вывалившийся язык. Я тыкаю в кусок металла, а в памяти шевелятся слова мужчины из паба: «Силас... посылал дары в “Святое Сердце” каждые несколько месяцев, даже после её смерти... Последняя партия прибыла каких-то несколько недель назад... поди, разграбили хулиганы».

– Думаю, это от Отца, – я слышу, как шепчу Киллиану. – Родственники упоминали, что он становился всё более щедрым в месяцы после смерти Матери. Это, должно быть, одна из последних партий, которую он отправил перед тем, как...

«...крик Эсси. Отец не слышит или ему всё равно, он идёт в Серые Земли, мгла, как любовник, мчится к нему, чтобы обнять...»

Я моргаю, откидывая крышку сундука, прежде чем сцена затянет меня.

Внутри пусто – похоже, наш приятель из паба был прав относительно того, что злодеи добрались досюда раньше нас. Встав на колени, я лезу в сундук и осторожно ощупываю дно в поисках каких-либо остатков его былого содержимого. Внутренности начисто выбрали, но ближе к дальнему правому углу пальцы пробегают по серии неглубоких насечек в дереве. Я замираю. Резьба?

Прищурившись, я наклоняюсь ниже. В основании сундука высечена грубая маркировка: изображение размером с два моих больших пальца, сложенных вместе, – три зазубренных конца на плоском основании, как корона. Хотя я не сразу определяю, что это, резьба чем-то цепляет меня, кажется смутно знакомой, как место из сна, которое я узнала.

«Видела ли я этот символ ранее?»

– Мистер Брэндон, – начинаю я. – Посмотрите...

Хлоп. Мы с Киллианом замираем при этом звуке. Он донёсся с этажа выше – почти как намеренная поступь шагов. От тревоги по рукам бежит дорожка мурашек. Я поднимаю глаза к потолку, дыхание спирает при виде небольшого облачка пыли, сыплющейся с балок, как выдох.

«Здесь есть кто-то ещё?»

– Крысы, – быстро говорит Киллиан. – Ничего бо...

Конец его объяснения тонет в стуках – это совершенно точно человек топает по полу. Шаги эхом разносятся над нашими головами, прерываемые пунктиром пылевых струек, сыплющихся градом пуль, они движутся к левой части здания. «Лестница».

Я тянусь за Истребителем Призраков и тут со страхом вспоминаю, что я оставила его в Норланде перед выездом – крестьяне не нуждаются в оружии, которое в первую очередь носят караульные и Мэнор-рождённые. Киллиан, похоже, пришёл к тем же выводам, потому что он поднимает меня на ноги и грубо пихает в сторону двери.

– Шевелись, – шипит он в тот самый момент, когда с верхней ступеньки позади нас доносится измученный скрип: источник шагов приближается. Я не жду, когда смогу разглядеть – человек это или Фантом, пьяница, осевший в пустом здании, или что похуже.

Я хватаю Киллиана за руку и бегу.

Глава 18

После того как мы возвращаемся в Норланд-Хаус – живые и невредимые, хотя всю дорогу до дома из Шорем-на-Взморье меня преследует страх, – я несколько дней не говорю с Киллианом. Всё, чему мы стали свидетелями в деревне – агрессия мужчины в пабе, лица моих родителей, смотрящие на нас со стены в приюте, звук шагов на лестнице, – смешивается в кошмарную сцену в моих снах, простолюдины превращаются в монстров и обратно.

Вместо этого на пятое утро я покидаю Норланд в фиолетовый час – эту полоску полурассвета между тьмой и светом, когда старый день умер, а утро ещё не спустилось, чтобы очистить мир от запаха разложения. Поместье по большей части ещё спит, когда я выезжаю. Проходя мимо покоев слуг по пути к неприметному заднему выходу, я слышу тяжёлое дыхание – успокаивающее журчание бегущей реки.

С момента исчезновения Эсси в доме царит штормовая атмосфера. Слуги семенят через холлы, низко опустив головы, словно чтобы укрыться от ливня, их лица освещают вспышки молний-страхов, когда я их окликаю. Что же до моего кузена и его жены, чаще всего я слышу обрывки их тихих споров, проскальзывающие в щель под закрытыми дверями.

Заручившись согласием Киллиана, по возвращении я ничего не сказала Крессиде и Тому о нашей поездке – те крохи информации, что мы собрали, настолько мизерные, что не выдержали бы веса критики моей свойственницы. В любом случае Фолки начали действовать до того, как я успела – их гонец появился на нашем пороге, измождённый и трясущийся, на следующий вечер после нашей с Киллианом экскурсии: он скакал день и ночь, чтобы добраться до нас как можно быстрее. Похоже, Элоди Фолк получила письмо внучки.

И, как и обещала Крессида, она ответила.

Сперва прибыли дополнительные войска: отряд караульных Фолков в шафраново-жёлтом был в Норланд-Хаусе вскоре после гонца, готовый помочь в поисках моей сестры. Следом оповестили оставшихся членов Совета. Затем вчера в специальном выпуске «Тост» новость об исчезновении моей сестры донесли до широкой публики. Последние двадцать четыре часа с момента печати прошли в вихре вопросов и ответов, предоставлении помощи и просьбе о ней. Странным и тревожным образом зрелищное исчезновение моей сестры принесло успех там, где прежние усилия свойственницы не дали результатов: популярность моей семьи, мечущаяся в предсмертной агонии после катастрофического нападения во время бала, чудесным образом поправилась. Исчезнув, моя холодная сестра-интроверт стала мученицей, и провинция объединилась в своей жажде её безопасного возвращения.

По крайней мере никто больше не говорит о прорывах.

В настоящий момент я тихонько проскальзываю в конюшню – в чёрном шерстяном плаще я похожа на призрака, копна светлых волос прячется под капюшоном. Пегас нервно ржёт, когда я приближаюсь к ней, и успокаивается только тогда, когда я провожу рукой по её боку и ласково бормочу ободряющие слова ей на ухо. Оглядываясь по сторонам, нет ли где рано вставшего мальчишки-конюха, я седлаю кобылку и вывожу её на территорию Норланда.

Те несколько раз, когда я пыталась найти Киллиана в последние дни, он либо патрулировал, либо участвовал в многочисленных поисковых операциях, организованных Крессидой и Фолками. Розыски моей сестры – удобный повод, чтобы держаться от него на расстоянии, но я знаю, что помимо этого есть ещё одна причина, по которой я не приложила больше усилий, чтобы с ним связаться, – та, что связана с фантомным давлением его пальцев на мои запястья: иногда по ночам я просыпаюсь и всё ещё чувствую их прикосновение. Меня тревожит та связь, которая грозит развиться между нами, – то, что теперь, когда мои мысли убегают вдаль, они непременно стремятся к нему. Безопаснее не обращать на всё это внимания, а потому я отбрасываю их.

Тем не менее невозможно не думать о том, что мы узнали в Шорем-на-Взморье, даже когда я пытаюсь отсечь воспоминания от юноши, вместе с которым мы их разделяли. Чем больше проходит времени, тем больше я убеждаюсь, что шаги, слышанные мной и Киллианом в приюте, принадлежали бродяге, который воспользовался тем, что дом покинут, – или это бегали крысы, как сказал Киллиан, а наша истерия превратила звуки в нечто зловещее. Однако наш поход в «Сторожа» и мужчина, с которым мы поговорили в пабе... там я чувствую свободный конец, который могу подвязать.

Я не забыла, что наш собеседник упомянул Хит, как и те слухи, которые, по его словам, там ходили – о незнакомцах, прячущихся на границах. Хотя я пока не представляю, как события в дальней северной части нашей провинции могут быть связаны с моей сестрой, я не могу отрицать, что прорывы стали общим знаменателем во всех странных происшествиях в Сассексе за последние несколько недель. Возможно, если я копну достаточно глубоко, то найду причину.

Это уже теория, но, если я хочу вернуть Эсси, мне нужно нечто большее. Мне нужен след, по которому идти.

И я надеюсь, что смогу найти его в Хите.

Зловещие свинцовые облака с раздутыми от дождя брюхами закрывают восходящее солнце, пока я еду через Сассекс. Впереди горизонт вытянулся в тонкую нагую линию, лишённую каких-либо признаков цивилизации. Последнее поселение на пути к Хиту я проехала почти час назад – это была стоящая сама по себе деревенька Блэксэнд, состоящая из группки побелённых зданий; но с тех пор мне не встретилось ничего, кроме полей и лесов, шелест ветра в хрупкой траве напоминает сплетничающих женщин, которые наклоняются друг к другу и шепчут на ухо.

Верхняя губа покрылась корочкой соли от пота, я впиваюсь пятками в бока Пегас, замедляя её, чтобы перевести дух. Вокруг меня пустой пейзаж – лишь одинокие деревья, лишённые своего летнего одеяния, и голая земля. Где-то в полумиле отсюда полоска оранжевого освещает небо – граница.

Я бормочу себе под нос ругательство, внутри мозолью вспухает досада, когда я в конечном итоге должна признать непрошеную правду, которая подбиралась ко мне последние минут двадцать, – я заблудилась. Слишком поздно я проклинаю себя за то, что не сопровождала Отца во время его патрулей на север. В отличие от побережья рядом с Норланд-Хаусом, мне не знакома верхняя часть нашей провинции, со всех сторон окружённая сушей, где лесные угодья уступают место бескрайним полям, пастбищам и грядам холмов. Эсси всегда лучше находила язык с людьми из этой области, чьи одежды пропахли сеном и мускусным запахом животных, а тела окрепли от многолетнего тяжёлого физического труда. Когда Отцу удалось вытащить меня сюда несколько раз, я, напротив, ощущала себя слишком глупо в шёлковых перчатках, с напомаженными щеками, как какая-то принцесса-идиотка, сошедшая с пьедестала – и я почти уверена, что наши фермеры разделяли это чувство.

Выехав сегодня в путь, я надеялась, что воспоминаний о прошлых путешествиях окажется достаточно, чтобы в безопасности добраться до Хита, но если судить по тому, что сейчас я совсем не узнаю местность, я переоценила свои способности. Ноги и спина ноют от проведённого в седле времени; при каждом движении мышцы молят о комфорте дома.

«Глупая», – отчитываю я себя. Чем больше я размышляю, тем более идиотской мне кажется вся эта утренняя миссия. О чём я думала – что нагряну в одиночку в Хит и поймаю с поличным тех, кто якобы гасит фонари? Что они приведут меня к сестре? Ну не могла я предполагать, что всё будет так просто.

«Эсси придумала бы план получше». Сей факт свербит как блошиный укус. Сестра знает Сассекс как своё собственное отражение в зеркале. Если бы это я исчезла вместо неё, уверена, она бы выследила меня в течение часа. Она бы заметила незначительную ямку в том месте, где похитители вырыли себе укрытие, как подмечают новую родинку на щеке или морщинку на лбу – несовершенства, которых остальные не видят.

Я провожу основанием ладони по лбу, утирая проступивший пот, а в это время над головой облака разражаются ливнем, заливая местность. Снова выругавшись, я щёлкаю поводьями, спешно пришпоривая Пегас. Вода заливает глаза и ложится на губы, наполняя рот мшистым земляным вкусом. Я отплёвываюсь и рьяно оглядываюсь по сторонам в поисках какого угодно укрытия, чтобы переждать шторм.

Сердце замирает. «Вон там». Слева от меня, рядом с ровным рядком фонарей виднеется тёмная квадратная фигура – более заметная благодаря тому, что дождь расступается вокруг неё. Дом. Возможно, внутри я смогу найти свидетеля тех нарушений, о которых говорил человек в «Стороже»... или, по меньшей мере, укрытие от секущего шторма.

Я пускаю Пегас галопом, промокшие юбки тем сильнее лепятся к ногам, чем быстрее мы мчимся. Когда мы подъезжаем ближе, пелена дождя редеет, так что можно рассмотреть очертания – каменное здание имеет всего один этаж и размером не больше хижины, соломенная крыша просела и местами сгнила. Стекло в одном из перекошенных окон разбито, сквозь него здание внутри кажется купающейся в тенях пещерой.

Сердце падает. Здание бесхозное – кто бы раньше тут ни жил, он давно мёртв. Единственные, кто нарушает покой дома, это совы и лисы, шныряющие в ночи, чтобы схватить ничего не подозревающую полевую мышь.

Дождь ритмично стучит по коже, когда я подвожу Пегас ближе к зданию, копыта неприятно хлюпают по размокшей земле по мере нашего приближения. Спешившись, я подхожу к полуразвалившейся постройке, тяну Пегас за собой. Травяной покров тонок, почва под ногами быстро превращается в грязь, лепится к ботинкам, как руки, что тебя лапают. От здания передо мной веет покинутостью, остов с годами просел, и всё же я колеблюсь, прежде чем подступить ближе, воспоминания о приюте по-прежнему свежи в голове. Может, этим утром я не единственный путешественник, бродящий по окрестностям, кому потребовалось укрыться от шторма.

Дрожа, я вытаскиваю Истребитель Призраков из кобуры на бедре, радуясь тому, что на этот раз поступила предусмотрительно и взяла его с собой. Ветер крепчает, его завывания сродни волчьему вою, когда я ступаю внутрь через трухлявые двери. Пегас нервно ржёт, следуя за мной, пригибает голову, чтобы не задеть низкий косяк.

Внутри темно и совсем никого нет, вместо света бледные серые ручейки, что сочатся сквозь щели в рушащихся стенах. В полумраке, раскрасившем комнату жирными серыми мазками, среди прочей пыльной мебели я различаю письменный стол и гниющий стул.

Разминая пальцы на рукояти пистолета, я отпускаю поводья Пегас и направляюсь к письменному столу, бесцеремонно открываю ящики и роюсь в них. В награду за мои усилия я нахожу огарок свечи и огниво в самой глубине одного из ящиков. С победной улыбкой на губах я на мгновение откладываю оружие, чтобы вытащить их, открываю коробочку и достаю сталь и кремень.

Хрусть.

Я напрягаюсь. При звуке какого-то движения в полях за домом мои и без того уже потрёпанные нервы лопаются, как нити на прядильном станке. Забыв о свечке, я бросаю инструменты. За окном, несмотря на ранний час, небо угольно-чёрное, по нему несутся раздутые грозовые облака, как дым, что идёт из трубы. Я не вижу, чтобы кто-то пытался продраться сквозь дождь в моём направлении, но мысли носятся и размываются, страх приглушает все импульсы, кроме одного – «беги, пока не поздно, и никогда не оглядывайся».

«Это был всего лишь зверь. Животное, и ничего больше». Увещевания стекают по мне, как масло.

Хрусть.

Снова этот звук, и на этот раз его сопровождает силуэт.

За окном в поле зрения мелькает вспышка чёрного – одна тень выскальзывает из другой. Вода потоками течёт по старому стеклу, размывая вид, но даже так я различаю общие очертания фигуры – мужчина верхом, воротник пальто поднят и закрывает лицо.

Сердце подскакивает и колотится у меня в горле. До смерти Отца – до исчезновения Эсси – я бы не стала паниковать из-за появления незнакомца, может, даже обрадовалась бы ему. Теперь ужас затмевает логику. Я инстинктивно устремляюсь к Истребителю Призраков, который скользит прочь. Ударившись локтем о стол, я шиплю от боли. Звук должен бы затеряться в шуме дождя, но я с ужасом наблюдаю, как по ту сторону стекла голова мужчины оборачивается в мою сторону – тёмные глаза ловят мой взгляд и округляются от удивления.

Он что-то кричит – слово не расшифровать: буря заглушает его голос. Я не жду, когда он повторит, а хватаю Истребитель Призраков и стреляю – окно разлетается алмазным фонтаном стекла. Пуля проходит в ярде от мужчины, как я и задумывала, но он всё равно отступает, раскат грома проглатывает его возглас. Его лошадь пугается и ревёт, брыкаясь, стараясь вырваться из хватки.

Воспользовавшись тем, что он временно не может двигаться, я бросаюсь к накренившимся дверям, в ушах стучит пульс. «Просто выберись отсюда, – говорю я себе, хватая Пегас под уздцы, а руки при этом трясутся. – Доедешь до Норланда – и будешь в безопасности».

Я подбегаю к двери, распахиваю её.

И тут же сталкиваюсь с телом.

Глава 19

Человек твёрдый, весь состоит из углов и напряжённых, сжатых мышц. Я отшатываюсь, спотыкаюсь о собственные ноги и падаю на пол, надо мной нервно ржёт Пегас. Во время падения Истребитель Призраков вылетает из руки и с грохотом приземляется у стены. От страха картинка перед глазами размывается – я на карачках устремляюсь за пистолетом, грязь стекает по юбке.

– ...Перводочь? Мэррик?

Слова доходят до меня не сразу, словно сквозь толщу воды. Но когда я их слышу, паника отступает, уходит, как отлив. Голос принадлежит человеку, и что куда важнее, он мне знаком.

Замерев, я поднимаю глаза.

В дверном проёме стоит Эймс Сэйнт, в грозовом свете его светлые волосы приобрели блёклый, серо-золотой оттенок, уголки пухлых губ опущены, он хмурится. Голубые глаза широко распахнуты и обеспокоены, потемнели и бурлят, как озеро в шторм. Когда наши взгляды встречаются, внутри меня что-то дёргается – смесь ожидания и облегчения, как туго натянутый ивовый лук.

– П-п-первосын Эймс? – спрашиваю я, приподнимаясь на локтях. Пальцы впиваются в утрамбованный земляной пол, почва вклинивается в промежутки под ногтями. – Что вы делаете в Сассексе?

Эймс придвигается ближе, хватает меня за запястья и аккуратно ставит на ноги. От его прикосновения я тут же краснею, ощущение того, как его тело прижимается к намокшей ткани моего платья, пока он пытается уравновесить меня, очень интимное. Я не видела его с вечера бала, но теперь воспоминания о нашей прошлой встрече накрывают меня – вот он ведёт меня на танцевальную площадку, смотрит на меня, когда музыка достигает кульминации. Его тело врезается в моё, когда нас атакует Фантом.

В животе красными розами расцветает жар.

– Так получается, что я направляюсь в Норланд, чтобы нанести вам визит, – отвечает Эймс, отпуская меня. – Ну направлялся, пока погода не заставила меня прерваться. Один из моих людей заметил здание издалека и сказал, что здесь мы, вероятно, сможем переждать шторм, – он криво улыбается. – Либо судьба приглядывает за нами, либо во всём Сассексе так мало домов, способных выдержать здоровую порцию дождя, что нас всех привело к одному и тому же. Кстати об этом, в действительности...

Он идёт обратно к завалившейся внутрь двери, открывает её и выкрикивает:

– Всё чисто, мальчики, я тут нашёл нам друга.

Со вздохом он поворачивает голову в мою сторону.

– Кстати, прошу прощения за своих компаньонов. С того инцидента во время вашего бала Мама решила, я слишком ценен, чтобы заниматься столь опасным делом, как ехать верхом в одиночку. Очевидно, в качестве её наследника я являюсь продолжением её самой, а она всегда очень ценила самосохранение.

Пока он говорит, он держит дверь открытой, чтобы группа неулыбчивых мужчин вошла внутрь; они все одеты в идентичные шерстяные пальто, бриджи и высокие чёрные сапоги. Униформа сшита в стиле, похожем на тот, что носят Киллиан и прочие караульные Дарлингов, за тем исключением, что их куртки сиренево-голубые, а не серые, с более тёмными синими эполетами и золотой вышивкой, соответствующей блестящим пуговицам. «Караульные Сэйнтов» – кем ещё они могут быть. Пускай они собирались навестить меня, но что они забыли в этой отдалённой части наших земель?

Оставаясь на своём месте в середине комнаты, я рассматриваю фигуры караульных, потом пейзаж за окном. Дождь уже поутих, и сквозь серую пелену мороси я могу кое-как различить линию горизонта вдали. В голове вспыхивает запоздалое понимание, когда я вижу, как она выступает, словно живот мужчины, переходя в склон холма. Свернув с правильной дороги на пути к Хиту, я, должно быть, оказалась ближе к границе с Кардиффом, чем я думала. Немудрено, что Эймс и его люди скакали этой дорогой.

– Что ж, – говорю я, взяв себя в руки, – если вы искали меня, то, похоже, нашли раньше, чем намеревались. Хотя мне стоит извиниться за далеко не радушный приём – во всех смыслах. Учитывая то, в каком состоянии находится Сассекс, полагаю, я стала слегка... пугливее, чем обычно, – я заливаюсь румянцем, пытаясь опознать в группе суровых мужчин караульного, в которого я выстрелила, но безрезультатно.

Сдавшись, я указываю на промокшую одежду Эймса.

– Вы, должно быть, замёрзли.

Эймс качает головой и улыбается.

– Я в порядке – вы забываете, что я в сельской местности ещё новичок, и она не успела меня утомить так, как вас. По мне, все настроения погоды, даже плохие, очаровательны, – заправив прядь волос за ухо, он даёт караульным знак располагаться, а сам направляется ко мне, хмурясь. – Но Перводочь, – говорит он уже куда более серьёзным тоном, – что вы здесь делаете одна? Мать получила весть от Красной Герцогини Крессиды Фолк-Дарлинг касательно вашей сестры – в этом, по сути, и есть цель моего визита. Мы все очень глубоко потрясены, все до единого, – его взгляд нервно обегает полуразвалившуюся постройку, в которой мы сгрудились, рука ложится на пистолет, который я подмечаю в кобуре на бедре. – Вы в безопасности? – спрашивает он кратко.

Его тревога как зеркало – в ней я вижу всю странность своего положения с особенной ясностью: как не к месту моё нахождение здесь, словно я кусочек мозаики, который вдавили не туда. По шее растекается жар. На краткий миг я раздумываю, а не сказать ли ему о действительной причине моей поездки, но его появление смыло мою уверенность. Мужчина в пабе прошлой ночью не очень-то хотел со мной разговаривать, а он считал, что я только работаю на Дарлингов. Даже если бы мне суждено было добраться до Хита, какова вероятность того, что кто-либо из его жителей захочет побеседовать с живым воплощением Мэнора, который они ненавидели? Может, они могли поделиться информацией о таинственных личностях на границах, а может, нет – в любом случае, они скорее бы выдали всё это городскому бродяге, чем мне.

Хотела я принимать это или нет, но мой визит в Шорем-на-Взморье закончился двумя тупиками. Эсси по-прежнему далеко; изменилось лишь то, что теперь я знаю – наши люди будут только счастливы, если она никогда не вернётся.

Покачав головой, я приглаживаю завившиеся волосы и снова смотрю на Эймса.

– Я... я патрулировала, – говорю я в надежде, что он не расслышит фальши в моих словах. – Учитывая все те силы, что были направлены на поиски моей сестры, наши караульные не в состоянии совершать привычные маршруты, даже притом что нам помогают войска Фолков. Мы все стараемся заполнить пробелы, – я указываю на кошмарное состояние своего платья. – Боюсь, мне оказалось нелегко вынести напряжение последних дней, как вы ясно можете видеть. Ещё раз прошу прощения за моё невежливое приветствие, – говорю я с пустым смешком. – Как я уже сказала, я сама не своя эти последние дни.

Черты Эймса окрашивает сочувствие. У него открытое, выразительное лицо, на котором легко читаются эмоции, как слова на странице. Девушки в Новом Лондоне тоже судачили об этом его качестве – о том, как оживляет возможность говорить с человеком и при этом видеть его радость, просачивающуюся на поверхность, как родниковая вода. О том, как на собраниях он без всякого стыда проявлял свои чувства, принимая их с почти женским восторгом.

– Конечно, – говорит Эймс. Обернувшись, он глядит на караульных, изогнув брови, и те послушно находят себе занятие – кто-то направляется к Пегас, чтобы погладить её по боку, другие начинают тихо перешёптываться. Хотя он не подходит ближе, из-за того, что караульные расступились, пространство между нами словно сузилось, будто бы нас окружили волной приватности.

– Перводочь, меня боги не одарили братьями и сёстрами, и, не имея их, я не буду столь высокомерен, чтобы предполагать, как вы себя чувствуете, – замечает Эймс. – Но если мне когда-нибудь посчастливится встретить того отвратительного человека, который похитил вашу сестру, – его рот кривится, – я ему шею сверну, дважды – один раз за то, что он сделал с Перводочерью Эстеллой, что бы это ни было, а второй раз за то, что напугал вас.

Его речь звучит приглушённо, достаточно тихо, чтобы никто из караульных не услышал нас. И тем не менее у меня на затылке волоски встают дыбом от этих слов. Нахмурившись, он протягивает руку, и я инстинктивно цепенею – не от страха, скорее это такой предупредительный паралич, как тогда, когда наблюдаешь за бабочкой, что подлетает к твоему плечу. Ждёшь соприкосновения.

– Вас должен осмотреть доктор – мы же не хотим, чтобы эти царапины оставили после себя шрамы.

Прикосновение пальцев Эймса к моей руке жжёт, распаляя мои эмоции. Я шиплю, когда он касается ранки, которую я до этого не заметила, и он виновато отдёргивает руку.

– Послушайте, Перводочь, – заговаривает он снова. – Надеюсь, я не перехожу границы дозволенного, но не хотели бы вы разделить со мной и матерью завтрак в поместье? У нас есть прекрасный доктор, который сможет вами заняться, а Гнездо всего в паре часов езды отсюда – к вечеру мы можем доставить вас домой.

Меня приводит в замешательство порыв сочного искушения, растекающегося внутри при его словах. Я снова вспоминаю, как уверенно он держал меня во время танца – как на краткий миг мне казалось, что я могу упасть, не боясь, что меня не поймают, – и в животе рождается желание. Но несмотря на жажду принять его приглашение, я колеблюсь.

– Это очень мило с вашей стороны, но, вероятно, мне лучше вернуться домой, – протестую я. – Мои родные будут волноваться, видите ли...

– Прекрасно понимаю. Простите, если моё предложение было слишком дерзким, – Эймс наклоняет голову в качестве извинения, из-под полуопущенных ресниц его глаза встречаются с моими. – Просто дело в том... ну что ж, буду честным, Перводочь, я много думал о вас со времени нашей последней встречи – и не только из-за вашей сестры.

Он целенаправленно шагает вперёд, останавливаясь в точке, за которой близость станет интимной, словно проверяет мои границы.

– Правда? – уточняю я нерешительно.

Он улыбается одной стороной лица, как будто мой вопрос его позабавил.

– Странно, – отвечает он приглушённым тоном, словно торопится прошептать исповедь. – Когда те Фантомы появились в Норланд-Хаусе, я почувствовал что-то сродни принуждению – яростной тяге защитить вас от них. Всю оставшуюся ночь я не мог не думать о том, оказали ли вам необходимую помощь. Находитесь ли вы в безопасности.

Его рука оказывается слегка впереди, длинные тонкие пальцы, созданные для приятных занятий вроде переворачивания страниц или нежного прикосновения к подбородку другого, так близко. В ответ мои пальцы сгибаются. Мы стоим так близко – достаточно слегка податься вперёд, повернуть запястье...

И тут возникает другая мысль – эхо предложения, впечатление, что мне в глаза кто-то глядит.

«Не делай этого».

И мой собственный голос сонно бормочет в ответ: «Чего?»

«Не притворяйся хрупкой. Будто ты создание, которое требует спасения».

Это вмешательство удивляет меня – выбитая из равновесия, я напрягаюсь, смаргивая шок. Заметив мой дискомфорт, Эймс отступает, из его горла раздаётся наигранный полусмешок.

– Что ж, возможно, мы сможем обсудить это в другой раз.

Развернувшись на каблуках, он направляется обратно ко входу в дом, его караульные тут же прекращают разговоры и вытягиваются по стойке смирно.

– Ладно, Перводочь, – бросает он через плечо. – Давайте доставим вас домой.

Эймс сопровождает меня обратно в Норланд-Хаус один, отправив караульных через границу обратно в Кардифф – вопреки, я уверена, желаниям его матери, Йанте Сэйнт. Мы скачем бок о бок, Пегас идёт рысью рядом с его чёрной кобылкой; от недавнего ливня, заливавшего земли, ни следа, разве что в воздухе висит влага. Земля, сырая и болотистая, просаживается под копытами коней, пока мы едем.

– И как идёт поиск вашей сестры?

Я смотрю на Эймса слева. Он глядит прямо перед собой, виден лишь его профиль.

Я хмурю брови. Пока что большую часть путешествия мы молчали, обмениваясь короткими репликами каждые минут десять на лёгкие темы: погода, общие знакомые. Хотя, с одной стороны, его вопрос об Эсси звучит очень по-джентльменски, то, как внезапно он перешёл к этой теме, тревожит меня. Я вспоминаю, с каким недоверием Крессида отзывалась о другом Мэнор-рождённом в тот вечер, когда мы с Киллианом выбрались в Шорем-на-Взморье. Она отказалась просить его о помощи, не заручившись сперва поддержкой бабушки: она выглядела так, словно перспектива заговора с их стороны пугала её не меньше, чем человек, оставивший записку на подушке Эсси. Возможно, даже сильнее.

Я с опаской наблюдаю за Эймсом, его плечи поднимаются и опускаются в такт тяжёлой поступи лошади. «Я настоятельно советую тебе не доверять никому, кто заявляет, что печётся об интересах Эстеллы, за исключением себя, Тома и меня», – советовала мне Крессида, и хотя мне больно это признавать, возможно, моя свойственница в чём-то права.

– Совет повёл себя невероятно щедро, оказывая нам помощь, – отвечаю я, проверяя каждое слово про себя, прежде чем его произнести. – Мы с родственниками чрезмерно благодарны им за поддержку. Найти Эсси – наша главная задача; мы знаем, что в последний раз её видели на балу, но после этого... – я вздыхаю, усталость грузом висит у меня на запястьях. – Боюсь, что, по крайней мере на данный момент, след стал холодным.

«Мэнор Дарлингов падёт». Пальцы сжимаются на поводьях Пегас, послание из комнаты Эсси снова вгрызается в меня. Кто бы ни написал эту записку, он всё ещё где-то там, а после моей провальной попытки провести расследование сегодня я по-прежнему далека от того, чтобы их найти. Но, с дрожью думаю я, это не означает, что они не следят за мной.

«Могу поклясться, что прошлой ночью видела фигуру на лужайке под моим окном, а когда взглянула снова, она исчезла...» Дневник Эсси – я запрещаю себе об этом думать.

Передвинувшись в седле, я смотрю на Эймса.

– Почему вы спросили?

Эймс пожимает плечами.

– Прежде всего из любопытства, – отвечает он беспечно. – Но мне не даёт покоя то, что вы сказали ранее, – про нехватку караульных для патрулей и всё остальное. Вы и ваша семья не должны беспокоиться о безопасности на границе в такое время, – он выдыхает, словно одна мысль о большом количестве моих обязанностей его утомляет. – Я уже сказал, что последнее время думал о вас – пытался измыслить способ, как быть вам полезным. Не могу не гадать... – он умолкает, повернувшись в седле, чтобы посмотреть на меня.

Я нервно глотаю воздух. Мы едем рядом друг с другом, отчего я могу различить все несовершенства в его чертах: ямочку над правой бровью, которая могла остаться после детской травмы, а может быть, родинкой; россыпь веснушек на загорелой коже – несимметричное созвездие.

Взгляд Эймса падает на мои губы, затем, с усилием, он поднимает глаза. Сама того не осознавая, я остановила Пегас: мы стоим, не торопимся, воздух наполнен дымкой, а вокруг нас одинокими полосками тянется земля.

– Знаю, не мне предлагать такое, – тихо продолжает Эймс. – Но у матери достаточно своих караульных – и у нас вот уже больше года не случалось прорывов. Наши люди едва ли не сходят с ума от скуки, – он сглатывает, его адамово яблоко, как галька, выступает на длинной шее. – Перводочь – Мэррик, – я с радостью узнаю, не будет ли она готова выслать вам часть войск в помощь. На деле я почту это за честь.

«Я настоятельно советую тебе не доверять никому... за исключением себя, Тома и меня».

Снова предупреждение Крессиды тяжело давит на меня. Но когда я собираюсь ответить Эймсу, понимаю, что во рту у меня пересохло. Под его взглядом я вспыхиваю, как в лихорадке. Ни разу за всё моё пребывание в Новом Лондоне я не испытывала чего-то подобного – такого возбуждения, такого желания. Это одновременно бодрит и кружит голову сродни парализующей эйфории, когда стоишь на краю обрыва и смотришь вниз на распростёршийся перед тобой мир.

– Зачем вам это? – спрашиваю я в итоге. – Одалживать людей своей семьи и ничего не просить взамен? Союзы возникали и разрушались на меньших основаниях. Вы едва меня знаете.

– Но у меня такое ощущение, будто знаю, – Эймс отвечает не задумываясь, с отточенным выражением. – Мэррик, вы должны понять – вы были призраком для меня всю жизнь, а теперь, когда я наконец-то встретил вас... звучит бессмысленно, понимаю, однако мне кажется, что я знаю вас достаточно близко, – пальцы ослабляют хватку на поводьях, его рука преодолевает расстояние между нами и хватает мою. Он крепко меня держит, большим пальцем гладит по костяшкам сквозь перчатки для езды.

– Пожалуйста, позвольте мне помочь, – говорит он. – Вы не должны в одиночку нести эту ношу.

Его внимание всё ещё сосредоточено на мне. Он смотрит на меня не так, как Киллиан возле паба – тот был весь внимание и голод, как будто я минутная стрелка, которая с каждым щелчком убегает всё дальше. Эймс глядит на меня так, словно у него есть время, словно он знает, что я не отодвинусь ни на дюйм, пока он мне не скажет.

Я не могу отвести взгляда.

Несомненно, когда Крессида просила быть осторожной с другими Мэнорами, она не могла предугадать такого развития? Эймс не выискивает слабого места у моей семьи, чтобы этим воспользоваться; он, напротив, жертвует безопасностью своей провинции, чтобы помочь нам. Потому что я ему небезразлична – потому что он чувствует, что знает меня.

«А ты его знаешь?» Я заталкиваю назойливую мысль подальше: не уверена, как на неё ответить. Не могу отрицать, что он меня привлекает – его красота затянет любую, – как и того, что после недель одиночества я испытываю облегчение, когда чувствую, словно у меня есть союзник. Сторонник. Но действительно ли мы знаем друг друга?

«Не имеет значения», – отвечает другой голос. Он кидает мне спасательный круг, предлагает мне больше ресурсов, при помощи которых я могу найти Эсси, когда у меня заканчиваются идеи. Если я люблю сестру, как я могу ему отказать?

– Хорошо, – говорю я. – Да, спасибо. Уверена, мы с семьёй будем благодарны за любую помощь, которую ваша мать может выделить.

На лице Эймса появляется триумфальная улыбка. В этот момент вокруг нас поднимается ветер, раздвигая завесу мороси. Я смотрю вперёд и только тогда понимаю, что мы прибыли. Поместье Норланд-Хаус раскинулось вдали, особняк сгорбился в самом центре, как красный дьявол, трубы рогами растут из крыши.

– А-а. Вот мы и здесь, – говорит он.

Вид дома, кажется, выхватил его из того потока, который поймал нас, – он снова соблюдает приличия, поворачивается вперёд и пришпоривает коня. Не могу не чувствовать себя несколько отверженной из-за столь резкой перемены в его отношении; моё тело, напротив, дрожит, сердце неровно бьётся в груди.

«Что это было?»

Когда мы оказываемся перед особняком, Эймс помогает мне спешиться и ведёт к дому, но вежливо отказывается зайти внутрь. Мы обмениваемся короткими прощаниями, после чего он уезжает, запечатлев лёгкий поцелуй на моей руке, который щиплет перчатку даже после того, как его губы отстранились.

Я смотрю, как он удаляется. Когда он превращается всего лишь в точку на горизонте, я поворачиваюсь и снова вхожу под сень Норланд-Хауса.

Глава 20

Следом за ливнем, который застал меня в полях, идут другие. Зловещие чёрные облака собираются над Норланд-Хаусом ночью, каркают громом и не уходят на следующий день. Дождь, блёклый и серый, как нож, он отрезает наше имение от всей остальной провинции, словно подзуживает нас бросить ему вызов. Я этот вызов игнорирую и каждый вечер засыпаю под завывания ветра, что кулачками колотит в стекло, словно просит, чтобы его впустили.

Через два дня после случайной встречи с Эймсом свойственница находит меня за завтраком в гостиной – я без особого энтузиазма ковыряю остатки янтарно-сладкой коврижки, пока за окном плачут небеса.

– Заканчивай, Мэррик, – Крессида ставит чашку водянистого чая передо мной, пар щекочет нос. Я сопротивляюсь желанию отпихнуть её: я до сих пор не привыкла к чрезмерной сладости этих новых купажей, столь отличной от привычного чая из верескоцвета. – Нам сегодня много чего предстоит сделать, и я не позволю плохой погоде нас остановить.

Я кладу вилку рядом с тарелкой и подозрительно смотрю на неё. На Крессиде платье в клеточку, на голове белой лентой аккуратно повязана шляпка. Если бы не изящные кружевные перчатки и хитрая искорка в глазах, я бы почти решила, что она пастушка, что бродит в поисках своего стада.

Стряхнув с себя вызванный дождём ступор, я берусь за чашку.

– Что за дела? – спрашиваю я. Насколько мне известно, дождь положил конец нашим попыткам найти Эсси: караульные заняты тем, что нянчатся с фонарями в эту ужасную погоду. На самом деле я почти не видела Крессиду и Тома со дня моей провальной поездки в Хит. Вчера утром я проснулась рано и увидела за окном, как их карета трясётся по подъездной дорожке, удаляясь от Норланд-Хауса, тепловатое свечение восходящего солнца было едва заметно среди дождя. Личная горничная Крессиды ничего не сказала, когда я спросила её о том, куда они отправились, а вернулись они уже ближе к полуночи, так что я не имела возможности известить их о предложении Эймса, как и о том, что я его приняла. Знаю, что должна, и скоро, но от слов Крессиды у меня в груди перехватывает. «Они что-то узнали?»

В ответ на мой вопрос Крессида нетерпеливо пыхтит, словно считает меня безнадёжно тупой.

– У нас дела в Новом Лондоне. Остальное объясню по дороге, – бросает она, не прояснив ситуации, карие глаза оглядывают меня. Они суживаются до щёлок, когда она подмечает моё простенькое шерстяное платье неприглядного горчичного цвета. – Надеюсь, да услышат меня боги, ты не собираешься ехать в этом.

Я щерюсь в ответ на её нескрываемое презрение.

– Простите. Я не собиралась представать перед светским сообществом, пока не допью чай.

– Скорее всего, именно это отсутствие предусмотрительности послужило причиной того, что ты покинула столицу без кольца на пальце, – Крессида отмахивается от моих возражений, уже готовясь выйти из комнаты. – Прошу, переоденься, – кидает она через плечо. – Желательно во что-нибудь более-менее приличное, иначе мне придётся уволить твою служанку за удивительное отсутствие способностей.

Поездка в карете до Нового Лондона искусительно походит на побег. По мере того как экипаж покрывает милю за милей, я чувствую, как груз на сердце становится чуточку легче. Меньше месяца назад я бы всё отдала за то, чтобы оставить позади сезон с его давлением; теперь же эгоистичная часть меня желает снова забраться в мягкую гостевую постель Ивсов и спать до тех пор, пока удар прошедших недель не станет выцветшим старым синяком. А ещё лучше – до тех пор, пока он окончательно не сойдёт и исчезновение сестры да смерть Отца не соскользнут с моих плеч, как плохой сон, после которого утренний воздух кажется только слаще.

Солнце высоко стоит над нашими головами, дождь – лишь угрюмое воспоминание, оставленное позади, когда, словно прореха, сшитая иглой, дорога перед нами сужается. Клубы переливающегося тумана накатывают с обеих сторон, превращая плотный лес вокруг кареты в волнующееся море мглы, холодное и липкое на вид. Горящие фонари склоняют головы над крышей кареты, их железные столбы прорезают узкую тропу в тумане.

Укрытая в безопасности экипажа, я для успокоения кладу руку на Истребитель Призраков, примостившийся у меня на коленях сонным котёнком. Я уже ездила этим маршрутом, но никогда прежде дорога не вызывала такой клаустрофобии – Серые Земли сжимаются как мышцы двух белёсых гигантов, их бока давят на меня с обеих сторон. Сквозь узкую, в волос толщиной, щёлку под дверью кареты внутрь просачивается запах тумана – вонь натурального мускуса, немытых тел, отсыревшего гниющего сена.

Делая медленные ровные вдохи через нос, я сосредоточиваюсь на том, чтобы посчитать стежки на подоле платья и отмерить проходящие минуты.

Затем так же внезапно, как он появился, туман отступает – мы снова выбираемся на открытое пространство. Впереди у линии горизонта поднимается нечто, похожее на бело-голубой лес, высокие скелетообразные деревья тянутся к небу.

Растительность мерцает, и иллюзия растворяется, превращаясь в правду. То, что казалось деревьями, на самом деле пламя – стена огня, внушительная, как батальон гигантов, наблюдает за нашим приближением. Их жара хватает на то, чтобы выжечь полмили земли окрест, оградив их от тумана и обнажив голое подбрюшье Серых Земель. Перед нами раскинулась пустошь, покрытая мёртвой растительностью, и твёрдая неплодородная почва, тут и там разбросаны выбеленные кости – объедки после пирушки.

Откинувшись на сиденье напротив, Крессида достаёт кружевной веер из маленькой сумочки подле неё и неторопливо его распахивает.

– Дикость этого места, – бормочет она, – всегда вызывает во мне отвращение.

Впервые я с ней соглашаюсь. Единственный путь до столицы – Кровавая Дорога – является одновременно и памятником победы человека над Серыми Землями, и мрачным напоминанием о том, что мы утратили в объятьях мглы. Сказание о городе, построенном во времена правления моей прапрапрапрабабушки, в девятый год Трансформации, все дети Дыма узнают одним из первых: о том, как двенадцать Мэнор-Лордов вместе с караульными въехали в кишащий Фантомами Старый Лондон и подожгли город, прогнав поглотивший его туман. Как из пепла они возвели новый город – сияющий маяк надежды, достаточно большой, чтобы его видели все нации.

«Дважды Сожжённый Город, – зовём мы его. – Город-Феникс».

Новый Лондон.

В конце дороги, по которой мы едем, рыболовным крючком с зазубренными металлическими зубцами взмывают в небеса ворота, ведущие в город. По обе стороны крыльями трепещет пламя; даже издалека чувствуется его всепроникающее тепло, накрывающее меня, как несколько толстых простыней.

Когда мы проедем через ворота, нам ещё придётся покрыть несколько миль, прежде чем мы окажемся в Новом Лондоне как таковом – наш восстановленный город располагается в центре расчищенных земель, как жемчужина в раковине – но после моего последнего пребывания здесь я знаю, что стоит ветру слегка перемениться, даже там можно почувствовать ярость огня. Горячий ветер, от которого воздух становится прогорклым и оставляет на языке налёт сродни вате.

Когда мы с Эсси были моложе, Отец часто сюда ездил: помимо того, что Новый Лондон является культурным центром, здесь также размещаются палаты Совета Смертных, где дважды в год собираются Мэнор-Лорды Дыма, проводят дебаты, принимают законы, ну и заодно унижают друг друга. Не их ли, гадаю я, приехала навестить Крессида? Возможно, созвали внеочередное собрание, чтобы обсудить исчезновение моей сестры – эта мысль, по крайней мере, даёт мне надежду.

И это всё, о чём я прошу, теребя липкие от пота перчатки. Напротив меня Крессида кладёт веер на колени, поджимает губы.

– Всему своё время, Мэррик, дорогая, – произносит она жеманно. – Нам многое нужно успеть в столице, но сперва я кое-что хочу обсудить с тобой.

Из того же ридикюльчика, откуда она достала веер, Крессида вытаскивает письмо – два простых кремовых листка, один поверх другого, оба исписаны витиеватым наклонным почерком. Я тут же сосредоточиваю внимание на буквах – почерк мне незнаком, он куда аккуратнее, чем поспешные каракули на записке с угрозой. Тем не менее то, как официально Крессида их достаёт, заставляет мой желудок сжаться. Её тонкие брови изогнуты в ожидании, словно она рассчитывает, что я узнаю письмо – отреагирую.

Я спокойно встречаюсь с ней взглядом.

– Ты хочешь, чтобы я прочла твою корреспонденцию?

Свойственница устало смеётся, но эти вылинялые эмоции почему-то вызывают куда больше тревоги, чем укоризна.

– Ты всегда была умна, – сухо говорит она и поджимает губы, словно обдумывая, как действовать дальше.

– Это отчёт отряда наших караульных, доставленный в Норланд-Хаус прошлым вечером, – Крессида выжидает момент, прежде чем продолжить, складывает листы бумаги и кладёт их рядом с собой. – Судя по всему, они столкнулись с полком людей Сэйнтов, которые вчера пытались пересечь границу из Кардиффа в Сассекс в полном вооружении. Это, по меньшей мере, насторожило нашу охрану, но когда они начали задавать вопросы, солдаты Сэйнтов заявили, что у них есть твоё разрешение на то, чтобы войти на нашу территорию. Что это часть сделки, которую ты заключила с Первосыном Эймсом Сейнтом, – Крессида откидывается на обитую подушками стену кареты, берёт веер и стучит им по ладони. – Не хочешь просветить меня касательно деталей данного соглашения?

– Я... – мой ответ скукоживается под палящей силой её взгляда, а ладони свербят белым пламенем вины. Не то чтобы я намеренно пыталась скрыть от родственников свою встречу с Эймсом – скорее, учитывая отсутствие Крессиды и Тома, не нашлось подходящего момента, чтобы поднять эту тему. Однако теперь, когда я вынуждена принять реальность в виде письма наших караульных в руке Крессиды, я не могу не задаться вопросом – правда ли их таинственный отъезд послужил единственной причиной того, что я отложила разговор; возможно, неосознанно я не хотела испытывать осуждающий взгляд свойственницы, направленный на меня сейчас.

Не хотела, чтобы она – в который раз – заявила, что я сделала неправильный выбор.

– Я столкнулась с Эймсом – Первосыном Эймсом – прошлым утром, когда патрулировала территорию, – жалко отвечаю я. Я решила не упоминать о моей попытке добраться до Хита или слухах о незнакомцах на границе, которые я хотела проверить. И без того видно, что Крессида раздражена – боюсь, любые сырые теории с моей стороны только ухудшат ситуацию. – Он собирался навестить меня в Норланде. В ходе нашей беседы я упомянула, что нам не хватает караульных с тех пор, как пропала Эсси, и он предложил помочь – такой вот простой разговор, – я повожу плечами, как будто этим жестом могу стряхнуть критический взгляд Крессиды.

– Почему бы нам не принять помощь Мэнора Сэйнтов? – возмущенно спрашиваю я. – Не похоже на то, чтобы мы отказывались от предложений других Лордов – ты написала Лорду Элоди ещё до того, как наши собственные люди узнали о ситуации.

Крессида цокает в молчаливом упрёке.

– Да, я воспользовалась помощью бабушки – женщины, которая заинтересована в дальнейшем процветании Мэнора Дарлингов и том, чтобы найти Эстеллу, – отчитывает меня Крессида; в отражённом свете огня, проникающем сквозь окна в карету, её карие глаза похожи на две плоские бронзовые монетки. – Что касается Совета – они согласились передавать нам новости о местонахождении Эстеллы, если таковые достигнут их провинций, а также дали нам время, чтобы разрешить ситуацию, но ничего более. Ты видела караульных Варчайлдов на землях Дарлингов? Или Айбов? – она с укором качает головой. – Ты ещё молода, Мэррик, ты ещё не познала, что союзы – это твари с характером, и если с ними обращаться неосторожно, всё часто заканчивается тем, что ранен оказывается инициатор. Потребовалось полгода, чтобы отгладить детали нашей с Томом помолвки. Только по милости Горящего Короля нам вообще удалось заключить сделку.

Она вздыхает, ногти отстукивают отвлечённый ритм на ручке веера из слоновой кости.

– Не уверена, что ты понимаешь, что ты отдала в этом случае.

Как всегда бывает, при первом намёке на критику я вспыхиваю гневом, ярость бурлит в венах жидким огнём. Я борюсь с ядовитым желанием ответить ей, сглатываю обиду, что поднимается к губам.

– Эймс ничего не просил взамен... – начинаю я.

Крессида упреждающе поднимает ладонь.

– Но он может, – сдержанно замечает она. – Или Йанте, и ты обязана будешь согласиться. Твоя сестра бы...

Тут она обрывает себя, напрягается, словно может поймать окончание предложения до того, как оно сорвётся с губ, и затолкать его обратно в себя.

Всё напрасно – я слышу её невысказанные слова, несмотря ни на что. «Твоя сестра бы так не поступила. Она бы была лучше».

Это тяжёлая мысль: оказывается, отсутствие Эсси куда важнее и куда менее вредно, чем моё присутствие. Сперва, пока я осознаю это, меня пронзает зависть, затем ненависть к себе за подобную реакцию и наконец... пустота. Ничего.

«Вы хороший человек... Вам просто сдали плохую карту». Голос Киллиана – я не уверена, что верю ему. Не уверена, что я вообще личность. Я чувствую себя пустой, мои эмоции вызывают у меня отвращение и одновременно находятся где-то далеко, словно принадлежат совершенно другому созданию. Паразиту, что заполнил оболочку моего тела, а остальное выкинул.

– Ладно, – выдавливаю я из себя хриплым голосом. – Тогда напиши Лорду Йанте и передай, что мы больше не нуждаемся в помощи её и её сына. Скажи, что я изначально не имела права о ней просить.

Крессида долго смотрит на меня. Рот слегка приоткрыт, словно она готовится извиниться, но затем она вздрагивает, и все захватившие её эмоции исчезают. Взяв себя в руки, она сурово качает головой.

– Я не могу этого сделать, – говорит она. – Я всего лишь жена твоего кузена – я не кровный родственник Мэнора Дарлингов. Не... – она набирает воздуху, грудь вздымается, а взгляд, кажется, становится ещё более пронзительным – и сверлит меня. – Подобная власть есть только у Вместилища Мэнора, Мэррик. А с сегодняшнего дня этим человеком являешься ты.

«Ты никогда не станешь Мэнор-Лордом, Мэррик».

Слова Отца вступают в противоречие с тем, что сказала Крессида, один клинок высоко поднимается, чтобы встретить другой. Глаза свойственницы напротив как бездонные пропасти. Их невозможно прочесть – неясно, правда ли то, что она сказала.

«Этого не может быть». Наутро после отцовского Мемориального Бала Крессида заявила, что нам дадут по меньшей мере несколько недель поблажки, прежде чем попросят Номинировать наследника, чтобы заменить сестру. Ещё даже одной не прошло. Не могли же мои родственники уже сдаться и прекратить поиски Эсси? Конечно же, я не... Я не могу быть...

Внезапно у меня кружится голова, и я слышу, как спрашиваю:

– Что?

– Вчера мы с Томом ездили в Новый Лондон, чтобы оповестить Совет, – ровным голосом отвечает Крессида, кивая самой себе, словно в её заявлении нет ничего необычного. Так вот куда они поехали в такую рань прошлым утром – туда же, куда сейчас везут меня, как ничего не подозревающего поросёнка на заклание. Я жду, когда знакомая красная волна гнева захлестнёт меня от её слов, но ничего не приходит – только кожу покалывает в оцепенении, словно по ней бегают муравьи.

– Прости, что не сказали тебе раньше – собрание организовали довольно быстро, и нам казалось, что мы возложим на тебя чрезмерную ношу, брось мы тебя в гущу драки безо всякого предупреждения, – продолжает Крессида. – Хотя большинство членов Совета это решение, конечно, не удивило, – она решительно кивает головой. – В конце концов, ты являешься самым близким пригодным наследником Силаса. Номинационное Слушание назначили через десять дней – мы сочли, что дальнейшая отсрочка даст простолюдинам повод для возмущения.

Наконец, она замолкает, и во мне словно рушится стена. Словно я тёмная комната, в которую внезапно полился свет. Я – Вместилище Отца. Я – Лорд Сассекса. Слова Крессиды наконец оседают в голове: в конечном счёте это не фантазия, не иллюзия, а что-то твёрдое. Реальное.

На одном уровне это откровение соблазняет, как миска посыпанных сахаром ягод с горкой. Часть меня жаждет взять их – раздавить на языке, высосать сок, вкусить их сладость.

«Но, – шепчет слабый голосок, – если ты Вместилище, то как же быть с...»

– А что насчёт Эсси? Ты говорила, что нам понадобится выбирать Вместилище ещё не скоро. Что изменилось? – спрашиваю я, и только тогда моя радость отступает, на её место слетается сгустившаяся вина. Все эти попытки найти сестру – зачем они? Действительно чтобы спасти её? Или это только фасад, изысканное представление, чтобы в день, когда я наконец-то украду её трон, никто не смог упрекнуть меня за это?

Неужели я всегда хотела только победить?

В ответ на мой вопрос выражение лица Крессиды смягчается. Порхают длинные ресницы, и я с тревогой понимаю, что причина тому не её обычное холодное безразличие, а беспокойство, словно она пытается сморгнуть слёзы.

– Мэррик, – начинает она, и в том, как дрожит её голос, я слышу жалость.

Сердце затвердевает, сворачивается мёртвой птицей вокруг моих рёбер.

– Нет, – говорю я, – пожалуйста, не надо.

Губы Крессиды кривятся от моего возражения, почти как если бы я её обидела.

– Мэррик, – повторяет она жёстко, – появилась новая информация об исчезновении твоей сестры.

Она садится прямее, как бы напрягаясь перед невидимым ударом.

– Позапрошлым вечером один лесопромышленник доложил о находке караульному – он и его ребята наткнулись на одну вещь, когда работали в лесу Бартон, – она делает паузу, кожа её становится серой. – Это ночная сорочка – одна из Эстеллиных, её горничная подтвердила. И она... – голос её подводит, опускается до шёпота. – На ней была кровь.

Она вздыхает, разглаживая складку на юбке.

– Ты умная девочка, Мэррик. Так что сама сделай выводы.

Карета погружается в молчание, как будто взмахнули судейским молоточком. В глазах щиплет, и я отворачиваюсь, как будто избегая взгляда свойственницы, я смогу увеличить расстояние между собой и её словами, и они перестанут эхом крутиться у меня в голове. «Лесопромышленник доложил о находке... была кровь».

Все те бессонные ночи, когда я перебирала в голове события, последовавшие за атакой во время бала, словно могла учуять запах похитителя Эсси в складках памяти, они обволакивают меня бледной дымкой. Возможно ли, что каким-то образом всё это не имело значения? Все мои нелепые теории, детские вылазки с Киллианом.

Всё это время, все перевёрнутые мной камни... неужели Эсси была мертва ещё до того, как я подняла первый? И если так – если теперь я Вместилище, – значит ли это, что я следующая?

«Мэнор Дарлингов падёт». Моя мать, затем мой Отец, а теперь и сестра покинули меня. И хоть я знаю, что Том всё ещё здесь – всё ещё рядом со мной, – во многих смыслах я последний оставшийся Дарлинг.

Я совершенно одна, осознаю я.

– Они ошибаются, – горло саднит, голос хрипит. – Горничная... лесопромышленник. Они лгут – не иначе.

– Хотела бы я, чтобы так и было. Но мы, мы обе знаем, что они не врут, – ответ Крессиды полон сочувствия, но говорит она уверенно. – Мэррик... – она поджимает губы, а по лицу пробегает сожаление. – Ты считаешь меня чёрствой, – бормочет она, отводя взгляд. – Ты так думала с момента, когда я вышла за твоего кузена. Тем не менее... – её глаза встречаются с моими, увлажняются. – Быть Мэнор-рождённым – быть таким как мы – значит терять, дорогая моя. Любовь, счастье... эти удовольствия слишком сладкие для нас, слишком простые. Столкнувшись с властью, они быстро чахнут, как кислый виноград на солнце.

Пальцы крепче стискивают веер.

– Когда-то я думала иначе, – продолжает она тихо. – Я была как ты, полагала, что могу держать цветок нашего дара, не касаясь шипов, – она качает головой. – Они нашли меня; они нашли твою сестру. Теперь они нашли тебя.

– И что теперь? – возражаю я, не тронутая её речью. – Мне забыть Эсси? Перестать любить её, просто потому что она... она может быть...

Я закусываю губу не в силах продолжить.

Крессида тянется через разделяющий нас проход, ласково касается моего подбородка. На лбу у неё залегли морщины, в глазах, под полями шляпы, затаились глубокие тени.

– Вовсе нет. Мы не перестанем искать убийцу твоей сестры просто потому, что её не стало. Но ты должна оказать ей ту же милость, что и она тебе, когда ты уехала в Новый Лондон, – серьёзно говорит Крессида. – Ты должна научиться её отпускать.

Глава 21

Мы высаживаемся в районе Блайндчэпл – улиц, заполненных престижными магазинами и роскошными домами около центра города, вдоль илистого берега Темзы. Спускаясь по ступеням кареты, я гляжу по сторонам на широкие, хорошо выметенные улицы передо мной, таунхаусы, что сидят в каждом конце, как золочёные стервятники. До прихода мглы, как мне рассказывали, в этом районе города находилось здание парламента Старого Лондона, он являлся бьющимся сердцем былой империи.

Теперь здесь правят Мэноры. Как быстро расползающиеся сорняки, правящие семьи Дыма пустили корни на трупе своих предшественников, словно они могут всосать всё, что осталось от наследства древних правителей через почву. Я узнаю несколько домов дальше по улице: Номер 11, аскетичное серое жилище Багрянца Лейтона Сэвэджера и его жены, и Номер 15, чуть более весёлое здание по соседству, куда я приезжала на бал Веры Кэшмар в честь окончания лета всего лишь в прошлом месяце.

Рядом со мной Крессида хмыкает, поправляя шляпку.

– Идём, Мэррик. Мы должны успеть на встречу.

Я подчиняюсь, позволив втянуть себя в поток города. Свойственница до сих пор не сказала мне о причине нашего визита – оставшуюся часть пути до Нового Лондона мы провели в молчании столь гнетущем, что мне казалось, оно прокрадётся в лёгкие, как дым, и удушит, стоит открыть рот; однако учитывая, где мы, ранние подозрения о походе в Совет могут оказаться правильными в конечном счёте. Созвала ли Крессида ещё одно внеочередное собрание, чтобы обсудить новости касательно моей сестры? Я представляю себе, как накануне одиннадцать оставшихся Мэнор-Лордов, разодетых в алые регалии членов Совета, с закреплёнными на головах, подобно лавровым венкам, желтеющими рогами стоят в своих палатах, представляю, как они выслушивают Тома и Крессиду, которые без моего ведома называют меня Вместилищем, и что-то внутри меня переворачивается – обломок кости.

«Мэррик Дарлинг, Лорд Сассекса». Чего бы я только ни отдала за малейший шанс получить этот титул несколько недель назад; и на что бы я ни пошла сейчас, чтобы его у меня забрали.

Следуя за Крессидой, я оглядываю улицу впереди в поисках двойной башни, что венчает палаты Совета; прежде, до гибели и возрождения города, здание принадлежало столетней церкви. Мне всегда казалось подобающим то, что мои предки выбрали в качестве резиденции древний храм, а не перестроили сгоревшее здание парламента Старого Лондона. В конечном итоге, парламент строили для смертных, а церковь – место божественное.

А с какой из двух категорий себя больше всего ассоциируют Мэноры, было ясно всегда.

Всё же, когда взгляд выхватывает очертания строения, чьи контрфорсы напоминают торчащие в стороны оголённые рёбра, Крессида поворачивает прочь от палат Совета, направляясь на запад Блайндчэпл, где район плавно переходит в Розинг-Кросс – место сосредоточения модных магазинов. Меня колет любопытство, но привычный инстинкт задавать вопросы очень слаб, он лишь слегка подзуживает меня на периферии сознания. Какая в конце концов разница, куда мы идём? Куда бы мы ни направлялись, моей сестры там не будет.

В голове всплывает видение, словно озеро вырывается из берегов. Эсси, убегающая от таинственного преследователя, её ночная рубашка как белая вспышка на фоне чёрной пасти тьмы. На груди розой расцветает красное пятно, когда преследователь опрокидывает её, кровь смешивается с землёй, пятная её бордовым.

«Невозможно, – хочу запротестовать я. – Она не могла умереть – она не могла».

Но если то, что Крессида поведала мне в карете, правда, как может быть иначе?

Пока я иду, мимо проносится порыв ветра – я морщу нос от едкого жжёного запаха, напоминающего сгоревшее мясо. Если следовать логике, то я знаю, что неприятный аромат идёт от приграничных фонарей вдоль Кровавой Дороги, но во время моего последнего пребывания в столице до меня дошли слухи об источнике вони. Согласно легендам, которые обсуждают шёпотом в освещённых свечами гостиных, даже по прошествии века остатки Старого Лондона никак не покинут наш великолепный город – миазмы той ночи, когда наши предки сожгли Лондон дотла.

Я вздрагиваю. Иногда Новый Лондон кажется чудом. В другие дни он напоминает могилу.

В конце концов Крессида останавливается перед небольшим аккуратным магазинчиком, над дверью висит табличка с каллиграфической надписью «Мадам Виллетт». Я изгибаю брови. За прошедшее десятилетие Люсиль Виллетт тщательно создавала себе репутацию главной модистки Нового Лондона, и цены её росли вместе со спросом. Я знавала Мэнор-рождённых, которым её внушительный ценник был не по карману – хотя практически во всех случаях они опускались до того, чтобы влезть в долги, только бы не рисковать публичным позором от того, что они живут по средствам.

Я подозрительно смотрю на Крессиду, входя в здание. Даже Фолки с их глубокими сундуками не наведываются в магазин Мадам без веского повода. Что, в самом деле, может желать моя свойственница, что оправдало бы покупку творения Виллетт?

– А, Герцогиня Фолк-Дарлинг, добро пожаловать.

Стоит нам войти, как сама Мадам Виллетт выступает из подсобного помещения, её изящная фигура облачена в складки аметистового сатина. Несмотря на свои зрелые годы, портниха до сих пор представляет собой зрелище – высокие скулы и ягодно-красные губы, умные тёмные глаза. Присев в низком реверансе, она бросает взгляд на меня.

– И вижу, вы привезли с собой Перводочь Мэррик. Миледи, это честь – познакомиться с вами. – Портниха почтительно склоняет голову перед тем, как выпрямиться. – Мои глубочайшие соболезнования в связи с вашей утратой.

Я каменею, шею покалывает, словно её коснулся холодный сквозняк, но моя свойственница только улыбается. Она с изяществом берёт руку Мадам Виллетт и сжимает её с благодарностью.

– Мы, конечно же, тоже очень рады видеть вас, Мадам, – говорит Крессида. Она обменивается заговорщицким взглядом с другой женщиной и продолжает, понизив голос на пол-октавы. – Итак, в вашем письме говорилось, что платье, которое я заказала, уже почти готово?

– Именно так, – портниха кивает. Она стреляет глазами в мою сторону; на этот раз она смотрит с любопытством, но практически тут же отводит взгляд, когда встречается с моим, словно боится раскрыть секрет. – Но простите меня, Герцогиня, я думала...

– Прекрасно, – Крессида мягко прерывает её. – Естественно, придётся его подогнать. Пожалуйста, принесите наряд.

Я гляжу на неё, удивленная тем, как грубо Крессида перебила модистку. На лице свойственницы стальное выражение, та теплота, с которой она обращалась к Мадам секунду назад, испарилась как роса в жаркий полдень. Поджав губы, Мадам Виллетт покорно склоняет голову, затем исчезает в подсобке, оставив меня и Крессиду одних, если не считать нескольких голых манекенов, расставленных тут и там и похожих на прохлаждающихся соглядатаев.

– Моя бедная бабушка до сих пор выплачивает долг за свадебное платье, которое мы заказали у Мадам в прошлом году, – фыркает Крессида спустя момент, нарушив повисшую между нами напряжённую тишину. – Эта женщина – пиявка, но она, по крайней мере, знает фигуру, – Крессида рассеянно протягивает руку и с мягкой улыбкой заправляет выбившийся завиток мне за ухо. – Совет будет ожидать само совершенство на Номинационном Слушании, дорогуша. Если мы хотим произвести на них впечатление, ты должна выглядеть соответствующе.

Позвоночник каменеет. Наконец. Так вот какова цель нашей поездки, событие, которое оправдывает затраты на услуги Виллетт.

– Платье, которое ты упомянула, – говорю я. – Значит, оно для меня?

Пальцы Крессиды на моей щеке вздрагивают, на миг ногти впиваются в кожу.

– Оно для Вместилища Дарлингов, – говорит она, голос гладкий и елейно-маслянистый, как шкура тюленя.

Она отворачивается от меня, и я не могу видеть её лица, но её ответ всё объясняет. Это платье – хотя получу его я, сделано не для меня. Нет, как и сама Номинация, оно предназначалось для кого-то другого – кого-то, кто больше не может его потребовать.

«Платье Эсси. Титул Эсси». Сколько ещё кусочков моей сестры я заберу?

Я открываю рот, на языке вертится очередной вопрос, но меня прерывает пронзительный музыкальный звон, идущий от дверей. Словно мы одно существо, Крессида и я поворачиваемся ко входу и видим очередных гостей, ступающих в помещение.

Их двое – мужчина и женщина; её рука в перчатке держит его под руку. Первый в паре молод, высок и худ, серый цилиндр в стиле Регентства низко надвинут на лоб. Он наклоняет голову, переступая через порог, и я замечаю блондинистый локон, выглядывающий из-под полей, перламутровый разрез улыбки.

Сердце замирает, пространство вокруг меня сужается, словно комната вдохнула. «Эймс». Если такое возможно, Вместилище Сэйнтов выглядит даже лучше в ярком свете полудня, чем в тусклом освещении бури два дня назад. Спустя одну лихорадочную секунду после того, как я осознала его присутствие, мне кажется, что он пришёл увидеться со мной – что он обдумывал нашу последнюю встречу так же часто, как и я в последние несколько ночей. Лёжа в своей кровати, я вызывала в памяти прошёптанные слова, чтобы только снова пробежаться по ним языком.

«Вы были призраком всю мою жизнь... мне кажется, что я знаю вас достаточно близко».

Затем через порог переступает его спутница, и на меня наваливается реальность. Женщина, держащаяся за Эймса, миниатюрна, её макушка чуть выше его плеча. Поредевшие седые волосы собраны в аккуратный пучок над пурпурным бархатным воротником её накидки; глубоко посаженные голубые глаза на слегка морщинистом лице с любопытством смотрят на меня.

Рядом с очевидной красотой Эймса она должна бы выглядеть слабой, непримечательной – но ощущение власти, что тянет меня за грудь, ведёт меня обратно к ней. Женщина двигается особым образом, с летаргичной грацией, как капающий мёд – нечто настолько уверенное в своей ценности, что оно не торопится, – и я тут же понимаю, кто она. Какой у неё титул.

Крессида реагирует первой, её юбки растекаются вокруг неё, когда она приседает в глубоком реверансе, почтительно положив одну руку на грудь.

– Мэнор-Лорд Йанте. Это честь, ваша светлость.

Я поспешно опускаюсь в таком же реверансе, вытягиваю шею к полу, как лебедь. Из-под опущенных ресниц я наблюдаю за тем, как губы Йанте Сэйнт изгибаются в скромной улыбке при звуке её имени, а из уголков глаз разбегаются «гусиные лапки».

– Герцогиня Крессида Фолк-Дарлинг собственной персоной, – говорит она. Её голос неожиданно кроткий – как у травоядного животного. Несмотря на тот факт, что ей не может быть больше сорока, она опирается на трость из красного дерева с вырезанными на ней извивающимися орхидеями, похожими на те, что, как мне известно, можно встретить на гербе Мэнора Сэйнтов; трость стучит о пол, когда она приближается. Я чувствую тот миг, когда её внимание смещается на меня, словно пальцем обводят мой профиль.

– А кто у нас здесь, если не Перводочь Мэррик, – шепчет она. – Здравствуй, дорогая.

Я замираю, когда Лорд Йанте сокращает расстояние между нами, цепляет меня большим пальцем за подбородок и поворачивает мою голову влево, затем вправо в оценивающей манере, которая напоминает мне то, как наши конюхи обследуют новых жеребят на предмет изъянов. Боковым зрением я вижу, как во время этого осмотра напрягается челюсть Крессиды, но она не пытается остановить другую женщину.

Закончив, Лорд Йанте лёгким движением запястья толкает вверх мой подбородок, заставляя встретиться с ней взглядом. Её большие глаза смотрят не мигая, сосредоточившись, словно глаза академика, её зрачки цвета рдеста. Это глаза женщины, которая расчленила умирающий Мэнор и из остатков создала империю.

Или, по крайней мере, так мой Отец описывал Йанте, при этом в голосе его слышались в равных долях осторожность и ворчливое уважение. Из его рассказа следовало, что мать Эймса никогда не должна была получить Лордство Сэйнтов – младшая из двух детей, она родилась слабой и выросла некрасивой, что уменьшало её ценность как лидера и потенциальной невесты соответственно. Среди Мэнор-рождённых поколения моего Отца Йанте была гадким утёнком в благородной компании, с которой он общался: немиленькая, досадно непокорная и в целом нелюбезная по отношению к кому-либо, кто пытался изменить вышеописанные черты. Хотя никто не говорил ей этого в лицо, все соглашались на том, что она не добьётся ничего и останется старой девой, цепляющейся за полы фрака своего старшего брата – любимца их родителей и избранного Вместилища, дряхлея в великолепном семейном поместье до конца своих дней.

Так было до тех пор, пока не умер её брат. До того, как её Номинировали вместо него и в течение лет она превратила относительно маленькую провинцию Норрин в сельскохозяйственного гиганта, каким та сейчас и является.

Ноги горят, палец Лорда Йанте по-прежнему давит мне снизу на подбородок, как крюк, который не даёт мне подняться из реверанса. Затем, тихо и одобрительно хмыкнув, она делает знак, чтобы я встала. Так я и делаю, при этом мои конечности трясутся, как у оленёнка, и я борюсь с желанием утереть капли холодного пота, которые проступили над верхней губой.

– Эймс, ты должен извиниться перед Перводочерью. Твоё описание никуда не годилось, – Лорд Йанте вытягивает указательный палец, подзывая сына. Понизив голос, она подмигивает и добавляет: – Мой сын сказал мне, что вы выросли в очаровательную юную леди, но он не сумел точно передать, какой красоткой вы действительно стали. Вы точная копия своей матери.

– Я... благодарю, ваша светлость, – отвечаю я, покраснев от неожиданной похвалы.

Взяв сына за руку, Лорд Йанте взмахивает тростью, словно отгоняя мои благодарности. Когда она стоит вот так рядом с Эймсом, видны шрамы её детских болячек – она тонкокостная и хрупкая в сравнении с его естественной поджаростью, щёки впалые, словно она вечно голодна.

– Я испытала такое облегчение, когда Эймс поведал мне, что встретил вас намедни, Перводочь, – говорит Лорд Йанте, оценивающе сжав его бицепс. – Такая красивая девушка, как вы, должна быть особенно осторожна, путешествуя по сельской местности, знаете ли, особенно в такие времена, как сейчас, – она усмехается сухим хриплым смехом. – Что бы мы, леди, там ни желали, не всегда поблизости окажется прекрасный рыцарь, чтобы нас спасти.

– Спасти кого? – спрашивает Крессида. – Простите меня, Лорд Йанте, но эта сельская местность, как вы выразились, является домом Мэррик – она хорошо знает каждый дюйм Сассекса и ещё как способна сама себя защитить от любой опасности, которая там может таиться. На самом деле это ваш сын ехал по незнакомым землям.

Голос Крессиды, как нос корабля, рассекает бурные воды моих мыслей. Она давит ладонью в основании моей спины, пока говорит, её невысказанное послание ясно: «Возьми себя в руки». В ответ я выпрямляюсь.

– Мама всегда была склонна к драматизму. Я спас Перводочь от плохой погоды, не более того, – Эймс отвечает моей свойственнице. Он смотрит на меня поверх плеча матери, и тепло его взгляда распутывает часть напряжения, что узлом завязалось в груди.

– Не преуменьшай значимость своих хороших поступков. Мы говорили об этом.

Приказ Лорда Йанте, кусачий и краткий, отрывисто проносится по магазину. Она сильнее прищипывает ногтями руку сына, рот изгибается в суровой гримасе. Я не могу сдержать обеспокоенного вдоха, когда вижу, как он вздрагивает в хватке матери, а щека у него дёргается.

Заметив мою реакцию, Лорд Мэнора переводит на меня взгляд – и снова расслабляется, словно тетива лука хлестнула и встала обратно на место, на лице отражается умиротворение.

Рядом с ней Эймс смотрит себе под ноги.

– Как я говорила, я была несколько возмущена, услышав, что Перводочь никто не сопровождал, когда её встретил мой сын, после тех-то новостей, которыми вы поделились с Советом вчера, Герцогиня, – легко продолжает лорд Йанте, словно её сын и не прерывал её. – Если б мой Мэнор только что потерял дочь, я бы изо всех сил старалась охранять оставшуюся.

Она вздыхает, тяжело опираясь на трость.

– Но, полагаю, потому вы и попросили нашей помощи, не так ли?

Моя кровь превращается в лёд. Мать Эймса изучает меня так, словно я кролик, на которого нацелено дуло её винтовки, – нет, хуже, как будто бы я слишком блестящий бриллиант, который она хотела бы повесить у себя на шее. Что она сказала минуту назад? «Мой сын сказал мне, что вы выросли в очаровательную юную леди». Почему теперь мне кажется, что её замечание было вовсе не комплиментом, как я думала изначально, а оценкой? Холодным одобрительным кивком коллекционера перед тем, как они возьмут в руки свой приз, укрытый под стеклом.

Крессида была права тогда в карете – мне не стоило принимать предложение Эймса. Как я могла повести себя столь наивно, проглотить его доброту и не задуматься над последствиями?

Словно прочтя мои мысли, свойственница сгибает пальцы, лежащие на спине.

– Вы так полагаете? – парирует она ровным тоном.

Внимание Лорда Йанте, острое, как перочинный ножик, с тщательной взвешенностью скользит по моей щеке, прежде чем в конечном счёте сосредоточивается на Крессиде. Она набирает в грудь воздуха, как будто собирается ответить, но её прерывает звоночек на дверях, которые открываются и впускают новую стайку посетителей. В помещение вплывает обилие тафты и рюш, но оживленный разговор тут же стихает, стоит группке заметить прожигающий взгляд матери Эймса, когда она поворачивается к ним.

– Как здорово, что мы наткнулись на вас двоих здесь, – говорит Мэнор-Лорд, вновь обернувшись к нам, с такой весёлостью, что она кажется натянутой улыбкой, дёрганой и фальшивой. – Встреча моего сына с Перводочерью напомнила мне о том, что мы чересчур давно не обедали вместе – а я хотела бы поговорить и с Герцогом Томом.

Протянув руку, Мэнор-Лорд берёт ладонь Крессиды в свою.

– Что вы скажете, Герцогиня, продолжим эту беседу за ужином? – она улыбается – у неё маленькие заострённые зубы, жёлтые у дёсен. – Или вы хотите говорить здесь?

Крессида изящно выуживает свою ладонь из хватки Мэнор-Лорда.

– Мы, конечно же, с радостью примем любое приглашение, которое нам сделает Мэнор Сэйнтов, – вежливо отвечает она, и я чувствую, будто завела её в ловушку.

Довольная собой, Лорд Йанте стучит тростью об пол.

– Прекрасно. Я пришлю лакея со всей информацией сегодня вечером. И... а, вот ты где, Виллетт. У меня к тебе просьба.

Взмахнув на прощание, она идёт мимо нас туда, где из подсобки наконец-то появилась портниха, с рук которой стекает река красных кружев. «Платье». Я почти о нём забыла, но теперь тревога с новой силой вдавливает свой кулак мне в грудь.

– Похоже, судьба ещё не закончила с нами, Перводочь, – дыхание Эймса горячим потоком завихряется возле моего уха. Я вытягиваюсь в струнку. Следуя за своей матерью, он останавливается подле меня, слова его звучат так тихо, что я понимаю – они предназначены только для меня. На миг он хватает меня за запястье, то, как его большой палец надавливает на вены, каким-то образом кажется более интимным, чем было бы прикосновение его губ. – До следующей встречи, – бормочет он.

Затем он уходит, наградив меня последним взглядом через плечо.

Глава 22

Спустя несколько дней приходит приглашение, напечатанное синими чернилами на белой карточке:

ЕЁ СВЕТЛОСТЬ ЛОРД ЙАНТЕ СЭЙНТ

ПРОСИТ ВАШЕГО ОБЩЕСТВА

В

ПОМЕСТЬЕ БЕРКШАЙР («ГНЕЗДО»), КАРДИФФ,

ЗАВТРА В ВОСЕМЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА.

ПОДАДУТ ОБЕД.

На следующий день подготовка занимает большую часть полудня. Горничных вызывают и отпускают, они, как правило, несут по меньшей мере одно платье; завивают и укладывают волосы, а в спальнях в полумраке дюжины свечей при задёрнутых шторах, чтобы имитировать освещение на банкете, губы красят оранжевым. Впервые с момента исчезновения Эсси Норланд-Хаус ожил, его слабо освещённые коридоры кажутся ярче, словно особняк тоже пытается вернуть румянец на свои щёки.

Крессида потребовала, чтобы мы согласовали свой гардероб перед выездом – ещё одна уловка, чтобы представить нас единым фронтом, поэтому, когда она, Том и я в конце концов отправляемся в Кардифф, мы все одеты в различные оттенки пурпурного. Моё фиолетовое платье имеет простой покрой, бретельки на плечах из тонкого кружева, точно такое же нашито по подолу юбки, как пена на волнах. Когда я взглянула на себя в ростовое зеркало перед выездом, то эффект оказался сверхъестественным – из девочки я превратилась во что-то сахарное и эфемерное, словно я растворюсь на языке любого, кто поднесёт меня к губам.

Но вместо удовольствия меня охватывает тревога, когда я смотрю на себя в зеркало, пока мне затягивают корсет и пудрят нос. Хотя мой наряд напоминает те, что носят юные леди, ткань давит мне на плечи, как доспех, во время всей нашей поездки до Гнезда, она сжимает грудь, будто пытается яростно защитить меня, и вызывает приступ клаустрофобии.

Словно бы на деле я готовилась к войне.

– Йанте Сэйнт – мастер игры, как и все Мэнор-Лорды, – наставляла меня Крессида ранее, пока служанки вплетали ленты цветов валерианы и глицинии мне в волосы, укладывая мои непослушные локоны в лоснящиеся косы. Она сидела в кресле в углу комнаты, тёмные пряди свободно и беспорядочно падали ей на плечи. – Для них просто забрать власть считается грубым и примитивным; они предпочитают выигрывать при помощи стратегии, и даже такой результат для них не столь желанен, как ситуация, когда ты сама сложишь с себя полномочия и передашь себя им в руки добровольно. Йанте учуяла твою слабость – теперь она попытается выяснить, можно ли тебя сломать.

Затем она встала, подошла ко мне сзади и положила руки мне на плечи. В дрожащем свете свечи её глаза были чёрными, бездонными.

– Ты не сломаешься, – просто сказала она.

К тому времени, когда мы въезжаем в Кардифф, я вся чешусь от тревоги. Мы разделились на две кареты на время поездки; Том и Крессида едут в той, что следует за моим экипажем, возглавляющим процессию. Здесь никого кроме меня и Киллиана, сидящего напротив с Истребителем Призраков на коленях. Формально он здесь для того, чтобы помочь в обороне в случае ещё одного прорыва, но отчасти я просто благодарна ему за компанию и то, что он отгоняет одиночество.

Хотя большая часть меня только сильнее тревожится из-за его присутствия. С той ночи, когда мы ездили в Шорем-на-Взморье, мы почти не общались, и теперь рядом с ним мне кажется, что я смотрю в лицо собственной неудаче. Если не считать окровавленной ночной рубашки из леса Бартон, поиски сестры никак не продвинулись. И хотя Крессида и Том заверили меня, что они не успокоятся, пока тело Эсси – живое или в ином состоянии – не будет найдено, а её похититель не предстанет перед правосудием, в последние несколько дней их попытки стали более вялыми и от них веяло мрачной обречённостью. Словно в их умах вердикт уже вынесли: сестра мертва, а переживёт ли мой Мэнор её утрату или нет, зависит от меня.

Со своей стороны, я разрешила Крессиде подготовить меня к предстоящей Номинационной Церемонии – послушно стояла во время примерки платья и скрупулёзно запоминала имена и любимые напитки каждого из оставшихся одиннадцати Мэнор-Лордов и их семей. Но во время каждой лекции меня не покидало чувство тревоги, словно я слишком рано приехала на приём и жду, когда прибудет настоящий хозяин, чтобы снять с меня обязательства.

Как бы я ни старалась, я не могу заставить себя поверить в то, что Эсси больше нет. Разве я не почувствовала бы, что её не стало? Не заметила бы то, как мир слегка сместился, чтобы принять её смерть, сродни тому, как фермер чует приближение бури?

А ещё остаётся записка, оставленная в её спальне: «Мэнор Дарлингов падёт». Я не забыла о ней – никогда не забуду. Если Эсси действительно убили, сколько времени есть до того, как убийца обратит своё внимание на меня?

«Чего они хотят?» Я до сих пор не знаю. Хуже того, я понятия не имею, как это выяснить.

Я думаю, что за всю дорогу до имения Сэйнтов мы с Киллианом и словом не обмолвимся, но когда мы приближаемся к месту нашего назначения, он наконец вздыхает, откидываясь на сиденье. Изгибает бровь, глядя на меня, выражение его лица провоцирует.

– Что?

– Что «что»? – спрашиваю я. – Могу задать тебе тот же самый вопрос.

Он скрещивает руки, не смутившись.

– Что-то совершенно точно вас беспокоит, Перводочь, – подталкивает он. – Я даю вам шанс поделиться этим со мной, но если вы предпочитаете насмерть замёрзнуть в этой карете, то можем продолжать в той же манере, – он наклоняет голову. – Вы увидите, что я хорошо переношу холод.

Мне сложно не покраснеть под его взглядом. То, с какой лёгкостью он меня прочитал, пугает; мне не нравится эта моя прозрачность, словно я распахнутая перед ним книга. Повернув голову к окну кареты, я отвожу взгляд, словно таким образом могу закрыть окно, которое оставили открытым, прогнать его и запереться.

– Мою сестру убили, Брэндон, человек, чьего имени я могу никогда не узнать, – говорю я с намеренной едкостью. – Мне стоит быть более весёлой?

Сперва мне кажется, что моя тактика сработала – поджатые губы расслабляются, с лица сползает самоуверенное выражение, словно вода вытекает из дырявого ведра. Но когда я уже готова к его извинениям, он разворачивается, наклоняется вперёд и опирается локтями о колени.

– Нет, дело не в этом, – говорит он задумчиво, потирая рукой подбородок. – Тут что-то ещё.

В его глазах вспыхивает пламя, беспокойство кристаллизуется в острую, режущую эмоцию.

– Дело в Сэйнтах? – сдержанно спрашивает он, плечи под пиджаком напрягаются. – Эймс, он плохо с вами обращался?

«А». Я закусываю нижнюю губу, когда внутри ворочаются воспоминания о встрече с Эймсом, и я чувствую, словно к животу прислонили горячую ладонь.

«Вы были призраком в моей голове всю мою жизнь...»

«Мне кажется, что я знаю вас достаточно близко».

Вина и желание смешиваются внизу живота. Эймс и я не сделали ничего предосудительного – но даже если бы и так, Вместилище Сэйнтов как раз такая партия, какую я убежала искать в Новый Лондон – с титулом и достаточно великим будущим, чтобы поддержать мой вес, при этом не прогнувшись. Так почему при мысли, что я поведаю о нём Киллиану, я теряю присутствие духа?

– Эймс Сэйнт – джентльмен, вёл себя со мной как таковой, – говорю я, не отводя взгляда от мелькающего за окном пейзажа. – На самом деле, он образец того, каким должен быть молодой Мэнор-рождённый мужчина – добрый, благородный, не говоря уже о том, что чрезвычайно красивый. Уверена, многие юные леди с радостью отказались бы от своего наследия за возможность отобедать с ним сегодня вечером.

– Я не спрашивал о предпочтениях других юных леди.

Кажется, что после ответа Киллиана температура в карете ползёт вверх, словно в её деревянном подбрюшье развели большой костёр. Не в силах сопротивляться, я перевожу на него взгляд – и обнаруживаю, что он откинулся на сиденье и смотрит в сторону.

– Ну ладно, – тихо говорит он спустя мгновение. – Раз уж он был с вами любезен.

Он не спрашивает, но я всё равно чувствую его любопытство – и что-то ещё тоже. Намёк на презрение, хорошо укрытый, но всё же присутствующий.

– Так и было, – медленно отвечаю я и, видя его интерес, тоже загораюсь любопытством. – У вас есть причины полагать, что он повёл бы себя иначе?

Вот оно: на его лице на миг проявляется что-то гнилостное, словно тёмная тень рыбки на озёрном мелководье. Спустя секунду он пожимает плечами, и выражение испаряется, а его лицо – снова нечитаемая маска.

– Вы – Перводочь, моё мнение для кого-то вроде вас ничего не значит.

Я неумолимо качаю головой.

– Но Эймс – вы его недолюбливаете. Или вам, по крайней мере, не нравится моя с ним связь. Я чётко это услышала, когда вы говорили.

Киллиан морщит лоб.

– Я ему не доверяю, – осторожно парирует он. – Это не то же самое. Я... – он быстро обрывает себя, и конец предложения увядает невысказанным. – Не мне выражать своё мнение на подобные темы, – заканчивает он отрывистым тоном, бесповоротным, как пролёт лестницы.

То, как он самоустраняется, задевает меня.

– Не доверяете ему? – рявкаю я, подаваясь вперёд. – А чему там не доверять? В отличие от вас, замечу, Эймс всегда был откровенен со мной.

В ответ на моё обвинение Киллиан напрягается, глаза разгораются как кинутые в топку угли.

– Если вы действительно хотите знать, он, кажется, слишком интересуется тем, что происходит в Норланде, по моему мнению, – горячо отвечает Киллиан, его сдержанность трескается, пусть немного, но достаточно, чтобы по спине у меня пробежала дрожь. – Другие караульные говорят, он не раз навещал Перводочь Эстеллу, пока вы отсутствовали.

– Да, Эсси рассказывала мне о его визитах, хотя в них не было ничего зловещего, – выпаливаю я в ответ, удивлённая тем, как распаляется мой собственный темперамент, вздымается, чтобы столкнуться с его. – Он просто вёл себя дипломатично.

Я усилием воли расслабляю ссутулившиеся в защитном жесте плечи и дышу, чтобы успокоиться.

– Давайте поговорим откровенно, – говорю я, откидываясь назад и встречаясь с ним взглядом. – Дело совсем не в надёжности Эймса, не так ли, Киллиан?

Я получаю нездоровое удовольствие от того, что вижу, как он вздрагивает, когда я обращаюсь к нему по имени, наблюдаю за тем, как рот у него приоткрывается, словно он хватает ртом воздух. Мне доставляет удовлетворение в кои-то веки сбить его с оси, лишить его устойчивости, как он, похоже, постоянно поступает со мной.

Ему не представляется возможности ответить на мою колкость. Не успевает он произнести и слова, как карета останавливается, возница кричит с передка, что мы на месте. Новость о нашем прибытии, похоже, начисто смывает с нас чары, которым мы поддались; на секунду я почти забыла, что мы вообще куда-то направлялись, что вечер не заканчивался отполированными стенами кареты.

Схватив Киллиана за руку для опоры, я ступаю из экипажа на твёрдую землю, впервые глядя на Гнездо с близкого расстояния.

Дом перед нами сродни дворцу в своих пропорциях – в отличие от Норланд-Хауса, который поднимается ввысь, он растянулся на плоской ухоженной земле. На первом этаже по бокам расположены ионические колонны; над ними светятся ряды симметричных окон, рождая картинки ревущих каминов и хорошо отопленных комнат, места, где нет сквозняков и не скрипят двери – без той дюжины болячек, которые множатся, как плесень, на костях моего семейного дома.

На паре колонн, что обрамляют вход, вырезан парад изящных удлинённых форм, которые двойной лозой оборачиваются вокруг них. Хотя отсюда я не могу разглядеть детали, я знаю, что это птицы. Стайка каменных скоп, если быть точной – в честь животных, которые украшают герб Сэйнтов и архитектурной особенности, от которой пошло название имения.

За моей спиной Крессида и Том высаживаются из кареты, Крессида подходит и встаёт рядом со мной. Её платье более тёмного оттенка яркой сливы, нежели моё, отчего её кожа блестит, как сатин.

– Вы помните всё, что мы обсуждали? – безучастно спрашивает она. Когда я киваю, её плечи расслабляются. – Хорошо.

Она резко поворачивает голову в сторону.

– Мистер Брэндон, вы подождёте нас здесь, – Крессида приказывает Киллиану, который задержался подле нас.

Он послушно кивает, не сводя упрямого взгляда с моей свойственницы. Оставив его, мы втроём направляемся к Гнезду. Том только поднимает кулак, чтобы постучать, как двойные двери бесшумно распахиваются – за ними молча стоит дворецкий с лицом хорька.

Не сказав ни слова, мужчина делает нам знак войти. Его молчание вызывает во мне странное предчувствие: укореняющуюся уверенность, что нас ждут уже давно. Как будто все те разы, когда я девчонкой карабкалась на вершины сассекских холмов и глазела на это место, оно тоже смотрело на меня. Ждало того момента, когда я наконец пройду сквозь двери.

Дрожа, я следую за слугой через вестибюль, ненадолго тревогу затмевает восхищение, когда я смотрю на высокие потолки, украшенные изысканными фресками, и гладкие мраморные полы. После нескольких поворотов мы ступаем в роскошную столовую. Висящие на стенах канделябры льют на пол оранжевый свет, глазируя пространство в медовые оттенки. В центре комнаты изящная латунная люстра ещё чётче очерчивает расположившийся под ней стол, мерцающий свет свечей придаёт призрачный окрас бледным лицам собравшихся гостей.

Во главе стола Лорд Йанте элегантно поднимается на ноги, её маленькая фигурка кажется ещё меньше в огромной комнате. Из-за разницы в размерах она должна бы выглядеть незначительной, а на деле величие идёт ей так же, как ребёнку-королю.

– А, Дарлинги! Наконец-то вы прибыли. Как восхитительно видеть вас, дорогие друзья.

Справа от неё Эймс также встает и склоняет голову, вторя приветствию матери. Подняв подбородок, он ловит мой взгляд, щегольски подмигивает, отчего я краснею до корней волос. Я улыбаюсь в ответ, затем смотрю в сторону, когда вижу, что Крессида наблюдает за мной и хмурится, но я не могу прочесть её эмоций.

Подзывая нас одной рукой, Лорд Йанте щёлкает пальцами другой. На этот звук три одетых в чёрное фигуры отрываются от тёмных углов и жучками несутся к обеденному столу. Я вздрагиваю, прежде чем понимаю, что это слуги, одетые в отутюженные накрахмаленные униформы тёмно-синего цвета, а волосы их спрятаны под напудренными белыми раковинами париков. Каждый останавливается подле стула, помогая Тому, Крессиде и мне занять соответствующие места, после чего они удаляются.

Я слежу за ними взглядом. Присмотревшись, я вижу похожие силуэты в каждом уголке столовой – орду наблюдающих глаз и аккуратно сложенных длиннопалых рук.

По спине бежит дрожь отвращения. Я знала, что Кардифф процветает в правление Лорда Йанте, но я не ожидала такого уровня роскоши. Меня это выбивает из колеи, как будто бы я перевернула листок и обнаружила под ним паука – неожиданную угрозу.

Я вспоминаю слова Крессиды: «Йанте Сэйнт – мастер игры». Титул ей идёт; с укореняющейся уверенностью я чувствую, что мой Мэнор только что потерял преимущество.

Прочистив горло, Лорд Йанте вновь взмахивает рукой, и появляются новые официанты, отлепляясь от своих укромных уголков один за другим, как гирлянда из бумажных кукол. Совершенно синхронно они берут идентичные позолоченные чайники с серванта и приносят их нам, разливают исходящий паром чай в хрупкие чашечки перед нами.

Во рту у меня пересохло, я беру чашку и прихлёбываю чай, травяная горечь верескоцвета слишком сильна для моих потрёпанных нервов. Я спешно ставлю чашку, земляной аромат забивает ноздри.

– Я хотела бы начать наш сегодняшний вечер тостом, – Лорд Йанте с тихим звоном поднимает чашку, глядя на меня и улыбаясь. Красная жидкость кружится в ней, ярко контрастируя с белым фарфором.

– За новейшее Вместилище Мэнора Дарлингов, – продолжает Лорд Йанте. – Мне жаль, что я не смогла должным образом поздравить вас накануне у Виллетт, Перводочь, но я надеюсь, что вы позволите мне исправить мою ошибку сейчас. Ваш Отец был бы чрезвычайно горд, уверена.

Сложно не поёжиться под её взглядом. Я делаю очередной нервный глоток чая. Послевкусие оседает на языке, как скисший парфюм.

– Я только выполняю свой долг, ваша светлость, – отвечаю я. – Не нужно комплиментов.

Явно недовольная моим ответом, Крессида откашливается.

– Вы должны простить мою кузину – она всё ещё привыкает к своей новой роли, – говорит она Лорду Йанте. – Столь внезапная потеря сестры оказалась для неё болезненной.

Чашка дрожит у меня в руке, пальцы внезапно перестают слушаться. Я быстро ставлю её на стол, прежде чем Эймс или его мать заметят.

«Эсси мертва, – повторяю я себе. – Её нет, и она не вернётся». То, что я понимаю головой, сердце принимать отказывается. Не уверена, что когда-либо смирюсь с этим, а не проживу в итоге до конца своих дней глядя в окно, ожидая, что Эсси вернётся ко мне.

– Конечно, – Лорд Йанте сочувственно кивает, брови сходятся на переносице. – Последние известия оказались очень... неутешительными, – она наклоняет голову, сощуривается, словно присматривается ко мне. – Давайте будем надеяться, что вы сможете приспособиться, как выразилась Герцогиня, несмотря на эти новости, Перводочь Мэррик.

– Мы уверены, что Мэррик станет как раз тем правителем, который нужен Сассексу и который сможет направлять провинцию в этот неспокойный период, – отвечает Крессида. Она расслабляется, её ладонь как бы между делом ложится поверх руки её мужа, но я слышу предупредительные нотки в её голосе, словно у кого-то в кармане блеснул нож.

Кажется, Лорд Йанте тоже это подмечает.

– В самом деле, – говорит она, откидываясь на своём огромном стуле, домиком сложив руки под подбородком. – И нет лучшего способа перейти в новый сезон, чем новый союз. Как я сказала, когда наши пути пересеклись в столице, моя дорогая девочка, Мэнор Сэйнтов почтёт за честь оказать вашей семье помощь в эту трудную минуту. Мы не просим ничего взамен – как-никак мы соседи.

В свете свечей мелькают её зубы, покрытые алыми пятнами от чая, и меня внезапно снова поражает, насколько она маленькая, словно её тело не переросло детство – будто бы она состарилась в коконе молодости.

– Вы щедры, Лорд Йанте, – я наклоняю голову, тщательно произнося каждое слово, как мы с Крессидой репетировали в Норланде. – И я ценю предложение помощи, сделанное вашим сыном, больше, чем могу выразить. Однако, боюсь, мы не можем воспользоваться вашей добротой в такой манере. Если Сассекс хочет снова процветать, мы должны научиться самостоятельно стоять на ногах.

Ладони мокры от пота – я тайком кладу их на колени и вытираю о юбку. В ответ на мои слова выражение лица Лорда Йанте твердеет, она как ракушка захлопывается перед нами.

– Вот как? – отвечает она. Её голос становится тихим, в нём слышится сдержанность, словно небо рокочет перед тем, как разразиться дождём. Она взглядывает на Эймса, между ними проскакивает эмоция, но она упархивает прежде, чем я успеваю её поймать.

– Что ж, тогда, – Лорд Мэнора приходит в движение, снова подаётся вперёд на стуле, решительно хлопая в ладоши. – Тогда я буду с нетерпением ждать вашего Номинационного Слушания. Должна сказать, что Номинационные обряды становятся скучными, когда проводишь их столько раз, сколько выпало мне – но с вашей кандидатурой, Перводочь, разгорятся те ещё дебаты.

Она поднимает руку, лениво вращает указательным пальцем, отдавая беззвучный приказ. По её сигналу толпа слуг в очередной раз выбегает из тени с серебряными подносами. Они кружат вокруг нас, расставляя блюда и поправляя приборы, затем снова исчезают, возвестив о своём уходе тихим шуршаньем ног о толстый багровый ковёр.

Лорд Йанте берёт вилку, целясь ею в нас как копьём.

– Ешьте, – призывает она. – Наслаждайтесь, пока можете, – её взгляд поворачивается ко мне. – Если вы присоединитесь ко мне в Совете, дорогая, вы скоро обнаружите, что привилегии, которые можем позволить себе мы, Мэнор-рождённые, куда слаще, когда не вы несёте на себе их вес.

Оставшаяся часть ужина проходит в атмосфере жёсткой официальности школьного урока, тянется до бесконечности, пока наконец не убирают тарелки для торта и не допивается чай, а Крессиду, Тома и меня провожает к выходу из Гнезда тот же молчаливый дворецкий, что привечал нас несколькими часами ранее. За нами только что закрылись входные двери, кареты преданно ждут у крыльца, готовые забрать нас отсюда, когда я тянусь к выбившемуся локону, чтобы заправить его в прическу, и замираю.

– Мой гребень, – ахаю я, ощупывая затылок в поисках жемчужного украшения, но на месте, где он был заколот, теперь только пучок светлых волос. Я кусаю губу, умоляюще глядя на недовольных Крессиду и Тома, стоящих подле меня. – Должно быть, он выпал во время ужина – я не заметила.

Крессида цыкает.

– Забудь о нём. Никакое украшение не стоит того, чтобы снова подвергать себя этой пытке.

Том согласно кивает и уже шагает вперёд, но я не двигаюсь с места.

– Его мне подарила мама.

Кузен с женой обмениваются взглядами – он смотрит сочувственно, она – с раздражением. Однако в конечном итоге Крессида уступает, неохотно вдыхая через нос.

– Хорошо, – говорит она, делая жест в сторону дверей. – Только поторопись.

Выдав быстрое «спасибо», я спешу назад в дом, мимо измождённого дворецкого, который кричит мне вслед. Я бросаю ему через плечо примирительную улыбку, но не останавливаюсь и ускоряю шаг, когда он идёт за мной. Подобрав юбки, чья пурпурная ткань собирается у меня в ладони лавандовым букетом, я тем же путём возвращаюсь в столовую, проскакивая вестибюль, вхожу в основной коридор...

– ...судьба дала тебе не одну, а целых две возможности, и ты упустил обе.

Я замираю, задержав дыхание при звуке голоса – упрекающем, даже колким, словно у него есть жало. Впереди дверь в столовую открыта. Лорд Йанте и Эймс стоят на пороге – он облокачивается о косяк, она вытянулась в струнку и выглядит решительно, плечи изогнуты в осудительном жесте. Свет люстры окатывает их, ложась на их черты золотыми лепестками.

Пока я наблюдаю, Эймс качает головой. Хотя я слишком далеко от них, чтобы различить выражение его лица, его движения, несмотря на расслабленную позу, скованы, словно его равнодушие лишь маска, едва держащаяся на нём.

– Ты торопишься с выводами, Мама. Ничего не потеряно. Мы ещё можем...

Его голова резко дёргается вправо, по коридору ко мне несётся звук, напоминающий щёлкание поводьев. Я не сразу понимаю, что случилось – только потом я замечаю поднятую руку Йанте, жёсткую и карающую, как клинок. Вижу, как Эймс хватается за щёку, горбится, словно старается не закричать.

«Она его ударила. Она...»

– Ваша светлость! Ваша светлость, гости вернулись.

В холл позади меня врывается дворецкий, замедляет шаг, упираясь ладонями в бёдра и тяжело дыша. Во мне поднимается волна раздражения, которая быстро перерастает в страх, когда Эймс и Лорд Йанте оба поворачиваются в мою сторону.

– Перводочь, – говорит Лорд Йанте, шагая вперёд. Она склоняет голову набок, задумчиво изучая меня. – Я думала, вы уехали.

Каблучки её туфель угрожающе цокают о каменный пол, когда она подходит ближе – она заинтригована, но невозмутима. Хотя она должна знать, что я только что стала свидетельницей их ссоры с Эймсом и карательной силы её удара, она не собирается признавать это или извиняться за свой поступок. Вместо этого её бледно-зелёные глаза сверлят меня, словно провоцируют возразить ей.

– На самом деле, мама, – Эймс идёт вперёд, кладёт руку матери на плечо с такой нежностью, от которой после увиденного у меня внутри всё сворачивается. Эхо пощёчины Лорда Йанте, кажется, висит в воздухе, отчего атмосфера сгущается, как скиснувшее молоко. – Я забыл – я обещал Перводочери Мэррик показать наши сады перед её отъездом, если ты позволишь, – говорит Эймс, кивая мне. – Спасибо, Перводочь, что напомнили мне об обещании.

– Я... – ответ застревает в горле, пульс подскакивает от столь неожиданного обращения – и его наглой лжи. Если не считать подмигивания в самом начале, Эймс не обращал на меня внимания за ужином – хотя он не был враждебен, у меня сложилось чёткое впечатление, что он едва заметил моё присутствие: его взгляд был пустым, пойманным в ином мире. Это напомнило мне о внезапной перемене его настроения тем утром, когда он сопровождал меня обратно в Норланд – полный желания, а в следующий миг внезапно далёкий, словно я резко свернула за угол.

Хотя сейчас, когда он глядит на меня, его голубые глаза тёплые и зовущие, словно всегда на меня смотрели.

– Правда? – задумчиво говорит Лорд Йанте, словно под тем, что она выдаёт за вопрос, скрывается ответ, который она тоже хочет разгадать. Она хмурится, и я готовлюсь к её отказу, но затем Эймс покашливает, его брови вздёргиваются вверх. Перемена незначительна, едва заметна; тем не менее я каким-то образом ощущаю в ней послание, личную мольбу.

По всему холлу эхом проносится хмыкание, с которым Лорд Йанте кивает Эймсу.

– Что ж, я не позволю ни одному из моих сыновей нарушить своё обещание. Иди, дорогой – свежий воздух пойдёт вам, молодым, на пользу, если Перводочь согласна с таким решением.

Она поворачивает голову в мою сторону, ясно, что она меня проверяет.

– Я... звучит прекрасно, – отвечаю я Эймсу с запинкой. – Я буду безмерно рада сопровождать вас.

Эймс улыбается. Аккуратно обойдя мать, он подходит ко мне, протягивая руку. Я беру её, следуя за ним обратно вверх по коридору, мимо Лорда Йанте и входа в столовую, в сердце дома. Жжёный растительный запах его одеколона, напоминающий дорогие сигары, заполняет ноздри.

Лёгкими уверенными шагами он ведёт меня в один из боковых холлов, мягкий свет факелов вдоль стен озаряет его профиль. Пламя нежной рукой обхватывает его подбородок, и меня посещает внезапная нелогичная мысль, что ему это идёт – что он один из тех людей, созданных для потёмок, когда его яростная красота притупляется настолько, что почти веришь, будто можешь удержать её, не порезавшись.

От цепляющегося неуютного молчания во мне всё свербит; проходит минута, и я прерываю его.

– Эймс, – заговариваю я. – Я вернулась всего лишь за своим гребнем – ты не должен...

– Ш-ш-ш, – обрывает он меня, украдкой прикладывая палец к губам. Я умолкаю, когда он кивает в дальний угол коридора, по которому мы идём, – туда, где я с тревогой замечаю караульного Сэйнтов: лунный свет, сочащийся сквозь панорамное окно, окрашивает его силуэт белым. – Они преданы ей, не мне, – тихо бормочет Эймс. – Будьте осторожны с тем, что говорите.

Он опускает голос почти до шёпота, и всё равно после его замечания караульный поворачивает голову в нашу сторону, словно услышал нас. Глаза мужчины встречаются с моими, сверкая мрачно, словно пара чёрных жемчужин.

Сглотнув, я киваю Эймсу.

После этого мы не разговариваем. Наконец, мы выходим из Гнезда через двойные двери, которые перед нами распахивают слуги, и оказываемся на вымощенной террасе, встающей позади дома. Воздух здесь прохладнее, чем внутри, свежий и приятный, как только что застеленное бельё. Вдохнув его, я чувствую себя расслабленнее, напряжение уходит из рук и спины, позволяя мне снова свободно двигаться.

Эймс опускает руку, разрывая контакт, и шумно выдыхает.

– Простите за это, – бормочет он, поворачиваясь ко мне – теперь он куда спокойнее. – Я вовсе не собирался принуждать вас к тому, чтобы утешать меня – можете возвращаться к своим родственникам, когда пожелаете. Я покажу вам дорогу. Но то, что вы там видели, то, что слышали... – не знаю, осознанно или нет, но его пальцы поднимаются к щеке, красной от соприкосновения с ладонью его матери. – Боюсь, у моей матери крутой нрав, – говорит он извиняющимся тоном. – И как многие люди, наделённые властью, она не любит, когда её пешки сопротивляются.

«Её пешки». Интересно, Эймс сейчас говорил о себе или обо мне? Теперь, когда шок от того, что она его ударила, несколько поутих, я вспоминаю слова Лорда Йанте: «Судьба дала тебе не одну, а целых две возможности, и ты упустил обе».

Я медленно иду вперёд и облокачиваюсь на ограду с колоннами, что окружает террасу. За ней растекаются сады, посеребрённые звёздным светом. В темноте их красота преобразилась, стала одноцветной и странной, но не уменьшилась – поле сатиновых цветов, мягко покачивающихся на ночном ветерке.

– Такое часто случается? – спрашиваю я, бросая слова в сторону от Эймса так, что они плывут над землёй. – Её... нрав, как вы сказали... часто он вспыхивает подобным образом?

Эймс вздыхает, вставая рядом со мной. Он запрокидывает голову, ноздри раздуваются, чтобы вдохнуть приятный цветочный аромат садов.

– Только когда ей кто-то не угождает. Так что, можно сказать, довольно часто, – отвечает он спустя мгновение с кривой улыбкой, которая быстро сползает с его лица. – Я не знаю, что именно вы расслышали, но в основном она была расстроена тем, что я не сумел склонить вас к союзу. Когда я вернулся в Гнездо после смерти отца, она поручила мне... миссию, назовём это так, – его плечи напрягаются, а на лице отражается отвращение. – Она хотела, чтобы я сблизился с вами, девушками Дарлинг, – с вами и вашей сестрой. Ваш Отец, пока был жив, так никогда и не потеплел к ней, поэтому она решила, что попробует снискать его милость через вас.

Пальцы сильнее сжимают перила балкона.

– Йанте Сэйнт и её проклятые игры разума.

Его неприязнь глубока, как бездонный студёный колодец. Взволнованная, я бросаю на него взгляд и обнаруживаю, что он уже смотрит на меня. Его сапфирово-синие глаза, непостижимые, словно море, потемнели.

Затем он моргает, и его гнев трескается, как лёд по весне, растворяется в темноте.

– Простите меня за такие выражения, Перводочь, – говорит он, стыдливо наклоняя голову. – Я всего лишь хотел сказать, что знаю, каково это – оказаться под увеличительным стеклом моей матери. Мне было грустно видеть, как ранее за ужином она подвергает вас той же пытке, хотя вы её ничем не заслужили.

Я хмурюсь, инстинктивно отодвигаясь от него.

– А что насчёт того, как вы обращались со мной? – спрашиваю я в ответ, моё сочувствие к нему уступает место вспышке возмущения, когда я осознаю то, что он сказал про природу своей миссии, если пользоваться его терминами. – Последние несколько недель...

По шее расползается тепло, когда я проваливаюсь в прошлое, вспоминаю, как близко он держал меня, когда мы танцевали на балу в ночь исчезновения Эсси. Те часы, что я провела, вновь проживая это событие позже, лёжа в кровати в темноте, прослеживая дорожку, что его пальцы оставили на моих руках.

– Наши беседы, – наконец выдаю я с запинкой, отвлекаясь. – Помощь, которую вы мне предлагали. Так всё это было попыткой умилостивить её?

– Мэррик, нет, – Эймс возражает сразу и без колебаний, на лице застывает ошеломлённое выражение. Однако, когда я смотрю на него с укоризной, его уверенность тает, а в том, как он нервно глодает губу, видна тень вины. – Хорошо, признаю, с Эс... с вашей сестрой, возможно, так и было, – соглашается он, отбрасывая назад волосы. – Я навестил её несколько раз, пока вы были в Новом Лондоне, но думаю, она тут же учуяла мои мотивы, – губы задираются в робкой полуулыбке. – Она была куда умнее меня. Однако с вами... – рука Эймса скользит по перилам к моей. Я отдёргиваю ладонь и поднимаю на него глаза.

Он беззастенчиво встречается со мной взглядом. Даже нервничая, я нахожу его внимание обворожительным, дерзким и намеренным, отчего я чувствую себя раздетой донага.

– Я сказал вам, когда нашёл вас во время бури: с самой первой нашей встречи у меня было такое чувство, словно я вас знаю, – говорит он приглушённо, отчего у меня на руках волоски встают дыбом. – Вы не сказали, чувствуете ли вы то же самое. Так испытываете?

– Я... – незнакомое ощущение давит на диафрагму, словно река, выходящая из берегов. Как ему удалось перевести разговор обратно на меня – так изящно? Он вынул клинок из моей руки, а я этого даже и не заметила, как так? Кожа зудит и щиплет, словно её натёрли солью.

– Я не уверена, – кое-как выдавливаю я из себя. – Временами мне кажется, что я вообще не могу вас прочесть.

Взгляд Эймса всеобъемлющ: он проглатывает меня целиком.

– А в другие моменты? – шепчет он.

– В те – да. Я ощущала... думаю, можно назвать это связью, – я краснею. – Сходством в наших мироощущениях.

– Мэррик, – он произносит имя нежно, будто ласкает – словно это признание, сделанное для меня одной. Он робко тянется к моей ладони снова, и на этот раз я позволяю ему взять меня за руку. Его губы в дюйме от моих, так близко, что я могу почувствовать тепло его дыхания, когда он говорит.

– Понимаю, почему вы отвергли моё предложение ранее, – сообщает он. – Почему вы не возьмёте наших караульных, хотя нуждаетесь в них.

Я отступаю, выбитая из колеи сменой темы.

– Понимаете?

Он с жаром кивает.

– Мать всегда говорила, что принять одно значит отпустить другое, обычно речь шла про власть, – объясняет он. – Между Мэнорами, даже соседствующими, никогда не может быть настоящей дружбы. Только союзы. Сделки.

Его пальцы крепче сжимают мои, привлекая меня к нему.

– Позвольте мне стать вашим другом, Мэррик. Выходите за меня.

Это совершенно точно последняя вещь, которую я ожидаю от него услышать. Я давлюсь смехом.

– Вы несерьёзно.

– Абсолютно серьёзно, – Эймс отвечает незамедлительно, наполняясь холодной уверенностью. Он не отводит взгляда, пока говорит, и в этом взгляде голубых глаз отражается недвижимая непреклонность обещания. – То, что сегодня вечером сказала моя мать о том, что ваша Номинация породит споры – насколько бы она ни была отталкивающей, мать не ошибается, – спешно продолжает Эймс. – Ваша ситуация по меньшей мере нестабильна. Проблемы на границе – это одно, но в довесок вашу кандидатуру представили спешно, как заплатку на рану от смерти вашей сестры. Совету будет легче оспорить вашу претензию на Лордство и заявить, что она слабая.

«Заплатка на рану». Я вздрагиваю от того, как резко звучат слова, как кусается правда. Крессида может заверять меня в обратном столько, сколько захочет, но с кислым ощущением под ложечкой я вспоминаю урок, который отец преподал мне почти полгода назад: трон Дарлингов был высечен для моей сестры, а не для меня. Мои желания этого не меняют, то, что меня Номинировали, этого не меняет. Ничто этого не изменит.

В лучшем случае я узаконенный вор. Зачем Совету меня поддерживать? Зачем это кому-либо?

– Я всё это говорю не с тем, чтобы расстроить вас, – Эймс, должно быть, заметил, как моё лицо скривилось от жалости к себе, потому что он успокаивающе надавливает большим пальцем в основание моей ладони, возвращая меня в реальность. – Послушайте, Мэррик, – утешает он. – Общество беспощадно обошлось с моей матерью, когда она была юной, и эта жестокость сделала её жестокой в ответ. Но она ещё и проницательна, и после смерти отца я учился у неё.

Другой рукой он потирает подбородок, словно высвобождая мысль.

– Если мать считает, что она сможет убедить остальных Лордов последовать её примеру, она проголосует против вас на Номинационном Слушании и посоветует им назначить кого-то более послушного – того, на кого она сможет влиять, – говорит Эймс. – Но будь вы моей невестой – если бы нам предстояло пожениться, – ваши интересы и мои объединились бы. Точно на том же принципе заключался союз вашего кузена: два здоровых Мэнора усиливают друг друга, как корни, питающие одно и то же дерево. Моя мать не сможет вам навредить, не задев при этом меня – а как следствие, и себя.

Деликатно – очень деликатно – Эймс отводит выбившуюся прядь с моего лица и заправляет её за ухо.

– Наши семьи по-своему подвели нас обоих, но объединившись, мы сможем отвергнуть любые сомнения, которые они – или кто-либо ещё – выскажут против нас, – шепчет он. – Мы могли бы повести Сассекс и Кардифф в новую эру, ту, в которой единственными ролями, которые нам пришлось бы играть, стали бы те, что мы создадим для себя. Мы могли бы найти убийцу вашей сестры, перевернуть каждый клочок земли в наших провинциях, пока они не предстанут перед правосудием, если потребуется. Всё, что от вас нужно, – сказать да.

«Нет».

В голове звучит голос Эсси, чистый, как перезвон колоколов. Я уверена, что сестра, рядом с которой я воспитывалась, ни за что бы не приняла предложения Эймса – даже не соблазнилась бы этой идеей. Она бы сказала, что наша провинция – это наша ноша, которую нести только нам самим. Что она бы предпочла потерять право на Сассекс, чем разделить его с кем-либо, чем смотреть, как они вколачивают своё имя в её земли.

Но сестры, с которой я воспитывалась, больше нет.

Внутри меня распускается жар, безрассудство.

– Чего ты хочешь, Мэррик? Безопасности? Любви? Я могу тебе это дать, – шёпот Эймса – сатин и камень, от которого каждый мой нерв гудит энергией. Пальцем он водит по изгибу моей нижней губы, туда и обратно. – Я могу дать тебе больше.

Не знаю, кто делает первый шаг, понимаю только, что мы оказываемся в объятьях друг друга. Мои руки обвиваются вокруг его шеи, когда он отрывает меня от земли, моё тело кажется хрупким и невесомым в его руках. Наклонившись, он прижимает свои губы к моим. На вкус он как лаванда и ветер, как упоение на сассекских крутых прибрежных обрывов, на которых радость практически переходит в опасность, и когда я его целую и соприкасаюсь с чужим мягким теплом, это как лихорадка. Его руки находят мои, и вот он уже хватает их, запускает мои пальцы себе в волосы. Одной рукой я веду по липким от пота прядям у него на затылке, а другой позволяю спуститься ему на спину, чувствуя, как двигаются мышцы, когда он перехватывает меня иначе, притягивает ещё ближе...

Я высвобождаюсь, мои мысли как треснутое стекло.

– Хо-хорошо, – хриплю я. Ощущение такое, словно моё тело ошкурили, всё болит как от синяков. Я сопротивляюсь желанию быстренько пересчитать свои конечности и проверить, не отвалилось ли что.

Эймс открывает рот и тут же снова закрывает.

– Хорошо? – повторяет он, слегка запыхавшись.

Я медленно набираю в грудь воздух, затем киваю.

– Да, – подтверждаю я. – Я это сделаю. Я выйду за тебя.

Он смотрит на меня, кусая губу. Я кладу ладонь ему на грудь – не знаю, хочу ли я его оттолкнуть или притянуть ближе, – но затем ветер крепчает, заволакивая луну тёмно-синими облаками, тьма обнимает нас своими эбеновыми крыльями, и мы ничего больше не говорим.

Глава 23

Мы ещё минут десять проводим на террасе, а может, час: после первого поцелуя время странно движется вокруг нас, изгибается рекой, запруживается, замирает в тот миг, когда его кожа касается моей. По тому, как нежно и нарочито он меня держит, по тому, с каким уверенным изяществом он тихонько шепчет мне на ухо, ясно, что он делал это прежде, но даже тогда мне нет до этого дела. Когда я рядом с ним, касаюсь его – это как глоток вина, как избавление, словно давление его пальцев сбросило с меня груз, сняло тревожную цепь волнений, которые я носила на своих плечах последние несколько недель.

Это чувство затягивает.

Мы разнимаем объятия только тогда, когда колющее осознание того, что Крессида и Том ждут меня перед домом, становится слишком отвлекающим и невыносимым. Хотя Эймс предлагает проводить меня к выходу, я отказываюсь, разрешая ему довести меня только до вестибюля. Однако, когда мы оказываемся перед парадными дверями, я замираю – они выглядят как каменный, отчего-то непреодолимый массив.

Чувствуя мою нерешительность, Эймс играючи теребит меня за локоть.

– Что такое? – спрашивает он, глядя на меня сверху вниз. – Боишься сообщить им новости? Родственники терпеть не могут, когда кто-то сам выбирает себе пару, оставляя их не у дел. Уверен, Герцогиня смерть как хотела свести тебя с одним из своих кузенов, – он хитро улыбается, обхватывая меня за талию, привлекая ближе и тыкаясь носом мне в ухо. – Выйти замуж за Сэйнта – какой ужас!

Его тёплое дыхание щекочет меня, как жар, идущий из печи, и я краснею от интимности этого жеста и его слов. «Выйти замуж за Сэйнта». Неужели я и правда на это согласилась? Что скажет Крессида?

А Киллиан?

«Давайте поговорим откровенно, дело совсем не в надёжности Эймса, не так ли?» Собственный голос призраком поднимается в мыслях, жестокий и глумливый.

– Всё в порядке, – говорю я Эймсу. – Я просто думаю, как это лучше сформулировать.

Он отодвигается, но не отпускает меня, и на мгновение я гадаю, заметит ли он ложь в моих глазах, зерно сомнений. Но он лишь ухмыляется, потянувшись за моим локоном и наматывая его на палец.

– Я скоро заеду повидаться, – говорит он, наклонившись, чтобы медленно поцеловать меня на прощание. – Обещай, что будешь часто думать обо мне.

А затем, подмигнув, он покидает меня, удаляясь в глубокие золотые внутренности имения. Какое-то время я смотрю ему вслед, жду, продолжит ли он идти или обернётся, бросится назад ко мне, чтобы спасти меня от испытания, которым станет одна лишь встреча с родственниками. Навсегда заберёт мои тяготы – так, как мне казалось, пока он меня целовал.

Но он ничего подобного не делает, и я выхожу на улицу одна.

Снаружи Крессида меряет шагами подъездную дорожку, под каблучками её туфелек хрустит гравий; тем временем Том и Киллиан нервно стоят позади неё. Киллиан первый ловит мой взгляд: я вижу, как тревога покидает его глаза, когда он меня замечает, выражение его лица как широко распахнутая дверь. Он окликает остальных, и Крессида с Томом одновременно поднимают головы на звук, их взгляды быстро находят меня.

– Мэррик, – в обращении Крессиды ни следа того тепла, которым сквозило выражение Киллиана, – только морозное возмущение, словно я одновременно оправдала и разбила её ожидания. Она делает шаг вперёд, и я двигаюсь ей навстречу, спускаясь по каменным ступеням. – Где, во имя Хранителя Света, тебя носило?

Я заправляю выбившуюся прядь за ухо, мгновенно понимая, какой растрёпой я, должно быть, выгляжу – волосы выбились из причёски там, где Эймс запускал пальцы в них, платье помято. Внезапно я чрезмерно благодарна сумеркам и ночному небу, вороновым плащом укрывающим меня, прячущим мои недостатки.

– Я наткнулась на Эймса.

Крессида замирает, на миг сбитая с толку моим бесцеремонным оправданием.

– О... ну тогда ладно, – говорит она, не успев совладать с эмоциями, и продолжает более острым тоном: – Я надеюсь, он извинился за отвратительность своей матери. Эта женщина...

– Он попросил моей руки.

Мои слова словно бы швыряют на них проклятье – все трое замирают на месте, пойманные потоком моих слов. Даже в полумраке шок легко читается на их лицах – чёткий и ярко выраженный, как удар молнии, и, хотя Крессида ближе всех ко мне, моё внимание приковано к Киллиану. Его рот слегка приоткрыт, кожа под шрамами побледнела, и, пока я смотрю на него, лоб слегка хмурится, едва выдавая его эмоции. Если не вглядываться специально, то и не заметишь; его чувства почти не прочесть, они как отпечаток в глине.

Мне в живот словно бы вогнали нож.

Крессида первая выходит из ступора.

– Простите?

Её голос опасно мягок, как изящная кошка, готовая к прыжку. Я вновь сосредоточиваю на ней внимание, благодарная тому, что у меня есть причина оторваться от Киллиана.

– Он сказал, что ему понятно, почему мы не примем их предложение помощи, – ровным тоном отвечаю я Крессиде. – Что он знал – мы не можем себе позволить оказаться в долгу перед другим Мэнором, даже если нам требуются люди. А затем он попросил меня выйти за него замуж, – я сглатываю, от воспоминания о предложении Эймса – о его поцелуе – у меня рдеют щёки. – Он сказал мне... что если бы мы поженились, мы могли бы свободно обмениваться ресурсами. Помогать друг другу, как помогла нам Лорд Элоди. И что у Лорда Йанте не останется иного выбора, кроме как поддержать меня, невесту её сына, на Номинационном Слушании, в противном случае она ослабит свой собственный Мэнор.

– И что ты ответила?

Голос Киллиана прорезает темноту, отчего волоски на руках встают дыбом. Стоящая передо мной Крессида оборачивается к нему, я успеваю поймать кусочек её возмущенного выражения, которое даёт мне понять, что она недовольна тем, что Киллиан высказался вне очереди, но Киллиан на неё не смотрит. Его взгляд прикован ко мне, голубой глаз в звёздном свете стал почти серебряным и сосредоточенно, почти жадно, глядит на меня. Словно бы он желал расколоть меня и вырвать ответы из моей груди.

Я смотрю ему в глаза, когда отвечаю:

– Я сказала «да».

Замерший между Киллианом и Крессидой, Том громко ругается и наконец приходит в движение.

– Будь проклята божественная троица, Мэррик, – рычит он, качая головой. Я перевожу на него взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как его губы кривятся в гримасе, а правая рука сжимается в кулак. – О чём ты думала?

– Нет. Том, подожди минутку, – Крессида выставляет руку, останавливая мужа. Наморщив от усилия лоб, она поворачивается ко мне. – Эймс сказал, что Йанте поддержит твою Номинацию на Слушании, если ты выйдешь за него? – осторожно спрашивает она. – Что она согласится на этот... этот союз?

Я замечаю, что её поведение меняется по мере нашего разговора. Первоначальная тревога постепенно угасает, а ей на смену приходит проницательное любопытство. Успокоенная этим, я киваю.

Свойственница улыбается, блеск её белых зубов в ночи заставляет меня вздрогнуть.

– Что ж, тогда, – она склоняет голову набок, глядя на меня с новым одобрением. – Я посмею сказать, что ты нашла себе вполне достойную партию.

Щёлкнув пальцами, она подзывает мужа.

– Поздравь кузину, Том, – наставляет его она. – Надо непременно проследить, чтобы «Тост» немедленно услышал об этом. Возможно, даже предложить им эксклюзив, если они разрешат нам одобрить их очерк – они любят чувствовать себя особенными, – она деловито разворачивается и направляется по подъездной дорожке туда, где всё ещё ждут наши кареты. Сделав несколько шагов, она смотрит на меня через плечо – такого радостного выражения на её лице я ещё не видела. – Это замечательная новость, дорогая, просто превосходная, – говорит она. – Чем больше я об этом думаю, тем больше я так считаю. Теперь Совет не посмеет тебе отказать. Кто говорит «нет» невесте?

Дорога обратно домой проходит в томительном молчании, которое сидит между мной и Киллианом как третий компаньон все те болезненные часы, что мы едем. Тёмная местность большими эбеновыми волнами прокатывается за окном, вдалеке вздымается и опускается горизонт, пока чернота в конце концов не отступает, а за окном кареты не вырастают знакомые гигантские очертания. Норланд. Мы добрались до Сассекса.

За стеклом имение ждёт, как нетерпеливая матушка, жаждущая нас встретить. Дальше на подъездной дорожке, за мной и Киллианом, я слышу хруст гравия, когда карета Крессиды и Тома подкатывается и останавливается.

Напротив меня Киллиан прочищает горло.

– Доброй ночи, Перводочь. Как всегда, честь провести время с вами.

Его слова как брошенный камень: к тому моменту, когда они до меня доходят, его уже нет – он открывает дверь кареты и раскрывает складную подножку. Под каблуками его сапог хрустит гравий, когда он поворачивается и помогает мне спуститься, чопорно протягивая руку.

Я неуверенно беру её. Его мышцы деревянные под моими пальцами, не поддаются, когда я опираюсь на него. На миг его взгляд обращается на меня – пустой, как мраморный взор статуи.

– Мистер Брэндон, – начинаю я, не знаю, что за этим последует, но не могу уйти, не предложив ему хоть какого-нибудь... объяснения? Освобождения? – Киллиан, я...

Я умолкаю, внимание приковывает проблеск движения на границе поместья, там, где начинаются леса. Там, где ухоженные газоны переходят в дикую местность, у неровной линии деревьев стоит фигура, белая и призрачная в лунном свете. При виде неё меня прошибает дрожь, по спине, словно насекомое, пробегает тревога. «Ещё один Фантом?»

На той стороне силуэт замедляется, словно моё внимание – рыболовный крючок, поймавший его за воротник. Если не считать копны полночно-чёрных волос, всё остальное тело голубовато-белое, как холодный жар в центре пламени, как сердце зимы, как капля свежего молока. Отсюда кажется, что на фигуре своего рода платье – рваные белёсые щупальца ткани призрачно вьются над травой, когда создание скользит вперёд, грязные пятна покрывают как минимум пять дюймов подола.

Фигура оборачивается – я охаю от того, с какой яростью крутится голова, обнажая чёткий заострённый профиль, розовое пятно рта. Пара глаз преодолевает расстояние между нами. Ловит мой взгляд.

«Это не Фантом». Осознание режет так, словно кто-то прокрутил нож у меня в кишках – понимание острое, как приступ голода, словно я увидела саму себя в зеркале: я знаю эту девушку. Я сжимала её младенческий кулачок в своей детской руке, когда мы были маленькими – мой самый первый и самый надёжный союзник. Словно кровь на ветру, я чуяла, как трескается её сердце, когда покидала её годами ранее – моего последнего и самого печального врага.

Эта девушка – призрак. Эта девушка мертва.

И тем не менее она здесь – яркое белое видение среди деревьев. Она вернулась.

Моя сестра.

Глава 24

«Нью Лондон Тост»

Воскресенье, 5 октября, год 211 Трансформации

«ЧУДО В МЭНОРЕ: Исчезнув из своей постели после Мемориального бала в честь отца, Перводочь Эстелла Дарлинг невредимой вернулась в Норланд-Хаус, как сообщили настоящей газете в специальном послании. Анонимный источник, близкий семье Дарлингов, в эксклюзивном сообщении поведал «Тосту», что по возвращении домой Перводочь рассказала о том, как она смело сбежала от своих похитителей, что держали её в чаще Бартоновского леса. Хотя личности этих преступников, как и причины её похищения, остаются загадкой, Перводочь якобы открыла своим родственникам, что считает, будто её держали живой по просьбе неизвестного третьего лица, а за несколько дней до её побега похитители намекали на то, что эта сторона хочет с ней увидеться.

Вместилище покойного Лорда Силаса Дарлинга, Перводочь Эстелла в настоящий момент приходит в себя в родовом поместье, где о ней заботятся родственники, включая Красных Герцога и Герцогиню Сассекса, Томаса Дарлинга и Крессиду Фолк-Дарлинг, и её сестру, Перводочь Мэррик Дарлинг. На момент выхода данного номера похитители остаются на свободе.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВНУТРИ:

«~ личная горничная Эстеллы рассказывает всем, почему Перводочь могла подозревать, что она была в опасности ещё до исчезновения;

~ соперничество сестёр: Перводочь Мэррик рыдает в связи с утратой Лордства!

СЦЕНЫ ИЗ ДЫМА: Последние новости из жизни Мэнор-рождённых.

~ Многочисленные источники подтверждают, что Мэнор-Лорд Реджинальд Айб и его жена Мэнор-Леди Делла Айб последние две недели жили раздельно после того, как Леди Делла узнала о длившейся месяц интрижке между Лордом и неизвестной женщиной, по слухам, являющейся одной из горничных Айбов.

~ После головокружительных ухаживаний сэр Фицджеральд Ваннетт и мисс Амелия Кроу поженились в ходе закрытой церемонии в имении Блэкбрайар, оплоте Ваннеттовского Мэнора. Ожидается, что счастливая пара отправится на длительные каникулы в Саутгук, прежде чем вернуться в Хитертон.

~ Перводочь Мэррик Дарлинг и Первосын Эймс Сэйнт, из Мэноров Дарлингов и Сэйнтов соответственно, помолвлены, согласно нескольким источникам. Официального заявления о помолвке пока не последовало».

В ту первую ночь, следующую за возвращением Эсси, я пыталась отыскать швы в иллюзии. Я бросала на неё взгляды, а затем скептически оценивала пейзаж за окном её спальни, чтобы понять, не изменился ли он за ту минуту, что я на него не смотрела, не сдвинулся ли горизонт, как во сне. Но деревья за стеклом по-прежнему крепко сидели в земле, как и сестра, материальная и настоящая, словно она никогда и не исчезала.

О людях, что её похитили, она почти ничего не знает – ни их имён, ни причин нападения. Те малочисленные детали, что она смогла поведать Крессиде, Тому и мне, когда мы расспрашивали её – собравшись у камина в отцовской библиотеке в ночь её возвращения, заворачивая её в одно одеяло за другим, – расплывчатые. Как она сказала нам, нападавшие устроили засаду в ночь отцовского бала, грубо разбудили её, приставив дуло пистолета ко лбу. Если она закричит, последовало предупреждение, они её застрелят, а затем прокрадутся по коридору и найдут меня.

Они увели её в глубь Бартоновского леса, останавливались лишь однажды, когда заставили её сменить запачкавшуюся ночнушку, разрезали ей руку и вымазали ткань её кровью – она сочла, что это был трюк, дабы любые попытки отыскать её быстро зашли в буквальном смысле в мёртвую зону. Она не знает точного места, где её держали, – только то, что там было сыро и пахло землёй (возможно, это был заброшенный подвал для хранения овощей), и то, что те несколько раз, когда похитители с ней заговаривали – всегда закрыв рот и нос обрывками ткани как масками, – они упоминали хозяина. Кого-то, от чьего имени они её держали, кого-то, кто желал, чтобы она оставалась в живых до их встречи.

Она сбежала прежде, чем успела поблагодарить их за ту доброту.

За пределами этого – пустота. Когда я попыталась добиться большего – спросить о записке на подушке, о том, догадывалась ли Эсси, кто мог оставить угрозу или что она значила, – Крессида тут же оборвала меня, сказав, что сестра слишком слаба для дополнительных расспросов. Как только она немного отдохнёт, заявила свойственница, мы можем вернуться к этой теме, но до тех пор Эсси нужен покой. Тишина.

Следующий день проходит в постоянном потоке докторов, что входят и выходят из покоев Эсси, где её изолировала Крессида до тех пор, пока сестра не почувствует себя достаточно хорошо, чтобы свободно перемещаться. Они постоянно кружат по комнате, съедая пространство, так что возможность полноценно поговорить с ней представляется мне только на второй полный день её пребывания в Норланде, в то утро, когда «Тост» печатает историю о её возвращении – и моей помолвке. Шок от сватовства Эймса притупляется куда большим волнением, связанным с возвращением Эсси, так что если не считать нескольких спешных поздравлений от родственников, у меня едва ли было время, чтобы думать о предложении Вместилища Сэйнтов. На следующее утро после нашего ужина в Гнезде лакей Сэйнтов доставил букет роз, но больше я не получала от него никакой весточки; никаких попыток сделать официальное объявление он не предпринял, только пустил несколько слухов. Его отдаление заставляет меня задуматься – а не жалеет ли он о своём предложении. Может, теперь, когда не мне носить корону Мэнора, он не считает меня столь очаровательной, столь достойной восхищения.

Я вздрагиваю, подходя к комнате Эсси. За последние пару ночей похолодало – морозец тайком прокрадывается в комнаты и оседает, температура резко падает, как ветка с треском обламывается под тяжестью снега, – и даже сквозь шёлковые подошвы моих туфелек я чувствую, как половицы кусают ледком. Кроме меня, Эсси и слуг, сегодня утром в Норланде никого нет: Том и Крессида уехали в город сразу после рассвета, чтобы заняться последними приготовлениями перед Номинационным Слушанием. Учитывая, сколько времени им понадобится на дорогу туда и обратно, я знаю, что они не вернутся в течение по меньшей мере нескольких часов – что означает, мы с сестрой одни.

Я не собираюсь терять такую возможность.

Я плотнее сжимаю кулак, слушая, как в нём обнадёживающе сминается записка. Крессида пока что не сняла запрет на то, чтобы обсуждать с Эсси её исчезновение, и, хотя я понимаю, что сестре нужно поправиться, я не могу перестать думать о её похищении – и, куда важнее, о том, как мало мы до сих пор о нём знаем. Мужчины в лесу... таинственный человек, на которого они работали, который хотел поговорить с Эсси... Как насморк, у меня в голове пульсирует, что наёмники по-прежнему на свободе. Что до тех пор, пока мы их не поймаем, они могут перегруппироваться, как тараканы, что собираются в трещине на стене и ждут момента, чтобы снова вылезти. Один раз они дали Эсси бежать; меня охватывает жуткое чувство, что если они придут за нами снова, то не повторят своей ошибки.

«Мэнор Дарлингов падёт».

Помимо воспоминаний Эсси записка с угрозой из её комнаты – единственный ключ, который может раскрыть их личности. Возможно, если я покажу её сестре, что-то вспыхнет – информация, которую она неосознанно удерживала. Шанс невелик, знаю, однако на данный момент у меня ничего больше нет.

Растирая плечи, я неуверенно стучу в дверь Эсси и выкрикиваю приветствие, наполовину ожидая тишины в ответ – того, что сестра не разрешит мне войти, как было, когда я вернулась домой, а не она.

Но её голос тут же звучит – чётко и весело, хотя и слабо.

– Мэррик. Входи.

Я слушаюсь, открываю дверь и затворяю сразу, как проскальзываю внутрь. Радостным бодрым утром открытое светлое пространство передо мной никак не вяжется со зловещей норой, какой комната казалась в ночь отцовского бала. Сквозь распахнутые окна в покои льётся пенистый янтарный свет цвета бледного эля; полы выметены, а коллекция сестринских книг снова стоит рядком по заднему краю её письменного стола, яркие корешки переливаются блеском змеиной кожи.

Эсси тоже переменилась. Она полусидя наблюдает за мной из кровати, простыни плотно подоткнуты до самой талии, эбеновые волосы нетугой косой перекинуты через плечо. Хотя на руках и груди у неё коллекция царапин и порезов, а щёки запали после недель голодания, свидетельствуя о её недавних испытаниях, её кожа светится – практически сияет, на щеках румянец, красный, как летняя клубника. Она улыбается мне, когда я вхожу в комнату, от уха до уха – ни следа постоянной тревоги, что, казалось, преследовала её в дни перед отцовским балом.

Странно, но не знай я всего, наверное, сказала бы, что она выглядит здоровее, чем перед исчезновением. Должно быть, чудесное спасение воодушевило её, наполнило чувством непобедимости, какое испытывают наши караульные, столкнувшись с монстром и выйдя из схватки невредимыми.

Я пересекаю комнату, усаживаюсь на деревянный стул у кровати, который оставили для докторов, и беру её руку в свои, предварительно засунув записку с угрозой в карман платья, где она камнем лежит поверх ткани. Тёплые пальцы Эсси охотно переплетаются с моими, её хватка неожиданно сильная.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, наклонившись вперёд, чтобы убрать ей со лба выбившуюся чёрную прядь.

Смеясь, Эсси отмахивается от моей руки.

– Я в полном порядке, – отвечает она, демонстрируя жемчужинки зубов в улыбке. – Ты как мама-наседка – все вы, – игриво журит она. – Я уже сказала Крессиде, если что и убьёт меня, так это ваше беспокойство.

Присмирённая, я хмурюсь и неохотно ослабляю хватку.

– Я думала, что никогда тебя не увижу.

От этих слов она становится серьёзной, весёлость сползает с лица. Я тут же чувствую себя злодейкой за то, что обворовала её – за то, что накинула петлю своих страхов ей на шею, утяжелила ношу на её плечах.

– Знаю, – тихо говорит Эсси. – Я тоже. Но я тут.

Она стискивает мою руку, и яростная волна благодарности с новой силой прокатывается по мне при напоминании о её присутствии.

– Спасибо за всё, что ты сделала, чтобы попытаться найти меня, Мэррик, пока меня не было, – продолжает Эсси, и от признательности тон её становится жёстче. Затем по лицу бризом пробегает вина, сестра кусает щёку, отводя взгляд. – Мне не стоило хранить от тебя секретов, – говорит она, дёргая за ниточку по краю простыни. – Просто я была так напугана – и какая-то извращённая логика убедила меня, что если я поделюсь с тобой своими тревогами, то в какой-то мере вовлеку тебя во всё это. Это станет реальным.

– Всё в порядке, – отвечаю я, аккуратно поворачиваю её голову к себе, чтобы она увидела искренность на моём лице. – Киллиан мне всё объяснил.

Я хочу обхватить её подбородок рукой – прижать её к груди, как полевую мышку – создание, что поместится у меня в ладонях и которое я смогу защитить от вреда, – но я заставляю себя откинуться и отпустить её.

– Ты действительно ничего не знаешь о том, чего они хотели – мужчины, которые забрали тебя? – неуверенно спрашиваю я вместо этого. – Ничего об их связях? О том, на кого они работали?

В ответ на мои вопросы Эсси опускает плечи, словно на них накинули тяжёлый плащ. Вздыхая, она медленно и устало качает головой.

– Хотела бы, чтобы у меня был иной ответ, но нет, – говорит она. – Всё то время, что я пробыла у них, они ничего от меня не хотели. Никаких просьб, никаких требований выкупа. Они меня и пальцем не тронули, если не считать того, что они разрезали мне руку в лесу Бартон, – она кусает губу, её лицо мрачнеет. – Я... у меня такое чувство, что их хозяин, кем бы он ни был, хотел, чтобы я была в порядке к его приходу, – признаёт она, а у меня по коже бегут мурашки. – Мне просто повезло сбежать. Охраняющие меня мужчины сменялись – их было всего двое, один – пьянчуга. В ту ночь, когда я выбралась, он уснул на табурете, бутылка эля выпала у него из руки и разбилась. Мне удалось дотянуться до осколка и с его помощью перерезать верёвки, которыми меня связали, – она останавливается на мгновение, а когда продолжает, голос её дрожит. – Всё то время я ждала, что он проснётся и поймёт, чем я занята. Убьёт меня.

Ещё один приступ самобичевания пронзает меня при её словах – как близка она была к смерти, пока я сидела здесь в безопасности. Моя рука ложится на бок, я прощупываю записку в кармане, готовясь вытащить её, когда стук в дверь прерывает меня.

Я оборачиваюсь, ожидая увидеть одного из докторов, встречавшихся мне в коридорах в последние дни, и вздрагиваю, обнаружив, что их там нет. Вместо этого в дверях, загорелый и светловолосый как само продолжение утра, стоит Эймс Сэйнт.

И он уставился на Эсси так, словно увидел призрака.

Глава 25

– Перводочь.

Эймс обращается к нам обеим одинаково, но его внимание направлено лишь в одну точку – привязано к моей сестре, как швартовый трос к кораблю, – и не возникает вопроса, с кем он заговаривает. На лице его читается благоговейный трепет – оторопь, завороженное неверие, которое рождается, когда становишься свидетелем божественных дел или работы дьявола.

– Выходит, это правда, – голос Эймса чуть громче шёпота. – Вы вернулись.

Голос его звучит необузданно, и это отсутствие официальности, каких-либо границ тревожит меня – со мной он прежде никогда так не разговаривал. Желудок штормит от чего-то вроде зависти. Знаю, что сестра и Эймс знакомы, но такой уровень эмоций... кажется, он выходит за пределы простого знакомства.

Я откашливаюсь, просто для того, чтобы напомнить – я всё ещё здесь, я не испарилась только потому, что Эймс на меня не глядит.

– Эймс? Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

Наконец, Эймс переводит на меня взгляд, его глаза округляются, словно он только сейчас заметил моё присутствие. Словно снимая пальто, он, кажется, выдёргивает себя из транса, в котором пребывал, и кланяется приветственно.

– Перводочь Мэррик – прошу прощения, – спешно выдаёт он и выпрямляется. – Ваш дворецкий провёл меня. Он сказал, я найду вас здесь.

На миг повисает тишина, которую развеивает наигранный смешок Эймса, когда он соображает, что так и не ответил на мой вопрос. Его смех напоминает лай, он сух и вымучен, в нём нет привычной мне учтивости, которой я от него ожидаю. Я осмеливаюсь взглянуть на Эсси, но она молча сидит среди подушек, уголки губ опущены от удивления.

– Простите меня, – обращается ко мне Эймс, вновь притягивая внимание. – Я, конечно же, пришёл повидаться с вами и... и поздравить вашу семью со счастливым возвращением вашей сестры, – он переводит взгляд на Эсси, но теперь он сдержан – он наблюдает за ней искоса, как будто прямой взгляд его опалит. – Ваше возвращение – самое настоящее чудо, Перводочь Эстелла, – он склоняет голову в очередном полупоклоне.

Эсси одобрительно, правда слегка ошеломлённо, улыбается в ответ на его замечание.

– Благодарю вас, сэр, – говорит она, хлопая меня по руке, которая всё ещё накрывает её ладонь. – И мои поздравления вам, Первосын, в связи с прекрасными новостями о вашей помолвке. Вы в самом деле очень счастливый человек.

Эймс улыбается – но мне это кажется или выражение его лица натянутое?

– Это правда, – отвечает он и подмигивает мне. Надев свой цилиндр, который до этого стискивал, как будто в обороне, перед грудью, как факел в Серых Землях, он решительно вздыхает. – Что ж, мне пора, – он заговорщицки поднимает бровь, глядя на Эсси. – Перводочь, возможно, нам удастся соблазнить вашу очаровательную сестру на то, чтобы она меня проводила?

«Он уже прощается?» Кажется, Эсси столь же удивлена его внезапным уходом, но послушно отодвигается от меня и машет, словно побуждая меня к действию. Пробормотав себе под нос «спасибо», я встаю со стула, дружелюбно кивнув Эймсу прежде, чем последовать за ним в коридор.

В ту секунду, когда дверь за нами закрывается, я наскакиваю на него, мои мышцы уже напряжены.

– Эймс, что случилось? – шиплю я, подходя к нему ближе – настолько близко, что ему приходится наклонить голову, чтобы следить за моим движением. Я хочу изучить его, подметить любую нервозность в его поведении и приколоть его, как бабочку к куску пробки для обследования. – Там, в комнате, ты выглядел... – я подыскиваю подходящее слово, но не нахожу ничего лучше, чем, – взволнованным, полагаю.

– Случилось? – Эймс смеётся холодно и изящно, как звенящий в бокале лёд. – Ничего, конечно же – я не понимаю, о чём ты, – облокотившись о косяк, он тянется ко мне и притягивает, обхватив одной рукой за талию. – Я просто рад тебя видеть.

Свободная рука скользит вниз по платью, надавливая сразу над бедром. В ответ на это ленивое прикосновение, соблазнительно исследующее моё тело, в голове всё перемешивается, внутри распускается скрытое желание. Воспоминания о нём поднимаются на поверхность кожи – горячие дорожки его прикосновений, потрескавшиеся от его поцелуя губы...

Я вырываюсь из его объятий, и мысли тут же проясняются.

– Не притворяйся, – рявкаю я, оборонительно скрестив руки на груди, как бы создавая между нами преграду. – Что-то взволновало тебя только что – это было очевидно. Ты... – моя уверенность пошатывается, но я стискиваю зубы, усилием воли выталкиваю камушек, что засел у меня в горле. – Хочешь отменить своё предложение теперь, когда моя сестра вернулась? – спрашиваю я. – Поскольку больше нет нужды, чтобы я заменила её в качестве Вместилища?

Губы Эймса мягко приоткрываются, в ответ на мой вопрос его черты смягчаются.

– Мэррик, нет, – говорит он, хватает меня за руку и гладит основание ладони большим пальцем. – Я безмерно рад быть твоим женихом. Как ты могла подумать, что я столь непостоянен?

Он опускает на меня глаза. Я читаю в них искренность, почти могу почувствовать кожей то, как его взор окатывает меня, глубокий и сладкий, словно колодезная вода, и, вопреки себе, я позволяю его заверениям слегка умерить мои подозрения. Но затем я вспоминаю то, как он совсем недавно смотрел на Эсси – словно она была одновременно раем и адом, словно она была его сестрой, что вернулась с того света, а не моей – и это приводит меня в бешенство. Я вырываю свою руку из его, сердито смотрю на него, отчего лоб пересекают морщинки.

Ноздри Эймса раздуваются, когда я отступаю, глаза вспыхивают чем-то сродни возмущению. Пальцы сжимаются в укоризненный кулак, висящий вдоль тела, и я неосознанно напрягаюсь, готовясь к – чему? Я действительно верю в то, что он меня ударит, как ударила его мать? Реакция моего тела на Эймса взвинчивает меня – это как смотреть на кошку, что воет на пустой угол комнаты, шипит на невидимого постороннего.

Затем Эймс выдыхает, и всё напряжение, кажется, выходит из него вместе с воздухом через ноздри.

– Хорошо, – признаёт он, устало потирая переносицу. – Мать и правда... не порадовали последние известия касательно твоей сестры. Теперь, когда я посеял в её голове идею о том, что женюсь на Вместилище Дарлингов, ей, похоже, не просто от неё избавиться, – его челюсть напрягается, он мрачнеет. – Но что бы она там себе ни думала, она меня не контролирует.

От злобы в его голосе по телу пробегает тревожная дрожь – его ненависть горька и выдержана, как старое соперничество, как могильная земля. Я собираюсь сделать шаг прочь, но лицо Эймса уже светлеет, злость исчезает так же быстро, как появилась.

– Послушай, – заговаривает он более дружелюбным тоном. – Мне действительно пора. Мать не знает, что я здесь – на самом деле она дала мне чёткие инструкции не навещать тебя. Но... – он подаётся вперёд, убирает выбившийся локон от моего виска с такой нежностью, что я вздрагиваю. – Мне нужно было тебя увидеть.

Он оглядывает коридор в поисках свидетелей. Уверившись, что мы одни, он легонько тянет прядь моих волос, которую держит в руке, не притягивая меня насильно, а скорее приглашая, и на этот раз я не в силах сопротивляться ему. Он целует меня долго и нежно, и я отвечаю ему, раздвигая губы.

Тихое «хм» заставляет меня открыть глаза, объятия распадаются. Воздух между нами с Эймсом гудит тронутой струной, когда я отодвигаюсь и оборачиваюсь, чтобы обратиться к тому, кто нас застал, уже краснея.

Выговор, что я готовлю, умирает в горле, когда я вижу, кто это. В нескольких ярдах слева от меня стоит не слуга, как я ожидала, а Киллиан, его взгляд приклеен к двери за моей спиной. На лице ничего не прочесть – намеренная пустота начисто вытертой таблички, но я ощущаю презрение как поцелуй молнии, электризующий воздух. И что-то ещё – обиду. Есть в его позе что-то оборонительное: осторожное отсутствие эмоций напоминает мне о руке, зажимающей рану.

– Мистер Брэндон, – слова вырываются из меня, жар и смущение распространяются и захватывают всё моё тело. – Первосын Эймс просто...

– Уже уходит, на самом деле, – обыденно отвечает Эймс. Появление Киллиана, кажется, его совсем не смутило: если уж на то пошло, его ухмылка говорит мне о том, что по меньшей мере часть его наслаждается тем, что нас застали, отчего мой стыд только усиливается. Он поворачивается ко мне и лениво проводит пальцем по изгибу моего уха, выдаёт смешок, почувствовав – я знаю – пробежавшую по моему телу дрожь, а затем опускает руку. – Мы всё это разрешим, Мэррик, клянусь, – говорит он мне, на прощание поддев большим пальцем мой подбородок. – Я скоро напишу тебе. До тех пор... – он умолкает, переводит взгляд на Киллиана. Сделав шаг ко мне, он понижает голос и добавляет: – Твоя сестра не говорила ничего унизительного, а? О нашей помолвке?

Он произносит вопрос так тихо, что лишь я могу его услышать, и волоски у меня на руках встают дыбом. Он совершенно расслаблен, но именно эта непринуждённость беспокоит меня – словно он пытается незаметно вытащить что-то против моей воли, прикинуться простачком, пока обирает мои карманы.

– Конечно нет, – лаконично отвечаю я. – С чего бы ей?

Эймс криво улыбается.

– Потому что это могло бы объяснить, с чего ты вдруг смотришь на меня так, словно я могу тебя укусить, – дразнится он. Он поворачивается на каблуках, усмехается ещё шире, видя, как я краснею. – До скорой встречи, дорогая.

Он коротко кивает Киллиану, снисходительно опустив подбородок, затем шествует прочь по коридору. Я смотрю ему вслед, мои эмоции в беспорядке, словно они кусочки мозаики, которые Эймс встряхнул в мешочке, прежде чем отдать мне, чтобы я их рассортировала. С одной стороны, наша беседа доказала по крайней мере то, что он не желает расторгать наш договор; однако если сопоставить это с его реакцией на Эсси, то заверения Эймса кажутся, скорее, противоречивыми. Несмотря на причины, которые он привёл, я не верю, что его расстроило лишь отсутствие поддержки со стороны матери. Нет, источник его беспокойства в комнате Эсси очевиден, как ножевая рана в груди, и клинок держала моя сестра. Остаётся лишь один вопрос – что такого в ней заставило его так нервничать?

Я возвращаюсь мыслями к нашему разговору на террасе Гнезда, тому, что я тогда ему сказала. «Временами мне кажется, что я вообще не могу вас прочесть». Любопытно, насколько Эймс до сих пор остаётся для меня незнакомцем. Даже сейчас, когда мы собираемся вступить в отношения самого близкого рода – самого интимного, я не могу сказать, что он ест на завтрак, и ещё меньше – предсказать его поведение, перечислить, что он любит и не любит. Совсем иначе дело обстоит с...

– Киллиан, – взяв себя в руки, я поворачиваюсь к нему, кожу всё ещё жжёт от стыда. – Простите – я не знала... – я колеблюсь: все возникающие в голове отговорки кажутся глупыми, жалкими. Наконец, я останавливаюсь на банальном «я думала, мы одни».

Киллиан не реагирует, на протяжении одного долгого мгновения его глаза оценивают меня – что-то ищут в моих, хотя я не знаю что.

– Всё в порядке, – выдаёт он наконец отрывистым тоном. – Ещё раз примите мои поздравления с помолвкой, Перводочь. Как вы сказали, Первосын Эймс – образец того, каким должен быть молодой Мэнор-рождённый мужчина.

Он отвешивает неглубокий поклон, при этом движется с такой грацией, что это почти прячет жгучий сарказм в его голосе.

– Меня прислали проверить, как себя чувствует Перводочь Эстелла, но я могу прийти позже.

Я делаю шаг ему навстречу, меня внезапно переполняет желание немедленно взять его за руку, объясниться. Как будто моя помолвка с Эймсом – это теория, в которой я могу его убедить, словно ему нужно всего лишь понять. Однако он уходит прежде, чем я успеваю, исчезая в другом коридоре. Глядя на то, как он удаляется, я испытываю щемящее чувство в животе, желание окликнуть его умеряет лишь страх того, что он не обернётся. Что я потеряла его навсегда.

Подхватив юбки, я вместо этого поворачиваюсь и иду обратно в комнату Эсси.

Сестра насторожённо ждёт меня в покоях, её стремление поговорить со мной становится очевиднее от того, что она пытается его скрыть. На лице кропотливо нарисованная маска двойственности, руки легко сжимают простыни, как будто она до последней клеточки тот самый хрупкий, приходящий в себя инвалид, каким её видит Крессида, но за всем этим читается напряжённое внимание, которое она не в силах скрыть. Бросив взгляд на дверь, я гадаю, слышала ли она наш разговор с Эймсом – тут я вспоминаю пустой взгляд Киллиана, колющий меня иглой, и замираю.

– Всё в порядке? – улыбка на лице Эсси вымученная, плохая имитация той, с которой она меня встречала. – Надеюсь, пока что никаких ссор между влюблёнными.

Я качаю головой и возвращаюсь к её постели, а эта новая странность затмевает необходимость расспросить Эсси о записке в моём кармане.

– Нет. И да – всё в порядке. Только вот... – вновь заняв своё место, я умолкаю, гоня прочь мысли о Киллиане и прокручивая в голове наш с Эймсом разговор. – Эсси, – я наклоняюсь к ней ближе и спрашиваю: – Его поведение сейчас не показалось тебе странным?

Эсси глубже зарывается в подушки, которые белым обрамляют её лицо, подобно мягким крыльям.

– Чьё? – переспрашивает она, словно бы я могла говорить о разных «он», а не об одном человеке, чьи действия подпадали под категорию «странный». – Первосына Эймса? – она облизывает губы, язычок пробегает по зубам. – Это было довольно... внезапно, то, как он сюда ворвался, несомненно, но я уверена, он всего лишь хотел увидеться с тобой. Мне кажется, он очень в тебя влюблён, Мэррик.

Она изгибает бровь, улыбается, словно ждёт, что я захихикаю и покраснею, поведаю ей историю наших с Эймсом приключений. Но я только хмурюсь, сползая ниже на стуле.

– В том-то и дело – выглядело так, словно он влюблён не в меня, – говорю я, ловя её взгляд. Хотя она не отводит глаз, взгляд её беглый, словно она уходит в себя. – Если честно, я думаю, он совсем забыл обо мне в самом начале, – продолжаю я, то, что Эсси избегает смотреть на меня, придаёт мне смелости. – Он был полностью занят... в общем, тобой.

Эсси фыркает.

– Мэррик, не глупи. Я говорила тебе, когда ты только приехала, что едва его знаю.

– И тем не менее последний вопрос, который мне задал Эймс перед уходом, был о том, не высказывалась ли ты о нём презрительно при мне, – не отступаю я и в награду вижу, как её ладони стискивают простыню, а ногти впиваются в ткань. – С чего вдруг он будет спрашивать такие вещи о знакомой, Эсси?

Она смотрит вниз, затем поднимает глаза, движения порывистые, в них читается отчаянная настойчивость, с какой ребёнок пытается спрятать за спиной разбитую вазу. Моё сердце стучит сильнее от того, что она уходит от ответа, а затем несётся вскачь, когда сестра обречённо глядит на меня.

– Я...

Она умолкает в нерешительности, и в тот миг я хочу зажать уши руками до того, как она продолжит, – хочу вернуться назад во времени и последовать за Эймсом по холлу, выйти на солнечный двор. Хочу позволить ему забрать все мои тревоги и пообещать мне будущее, в котором я смогу уютно устроиться.

С жуткой, мрачной уверенностью, что сродни предчувствию, я понимаю – какие бы слова ни прозвучали из уст сестры в следующий момент, они не дадут мне этого сделать ещё долго.

– Я думала... Я надеялась, что, быть может, он сам тебе всё рассказал, – продолжает Эсси, затем останавливается, вглядываясь в моё лицо в поисках своего рода, ну не знаю, принятия – знака, что язык, на котором она говорит, мне знаком.

Это не так. Кончики пальцев и губы колет иголочками, все те места, где меня касался Эймс, немеют. То, чем я касалась его.

– Что он должен был мне рассказать? – спрашиваю я, и мой голос надламывается.

Эсси отвечает не сразу, но я ловлю в её взгляде меланхоличную глубину, похожую на чёрное дно озера, на блёклую улыбку человека в трауре. «Жалость». Она расцветает ядовитым плющом в её чертах и говорит мне всё, что я должна знать.

Я сглатываю.

– Между вами что-то было? – догадываюсь я. Мой голос звучит пронзительно и хрупко, как писк чайника. «Это невозможно, – стучит в мозгу отчаянный шёпот. – Я бы заметила – учуяла бы её запах на нём...»

«Когда мы...»

Слава богу, сестра качает головой.

– Нет, – молвит она, но стоит ей продолжить, моё сердце покрывается коркой льда. – Хотя он этого желал. Он... – она колеблется, роняет голову на руки. – Мэррик, – бормочет она. – Я не хочу об этом говорить. Я...

Я не даю ей закончить.

– Продолжай, – в моём голосе звучит сталь.

Она приподнимается так, чтобы посмотреть на меня в щёлки между пальцев. Не знаю, что она видит в моих глазах, но её это отрезвляет; выпрямившись, она обращается прямо ко мне, хотя нижняя губа у неё слегка дрожит, когда она говорит.

– Мне было одиноко, – начинает она. – Я была совершенно изолирована, как и он... – она резко останавливает себя, прикусывая щёку с такой яростью, что я бы вздрогнула, не будь я вся как камень в этот миг – полная решимости и ничего не чувствующая. В итоге я просто глазею на неё и жду, когда она соберётся с силами.

– Это едва ли имеет значение, – тихо говорит Эсси. – Достаточно сказать, нам обоим была нужна компания, а после его визита в Норланд между нами завязалась своего рода переписка. Я думала, что она была дружеской, – её голос набухает эмоциями, глаза расширяются, словно пытаются показать мне правду, сокрытую в серых радужках. – Я клянусь тебе, Мэррик, я действительно так считала, но прошло немного времени, и тон его писем стал меняться. Он стал одержим идеей брака между нами – видела бы ты послания, которые он мне писал. Страницы за страницами бессвязных бредней о том, как он якобы любит меня, хотя я прекрасно знала, будь мы в Новом Лондоне, он бы и не подумал обо мне – он просто устал от одиночества, – она плотно сжимает губы, её взгляд затуманивается, разделяя нас, и при мысли о том, что осталось за этой завесой, – о тех воспоминаниях, что я никогда не разделю, спорах, где каждый слог был более весомым, чем все наши с Эймсом шутки вместе взятые, – внутри меня шевелится ярость.

– Как бы то ни было, дошло до того, что он сделал мне предложение, и я его отвергла, – подытоживает Эсси. – Это случилось примерно за месяц до смерти Отца.

Она отворачивается, глядя в окно, на территорию, что лежит за ним.

– Эймс плохо воспринял мой отказ, – замечает она, и, как бы ни был краток её комментарий, я вздрагиваю от того, сколько тьмы звучит в её словах. – Он сказал, что я пожалею о своём решении – и, может, так оно и стало бы, но вскоре умер Отец, и ты приехала, и Номинационное Слушание... – она выдыхает. – Когда по прибытии ты спросила меня о наших с ним отношениях, мне было слишком стыдно тебе рассказать, – признаётся она, бросив на меня быстрый взгляд. – Сама себе я сказала, что не имеет значения, сохраню я нашу связь в секрете или нет. Когда я осознала, как ошибалась, было уже поздно.

Она наконец умолкает. Я едва замечаю: я парю где-то над нами обеими, мой мир размыт, как тени по краю свечного пламени. Я прокручиваю в голове наши с Эймсом отношения, возвращаясь к начальному моменту – его первому визиту в Норланд, до исчезновения Эсси. Воспоминание распутывается, глухой голос сестры усиливается, будто она говорит в банку:

«А, Первосын Эймс. Как приятно снова видеть вас».

И пустое выражение лица, с каким она его приветствовала, словно слова были декорациями – деревянными колодами, грубыми в своей фальшивости. Разве мне не показалось в тот день, что она слишком резка? Разве не задумалась я над этим словом «снова» и тем, что оно значило?

«Эймс плохо воспринял мой отказ...»

Я вырываюсь из объятий паники, пока они меня не раздавили. Позже, оставшись одна, я позволю себе прочувствовать синяки, которые, я знаю, расползаются внутри меня, окрашивают мои органы в оттенки заката, но не здесь, не сейчас. Не на виду у Эсси.

Я болезненно возвращаюсь на землю.

– А что с моей помолвкой? – требовательно спрашиваю я. – Пускай уже поздно, но ты не подумала о том, что тот факт, что Эймс был – и, скорее всего, до сих пор – влюблён в тебя, повлияет на моё решение «связать себя с ним до конца моей жизни»?

Меня всю трясёт от гнева – мой нрав сорвался с цепи. Я стою, разглаживая юбки дрожащими руками, словно это действие позволит мне вернуть хотя бы часть контроля над собой, и замираю, когда Эсси тянется ко мне, касаясь ладонью моих пальцев.

– Прости, – говорит она.

Я смотрю на неё сверху вниз. Её извинения тихие, скромные, и, хотя я вовсе не хочу этого, их простота приглушает мою ярость.

– Когда я узнала, что вы с Эймсом собираетесь пожениться, я хотела пойти к тебе, но я... я не доверяла своим мотивам, – она не сводит с меня глаз, серьёзных и блестящих. – Я уверена, что он скрыл это всё от тебя только потому, что не желал испортить твоё впечатление о нём. Кажется, он очень печётся о тебе, – она сглатывает. – Крессида рассказала мне о розах.

«Розы». Я представляю их себе – наполовину засохшие в вазе на моём прикроватном столике, сгорбленные и источающие неприятный аромат, – и к горлу подступает тошнота. В день своего визита в Норланд Эймс тоже принёс цветы – букет полевых цветов, по-летнему ярких у меня в руках. Он отдал их мне, но, может, они всё это время предназначались моей сестре?

Остатки ярости мгновенно уходят, будто пламя задуло. Без её тепла я чувствую лишь усталость, пробирающую до костей, пепельную и бесформенную, как снежная равнина. Кому бы Эймс ни принёс свой подарок, это не имеет значения; он так или иначе настроил нас с сестрой друг против друга, как трофей переходил из рук в руки между нами, не думая о том, какой вред он нанесёт, когда удалится. Если в этой истории и есть злодей, так это, несомненно, он.

Укрытая одеялами, Эсси подаётся вперёд, внезапно хмурясь на что-то на полу.

– Что это?

Перемена в её поведении застаёт меня врасплох – я следую за её взглядом, вдыхая, когда вижу клочок белого на половицах – записка из кармана выпорхнула на пол. Взяв себя в руки, я наклоняюсь и поднимаю её. Бумажка в моих пальцах помятая, края истёрлись от того, как часто я их теребила за прошедшие недели – словно таким образом я могла впитать её смысл, как чернильное пятно, своим желанием вернуть сестру домой.

Я ойкаю, рассматривая записку на ладони. Мне требуется минута, чтобы перестроиться; после всего, в чём мне созналась Эсси, разум притупился, а мысли путаются, словно их протащили через грязь.

– Это... на самом деле, я как раз поэтому пришла к тебе, – говорю я ей. – Записка с угрозой, которую мы нашли в ночь твоего исчезновения. «Мэнор Дарлингов падёт». Я упоминала о ней в ночь, когда ты вернулась, помнишь? – я протягиваю ей бумажку, стараясь не окаменеть, когда она её берёт: прикосновение её кожи к моей всё равно что по открытой ране провели пальцем. – Я знаю, Крессида просила не беспокоить тебя подобными вещами, пока ты как следует не отдохнёшь, но я думала, может оказаться полезным, если ты её узнаешь.

Эсси аккуратно расправляет записку на ладони, пробегает по ней пальцами, словно прощупывая бугорки и ямки, где перо вырезало слова на бумаге. Я задерживаю дыхание, ожидая, что она не воспримет угрозы всерьёз – скажет, что никогда её прежде не видела, но по мере того, как я наблюдаю за ней, смятение, от которого на лбу проступили морщинки, уходит – на смену удивлению приходит тревога, словно ветер рисует новый узор на песке. Она подносит руку ко рту и прижимает пальцы к губам, серые глаза округляются.

Я сглатываю.

– Так что? Узнаёшь её, а?

Медленно, словно она движется сквозь толщу воды, сестра поднимает глаза. Её взгляд молча встречается с моим – в нём я вижу страх и в то же время что-то ещё – знание о чём-то тёмном, которое пронзает меня, словно предчувствие неудачи.

В ушах стучит кровь, нахлынув красной волной, когда сестра резко встаёт с постели, спотыкаясь, идёт к шкафу – тому самому, где я обнаружила её дневник давным-давно, – по-прежнему сжимая в руке записку. Не скрытые одеялами, её голени как две бледные спички; собравшись с духом, я бросаюсь за ней.

– Эсси!

– Ш-ш-ш, – она оборачивается ко мне с дикими глазами. – Дай мне минутку. Там на дне есть тайник – я спрятала их в нём.

Я хмурюсь в ответ на её объяснение, но всё же неохотно останавливаюсь, пока она открывает дверцы шкафа и садится на колени, при этом её юбки вздыбливаются до носа. Примяв их, Эсси надавливает на деревянное дно шкафа, моё сердце подскакивает, когда секция в дальнем левом углу поднимается от её прикосновения. Запустив руку в тёмное пространство под дном, она что-то вытаскивает – пачку желтовато-белых писем, аккуратно перевязанных розовой лентой. С трясущимися руками она поворачивается обратно ко мне, вытягивая верхний лист из пачки и передавая его мне.

Одарив её последним ошеломлённым взглядом, я начинаю читать.

«Дорогая Эстелла,

Мать тоже считает тебя глупой девчонкой за то, как жестоко ты меня отвергла после всех моих ухаживаний. Своими порочными ухищрениями ты заставила меня поверить, что я влюблён в тебя, и, будучи честным человеком, я не разглядел дьявола за твоей маской, пока не оказался охвачен пламенем.

Только добродетели, привитые мне Матерью, заставляют меня написать тебе это письмо и предложить последний шанс исправить то зло, что ты причинила. Выйди за меня или столкнёшься с последствиями своего выбора – а они, я тебя уверяю, будут. За время правления твоего Отца твой Мэнор разжирел и потерял бдительность, стал слишком уверен в своей силе. Но я знаю несколько способов, как его встряхнуть».

Я опускаю записку, горло дерёт от кислой желчи. Одно дело услышать об одержимости Эймса и совсем другое увидеть её доказательства на странице – кривые острые когти его любви. Как я могла это упустить, когда он меня целовал, гадаю я. Как не почувствовала, что под моим телом он искал другую – нащупывал силуэт моей сестры?

Вернув ей письмо, я смаргиваю жжение в глазах.

– Эсси... это ужасно, – говорю я. – Но я не понимаю, зачем ты мне это показала? Почерк на этом письме отличается от записки с угрозой.

Сестра упрямо качает головой.

– Не почерк, – возражает она. – Смотри.

Я слежу за тем, как её палец тыкает в небольшую маркировку в верхнем правом углу письма: печать Сэйнтов, понимаю я, – цветущая орхидея, оттиснутая на бумаге яркими чёрными чернилами, размером не больше ногтя на моём большом пальце.

– Официальная печать, – глухо говорит Эсси. – Эймс использует её на всей своей корреспонденции.

Всё ещё не до конца понимая, что она хочет сказать, я киваю и молча наблюдаю за тем, как она разворачивает записку с угрозой, которую по-прежнему сжимает в другой руке, кладёт её поверх письма. Сердце бьётся быстрее, когда она проводит ногтем по бумаге, привлекая моё внимание не к написанным словам, но отдельной чернильной закорючке наверху. Чёрные росчерки, которые я заприметила, когда только нашла записку в её спальне, но тут же банально списала их на мажущее перо.

Глядя на меня из-под опущенных ресниц, Эсси осторожно размещает записку с угрозой так, что верхний край маленькой бумажки оказывается под печатью на письме.

Я ахаю. Маркировка на письме полностью совпадает – теперь я вижу, что это не изъян, а часть общего дизайна – изгибающиеся, похожие на листья лепестки орхидеи.

Я поднимаю глаза, чтобы встретиться взглядом с сестрой, сердце яростно сжимается у меня в груди, и наконец-то – наконец-то – до меня доходит.

«Мэнор Дарлингов падёт».

Мы нашли его.

Глава 26

Поместье Сэйнтов вырастает из окружающих полей, являясь такой же частью пейзажа, как трава под моими ногами, как вздымающиеся холмы, что возвышаются вдоль линии горизонта вдали. Вблизи он кажется горным массивом – древним и недвижным, точно таким же, как и Мэнор-рождённые, что поселились в нём.

Я собираюсь с духом, глядя на величавый жёлтый дом передо мной, словно это зверь, на которого нацелена моя стрела. Позади ржёт лошадь и послушно ждёт карета, позаимствованная, чтобы пересечь границу Сассекса. Я едва помню поездку до Кардиффа – скорее у меня такое ощущение, будто я просто вышла из спальни Эсси и оказалась здесь, скакнула через провинцию. Вооружённая одним лишь Истребителем Призраков, покоящимся в кобуре на бедре под платьем, и знанием того, ради чего я сюда приехала.

Эсси призывала меня подождать. Потянуть время до тех пор, пока не вернутся из своей поездки Том с Крессидой и мы лично сможем показать им письмо Эймса с печатью. Опасно, сказала она, пытаться в одиночку вызвать Эймса на разговор, не имея поддержки. Но как обычно мой нрав взял своё.

Я знаю, что она была права – права до сих пор. И тем не менее на протяжении часов – с того момента, когда сестра сопоставила печать в виде орхидеи на письме Эймса с недорисованной меткой на записке из спальни, чьи линии идеально легли друг на друга, как поцелуй, – внутри меня ворочается гнев, скручиваясь и раскручиваясь, как моток верёвки.

«Эймс написал угрозу. Эймс похитил мою сестру». Должно хватить того, что я знаю правду, только вот это не так. После того, как он скормил мне столько лжи, мне нужно услышать это из его уст – мне нужно его признание, озвученное, неопровержимое и настоящее. Иначе, боюсь, он всё ещё может улизнуть.

Подхватив юбки, я шагаю по подъездной дорожке к главному входу в Гнездо и на этот раз куда меньше вздрагиваю, когда высокие двойные двери распахиваются в момент моего прибытия. Тот же самый дворецкий, что встречал Тома, Крессиду и меня в начале нашего ужина, ждёт за порогом, глаза-бусинки округляются, когда он видит меня.

– Миледи, – он кланяется, голос его звучит тонюсенько и нервно. – Прошу, один момент. Я приведу Первосына Эймса.

Он провожает меня в вестибюль, прежде чем засеменить прочь, его каблуки отрывисто и резко стучат по полированному полу. Как только он скрывается из виду, я тянусь к Истребителю Призраков, потирая его рукоять, как талисман, под простым хлопком платья. Хотя я и не вняла просьбам Эсси отложить визит сюда, я всё же не настолько безрассудная, чтобы уехать из Норланда совсем без защиты. Но окажется ли достаточно спешной записки, оставленной Киллиану, в которой я прошу его собрать группу людей, которым он доверяет, и привести их в имение Сэйнтов? Обеспечит ли мне это безопасность? Что если он неправильно истолкует мою просьбу? Что если он её вообще не получил?

Стоя одна, я набираю в грудь воздуху, ладони увлажняются при мысли о том, что я встречусь с Эймсом один на один. «Что я ему скажу? Что скажет он?» В каком-то роде его отсутствие пугает куда больше, чем присутствие – я ощущаю его везде, чувствую каждую секунду, что может разродиться его прибытием.

Чтобы отвлечься, я осматриваю вестибюль во всей полноте его гнездовского великолепия, открывающегося при свете дня. Сквозь высокие окна в помещение льётся свет, позолачивая мебель и придавая ей гладкий влажный лоск, будто её натёрли маслом. В воздухе мерцает пыль, словно взметнувшийся снег, что беззвучно опадает. Несмотря на огромные размеры, в особняке царит тишина, атмосфера здесь почтительная и немного душная, что напоминает мне об обширной библиотеке или молельном доме.

– ...распоряжения были чёткими...

Фантомные пальцы цепляются за моё платье, обхватывают талию, когда голос Эймса доносится из глубин дома. Меня преследуют воспоминания о его прикосновениях, призрак его дыхания пеплом из трубки пачкает линию подбородка, полоску кожи от плеча до шеи. Ноги сами по себе шагают в направлении его голоса, ожидание встаёт костью поперёк горла.

«Всё будет хорошо. Киллиан, конечно же, уже в пути – он скоро приедет, а кроме того, у тебя есть союзники. Эймс не посмеет поднять на тебя и пальца, пока знает, что вся мощь Мэнора Фолков ударит по нему в ответ, если тебе причинят вред».

Но что, если он посмеет? Что, если он причинит?

Из вестибюля я ступаю в длинную галерею, служащую основным проходом на первом этаже, солнце золотым нектаром льётся через шеренгу окон и драпирует ряд портретов на противоположной стене. Среди картин я замечаю молодого Эймса – голубоглазого ангелочка, притулившегося рядом с матерью и привлекательным жизнерадостным мужчиной, должно быть, его отцом.

Я останавливаюсь, присматриваюсь. Хотя художник добавил розового на щёки Эймса-ребёнка, выражение его лица страдальческое – маленькие губы поджаты, тело расположено под углом, словно он пытается вывернуться из объятий матери. Рядом с ним Йанте сидит гордая и вытянувшаяся, её черты остры, даже несмотря на мягкие пастельные тона.

– ...инструкции Матери чётко говорили, что все силы должны быть стянуты обратно к границе. Как я уже сказал, наши цели там были выполнены – не стоит рисковать тем, что их вновь заметят...

Шквалом движения и цвета Эймс появляется в конце галереи. Он переоделся после своего визита в Норланд-Хаус утром – теперь на нём тёмно-синяя жилетка и отутюженные белые бриджи. Следом за ним идёт приземистый караульный Сэйнтов, густые брови охранника озабоченно хмурятся, скорее всего, он пытается запомнить все распоряжения Эймса.

– Мэррик? – завидев меня, Эймс замирает как вкопанный. – Что ты здесь делаешь?

В его голосе слышатся паника и оборонительные нотки, что заставляет меня нервничать. «Неужто он каким-то образом проведал о том, зачем я сюда приехала?» Я перевожу взгляд на караульного, который по-прежнему стоит у него за спиной, молча наблюдая, затем обратно на Эймса; у меня внезапно возникает чувство, что я застала их за чем-то.

– Мои извинения, – выдаю я вместо приветствия, делая книксен. – Меня встретил один из ваших слуг. Я ждала в вестибюле, а потом услышала твой голос и... – Я колеблюсь, бросаю ещё один взгляд на караульного, прежде чем продолжить: – В Кардиффе недавно случился прорыв?

– Прорыв? – Эймс выдыхает и натянуто, хрипло смеётся. – Нет, почему ты спрашиваешь?

Я инстинктивно отступаю назад, когда он делает несколько шагов вперёд.

– Вы только что говорили о том, что кого-то заметили, – осторожно отвечаю я. – Поблизости видели Фантома? Надеюсь, я не прервала важного разговора.

Кажется, после моего объяснения Эймс расслабляется: его шаг становится менее скованным, лицо светлеет, словно вспыхнуло пламя.

– А... нет-нет, – говорит он. – Ну был один, но... с ним разобрались. Прости меня, – он улыбается, неторопливо приближаясь ко мне. – Чем обязан твоему визиту?

Знаю, мне лишь чудится, но могу поклясться, что после слов Эймса караульный подаётся вперёд, словно ему не терпится услышать мой ответ.

– Я... я только хотела спросить, не могла бы я поговорить с тобой, – снова начинаю я, пытаясь сложить губы в располагающую улыбку. – Наедине.

– Конечно, – отвечает Эймс и взмахом руки отпускает своего спутника. Тревожный узелок у меня в груди слегка ослабляется, когда второй мужчина торопливым шагом скрывается за углом и исчезает в недрах особняка, не сказав ни слова. Последнее, что мне нужно во время этого разговора, это зрители.

– Значит, приехала повидать меня так скоро? – спрашивает Эймс, потянувшись ко мне. – Не подумай, что я не рад тебя видеть, но прошло всего несколько часов с нашей последней беседы. Не знай я вас, Перводочь, подумал бы, что вы в меня влюбились.

Он ухмыляется остро и криво, но я вспоминаю, как эти самые губы прижимались к моим в коридоре у спальни Эсси, и кинжал в боку яростно проворачивается. Когда он берёт меня за руку, меня накрывает его запах, каким-то образом куда более сильный, чем в нашу последнюю встречу – он наполняет воздух как ладан.

Я инстинктивно отодвигаюсь, словно передо мной хищник.

– Не надо играть со мной в игры, – говорю я с бешено бьющимся сердцем. «Давай же, Мэррик. Брось ему вызов – заставь его признаться в своих преступлениях, иначе вся эта поездка пойдёт насмарку». – Я знаю, что ты сделал.

Тянущиеся ко мне пальцы Эймса колеблются.

– Что? – спрашивает он. Вопрос звучит тихо, в нём слышится вызов. Мы стоим так близко, что я не вижу его лица, поскольку мои глаза на уровне его груди, а сердце стучит так быстро, что я не посмею посмотреть вверх; но даже так я ощущаю, как он насторожился, – это дрожь приближающейся молнии, что проносится над кромкой зубов, выстреливает вниз по позвоночнику. Он издаёт один-единственный раскатистый смешок.

– Это были всего лишь патрули, Мэррик.

Его ответ сбивает меня с толку.

– Патрули? – выпаливаю я, поднимая на него глаза. Я уже чувствую, как теряю контроль над разговором, словно рыбина из рук выскользнула, – я должна вернуться к теме. – Я говорила не о патрулях – почему ты не рассказал мне, что был знаком с сестрой до её исчезновения?

Эймс умолкает, на миг уголки губ опускаются, ведомые безжалостной эмоцией, но затем он берёт себя в руки.

– Я едва знал Перводочь Эстеллу – твою сестру, – кратко отвечает он. Ни следа его доброжелательных манер – вместо этого он говорит с холодной сдержанностью, от которой у меня трясутся поджилки. – Как я уже объяснял, она отвергла мои предложения дружбы много месяцев назад. Я едва ли назвал бы это знакомством.

Он делает ещё шаг вперёд, его пальцы хватают меня за подбородок, поднимают его вверх.

– Почему ты об этом спрашиваешь? – продолжает он, глаза блуждают по моему лицу, словно запоминают его. Он ухмыляется с издёвкой. – Не говори мне, что ревнуешь, дорогая.

Его прикосновение вызывает у меня отвращение, но я не вырываюсь.

– О нет, – отвечаю я, вглядываясь ему в глаза. – Я ни капельки не ревную – мне только любопытно. Как бы ты тогда назвал свои отношения с Эсси? В конце концов, ты за ней ухаживал, не так ли? Сделал ей предложение?

После моих обвинений краска сползает с лица Эймса.

– Кровопустителя ради, Мэррик, говори тише, – рычит он. Он пододвигается ещё ближе, съедая расстояние между нами, и в тот же миг я резко поворачиваю голову в сторону, вырываясь из его хватки. Я отчаянно задираю юбки и тянусь за пистолетом, отшатываюсь назад, но едва мои пальцы смыкаются на рукояти, как он уже хватает меня за запястье.

На его лице отражается шок, когда Эймс видит оружие. Стиснув зубы, он зло выворачивает мне руку, и Истребитель Призраков выскальзывает из пальцев. Я шиплю в ответ, в руке вспыхивает боль, я брыкаюсь в попытке сбросить его хватку, но всё бесполезно – он подскакивает, прижимается всем телом, и у меня не остаётся выбора, кроме как отступить ещё дальше. Сердце замирает, когда спина прикасается к гладкой стене, а выпуклость рамы впивается в лопатку. «Мне некуда бежать».

Эймс сбивчиво дышит мне в шею, удерживая меня: одна рука плотно прижимает моё правое запястье к стене, вторая распласталась над моим левым плечом – я в клетке. Он кряхтит, пока я извиваюсь под ним, а затем, к ужасу, его дыхание выравнивается и вырывается смешком.

– Так ты явилась в дом своего наречённого с пистолетом? – спрашивает он, придвигаясь ещё ближе ко мне, прижимая мои бёдра своими, пока его грудь вздымается и опадает в такт моим натужным вдохам. Его жар невыносим, словно к телу прижали фонарь, который обжигает каждый дюйм моей плоти. Я цепенею, чувствуя, как его губы касаются моего виска, опускаются к уху и шепчут:

– Что ты собиралась делать, Мэррик? Пристрелить меня? – спрашивает он с очередным грубым смешком. – Знаешь, сколько караульных на тебя набросилось бы, стоило бы тебе только положить палец на курок?

В лёгкие устремляется холодный воздух, когда он отступает – я жадно хватаю его ртом и сиплю, успокаиваюсь как раз тогда, когда он ленивым пинком отбрасывает мой Истребитель Призраков дальше по коридору. Так и не выстрелив, пистолет останавливается у ножки полированного столика из красного дерева, где-то посередине холла. Стоящая на нём ваза со свежими цветами качается при столкновении. Внутри меня невырвавшимся криком поднимается волна острого чувства, я прикидываю расстояние между собой и оружием – преодолимо, плюс-минус двадцать ярдов. Если я побегу, я могу...

Словно прочтя мои мысли, Эймс фыркает, отступая к стене.

– Давай, рвани за ним, – дразнится он, широко разводя руки, словно бы подгоняя меня вперёд этим взмахом. – Подпиши себе смертный приговор, как твой папаша.

Сжав кулаки, я перевожу взгляд с него на Истребитель Призраков, на стволе которого играет полуденное солнце, словно приглашая меня. Желание рвануть к нему не просто соблазнительно – меня охватывает одержимость, но, хоть я и презираю себя за это, рациональная часть меня знает, что в словах Эймса есть правда. Если я выстрелю в него сейчас, не имея поддержки, на меня налетят люди Эймса, и все вопросы о причине моей смерти утонут в утверждении, что я выстрелила первой.

Не глядя на него, я опускаю плечи, всё равно что взмахиваю белым флагом. Тупой рефлекс говорит мне, что стоит испугаться – нужно бояться того, что я оказалась полностью в его власти, – но когда я ищу свой ужас, то меня встречает лишь гнев. Мощная ярость, которая прорывается, кажется, прямо из костей.

Стоя у стены, Эймс смотрит на меня и ликует, скинув привычную маску любезности, на смену которой пришла победная гримаса.

– Всё правильно, – говорит он, радуясь тому, что я сдалась. Меня словно грязной водой облили. – Знаешь, – продолжает он, наклонив голову. – Мама была права насчёт вас, девчонок Дарлинг. Она сказала, что ты с сестрой, как дикие лошадки – вы брыкаетесь, как буря, но на самом деле всё, чего вы хотите, так это чтобы вас объездили.

Кипя от ненависти, я встречаюсь с ним взглядом.

– Так вот что ты сделал с Эсси? – спрашиваю я. – Объездил её?

Он вздыхает, откидывая волосы, солнце бликует на прядях, как на золотой короне.

– Эсси, Эсси, Эсси, – журит он. У меня такое чувство, что он наслаждается собой теперь, когда уверен, что снова контролирует ситуацию. Он играет со мной, как мужчина, который поймал в силки лису и не боится, что та его укусит. – Жаль, что она добралась до тебя первой, знаешь, – замечает Эймс и обиженно хмурится. – Расскажи мне, каким она описала меня в той сказочке, что наплела тебе? Я должен быть злодеем – иначе ты бы меня так не презирала.

– Я не виню тебя в том, что ты ей поверила, – задумчиво продолжает он, когда я молчу. – Она хорошая рассказчица, эта Эсси, – пожав плечами, он тянется почесать затылок. – Она совершенно точно обдурила меня.

От того, как он произносит эти слова – словно ему меня жаль, словно это меня обвели вокруг пальца, – моя уверенность трещит по швам.

– Она тебя не обдурила, идиотина, – коротко бросаю я. – Она просто тебя не любила.

– Ого, – брови Эймса ползут вверх; он хватается за грудь, словно в него выстрелили, а затем улыбается. – Вот она, дерзость. Тебе идёт, дорогая.

Он делает шаг в мою сторону, его улыбка становится шире, когда я рефлекторно отступаю к стене. Меня снова накрывает чувство, что он со мной играет, трясёт мою клетку и радуется, когда меня это пугает; более того, мне кажется, что он продолжит так себя вести, пока ему не надоест или пока один из нас не сломается.

Если я хочу выжить, то не могу позволить, чтобы этим человеком оказалась я.

– Ты поэтому её похитил? – бросаю я, заставляя себя стоять прямо. – Потому что она отвергла твоё предложение, когда ты желал её руки?

После моих обвинений Эймс уже не выглядит столь царственно; на миг я чувствую, как его власть пошатывается, как тарелка, оставленная на краю стола: он уже не хозяин в этом холле.

– Почему я... – он качает головой, чётко ведёт ею вправо. – Ты несешь чепуху. Я не похищал твою сестру – сама мысль об этом бредова.

– Так это не ты оставил записку на её подушке в ночь её исчезновения? «Мэнор Дарлингов падёт»? – спорю я, а сама бросаю взгляд на Истребитель Призраков, всё ещё лежащий у декоративного столика дальше по коридору. Передвинувшись, Эймс частично преградил мне путь к оружию – но то, как он встал спиной к пистолету, заставляет меня поверить, что он, может, не особо о нём и думает. Если я сумею его отвлечь до прибытия Киллиана, остаётся шанс, пусть и мизерный, что мне удастся выйти из этого невредимой, да ещё и с доказательствами преступлений Эймса.

Мои надежды, осевшие у моих ног, подскакивают. «Я ещё не проиграла».

– Если будешь всё отрицать, ни к чему хорошему это не приведёт, – продолжаю я, молясь, что моих вопросов окажется достаточно, чтобы удержать его внимание. – Эсси сохранила твои письма, Эймс, те, что ты посылал ей до смерти моего Отца. Она должна была тебе очень нравиться, раз ты столько писал, – я цокаю языком, осмелев от выражения ужаса, что появляется на его лице. – К несчастью для тебя, мы сумели сопоставить печать на твоих любовных посланиях с неоконченной меткой на записке с угрозой. Уверена, ты думал, что полностью отрезал печать с листа, но у моей сестры острый глаз.

Эймс рычит, хрипло, по-звериному. Он шагает вперёд, упираясь руками в стену по обе стороны от меня, так что мне никуда не деться. Словно утолённая жажда, моя дерзость мгновенно испаряется, а надежды на спасение вянут под его разрушительным взглядом, он выставил плечи вперёд к подбородку, ощерился, демонстрируя сверкающие зубы.

– Это нелепо, – рычит он. – Я...

– Крессида знает. – Ложь расцветает жёлтым цветком факела в тумане, и я хватаюсь за неё обеими руками, как за спасительную нить в этом мраке моего отчаяния.

– Я показала ей письма перед тем, как покинуть Норланд-Хаус – и печать на записке тоже. Она наверняка докладывает обо всём Совету, пока мы тут говорим, – я сглатываю, мой бешеный пульс успокаивается, когда Эймс ухватывается за мои слова. Распластанные по стене ладони сжимаются в кулаки, его мышцы напрягаются, а я – как застрявшая пуля, отложенная на ещё одну драгоценную секунду. Он наблюдает за мной в бешеной ярости, его взгляд расчётлив.

– Неважно, готов ты это признать или нет, – продолжаю я, глядя ему в глаза. Уверенной – вот какой я должна предстать перед ним. Словно у меня туз в рукаве. Словно я говорю правду. – Как я уже сказала, у нас твои письма, и они сами по себе достаточное признание. Как ты там писал Эсси? «Твой Мэнор потерял бдительность, но я знаю несколько способов, как встряхнуть его». Или что-то в этом роде? – я укоризненно цикаю. – Как глупо с твоей стороны, ну правда, так не следить за своим языком.

– Твою мать, – тело Эймса проседает, как перерезанная верёвка, он бьёт руками по стене в расстройстве. Звук отдаётся у меня в ушах предупреждением: «Он почти попал по тебе».

– Думаешь, я об этом говорил? – выплёвывает он, отступая. Моя история, похоже, капитально сбросила его с пьедестала – он дёрганый человек в бегах, его щит куда менее прочный, чем я могла надеяться. – Я не грозился похитить её, идиотка, я только говорил о...

Он и я замираем на одном и том же вдохе, оба поражённые важностью того, что соскочило у него с языка. «Я только говорил о...» От волнения колет затылок, у меня ощущение, словно я почти поймала что-то, будто бы вошла в комнату и ухватила конец разговора, но его тема осталась в недосягаемости.

– Не останавливайся уже, – спокойно говорю я. – О чём, Эймс?

Он не отвечает, его взгляд мечется вправо, затем влево, словно он ищет пути к отступлению. Он что-то скрывает, в этом я уверена – это столь очевидно, как если бы он сложил руки за спиной – но что?

Внезапно в голове эхом проносится обрывок его монолога, громыхая, как ложка в жестяной банке: «Это были всего лишь патрули, Мэррик». Так ответил Эймс, когда я сказала, что мне известно, что он сделал. Как странно, что я совсем не обратила на это внимания тогда. Возможно, стоило. Пульс ускоряется, азарт гонит мысли рекой. Что он говорил своему караульному, когда я их прервала?

«Инструкции Матери чётко говорили, что все силы должны быть стянуты обратно к границе... не стоит рисковать тем, что их вновь заметят...»

Я решила, что речь о границе Кардиффа. А заметили Фантома. Только чем больше я об этом думаю, тем бессмысленнее становится его объяснение. Если у Сэйнтов проблемы на границе, зачем им оттягивать войска? Не логичнее ли будет дислоцировать больше людей рядом с фонарями, как поступила моя семья, когда у нас...

– Прорывы, – громко выдыхаю я. Это всего лишь предположение – брошенный камень, что исчезает в темноте, но Эймс отшатывается, на лице мелькает неуверенность, словно пламя свечи дёргается от того, что над ней провели рукой, и этого уже достаточно, чтобы признать его вину.

Я вдруг оказываюсь в прошлом, в другом доме, в другой провинции, только тут повсюду ползёт мгла, густая безнадёжность висит в воздухе, как запах крови. И трупы – три штуки: два с оторванными конечностями – результат пирушки Фантомов, которые успели на место раньше нас с Киллианом, но последний, мужчина...

Откровение возникает, словно картину перевернули и открылись яркие цвета. Возможно, оно было во мне уже какое-то время, ожидая, когда я наконец приму его, переверну лицом и посмотрю в глаза правде, которую долго отрицала. Разве я с самого начала не говорила? Убийство было осуществлено слишком эффективно... не могла одна из тварей нанести тот удар, что свалил мужчину.

Нет, это дело рук монстра иного типа.

– Ты организовывал прорывы на нашей территории – ты убил ту семью, – говорю я, шагая к нему. Удивительно, но моя находка уменьшила страх перед ним; после того, как несколько минут назад он имел власть надо мной, сейчас бледное лицо Эймса заставляет меня почувствовать себя почти бессмертной, словно он маленький, ничего не значащий таракашка, которого я могу раздавить каблуком. – Ты стоял за всеми происшествиями? – нажимаю я.

Даже во время вопроса в мыслях эхом проносится голос: посетитель паба, которого мы с Киллианом расспрашивали в «Стороже» в ночь, когда ездили в Шорем-на-Взморье, говорил о слухах на севере провинции. «Поговаривают, что тамошние видели людей – странных людей, которые прятались... Типа чего-то там портили».

Из-за его слов я отправилась в Хит, поставила себе целью выследить этих незнакомцев. Я думала, что никого не нашла, но так ли было?

«Тёмная размытая фигура за окном в дымчатом ореоле дождя. Герб Сэйнтов, сверкающий на земле Дарлингов».

Почему я с такой лёгкостью поверила Эймсу в тот день, когда он заявил, что приехал в Сассекс, чтобы повидаться со мной? Потому что он был таким красавчиком? Потому что он меня заставил почувствовать себя красивой?

Меня охватывает пронзительный холод, как в самую тёмную зимнюю ночь. Все эти нападения – все эти погасшие без ведомой причины фонари. Но в конечном итоге причина была. И она стоит прямо передо мной.

– Мэррик, прошу, давай не будем делать сейчас скоропалительных выводов, – Эймс отшатывается назад, когда я надвигаюсь на него, мой гнев горит так ярко, что компенсирует отсутствие оружия. – Мы не собирались никому вредить – Мать чётко дала понять. Та семья... мы не знали, что так близко к границе стоит дом, пока не увидели их дымовой сигнал. Мы не могли рисковать и быть обнаруженными, но там оказался ребёнок... – он морщит нос в отвращении. – События приняли отвратительный оборот. Ты должна мне поверить, Мэррик, – голос его звучит умоляюще. – У меня не было выбора – у меня никогда не было выбора, не с ней.

Шаг за шагом он отодвигается, а я следую за ним, словно мы снова танцуем, каждый из нас сосредоточен на партнёре.

– Ты понятия не имеешь, каково было расти под её властью, – продолжает Эймс, голос его слегка дрожит. – Она зовёт себя матерью, но на самом деле она всегда была королевой, которая требует от своих подданных ни больше ни меньше, а абсолютной преданности. И как королева, она собирается завоёвывать, особенно земли тех, кто сомневался в ней, когда она только стала Лордом.

Эймс останавливается, чтобы перевести дыхание, на шее у него вздулась жила.

– Я рассказывал тебе, чего она от меня потребовала, когда я вернулся в Кардифф после смерти отца. Я думал, она станет готовить меня, чтобы я сменил её на троне. А вместо этого она попыталась продать меня как какого-то там призового поросёнка, – его голос срывается, грубеет. – Она предложила меня твоему Отцу – жених для одной из его девочек в обмен на альянс, но он отказался. Сказал, что его дочери могут найти себе пару получше, чем союз с нами, маленькими провинциалами Сэйнтами, – в горле его нарастает рык. – Однако Мать была нацелена на то, чтобы расширить своё влияние, так что мне поручили завоевать сердце Эстеллы, влюбить её в себя до сумасшествия, так что она примет моё предложение по собственной воле. Даже когда твоя сестра отвергла меня, Мать отказывалась сдаваться. Сказала, что нам нужно лишь присмирить ваш Мэнор, показать Эсси, что она действительно отчаянно нуждается в нашей помощи. Прорывы стали лишь инструментом на пути к цели – я бы никогда не пошёл на такие меры, не заставь она меня, – он сглатывает. – Когда бы мы поженились, Мать естественным образом могла бы вмешиваться в дела Сассекса до тех пор, пока линия между тем, где кончается её правление и начинается твоя семья, не размылась бы окончательно.

Он наконец смолкает, и я дрожу, думая о бледно-зелёных глазах Лорда Йанте, подзывающих слугу одним взглядом. Хотя я не сочувствую Эймсу, я не могу не думать о том, каково это – быть под её каблуком. Зависеть от её коварной власти, которая, как скальпель в руке врача, вскрывает жертву, чтобы посмотреть, что внутри.

Стряхнув с себя это видение, я возвращаюсь к действительности.

– Но прорывов оказалось недостаточно, не так ли? – давлю я. – Сколько бы атак вы ни проводили, Эсси всё равно не принимала тебя. Так что ты решил удалить её со сцены. Может, ты и не смог убить её тогда – может, в некотором роде ты и любил её, но до тех пор, пока она оставалась Вместилищем, у тебя не было шансов на брак, – тараторю я, всё органично складывается в логичную историю до самого конца. – Нет, – подытоживаю я, – тебе потребовался новый наследник – тот, кого ты мог запугать записками с угрозами и похищением Перводочери, а затем прилететь и спасти её. Тебе нужна была я.

Эймс долгое время молчит, неподвижный, с непроницаемым выражением на лице. Затем он мычит. В этом звуке есть некая категоричность, словно он принял решение.

– Ты умна, отрицать не стану, – вздыхает он. – Жаль только, что больше ни у кого не будет привилегии услышать твои теории. Из-за тебя мне придётся остаться Матушкиной марионеткой и танцевать под её дудку, когда она того захочет.

Он поворачивается и бросается за моим Истребителем Призраков как раз в тот момент, когда воздух разрывает поступь шагов, направляющихся из задней части дома в переднюю. Я оборачиваюсь, сердце колотится, когда позади меня в холл входит группа людей – караульные Сэйнтов?

Мужчина во главе группы поднимает голову, полуденное солнце высвечивает золотом шрамы у него на лице...

«Он здесь. Он всё-таки успел». Грудь сжимается, рёбра сдавливает при вдохе, и в ту секунду, когда я поворачиваюсь и вижу, как на лице Эймса проступает отчаяние, я знаю – я победила.

Глава 27

По дороге домой в Сассекс Киллиан повествует, как всё было: я только покинула Норланд-Хаус, как в поместье вернулись Крессида с Томом, и Эсси встала с постели, чтобы немедленно найти их и проинформировать, куда я уехала. Сестра, говорит он, созналась во всём – рассказала об их переписке с Эймсом, его гневе, когда она отвергла его предложение руки и сердца, и показала их письма, как и мне, в качестве доказательства. Хватило одного взгляда на печать в виде орхидеи в углу и незаконченной, но идентичной метки на записке с угрозой, чтобы кузен с женой собрали караульных и отправили их следом за мной.

В ответ я сообщаю ему всё, что узнала: о том, что Эймс с матерью устраивали прорывы на нашей границе, чтобы попытаться подорвать решимость Эсси, пока она не будет нуждаться в союзниках настолько отчаянно, что согласится на брак с Эймсом. И о том, что когда она не изменила своей позиции, её убрали силой, а затем сосредоточили всё своё внимание на мне.

Кажется, я должна чувствовать удовлетворение. Я получила то, за чем приехала – доказательство вины Эймса, да ещё какое. Но по какой-то причине всю обратную дорогу до Норланда я мысленно возвращаюсь к выражению лица Эймса, когда Киллиан с людьми увозили меня. Он выглядел не просто побеждённым, смотря на меня пустым взглядом. Он казался мёртвым.

К тому моменту, когда я добираюсь домой, ночь уже сжала Норланд в своих чернильных объятьях. Часами позже я просыпаюсь в темноте, удаляющийся мохнатый силуэт сна, что пробудил меня, уже удирает прочь. Я тянусь за ним, хватая его бледнеющие очертания...

«Прекрасный принц с золотистыми волосами, за его спиной светит солнце, в руках у него девушка. Она темноволоса и бледна – его призрак, его тень, извивающаяся в его хватке, когда он склоняется ниже и придвигает свои губы к её. Я из сна узнаю её – отворачиваюсь, смущённая проявлением эмоций. И тогда я слышу, как она кричит».

Видение прерывается в тот момент, когда я оглядываюсь на сестру. Мне не нужно видеть конец сна, чтобы знать – её нет.

Лоб покрывает испарина, я сбрасываю липкие простыни и бросаюсь к прикроватному столику за свечой и огнивом, при помощи которого я зажигала свет перед тем, как заползти в кровать. «Эймс и Эсси. Эсси и Эймс». Видение их двоих, сплетённых, как сумерки и рассвет, призраком сидит у меня в голове, её испуганный крик пронзительной мелодией нависает над мыслями. Мне нужно увидеть сестру – мне нужен свет...

Рука болезненно врезается в тяжёлый бронзовый подсвечник, который с грохотом, сотрясающим мои кости, падает на пол. Я стону от досады, прижимаю ладонь к груди – лёгкие словно наполнили горячим маслом, сжигающим меня изнутри.

Стук в дверь пугает меня.

– Перводочь, – голос встревожен и звучит приглушённо сквозь дверь; сквозь накрывшую меня пелену паники я не могу его опознать. – Всё в порядке?

Я моргаю, зрение постепенно приспосабливается к темноте. Я различаю предметы в спальне – сваленное в кучу на полу стёганое одеяло, соскользнувшее с кровати, текучую драпировку занавесок, задёрнутых на окне.

– Что? – раздражённо кричу я в ответ. – Кто там?

Пауза.

– Это всего лишь я, Перводочь, – продолжает голос спустя мгновение. В нём слышатся отголоски сдержанности, намеренная осторожность, словно человек аккуратно расставляет каждую гласную.

Теперь я узнаю его.

– Киллиан, – я откидываюсь на подушках, облегчение смешивается со стыдом. – Что вы здесь делаете?

– Я на службе, – в этом простом ответе я тем не менее улавливаю намёк на опаску, словно там в холле он переминается с ноги на ногу, вглядывается в полумрак в поисках нарушителя. – Я услышал шум.

«Эсси и Эймс». Белая пустота в его руках, там, где ещё секунду назад была она, движение её тела как вспышка – чёрный веер волос на белой коже, вот он там – и вот его нет. Её крик.

«Это был кошмар. Просто дурной сон, и ничего больше».

Я стряхиваю с себя иллюзию, снова возвращаясь в спальню.

– Что, мне теперь уже и пошуметь нельзя? – раздражённо бросаю я. Этот мелочный и бессмысленный укол – явно, чтобы подразнить его, но мне всё равно. Голос Киллиана, его присутствие – это дамба, сдерживающая поток эмоций, что засели у меня в животе бушующим морем. Если он уйдёт, боюсь, я рухну в волны, и меня раздавит злобная пена.

Я слышу тихий вздох за дверью.

– Если хотите умный ответ на этот вопрос, вам придётся подождать до утра, – сухо замечает Киллиан. – Мой резерв, как правило, истощается к полуночи. – Снова сомнения, на этот раз острые и внезапные, словно он собирался что-то добавить, но в последнюю секунду передумал. – Простите, что побеспокоил вас. Доброй ночи...

– Мне приснился кошмар. Об Эймсе.

Слова вылетают изо рта прежде, чем я могу их остановить, и обрывают конец прощальной фразы Киллиана. Поджав под себя колени, я подаюсь вперёд в моём гнёздышке из простыней, ожидая его ответа. Ночь растеклась по всей комнате, словно накрыв её бархатным плащом, дверь кажется твёрдой границей между нами, и возникает ощущение, что мы в исповедальне. Стыд, который я бы иначе испытывала, испаряется, оставляя только напряжённое, отчаянное желание быть с кем-то – получить отпущение.

Однако, когда Киллиан заговаривает снова, голос его натянутый и ровный, как только что отглаженная рубашка.

– Мне жаль это слышать, Перводочь, – говорит он. – Если хотите, я могу позвать кого-нибудь – может, вашего кузена или Герцогиню. Уверен, они с радостью обсудят с вами сон.

– Я не хочу обсуждать его с Томом, – мой ответ звучит умоляюще и до стыдливого пискляво. – Я хочу говорить с вами, как раньше. Не как Перводочь с караульным, а на равных, – я сглатываю, слова застревают. – Как с другом.

– Но мы неравны, Мэррик, – незамедлительно отвечает Киллиан. То, с какой яростью он спорит – как внезапно перестаёт сдерживаться, – проносится между нами, прижигая меня, словно поцелуй кнута. – Простите меня, – продолжает он после паузы, дерево приглушает его извинения. – Я рад, что сегодня успел добраться до вас вовремя. Всё же... боюсь, я позволил себе переступить слишком много черт за прошедшие недели, прикрываясь тем, что помогаю вам, – его речь прерывается; я представляю, как он напрягается, как линия подбородка очерчивается яснее. – Я забылся, – заканчивает он, наконец. – Вы были правы, когда указали мне на то, что я не могу... не могу не возвращаться к старым привычкам, когда я вместе с вами. Я позволил себе слишком много вольности – и за это прошу прощения.

Он умолкает, хрипло выдыхая. В этом звуке слышится эмоция, что-то напоминающее досаду, и это тянет за собой воспоминание – выражение его лица, когда он застал нас с Эймсом в коридоре, а ведь и дня с того момента не прошло. Я хотела тогда остановить его, схватить за локоть и всё объяснить, как будто изложив ему свои мотивы замужества с Эймсом, я бы уменьшила не поддающееся наименованию чувство вины, что сгущалось и завязывалось узлом у меня в животе каждый раз, когда его взгляд падал на меня.

Но я этого не сделала. У меня была причина, впрочем, у меня всегда находились отговорки. Повод сбежать. Оставленные позади грехи становились невидимыми, практически несуществующими, пока я не поворачивалась, чтобы взглянуть на них.

Я чувствую, как на щеках выступает румянец, хоть и не вижу его – так, проведя ладонью над крышкой котелка, чувствуешь скрытый внутри пар.

– Вы всего лишь действовали по моим указаниям, – шепчу я. – Я хотела заполучить союзника, а вы были слишком добры, чтобы отказать мне в моих желаниях. Если кого и стоит винить за это, то меня.

Хотя Киллиан не может встретиться со мной взглядом, я всё равно опускаю глаза и смотрю на очертания своих голых ног, сокрытых в тени, словно таким образом могу защититься от собственной ранимости.

– Знаю, что вы мне ничего не должны – вы и так уже много для меня сделали. Но, пожалуйста, всего на час не могли бы мы просто притвориться? Вы меня не видите – я могла бы быть кем угодно. Возможно, деревенской девчонкой, которую вы встретили на рынке. Пожалуйста, – голос сипит, когда я повторяю это в третий раз.

Повисает тишина. Коридор за дверью кажется до невозможного застывшим – тихим, словно всё окутала вуаль. Может, Киллиан ушёл? Эта мысль болезненно расцарапывает мне грудь одним яростным движением. Комната размывается, глаза жжёт.

– Тебе приснился кошмар про Эймса.

Я поднимаю взгляд, а пульс ускоряется. Ответ Киллиана сдержан, едва громче шёпота, но он звучит. Он там.

– Да, – спешно говорю я: если промедлю, он может передумать, может оставить меня одну. – Никак не перестану думать о нашем разговоре в Гнезде. Эймс признался в своих отношениях с моей сестрой – подтвердил, что причастен к прорывам. Но когда я только обвинила его в похищении Эсси, он выглядел... не знаю. Удивлённым? – я щиплю подушку, позволив всем сомнениям, что терзали меня, выплеснуться наружу. – Мне это показалось странным.

– Может, он просто хороший лжец, – спокойно отвечает Киллиан. – Кроме того, в конце концов он во всём сознался, верно? – его голос звучит ближе, словно он задумчиво опёрся о дверь. Я выпрямляюсь.

– Возможно. Он сказал, что я умна. И что ему жаль, что никто больше не услышит моих теорий, – я кусаю губу. – Всё это в любом случае неважно. Не знаю, почему я до сих пор сомневаюсь.

С минуту мы оба молчим, ночной ветер играет тихую мелодию на оконных стёклах. Я чувствую, как разговор подходит к концу, его хвостик проскальзывает у меня между пальцами – ещё секунда-другая, и он исчезнет очередной тенью во мраке.

– Боюсь, я всё ещё ревную к ней. К Эсси, – говорю я, и с внезапным креном наша связь вновь оживает. Позволив себе закрыть глаза, я продолжаю так тихо, что не уверена, достигнут ли слова его слуха. – Завидую ей, потому что она Вместилище Отца. Потому что она вернулась и забрала обратно свой титул вскоре после того, как его передали мне.

– И что, это имеет такое большое значение? – ответ Киллиана приходит быстрее, чем я ожидала, бьёт по мне холодной сталью, плоской стороной клинка. – Стать Вместилищем – Мэнор-Лордом – разве это действительно стоит того, чтобы вести жизнь, как у вашего Отца? – продолжает он. – Или Эймса, если на то пошло? Десятилетия, прожитые в постоянном страхе, что кто-то бросит вызов вашему правлению, в постоянной борьбе за власть, новые территории, большее влияние?

Кожу покалывает, тёмный воздух внезапно уплотняется, оседает, как пыль, у меня на плечах.

– Как будто альтернатива намного лучше? – парирую я, сжимая руки в кулаки на коленях, чтобы они не тряслись. – Ты забываешь, что в отличие от тебя, Киллиан, я не мужчина. Если я не становлюсь Лордом, мой единственный вариант – это замужество, причём наверняка с каким-нибудь вдовцом вдвое меня старше, по сравнению с которым Эймс покажется бриллиантом. Я не могу просто... оставить прошлое позади и начать всё с нуля, как сделал ты.

Скрип половицы сквозит непокорностью – там, в холле, Киллиан поворачивается, тёмная обсидиановая тень под дверью смещается, когда он движется.

– Ты забываешь, что моя жизнь началась не в Норланд-Хаусе, – сдержанно замечает он. Он, должно быть, стоит лицом к моей двери и говорит прямо в дерево. – Ты не знакома с частью моей истории – частями меня.

Я закатываю глаза к потолку.

– Ах да, я забыла – ещё не рассказанное тобой трагическое прошлое, – фыркаю я. – Прошу, просветите меня, мистер Брэндон. Что за столь кошмарные грехи вы скрываете, что я не смогу на вас больше смотреть?

– Это не моё имя.

Он говорит ровным, безэмоциональным тоном, но меня это всё равно шокирует.

– Что?

Он снова вздыхает, и на этот раз вздох полон сожаления.

– Моя фамилия не Брэндон – это была девичья фамилия моей матери, – сознаётся он. – Я – Моран.

Желудок уходит в пятки.

– Как...

– Красный Герцог Логан Моран из Кайри, да, он мой отец, – подтверждает Киллиан. От меня не ускользает яд в его тоне – он произносит слово «отец» так, словно на языке у него долька лимона. – Я самый младший в семье.

Это открытие освещает всё вокруг себя, как внезапно наступивший рассвет.

– Ты – Келли Моран? – говорю я ошеломлённо. – Но он... я постоянно слышала, как говорили, что он был... – я умолкаю, краснея, не зная, как продолжить.

– Несравненным красавцем? – заканчивает Киллиан, и от извращённого цинизма в его голосе внутри меня всё сжимается от унижения. – Мне тоже часто это говорили. А потом перестали.

Его тень снова крутится. Из холла доносится резкий скрежещущий звук, за которым следует очередной стон протестующих половиц – мне требуется мгновение, чтобы сообразить, что он сел и прижался спиной к дверям.

– Моя мама родила четверых сыновей, прежде чем умерла, – начинает Киллиан. Голос его звучит более измождённо, чем минуту назад, словно история его перетирает, истощает. – Матерью моего отца была сестра Лорда Альбиона, стоящая достаточно далеко от Лордства, поэтому мы с братьями не были кандидатами первой линии на Номинацию, но всё же Герцогство – солидный титул для наследования, – дверь трясётся, когда он устраивается поудобнее. Я представляю, как он проводит рукой по волосам, в ночи локоны отсвечивают прохладной чернильной синевой. – Как и твой, мой отец не называл наследника, пока мы с братьями росли, но в отличие от Лорда Силаса он ждал, что мы будем сражаться за честь, – он делает паузу. – А может, я ошибаюсь – возможно, в этом наше детство тоже было похоже.

Он умолкает, скорее всего задумавшись. От его слов в боку у меня колет, словно под рёбра мне загнали осколок стекла; встревоженная, я отгоняю это ощущение.

– Как бы то ни было, – продолжает Киллиан, – как я сказал, я младший сын своего отца, и надо мной трое братьев. К тому моменту, когда я родился, они уже боролись между собой за титул годами. Я был лишним ребёнком, которому нечего было делать, кроме как тратить семейные деньги, охотиться и ждать случая, вдруг кто-то из моих братьев умрёт и потребуется, чтобы я занял его место. Это они придумали мне кличку – Маленький Келли, звали они меня, и никогда – Киллиан. Я терпеть не мог, что прозвище прижилось, – его речь становится едкой. – Мне бы довольствоваться тем, что не нужно лезть в драку, но я презирал свою судьбу. Я хотел большего.

Необъяснимое чувство узнавания обосновывается у меня внутри, словно встретил на улице незнакомца и увидел в нём частичку себя – в форме носа или том, как вьются волосы. Наследник, испытывающий на себе все ловушки власти, но не имеющий её веса, чтобы укорениться. Ребёнок, чья любовь к братьям сгнила до зависти, отравляя отношения между ними, как отходы, выплеснутые в реку.

Мне знакома одна такая девочка. Я была такой девочкой.

– Я стал ввязываться в драки с братьями, – продолжает Киллиан, не видя моего неудобства. – С того момента я быстро окунулся в их соперничество, всё равно что в ванну ступил. Поскольку я был младше, они никогда не видели во мне угрозы и часто делились со мной своими тревогами, когда я был помладше, – он прочищает горло, и звук царапает. – Я воспользовался их страхами против них самих – унизил их друг перед другом и перед отцом. Я хотел, чтобы они выглядели слабыми.

Тошнотворное чувство усиливается, словно в желудке у меня кусок протухшего мяса. Я с трудом сохраняю молчание, когда Киллиан выдыхает, его интонация меняется, становится более неуверенной, почти неохотной.

– Чуть меньше года назад мы с моим братом Декланом патрулировали границы Норрина, – рассказывает Киллиан, – случился прорыв: погас один из фонарей, и несколько Фантомов сумели проскользнуть. Деклан подзуживал меня, говорил, что раз уж я настолько подхожу, чтобы сменить отца, то могу сам с ними справиться.

В ушах стучит, голова идёт кругом, словно земля уходит из-под ног.

– Киллиан, нет, – шепчу я.

Он не останавливается, и лишь небольшая задержка дыхания говорит мне о том, что он меня услышал.

– Я был безрассудным и вспыльчивым, я принял его вызов, – сдержанно говорит он. – Первого Фантома я убил с лёгкостью, но с ним пришли ещё трое, и они оказались сильнее, – он умолкает на одно биение сердца, и кажется, что с ним пульсирует вся комната. – Последствия ты видела.

Словно её призвали, в голове у меня возникает картинка – я представляю себе шрамы, изрезающие его кожу плющом. После нашей первой встречи я решила, что это раны после нападения Фантома. И получается, я не ошиблась, но вот это полное объяснение убивает меня.

– Деклан пришёл, когда услышал мои крики, – наконец заканчивает Киллиан. – Полагаю, он знал, что куда более жестоко будет забрать моё тщеславие, а не мою жизнь.

Я стискиваю простыни так, что костяшки белеют. Я слышу шуршание из-за двери, когда Киллиан движется; я отчаянно хочу выйти к нему, распахнуть границу перед ним и обнять его, но когда я пытаюсь встать, оказывается, что меня парализовало.

– Твой отец его наказал? – спрашиваю я вместо этого. – Твоего брата?

– Напротив, – ровным голосом отвечает Киллиан без намёка на эмоции. – Он сделал Деклана своим наследником.

– После этого моя семья хотела отправить меня пожить у кузена, пока не утихнет скандал, но я отказался, – Киллиан продолжает говорить, но кажется, будто его слова обтекают меня как ручей камень, я едва улавливаю, что он говорит. – Я видел, что моё уродство неприятно родственникам, и я был слишком горд, чтобы принимать подачки от тех немногих, кто готов был протянуть руку помощи. Поэтому я отправился на юг. Какое-то время я служил караульным у Лорда Флорабелль и Каррингтонов в Саутгуке, а затем, когда твоя сестра стала созывать дополнительные силы, я приехал сюда. В Норланд-Хаус, – он стучит пальцами по полу, что напоминает мне глухой стук дождя. – Я всегда гадал, узнала ли меня твоя сестра. Мы встречались однажды ещё детьми – Лорд Силас привёз её на приём, который отец устраивал в нашем имении. Но если она и знала, что фамилия, которую я ей назвал, ненастоящая, она никогда об этом не упоминала.

– Киллиан, – я зову его по имени, потому что не знаю, что ещё сказать; во рту остаётся острый привкус, как от испортившегося молока. Наконец я могу двигаться, встаю с кровати и шлёпаю к двери, но когда я берусь за ручку, Киллиан заговаривает вновь.

– Прошу, не надо, – говорит он, находясь теперь так близко, как призрак у меня в ухе, нас разделяет деревяшка всего-то дюйм толщиной. Уже тише он добавляет: – Не думаю, что смогу вынести, если ты начнёшь меня утешать.

Сердце за рёбрами сбивается с ритма, замирает. Мысли путаются. Я опускаю руку.

– Я всё это рассказал лишь затем, чтобы ты знала – что бы ты ни испытывала по отношению к своей сестре, я никогда не стану тебя осуждать за это, – говорит он. – Власть... Мэноры дразнят ею как монеткой, заставляют тебя желать её, но всё это ложь. Единственные дары, которые мне купил титул отца, – это обида, ненависть и боль, – он колеблется. – Я желаю лишь, чтобы ты была свободна от них и всего прочего.

От его слов – искренности, с какой он их произносит, – внутри меня что-то ломается. Непрошеные слёзы накатывают на глаза, стекают по щекам, пятная кожу солью. Смутившись, я вытираю лицо ладонями, но даже от этого движения становится хуже. Я даже не знаю, плачу я из-за него или моей сестры, а может, за всех нас сразу, за то, что мы потеряли и что отобрали у других.

Не дав себе времени на обдумывание, я опускаюсь на колени, распластываю ладони на пыльном полу. Сердце стучит, когда я протискиваю пальцы под дверь, в узкое пространство, через которое просачивается сейчас тень Киллиана. Воздух из холла целует мне пальцы – там холоднее, чем у меня в комнате.

– Мэррик, – я слышу, как дом устраивается вокруг него, когда он смещается, чувствую, как трясутся половицы под его весом.

– Мэррик, – повторяет он, и в этот момент я думаю, что никто никогда не произносил моего имени так красиво, как он, с такой нежностью, словно это его собственное имя. Затем половицы снова скрипят, и он тянется ко мне, наши пальцы сплетаются. Кожа его сухая и загрубевшая, как наждачная бумага, и от его прикосновения что-то во мне расслабляется. Это как принятие, ожидание, как затаённое дыхание перед тем, как сказать «да».

Я хочу большего.

– Мэррик, – говорит он в третий раз, теперь гораздо ровнее, он сильнее сжимает мои пальцы, отчего у меня приятно сводит живот. – Я не могу предложить тебе ни Лордства, ни большого поместья. Но если ты когда-нибудь захочешь от всего этого избавиться, я пойду с тобой, если ты меня попросишь. Если ты покинешь это место, я отправлюсь за тобой, куда бы ты ни направилась – в Далёкие земли, если пожелаешь.

Я закрываю глаза, принимая пустоту, что нахожу там. Места, где встречаются наши пальцы, гудят связью, и мне хочется полностью преодолеть порог, увидеть, как Киллиан смотрит на меня сквозь тьму. Принять его предложение и сбежать с ним, как сделал мой Отец, скрывшись там, куда не может дотянуться моё прошлое.

Вместо этого я поднимаю свободную руку и кладу её на гладкое дерево так, словно бы это его щека, словно я могу коснуться его.

– Я знаю, – говорю я.

На миг мы существуем в тишине. Когда бёдра и колени начинают ныть, я ложусь, вытягивая руку, и он повторяет моё движение. В щель под дверью я вижу, как он мне подмигивает, и это меня пугает – ярко-голубой глаз – как зажжённый фитилёк во мраке.

Часы окатывают нас, ночь идёт на убыль, время бежит вперёд, и в конце концов мои веки тяжелеют, и я засыпаю.

Глава 28

Суд над Эймсом и его матерью назначен на день зимнего солнцестояния – это дата следующего собрания Совета Смертных в Новом Лондоне, через несколько месяцев. Хотя «суд» – чересчур громкое слово для того, что их ждёт. Да, мой Мэнор выдвинул обвинения в похищении Мэнор-рождённого, а также в незаконном проникновении на территорию и порче границы; их поддержал Мэнор Фолков, и таким образом был достигнут минимальный порог для проведения официального допроса. Правда и то, что признание Эймса в том, какую роль его семья сыграла в прорывах, вкупе с частичной печатью Сэйнтов на записке с угрозой из комнаты Эсси, хватит, чтобы признать их виновными. Такой вердикт, случись он, приведёт к роспуску Мэнора навсегда, а его земли поделят между прилегающими территориями.

Однако я уже слышала, как Крессида и Том перешёптываются о других Мэнорах-Лордах, которые, с их слов, видят в действиях Сэйнтов доказательство того, что наш собственный род слаб, и не винят Эймса и Йанте. Каждый раз, когда возникает новый слушок, я вспоминаю реакцию Крессиды после того, как исчезла Эсси – как резко я критиковала её за то, что она в первую очередь думала о политике, а не о безопасности сестры. «Хотя номинально другие Мэнор-Лорды могут быть нашими союзниками, они не являются нашими друзьями», – сказала она мне тогда. Теперь я начинаю понимать, что она имела в виду.

Власть, осознаю я, делает границу между добром и злом блёклой, пока та не размывается окончательно. Власть – это добро, власть – это зло. Всё зависит от того, в чьих руках она оказывается – твоих или чьих-то ещё, – от того, ищешь ты её или пытаешься уничтожить.

И её никогда не бывает много.

По крайней мере, Сэйнты находятся под наблюдением – им не разрешается покидать провинцию, пока идёт разбирательство, а Лорду Йанте запретили посещать следующее Номинационное Слушание. Тем временем я стараюсь найти успокоение в том, что по самым важным пунктам мы выиграли. Эсси в безопасности, а её похититель установлен. Почему же тогда я до сих пор испытываю тревогу, словно я в ловушке собственной иллюзии, запуталась в прозрачных нитях тайны, которую – сама же твержу – мы раскрыли?

Со своей стороны, моя семья ещё должна формально признать передачу власти, которая произошла после возвращения Эсси. То, что моя сестра снова примет титул Вместилища, было решено как само собой разумеющееся. Это как переход от лета к осени – никто не оспаривает сдвиг, он просто случается. Было бы странно, даже глупо спрашивать об этом.

Поэтому я и не спрашиваю. Я играю роль сестры, которая усердно оказывает поддержку, сперва сидя у постели Эсси, пока она ещё слишком слаба, чтобы пройти больше двух ярдов, а затем, когда к ней возвращаются силы, сопровождая её на прогулках и держа за руку. Тот факт, что Сэйнтов разоблачили, уже сам по себе победа.

За два дня до Номинационного Слушания я сижу в гостиной, лениво жму белые клавиши на пианино, когда меня отвлекает звук шагов. Я резко поднимаю голову, не сразу осознав, что ищу пару разноцветных глаз, но меня встречают карие, абсолютно однообразные по цвету глаза. «Крессида». Кивнув ей в качестве приветствия, я возвращаюсь к инструменту, пытаясь придать отдельным нотам подобие мелодии.

Мыслями я всё ещё с Киллианом. Дошло до того, что его отсутствие давит на меня так же сильно, как совсем недавно его присутствие. Я постоянно и досадливо ощущаю нехватку его, как если бы шпилька из волос выпала, я постоянно рассеянно тянусь к нему и хватаю пустоту. Свербит ещё сильнее от того, что я понимаю – я могла бы его найти, если бы пожелала – могла бы прогуляться до покоев караульных и попросить поговорить с ним, могла бы отворить ночью дверь и ухватить его, пока он марширует по ту сторону. И всё же каждый раз, когда я пыталась так поступить, другая часть останавливала меня.

Он слишком добр, чтобы сказать мне нет, если я его позову – уж в этом-то я уверена. Но хоть я больше и не помолвлена с Эймсом, что по большому счёту между нами изменилось? Он сказал мне ранее, что уехал бы со мной, но вместо этого я выбрала Норланд – так, как растил меня мой Отец. И после того как подтвердится номинация Эсси, я отправлюсь обратно в Новый Лондон и стану невестой, какой меня тоже растил Отец, найду хорошую партию, которая усилит мой Мэнор, независимо от того, насколько меня это истощит.

Притворяться иной слишком болезненно и было бы слишком жестоко по отношению к Киллиану. Лучше, говорю я себе, отпустить его – дать ему свободу, которой, по его словам, он желал мне.

Я размышляю обо всём этом, тыкая в клавиши и наигрывая нестройную песню. Я полагаю, что Крессида давно отошла, направилась в ту часть гостиной, куда она собиралась, поэтому, когда она кладёт мне руку на плечо, я подпрыгиваю.

Моя свойственница хмурится и делает шаг назад, видя мою реакцию.

– Ты меня не слышала? – спрашивает она, а в отрывистом тоне слышится нетерпеливость. – Я позвала тебя по меньшей мере три раза.

Пристыжённая, я поворачиваюсь на банкетке, чтобы посмотреть на неё. На Крессиде простое жёлтое платье для дома, она держит стопку бумаг, перевязанных верёвкой. Я не могу прочесть содержимое, но все они разного размера и возраста – какие-то пожелтевшие, другие свежие.

– П-прости, – говорю я, выталкивая оставшиеся мысли о Киллиане из головы. – Полагаю, я отвлеклась.

Крессида фыркает.

– Что ж, явно не на свои музыкальные способности, – она бросает уничижительный взгляд на пианино, словно его исковерканная мелодия лично её оскорбила, прежде чем повернуться ко мне. Когда её глаза оглядывают меня во второй раз, выражение её лица немного оттаивает, на смену раздражению приходит более мягкая эмоция.

– Я только хотела передать тебе, что твоя сестра дала слугам позволение начать разбор покоев Отца, – говорит она ровно и прямолинейно, хотя смотрит не на меня, словно не может выдержать моего взгляда. – Нужно освободить покои для гостей, которые останутся на ночь по завершении Номинационного Слушания, иначе Лордам придётся спать на койках в бараках караульных.

– О. Конечно – это разумно, – я вожу указательным пальцем по цветочному узору на ситцевом платье, уставившись на юбку. Не уверена, расстроило ли меня заявление Крессиды: с момента смерти Отца мой траур был пронзён чувством обиды, а горе – если его вообще можно назвать горем – было кислым и желчным; тем не менее её слова всё равно как удар в живот. То, что вынесут его вещи, кажется окончательным в иной мере, нежели Мемориальный Бал. Как только их заберут, как только ничего, кроме моих воспоминаний, не будет привязывать его к этой земле, как я смогу доказать, что он вообще существовал? Он станет лишь историей на ночь, сказкой, за которую я хватаюсь по ночам, когда мне холодно и я не могу уснуть.

Крессида это, кажется, понимает, потому что вздыхает, а её лицо становится ещё более осунувшимся.

– Я полагала, что тебе будет трудно услышать эти новости, – говорит она. – Слуги примутся за дело сегодня вечером – я попросила, чтобы они отложили это занятие на несколько часов, дали тебе и Эстелле время забрать те личные вещи, которые вы хотели бы сохранить. Тем временем вот здесь... – она передаёт мне принесённую пачку, бумага тяжёлым грузом ложится в мою ладонь куда весомее, чем я ожидала. – Они из его письменного стола. Если найдёшь что-то важное, сохрани для учёта, всё остальное можешь спокойно выбросить. Я постаралась собрать только то, что выглядело недавним.

Она ещё раз стискивает моё плечо, на этот раз осторожнее. Затем с сочувствующей улыбкой грациозно покидает комнату.

Ещё минуту я сижу, тупо уставившись на пачку страниц в руке, вожу пальцем по уголкам, загнутым как лепестки цветов. Спустя мгновение я вздыхаю, тяну за связывающую их верёвку, чтобы её ослабить, и кладу стопку на банкетку рядом с собой. Перебирая письма, я вижу, что по большей части это старая корреспонденция – записки о лесозаготовках в этом году и предложения увеличить налоги, послания от других Мэноров, несколько докладов караульных о проблемах на границах. Многие письма написаны его почерком, сохранившимся как окаменелость, и при их виде сердце болит сильнее. Отложив одну записку, я переворачиваю следующую – листок заполнен наполовину, на нём список имён и цифры, записанные ровными колонками как некий журнал.

Я хмурюсь. Вверху страницы спешно нарисованный символ, расположенный по центру, как заголовок.

Это корона. Более того, она мне знакома.

Я тру уголок бумаги, возвращаясь мыслями к сундуку, который я нашла в ночь нашей с Киллианом поездки в Шорем-на-Взморье, тому самому, с вырезанной на нём странной печатью в форме короны. Тогда я гадала, что значит этот символ, заметила его и совсем о нём позабыла в спешке, с какой мы с Киллианом покидали приют. Однако при виде близнеца того символа воспоминание возвращается. Использовал ли Отец этот символ, чтобы обозначить товары, которые он отдавал?

Склонившись ниже над бумагой, я проглядываю список имён под маркировкой.

«1 ящик в Приют “Святое Сердце”, Шорем-на-Взморье.

1 ящик в “Дом для вдов Грина”, Чатэм Кроссинг.

2 ящика в Церковь Хранителя Света, Фрэмвик».

Список продолжается дальше и дальше – один ящик сюда, ещё парочка туда. Я замечаю, что все перечисленные учреждения являются благотворительными организациями – церкви, приюты и тому подобное. Включая и знакомое название – Приют «Святое Сердце».

Что ж, думаю я, распрямляясь, по крайней мере, одна маленькая тайна разрешилась. Пропавшее содержимое сундука и вправду должно было быть своего рода благотворительностью – скорее всего, еда, которую Отец отправлял перед смертью. Его попытки «очистить дом», как выразился Том сразу после того, как я прибыла в Норланд. Я снова пробегаю глазами список – в нём более дюжины городов.

Я качаю головой. Вроде бы это должно меня в некоторой мере успокоить – понимание того, что Отец хотел помочь населению в последние недели своей жизни. Но что-то с этим не так. Не могу избавиться от чувства, что Отец совсем не о простолюдинах пёкся, а скорее хотел уничтожить как можно больше нашего Мэнора, пока ещё был жив.

«Мэнор Дарлингов падёт». Он по-своему позаботился об этом ещё до Эймса.

Я откладываю листок. От того количества бумаг, которые мне ещё нужно разобрать, у меня уже начинается головная боль, кроме того, нет смысла заниматься этим без Эсси. Что если я сочту какую-то страницу неважной, а Эсси захочет её сохранить? Собрав всё в пачку и зажав под мышкой, я встаю, намереваясь отправиться в её спальню и подключить её к делу.

Однако, когда я добираюсь до её комнаты, там царит тишина; дверь легко распахивается на петлях, когда я её толкаю.

– Эсси? – нерешительно зову я, заглядывая внутрь. Сердце замирает, когда я вижу пустую постель, простыни привычно смяты в ногах, на прикроватном столике стоит чашка чая, от неё дымчатыми кольцами до сих пор поднимается пар. «Её нет». Страх поспешно набрасывается на меня, выползает из тени, куда я его затолкала после возвращения Эсси, и занимает все мысли. «Эймс добрался до неё – её снова похитили...»

Дыша, я заставляю нервы успокоиться. Эймса поймали, и, скорее всего, сестра просто пошла за печеньем к чаю. Подожду её тут, решаю я, а если минут через десять она не вернётся, вот тогда можно думать о том, чтобы бить тревогу.

Подойдя к ночному столику, я отодвигаю чашку в сторону и кладу стопку бумаг рядом с ней, ругая себя, когда один листок впитывает пролитую коричневую жидкость – Крессида ещё не сняла свой запрет на верескоцвет, настаивая на том, чтобы мы сохранили остатки до Слушания. Стерев остаток лужицы пальцем, я сажусь на стул подле кровати Эсси и жду.

Тик. Тик. Секунды текут мучительно медленно, словно моё одиночество заставляет время едва передвигать ноги, оно не беспокоится о том, чтобы произвести впечатление на толпу. Я обозреваю комнату со своего места – взгляд устремляется к холодному камину Эсси, в котором ещё тлеет несколько угольков, к её столу, её...

«Шкаф». Кожу свербит; я заставляю себя отвести взгляд, но теперь, когда я его заприметила, я не могу перестать думать о письмах, что Эсси там хранила. Любовные послания от Эймса. Хотя я ни за что в этом не признаюсь вслух, часть меня испытывает волну ревности при мысли о них вместе – даже зная, что это неправда, после всего, что я узнала об Эймсе и его преступлениях. Мелочная часть меня всё ещё презирает то, как легко я попалась на его трюк.

Сама не понимая зачем, я чувствую, как встаю, подхожу к шкафу и открываю дверцу. Я запрещаю себе думать о своих мотивах, когда опускаюсь на колени, нахожу неприколоченную доску и сдвигаю её, вытаскивая перевязанную лентой пачку. Я просто хочу их увидеть – я просто хочу...

Заметив клочок бумаги на дереве, я замираю. У края тени, там, где я убрала доску, высовывается ещё один листок, отделившийся от стопки, словно кошка показывает язычок. Наверное, он выпал, пока я их доставала. «Выпал ли?» Снедаемая любопытством, я цепляю уголок и вытаскиваю его.

Вместе с ним на свет появляются ещё три дополнительные страницы, пока я тяну за первую. Хмурясь, я собираю все три, раскладывая их на полу перед собой.

От того, что я вижу, я цепенею.

Письмо с правого краю написано почерком Эймса, хотя текста там немного. Большая часть листа пустая, только в середине, ближе к низу, черкнули строчку – «Встретимся в конюшне»; в любое другое время это предложение меня бы разозлило. Однако теперь я едва задумываюсь о послании – моё внимание привлекает верхняя часть, от которой кто-то оторвал приличных размеров прямоугольник в правом углу. Тот угол, где, как мне известно по остальным письмам Эймса, обычно находится печать Сэйнтов.

Тяжело сглотнув, я измеряю оторванный клочок ладонью. Желудок ухает вниз, когда моя догадка подтверждается: он примерно того же размера, что и записка с угрозой, которую я нашла на кровати сестры в ночь её исчезновения.

Сердце пронзает клинком. Но именно оставшиеся бумаги загоняют лезвие глубоко.

В отличие от предыдущего, на этих письмах нет и следа Эймса или любого другого знакомого мне почерка. Передо мной десятки посланий, написанных одной и той же рукой, но с вариациями – какие-то более корявые, словно автор пытался набить руку.

Все тексты – все до единого – повторяют одно и то же.

«Мэнор Дарлингов падёт».

Нечто холодное и остроконечное скользит у меня в горле, колет ледяной иглой. Внезапно мне нечем дышать. Перед глазами всё плывёт, по краям мушками появляются чёрные точки, отчего кружится голова.

А затем за моей спиной раздаётся скрип двери.

Я встаю, поворачиваюсь, всё ещё сжимая в руке надорванное письмо Эймса. Она ждёт там, как тёмный лебедь, как мрачный рок, как остатки чайных листьев на дне чашки, предсказывающие смерть.

– Мэррик, – ровным тоном начинает сестра. – Не ожидала увидеть тебя здесь.

Глава 29

Она шагает в комнату, дверь закрывается за ней со щелчком. Этот чистый звук как падение лезвия: в некотором роде он кажется окончательным, словно весь остальной особняк отступил, оставив лишь эту комнату, лишь нас.

– Что это у тебя там? – спрашивает она, фраза звучит добродушно: она заинтригована, а не встревожена. Однако по тому, как сверкают её глаза, словно отполированное серебро, я вижу, что она уже знает. Всё равно я прижимаю надорванный лист к груди, пальцы стискивают письмо, словно пытаясь его защитить.

– А, – голос её опускается до бархатного шёпота, словно плоское брюхо змеи скользит по полю. – Вот этого я и боялась.

Она цыкает, надвигаясь на меня с вытянутой рукой. Подол серо-зелёного платья шелестит по полу.

– Правда, как неосторожно с моей стороны оставить следы. Никто не предупреждает, сколько времени занимают траурные дела. А вот о важных вещах... забываешь.

Я отшатываюсь на шаг, едва не споткнувшись о собственные ноги, спеша увеличить между нами расстояние.

– Не подходи ко мне.

Эсси послушно останавливается, морщит лоб, словно её обидели.

– Мэррик, не глупи, – говорит она с пронзительным смешком. – Что ты думаешь, я тебе сделаю? Убью тебя?

Пульс зашкаливает, нервы гудят, подбивая бежать. Вместо этого я делаю ещё один отмеренный шаг прочь от неё, стараясь говорить спокойно.

– Ты подставила Эймса. Ты сама написала угрозу – не он. Зачем?

– Зачем? – удивлённая Эсси смеётся. – Потому что Отец меня заставил! – её губы кривятся в гримасе, как тряпка, которую выжимают. – Или тот человек, которого я, по крайней мере, считала Отцом, – выплёвывает она. – Он бы нас уничтожил, если бы я ничего не предприняла, чтобы его остановить. Эймс был просто пострадавшим – что действительно важно, так это то, что я защищала тебя, Мэррик; если ты только позволишь мне объяснить...

– Что ты имеешь в виду, говоря «человек, которого ты считала Отцом»? – я перестаю отступать, ноги внезапно приросли к полу, но Эсси лишь отмахивается от моего вопроса, словно он ей скучен.

– Серьёзно, Мэррик, давай с этим покончим. Дай сюда, – она подзывает меня с выжидающим видом, стуча пальцами по основанию ладони, её негодование сменяется требовательностью так легко, будто меняет платье. Когда я не двигаюсь, она нетерпеливо вздыхает. – Ты действительно хочешь свести на нет всю свою отличную работу? – журит она. – Ты так блестяще пошла по моему следу – я, конечно же, надеялась, что ты найдёшь дневник, но только подумать, как быстро ты выследила Эймса! А он – уверена, ты согласишься – не был невинным зрителем во всём происходящем, – она качает головой, лицо её приобретает презрительное выражение. – Я предупреждала Силаса, что Йанте становится жадной, но разве он послушал? Конечно же, нет. Сэйнты съели бы нас живьём, если бы мы с ними не разобрались, а теперь посмотри на них – они повержены, как того и заслуживают.

В ступоре я наблюдаю, как она улыбается и весело подмигивает мне.

– Смотри, какая мы замечательная команда, верно? – говорит она приторным голосом, который клеится к коже. – Я всегда верила, что у тебя есть потенциал, Мэррик. Тебе лишь нужно было, чтобы кто-то тебя направил.

Она переступает с ноги на ногу, как будто собирается возобновить наступление, её движение вырывает меня из транса.

– Что ты имела в виду, – рычу я, отступая к окну, – под «считала Силаса своим отцом»?

Эсси досадливо закатывает глаза.

– Ну пожалуйста, это уже становится утомительным. Да и потом, разве ты не можешь сложить два и два? Ты ведь даже нашла приют, Троицы ради.

Под кожей прокатывает плохое предчувствие, вздымается внутри меня как вырванная тряпка.

– Откуда ты узнала про приют? – спрашиваю я. – Киллиан тебе рассказал? – голени врезаются в подоконник, заставляя меня остановиться, и этот удар словно бы освобождает воспоминание. «Шаги на втором этаже, направляющиеся к лестнице». Я вдыхаю, проткнутая и разрезанная. – Шум, что мы слышали...

Эсси ухмыляется, вяло хлопая в ладоши, словно поздравляет меня с тем, что я сообразила.

– Да, – легко отвечает она. – Мне нужно было кое-что там сделать. Я едва не умерла от испуга, когда вы с Брэндоном прервали меня, – улыбка становится шире, глаза превращаются в щёлки. – Какую забавную пару ты себе нашла, – говорит она. Мне жжёт стыдом шею – вспышка жара как поток горячего воздуха от плиты согревает меня, когда она продолжает. – Ты ведь догадалась, кто его семья, не так ли? Мне стоит надеяться, что ты не настолько глупа, чтобы повестись на столь неизобретательно выбранную фамилию.

Я не отвечаю. Путь к отступлению мне отрезают окна, я гляжу по сторонам в поисках другого выхода, но нахожу лишь дверь спальни. Значит, придётся пробиваться и надеяться, что силы ещё не вернулись к Эсси в полной мере, чтобы меня победить. Мышцы напрягаются, дыхание учащается, готовясь к бегу.

– Стой, Мэррик, прошу, подожди.

Крик Эсси меня останавливает, я помимо воли перевожу на неё взгляд. Её высокомерная уверенность мгновенно исчезла; она выставила руку перед собой в жесте мольбы, губы дрожат как у напуганного ребёнка.

Это разрывает иллюзию, которую я создала вокруг неё, – злодейки. Внезапно я снова вижу лишь свою сестру, девочку, которая приходила ко мне в комнату в полночь, потому что не могла доверять никому другому, девочку, которая в течение многих лет залечивала мои раны и гладила меня по волосам.

Девочку, которую я бросила.

– Прошу, не уходи, – говорит Эсси, едва ли не хныча. – Почему бы нам не заключить сделку? Если ты останешься здесь, я всё тебе объясню, как мне сказал Силас, а затем, если ты сочтёшь меня злой, я отступлю в сторону и дам тебе пройти, – она делает неуверенный шаг ко мне, подступая так близко, что я вижу, как дрожат её плечи, как её всю сотрясает паника. – Мы с тобой сёстры, Мэррик, – умоляет она. – Почему ты не хочешь меня выслушать?

Я хватаюсь пальцами за подоконник, ногти впиваются в дерево, словно это меч, который я могу взять за рукоять и прорезать им границу между нами. Я бросаю ещё один взгляд на дверь, тяжёлую и прочную, ждущую, когда я её открою.

Затем – потому что я жалкая, потому что она – единственная семья, что у меня осталась, – я поворачиваюсь к сестре и киваю.

Облегчение читается на лице Эсси, словно натянутая ткань просела.

– Спасибо, – выдыхает она. Набрав в грудь воздуху, она вытягивается вверх, отряхивает платье, собираясь с духом, чтобы заговорить.

– Всё началось, как я тебе уже сказала, – спокойно заговаривает она, – после смерти Мамы. Силас – Отец – стал затворником, едва покидал свою комнату. Но я скрыла от тебя то, что за несколько дней до смерти он позвал меня, чтобы... поговорить, – она напрягается, воспоминание затвердевает на ней, как пластинки доспеха. – В дневнике, что я для тебя оставила, я написала так, чтобы звучало, будто бы Отец забыл о своих обязанностях, и это правда – поначалу ему было трудно нести двойную ношу горя и долга. Но на самом деле примерно через месяц после твоего отъезда я пришла к нему с предложением взять на себя задачи по поддержанию границ день ото дня. Меня огорчало то, что он до сих пор не назвал меня своим Вместилищем, и я считала, что если он увидит, как хорошо я управляю провинцией, он наконец поймёт, что я готова. Но... я ошиблась, – она колеблется. – Я тогда не понимала, что совершаю ошибку, но последствия были далеки от идеала, признаю. Когда Отец обнаружил, что происходит, он взбеленился. Он сказал мне точно то, что, как я знала, он сказал тебе месяцами ранее – что я никогда не буду Мэнор-Лордом.

Ногти сильнее впиваются в подоконник, и щепки, словно протестуя, вгрызаются в кожу.

– Что? – быстро переспрашиваю я. – С чего бы ему нам обеим отказывать в титуле?

– Я не закончила, – Эсси скрещивает руки на груди, в её интонациях слышится упрёк. – Он сказал, что я никогда не смогу править, потому что я не Мэнор-рождённая – у меня нет иммунитета перед мглой, – она бросает на меня взгляд, который я едва замечаю, настолько удерживает меня свинцовое притяжение её признания и тянет вниз за собой. – После того как они с матерью поженились, она в течение многих лет не могла забеременеть – так долго, что они уже думали, что чуда так никогда и не случится. Они предположили, что не могут зачать наследника естественным путём, поэтому они... они взяли одного из того же самого приюта, откуда Отец забрал мать, когда они впервые встретились. Они взяли меня и вырастили как свою.

Она умолкает, её голос напряжён, глаза изучают меня, словно пытаются проникнуть в мой мозг, считать мою реакцию, как карту, которую она может угадать. Однако после её признания меня охватывает странная тишина, абсолютная, как зимняя ночь. Её слова висят в воздухе, практически став частью атмосферы, словно их принёс ветер: «Они взяли меня и вырастили как свою».

Я вздрагиваю. Все те разы в детстве, когда я дразнила её – за тёмные волосы и серые глаза, лицо, казавшееся таким мрачным по сравнению с маминым и моим, словно она – наша ожившая тень... возможно ли, что она никогда и не была одной из нас? Незнакомка, которую кукушка подбросила в наше гнездо?

«Она никогда не принадлежала тебе. Она не твоя сестра».

От потрясения гудит голова.

– Но это невозможно, – взрываюсь я. – Я видела, как ты ходила в Серые Земли, Эсси, – Отец брал тебя на охоты вдвое чаще, чем меня. Если ты не Мэнор-рождённая, то уже стала бы Фантомом.

В ответ сестра снова печально качает головой.

– Да, ну... в общем, мы возвращаемся к той неудачной ошибке, что я совершила. И связанному с ней плану Отца.

Она кривит губы и хмурится. Я хватаюсь за её слова, как за деревяшку, чтобы не уйти под воду. «Сосредоточься на этом – забудь, что она тебе только что сказала. С этим разберёшься позже, сейчас важно только это, только здесь».

– Какой план? – слышу я свой голос.

Эсси приподнимает бровь.

– Боюсь, я не могу им с тобой поделиться, Мэррик, – чинно говорит она, и неожиданного ответа хватает, чтобы я пришла в себя хотя бы на мгновение. Она щёлкает языком в бессловесном укоре. – То, что он замышлял... оно должно было умереть с ним, или вся наша линия – всё, что построили наши предки, ради чего мы работали – оказалось бы уничтожено, – зловеще продолжает она. – Достаточно сказать, что в его планы не входило, чтобы одна из нас унаследовала титул Лорда. На самом деле он был готов лично вогнать кол в сердце нашего Мэнора и всё же ждал от меня, что я пойму, – она сжимает кулаки, костяшки выступают. – Что поддержу его дело, если ты можешь в это поверить. Я...

Она умолкает, словно срезав стебель, губы вытягиваются в тонкую линию. Даже сейчас она себя контролирует.

– Мы поспорили, и к тому вечеру я знала, что должна сделать, – она кивает, собранная и неумолимая. – Так что я несколько дней всё готовила, а затем написала ему записку, в которой сказала, что хочу загладить свою вину. Рано следующим утром мы вместе пошли на могилу Мамы.

Внезапно до меня доходит – скрытое, невысказанное значение её слов. «То, что он замышлял... должно было умереть с ним».

– Ты убила его. Ты толкнула его в туман, – ощущение такое, словно говорит кто-то другой. Я стою неподвижно, привязанная к своему телу тонкими нитями.

– Я погребла его тело рядом с женой, женщиной, которую он любил больше всего на свете, – рявкает Эсси, взбешённая моим замечанием. – Я сделала ему больше добра, чем он нам когда-либо.

Она закрывает глаза, грудь её вздымается, затем снова опадает. Когда она успокаивается, веки моргают и открываются, серые радужки снова смотрят на меня.

– Не составило труда представить его смерть как самоубийство. Куда сложнее было состряпать причину для собственного исчезновения. Мне нужно было уладить кое-какие дела – проследить за тем, чтобы детали отцовского плана упокоились с миром, но к тому моменту я уже заявила, что являюсь его наследником, его Вместилищем. Я не могла просто так разъезжать по провинции, только не тогда, когда уже начались приготовления к моему собственному Слушанию, – Эсси мычит, и от этого расчётливого звука у меня мурашки бегут по коже. – Нет, мне необходимо было исчезнуть, и, к счастью, Эймс предстал идеальным кандидатом на роль моего воображаемого похитителя.

– Естественно, я ни одной живой душе не сказала о том, что произошло между нами, спрятала эти его идиотские письма, пока кто-нибудь из слуг их не нашёл и не пустил слух. «Выйди за меня, или столкнёшься с последствиями собственного выбора» – серьезно? – она усмехается, словно считает его попытки запугать слабыми, забавными. – Но затем я поняла – что если бы он не был просто мелочным мальчишкой, который плюётся ядом, чтобы выглядеть солиднее? Что если бы за его угрозами последовали действия – Перводочь пропадает из собственной постели? – она не ждёт ответа, прежде чем продолжить. – Можно же убить двух зайцев одним выстрелом, так сказать: моё так называемое исчезновение даст мне время, необходимое, чтобы позаботиться о том, что осталось после Отца, а Эймс получит своё за то, что пошёл против меня. Все фрагменты истории были на месте – нужен был лишь человек, которому я их расскажу. И тогда домой вернулась ты.

Выражение её лица становится ещё сосредоточеннее, на нём читается лишь гордость.

– Я написала дневник, чтобы направить тебя по верному пути – направить тебя к Киллиану, которому я уже поведала историю о моих «инцидентах», но ты, Мэррик, ты превзошла все мои ожидания. Сложила все факты и догадалась, кто стоит за прорывами, заставила Эймса признаться в том, какую он сыграл роль в нападениях; если честно, ты меня удивила. Я знала, что разыгрывать своё возвращение будет рискованно, но с тем, какие ты собрала доводы против Сэйнтов... – она смотрит на меня с благодарным выражением, которое граничит с благоговением, словно я нечто, появившееся из облаков. Нечто божественное. Я поджимаю пальцы в туфельках, по спине пробегает холодок.

– Эймс может сколько угодно отрицать, что он меня украл, и никто – даже самые ярые сторонники его матери – ему не поверят, – продолжает Эсси, приближаясь ко мне. – Я навеки у тебя в долгу, Мэррик.

Я едва чувствую, как она подходит ближе и берёт меня за свободную руку, её прикосновение слабо тревожит сознание. Хотя я хочу вырваться, в её жесте читается намеренность, которая предупреждает меня, что этого делать не стоит, словно отвергнув её, я провалю испытание, а за этим последует штраф, который я не готова платить.

Облизав пересохшие губы, я бросаю ей вызов:

– И что теперь, когда ты всех нас спасла от предполагаемого плана Отца? Мы притворимся, что ты и пальцем его не тронула? – мне трудно сдерживать укоризненный тон, когда я продолжаю. – Что мы с тобой одной крови?

Ликующая Эсси победно улыбается.

– Теперь начинается наше правление. Разве ты не видишь? – разглагольствует она. – Всего через несколько дней я стану Мэнор-Лордом Дарлингов, а после сделаю так, что тебе никогда не придётся просить о компании такого человека, как Фиц Ваннетт, – она сильнее сжимает мою руку, её ногти кинжалами впиваются в меня. – Ты сможешь получить всё, что захочешь, любого, кого захочешь, – с жаром говорит она. – Ты можешь заполучить Киллиана Морана, если пожелаешь. Я обеспечу тебя таким приданым, что ты и за крестьянина с улицы сможешь пойти и всё равно будешь одной из самых богатых женщин Сассекса.

Я прогоняю образ Киллиана, сапфировый блеск его глаза под дверью. «Если ты покинешь это место, я отправлюсь за тобой, куда бы ты ни направилась». Каково бы было принять его предложение? Знать, что я могу так поступить, не жертвуя при этом своим доходом или безопасностью, что куда бы я ни сбежала, у нас будут деньги, что облегчат нам путь?

Перспектива слишком соблазнительна – если раздумывать о ней, я рискую поддаться, поэтому вновь обращаю своё внимание на сестру.

– А с чего ты решила, что я не расскажу всё Крессиде, как только покину эту комнату? – спрашиваю я. – Что я сдержу всё в секрете?

Улыбка не исчезает с лица Эсси, хотя становится менее яркой после моего вопроса.

– Дорогая, что ты ей расскажешь? – спрашивает она, склонив голову набок с любопытством. – Что нашла надорванную записку от Эймса? Несколько листков с каракулями? – она издаёт очередной полувздох-полусмешок, и желудок уходит в пятки. – Во всём этом нет ровным счётом ничего подозрительного. Что же до моих признаний, тут... твоё слово против моего. Я уверена, что выиграю, но даже если судьба каким-то образом повернётся так, что победишь ты... – она отпускает меня, отступая назад так, что мы оказываемся в нескольких дюймах друг напротив друга. В результате мы стоим лицом к лицу, и может показаться, что она мой двойник: её бледное лицо и чёрные волосы как угольная зарисовка меня.

– Меня казнят, Мэррик, – прямолинейно заявляет она, и я вздрагиваю. – Убьют, – она выплёвывает последнее слово, её лицо подчёркнуто каменеет. – Не говоря уже о том, что Мэнор никогда не станет прежним после этого. Ты можешь стать Лордом, но наша репутация окажется запятнана – лишь вопрос времени, когда другие Мэноры решат избавиться от пятна, – она медлит, позволяя словам впитаться в пространство, как воде в грязь, и наполнить воздух своим тяжёлым присутствием. – То, что я совершила, я сделала отчасти чтобы защитить тебя, – продолжает она спустя несколько секунд. – Можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что действительно хочешь, чтобы я умерла?

Она говорит тихо, и во мне сплетаются ярость, неповиновение и грусть. Я подгоняю себя ответить ей – сказать хоть что-то, что угодно, но в конечном итоге я лишь смотрю себе под ноги, и этот опущенный взгляд говорит сам за себя.

Довольная Эсси выдыхает.

– Я так и думала, – шепчет она. Я вздрагиваю, когда она кладёт руку мне на щёку, подпирая основанием ладони мой подбородок. – Ты хорошая сестра. Лучше, чем я заслуживаю, но впереди у нас целая жизнь, и я сумею вернуть всё сторицей, – она похлопывает меня по щеке один раз, как собаку; затем, прежде чем я успею среагировать, она быстро тянется вниз и выдёргивает письмо у меня из пальцев.

– Я его сохраню, – говорит она, складывая лист квадратом и пряча в лифе. Она наклоняется вперёд, целуя меня в лоб. Прикосновение её губ, сушащее, как соль, заставляет меня скукожиться. – Спасибо, дорогая, – щебечет она, отодвигаясь. – Я тебя так сильно люблю.

После этого Эсси покидает меня, оставляя один на один с её комнатой – и её прощанием, которое снова и снова крутится у меня в голове, как вращающаяся на цыпочках балерина.

«Я тебя так сильно люблю».

Глава 30

Несмотря на чопорное название, Номинационное Слушание больше похоже на вечеринку, чем на испытание, – своего рода коронация и бал, растянутые в один полный наслаждений вечер. По традиции церемония начинается с публичных танцев, которые проводит Номинационный Мэнор и которые открыты для всех жителей его провинции; затем в полночь Совет Смертных вместе с Номинантом удаляется в приватные покои, где члены обсуждают достоинства будущего наследника до рассвета. Финал всего действа приходится на восход солнца, когда ликующий Номинант снова появляется, разодетый в регалии своего Мэнора, а за ним стайкой гусей выходят остальные члены Совета Смертных; завершает всё церемониальное Пролитие Первой Крови у всех на виду.

Когда источник жизни нового Лорда окропил землю его провинции, его титул становится официальным, а Мэнор принадлежит ему.

Я стискиваю ладони в перчатках, направляясь в главную бальную залу Норланда, разглядывая гладкий шёлк, покрывающий мою руку как вторая кожа; их чистый бледно-голубой материал, как прозрачная вода, один в один совпадает с цветом платья. Платье от Мадам Виллетт – то, что подогнали под мою фигуру за несколько дней, – снова спешно перешили для моей сестры. Я представляю, как алая ткань отслаивается, открывая хрупкую розовую плоть – всё равно что чистить рыбу от чешуи, – и гадаю, почувствует ли провинция в металлическом привкусе крови моей сестры нового лидера. Станут ли они возмущаться незнакомой хватке или благодарственно примут её, как овцы, что устремляются к доброму пастуху, забыв о своём прежнем правителе.

«Я погребла его тело рядом с женой... Я сделала ему больше добра, чем он нам когда-либо».

Каблук подкашивается подо мной, когда я вспоминаю слова Эсси, – я спотыкаюсь. Так случается каждый раз, когда я мыслями возвращаюсь к сестре в последние два дня с её признания – моё тело внезапно становится телом жертвы, готовой бежать от хищника. Когда служанки одевали меня к вечеру, они охали от того, что моя кожа недавно приобрела землистый оттенок, а под глазами залегли фиолетовые полумесяцы. Свидетельства дней, когда я постоянно оглядывалась через плечо, и ночей, когда я не раз вскакивала с постели и подбегала к дверям, чтобы в который раз проверить, что они заперты.

Я столького ещё не знаю: к примеру, того, что замышлял Отец, плана, которого Эсси так боялась, что предпочла убить его, только бы его не привели в исполнение. Не менее удивляет и то, как она, если она действительно не Мэнор-рождённая, могла ходить в Серые Земли все эти годы и так и не стала Фантомом.

В мыслях снова вертятся её слова. «Они взяли меня и воспитали как свою собственную».

Пока что я никому и словом не обмолвилась о том, что произошло между мною и Эсси в её комнате в тот день. Не то чтобы я не думала об этом – я нашла столько разных способов сформулировать это для Тома и Крессиды, что они спутались в паутину в голове; однако плести заговоры мысленно – это личный грех, от которого страдаю одна я. Он не способен причинить вред другим.

«Меня казнят, Мэррик».

«Убьют».

– Нет, – бормочу я вслух, а внутри всё сжимается, желая отвергнуть слова сестры. Родная она мне или нет, я не могу стать той, кто снова навредит Эсси. Я возвращаюсь мыслями в прошлое лето, теплый воздух овевает меня, влажный и сладкий, как дыхание коровы, в тот день, когда я уезжала из Норланда в Новый Лондон. Не оставь я её тогда, ей бы не пришлось в одиночку противостоять Отцу, и кто знает, как тогда сложились бы последние месяцы? Возможно, мы могли бы вместе обсудить то, что открыл ей Отец; может, никому не пришлось бы умирать.

Быть может, всё это моя вина. И если это так, как я могу заставить Эсси страдать от последствий, просто потому что она оказалась на другой стороне цепочки, которую я запустила?

– Перводочь Мэррик Дарлинг, дочь покойного Мэнор-Лорда Силаса Дарлинга и Мэнор-Леди Артемис Дарлинг, стюардов Сассекса.

Я настолько погрузилась в свои переживания, что не заметила, как дошла до входа в бальную залу, пока слуга не объявил моё прибытие, а передо мной не распахнулись двойные двери. Я инстинктивно переступаю порог, и комната вокруг меня возвращается к жизни.

Я стою на площадке, в обе стороны от которой спиралью вниз, как два языка, сбегают лестницы. Бальная зала протянулась передо мной огромным океаном, заполненным плотной толпой людей. Все они поворачиваются в мою сторону, приоткрыв рты как стайка рыб.

При их виде – ожидающих и алчущих – меня переполняет отвращение, всё равно что поднять свечу и увидеть десятки крысиных глаз-бусинок, которые незамеченными укрывались в темноте. Кто эти незнакомцы? Пульс убыстряется, когда я подмечаю их затенённые глаза, все те скрытные мысли, которые в них прячутся, как мотыльки, зажатые в детских ладонях. Все их желания.

Находится ли моя сестра среди них? Сомневаюсь: как правило, Номинант не появляется на публике во время Слушания до тех пор, пока Совет Смертных не закончил дебаты, а уж тогда он выпархивает из своего блестящего кокона, да не простым Вместилищем, а полноправным Лордом. Скорее всего, она в библиотеке Отца – там, где состоится по-настоящему «слушающая» часть ночи, – готовится представить им свою кандидатуру. Всё равно я не могу не искать её орлиного взгляда среди гостей, умного и испытующего, ожидающего моего падения.

«Теперь начинается наше правление. Разве ты не видишь?.. Ты сможешь получить всё, что захочешь – любого, кого захочешь».

В желудке лениво ворочается тошнота. После сегодняшнего вечера у меня будет всё, чего я жаждала, когда бежала в Новый Лондон: свобода, власть, достаточно денег, чтобы выйти замуж по любви или вообще не выходить замуж, если я так захочу. И тем не менее, несмотря на всю свою сладость, обещания Эсси кислят. Как я могу наслаждаться всем тем, что предлагает мне сестра, зная, что за них заплачено жизнями? Пролитой кровью?

«Кровью моего Отца». По горлу поднимается тошнота – меня сейчас вырвет, прямо здесь, на глазах у всей провинции, и тогда они все поймут, что что-то не так...

От толпы отделяется один гость, поднимается по лестнице справа от меня, на миловидном лице сияет радостная улыбка – Том идёт, чтобы сопроводить меня вниз. Когда он подходит ко мне, я беру его протянутую руку, цепляясь пальцами за его бицепс в качестве поддержки, пока он ведёт меня вниз. Гости вежливо аплодируют, их радостные похвалы звучат нестройно и неприятно, словно стая зверей воет на добычу.

Я отвлекаюсь на окружающий меня интерьер. Сегодня Норланд предстал во всей своей славе, сияя великолепием, какого я уже давно не видела. Словно деревенскую девочку из сказки, дом отскребли от грязи, продемонстрировав его скрытую красоту. Обычно покрытый пылью пол отполировали до блеска, а трио канделябров надо мной оттёрли от паутины, и теперь они обжигают светом сотен свечей.

Толпа расступается, когда мы с Томом ступаем на пол, затем снова смыкается за нами, утаскивая нас в своё нутро. Я узнаю в некоторых окружающих меня лицах других Мэнор-рождённых, однако большинство гостей мне незнакомы. Подавляющая часть гостей одета в простые платья и брюки, язвами выступающие на фоне изысканных фраков вокруг них. Без сомнений, простолюдины. Их взгляды самые суровые, кремень и сталь, впивающиеся в меня, как заострённые клинки.

Том представляет меня нескольким людям, каждое следующее знакомство еще более натянутое, чем предыдущее. Наконец, мне удаётся извиниться и вырваться. В поисках напитков – мысли режут стеклом, и я жажду алкоголя, чтобы их притупить, – я проталкиваюсь в дальнюю часть бальной залы, где виднеется ряд слуг с подносами.

– Позвольте мне, Перводочь.

Рядом со мной звучит голос, и я поворачиваюсь вправо. В ярде от меня стоит мужчина в пиджаке в обтяжку и зелёном жилете под ним; одну руку он вытянул вперёд, протягивая мне бокал бледно-жёлтого шампанского, в другой он держит точно такой же напиток, на стекле капельками росы собирается влага. Тёмно-русые волосы уложены свободными волнами; чистое полотно его лица рассечено шрамами, один из них тянется гордой колонной по шее и прячется в шёлковом узле изумрудного галстука.

Я охаю то ли от удивления, то ли от удовольствия, а скорее всего и от того, и от другого. Я полностью поворачиваюсь лицом к Киллиану – он смотрит на меня с нечитаемым выражением. Переодевшись во что-то отличное от униформы караульного, он выглядит иначе – не лучше, но раскованнее, словно все его предыдущие наряды были пошиты на размер меньше, и только теперь он сумел вздохнуть.

– Брэндон. Я...

– Сегодня я здесь как Киллиан Моран, – перебивает он, на лице проскальзывает смущённая улыбка, словно признание его смутило, но лишь слегка. Он кивает в сторону толпы, где люди наплывают друг на друга как огромный косяк рыбы. – Двоюродный дедушка Альбион среди приглашённых, и я решил, что он предпочтёт, чтобы я не приближался к нему одетым в униформу соперничающего Мэнора.

Я хмурюсь, следуя за его взглядом.

– Приближался к нему? – тихо спрашиваю я, принимая предложенный бокал из его руки. – Зачем?

Киллиан краснеет, смущённо теребя блестящий узел на галстуке. Стоя рядом с ним после стольких дней разлуки, я чувствую, как по телу растекается тепло, притупляя царапающую вину. Медленно разматываются утонченные воспоминания о нашей ночной встрече, словно разбросанные на трюмо шёлковые ленты.

– Для меня было честью служить вам и вашей сестре, – неуверенно начинает он, а румянец ползёт вверх по шее. Есть что-то притягательное в нервной энергии, идущей от него, и мне хочется притянуть его ближе, погладить его по лбу и успокоить. Помню, как проснулась перед рассветом от звука его удаляющихся шагов на следующее после моей поездки в Гнездо утро – пальцы по-прежнему протискивались под дверь. Если бы не перевёрнутый на полу подсвечник – если бы не эхо его голоса у меня в голове, история, которую мне поведал Киллиан в таких деталях, что её просто невозможно было выдумать, – я бы почти поверила, что весь наш разговор был просто лихорадочным бредом, рождённым моими тревогами.

По венам устремляется поток ощущений – ожидание и смущение. Той ночью мы едва касались друг друга – только лёгкое соприкосновение пальцев, и ничего более, – но чувства оказались столь сильными: поднявшееся во мне желание отличалось от всего, что я испытывала прежде, даже от горячей страсти, когда меня целовал Эймс. С Киллианом эмоция была... гуще. Насыщеннее, как мёд, и она не отпускала меня в течение нескольких дней, покрывая янтарём.

Меня выдёргивает из воспоминаний, когда он продолжает.

– Но... той ночью вы правильно поступили, отказав мне, – он крепче сжимает ножку бокала и стискивает зубы. – Я не могу постоянно убегать от своей семьи. Я должен встретиться с ними – с самим собой, или, по крайней мере, с тем собой, которого я оставил в Кайри, – он снова улыбается, но на этот раз меланхолично. – Может, тогда я смогу его улучшить.

Я моргаю, глядя на него, не в состоянии или не желая понять, что он говорит.

– Ты уезжаешь? – меня коробит от плаксивой интонации, с которой звучит голос, ещё сильнее от подступающих слёз, от которых жжёт носоглотку. Моя реакция жалкая, но после всего его предстоящий отъезд оказывается последней каплей, нарушающей моё равновесие. Нехорошим предчувствием передо мной разворачивается блёклое видение будущего: Киллиан первым уедет после Номинации Эсси, за ним последуют Том с Крессидой, их дела здесь будут закончены, и тогда останемся лишь мы с сестрой, гоняясь друг за дружкой, как кот за мышью, по Норланду...

Заметив моё состояние, Киллиан подходит ближе, изящным движением извлекает бокал из моей дрожащей руки.

– Мэррик, я... прости меня, – извиняется он, а на его лице отражается тревога. – Я не хотел тебя расстраивать. Вот, почему бы нам не...

Он не заканчивает фразу и выводит меня из бальной залы через стеклянные двери во внешней стене на каменную веранду. В отличие от выступающей террасы в Гнезде, наша находится в плачевном состоянии, колонны оплетает плющ, словно подслушивающий нас зеленолистный соглядатай.

Спустившись по ступенькам, Киллиан ведёт меня на территорию Норланда, не останавливаясь, пока мы не достигаем аккуратной яблоневой рощицы, спрятавшейся в конце сада. Давно забыв о приличиях, я оседаю на скамейке между двумя деревьями и тру глаза, дав волю слезам.

– Мэррик, – ладонь Киллиана ложится мне на колено; когда я поднимаю на него глаза, он смотри на меня с тревогой, стоя на коленях на траве в ореоле пурпурного вечера. Наши взгляды встречаются, и между нами что-то проскальзывает – свист молнии. Он закупоривает мои рыдания, смягчая мои эмоции настолько, что я могу их проглотить.

– Я в порядке, – я закусываю губу, на смену стыду за проявленные чувства тут же приходит паника. – Просто. Не уверена, что на меня нашло. Наверное, я благодарна тебе за всё, что ты для меня сделал. Не знаю, как смогу отплатить тебе за твою доброту.

Он слегка опускает подбородок с намёком на кивок.

– Ты должна знать, – говорит он приглушённым голосом. – Я был рад. Сделать всё это.

Меня удивляет нежность, написанная на его лице, то, как он вглядывается в меня, словно он вновь и вновь видит меня как в первый раз. Прежде чем я успеваю ответить, он кашляет и отводит взгляд.

– Мне не стоит этого говорить, – замечает он, по-прежнему держа меня за колено. Он склонил голову, так что я не вижу его лица, спрятанного в индиго теней, в то время как лунный свет серебрит его волосы. – Знаю, ты дала свой ответ. Но я... я не так силён, как ты считаешь, – бормочет он. – Я не могу...

Он выдыхает, смотрит вверх, встречаясь со мной взглядом. Есть в нём что-то зловещее, поглощающее меня, зрачки расширены и бездонны.

– Не стану церемониться со словами. Если за эти прошедшие недели ты испытала хотя бы долю тех чувств, что и я, тогда, прошу, поедем со мной в Кайри, – произносит он хрипло. – У меня не осталось гордости, Мэррик: я готов тебя умолять, если потребуется. Я... мне страшно от мысли, что я оставлю тебя. Боюсь, я не смогу.

Он приподнимается, его ладони скользят по моим ногам. Его объятия неожиданно нежные; я полагала, его прикосновение окажется грубым, неотёсанным и неловким, как у подростка. Но Киллиан держит меня так, словно уже делал это раньше. Словно он знаком с моим телом – с лёгкостью, с которой прикосновение к любимому ощущается как возвращение домой.

Я склоняю голову, изучая его. Его рот слегка приоткрыт, а глаза горят диким огнём, который я прежде в нём не видела; в его лице – беспредельность, словно бы я могла протянуть к нему руку и стереть все края. Не отрывая взгляда, он осторожно берёт меня за подбородок. Большой палец скользит ко рту, и в этой ласке очевиден вопрос.

– Мэррик, – повторяет он. – Я...

– Киллиан... – мой голос ломается, когда я произношу его имя, но Киллиан и так мгновенно меня отпускает, встает на ноги и резко отступает. При этом у меня в животе поднимается волна желания, а всё остальное тело встаёт на дыбы и протестует, пытаясь затоптать мою реакцию. В голове шумит, как от похмелья.

– Я не могу с тобой поехать, – говорю я, а слёзы возвращаются, речь становится нечёткой, словно я говорю сквозь воду. Кожа горит, почему-то полумрак вечера кажется слишком ярким, поцелуй воздуха на шее – чересчур интенсивным. – Я не хочу давать тебе ложных надежд или ранить тебя, но Эсси... я... она сказала мне...

Я умолкаю и прячу лицо в руках. Слышу хруст листьев, когда Киллиан садится рядом со мной. Он достаточно близок, чтобы я могла почувствовать его присутствие, ободряющую весомость рядом, но он ко мне не прикасается.

– Что такое? – с тревогой спрашивает он. – Что тебе сказала сестра?

И тут из меня вываливается всё, словно ворота широко распахнули, – то, как я искала Эсси в её комнате, а нашла записку в её шкафу. Разразившаяся после этого ссора и то, что я, вопреки себе, не нашла сил её выдать, а могла лишь покорно склонить голову, как слуга перед хозяином. Поведав всё до последнего, выпустив все мои проступки с их миазмами в воздух, я беру себя в руки и рискую взглянуть в сторону Киллиана. Всё то время, что я говорила, он не издал ни слова, а теперь он уставился на деревья перед ним, закрывшись, и по его лицу ничего невозможно прочесть.

– Сирота... – наконец повторяет он. Его голос слегка дрожит от удивления, но в остальном говорит он спокойно, ровно, и от звука его голоса меня затапливает благодарность, словно я наконец выдохнула. Он упирается локтями в колени, сосредоточенно хмурится. – Она явно ошибается. Как она сумела так долго выходить неизменённой из тумана, если она не Мэнор-рождённая? Я сам видел, как она ступала на Серые Земли – это невозможно.

Я пожимаю плечами, придвигаясь ближе к нему.

– Я спросила её о том же. Она ответила лишь то, что у Отца был какой-то план; она не раскрыла, какой именно, но думаю, что он связан с её иммунитетом. – Очередная волна ненависти к себе, куда более мощная, чем первая, грозится меня захлестнуть, когда я вспоминаю наш разговор и последовавшее за ним молчание с моей стороны. Теперь, когда я в этом призналась, оно кажется более злодейским – как будто я не Эсси пыталась защитить, а обеспечить себе благосостояние. Я съёживаюсь от стыда, поворачиваясь к стволу ближайшей яблони, словно могу забраться внутрь, спрятаться там. – Ты, должно быть, меня ненавидишь, – жалко выдаю я.

– Нет, – ответ Киллиана звучит твёрдо, почти обиженно. Он придвигается, беря меня за руку и осторожно разворачивая обратно к себе. – Мэррик, посмотри на меня, – приказывает он, голос тихий, искренний. – Я не ненавижу тебя. Ты всего лишь пыталась помочь сестре – это благородно.

Губы дрожат в ответ на его честность, его сочувствие – они всегда так близко, словно переполненный колодец.

– Мою ненастоящую сестру, которая убила моего родного Отца и никогда не понесёт за это наказания, – отвечаю я, качая головой. – И Эймс... его могут повесить за преступление, которое мы на него свалили, Киллиан. Похищение Перводочери? – в горле встаёт камень при виде милого личика Эймса, дряблого и сломленного, болтающегося на виселице. – То, что он сделал, конечно, кошмарно, но неужели он и правда заслуживает смерти?

Киллиан морщит нос.

– С Эймсом всё будет в порядке, – говорит он, затем добавляет с нажимом: – Он выживет. Все эти слушания – очередная политическая игра: Сэйнты выкарабкаются, отделавшись максимум тем, что их по рукам отшлёпают, – он искоса смотрит на меня. – Мне это совершенно не по душе, но ты знаешь, что это правда.

С мгновение я выдерживаю его взгляд, затем отвожу глаза, ковыряя грязь носком туфли.

– Полагаю, это в любом случае неважно, – говорю я. – Если бы судили не его, на скамье оказалась бы она. Я...

– Мэррик!

Я коченею при отдалённом звуке собственного имени и поднимаю голову в поисках источника. Вдалеке из Норланд-Хауса льется масляный свет, и я расслабляюсь, заметив подсвеченную фигуру, которая выходит на террасу – я узнаю ярко-жёлтое платье на ней. Силуэт поспешно пересекает каменный павильон, словно ищет что-то или, куда точнее, кого-то.

– Крессида, – громко говорю я, снова поворачиваясь к Киллиану. – Она захочет, чтобы я вернулась – уверена, Слушание началось.

Киллиан приоткрывает рот, словно подумывает о том, чтобы поспорить. Однако спустя секунду он кивает и молча встаёт, протягивая мне руку. Я берусь за неё, но вставать не тороплюсь, легонько притягивая его за пальцы.

– Погоди – давай обойдём со стороны, – говорю я и указываю подбородком на левое крыло Норланд-Хауса, которое слабо освещено и располагается вдалеке от основного празднества. – Мы можем воспользоваться входом через кухню. Мне просто... нужно ещё несколько минут, чтобы собраться с духом.

Взгляд Киллиана смягчается в ответ на просьбу, пальцы сжимаются вокруг моих.

– Конечно, – тихо говорит он. – Всё, что тебе нужно.

Я не обращаю внимания на то, как моё сердце ухает вниз после его слов, когда встаю. Даже когда я готова, мне трудно отпустить его – энергия его прикосновения заземляет меня и не даёт навалиться тревоге.

Мы молча подходим к дому со стороны, чем ближе мы оказываемся, тем громче становится болтовня и гомон толпы внутри. Дверь кухни открыта и подперта, и я вижу, что здесь, в отличие от остального дома, никто не прибирался. Пустые ящики и лоскуты мешковины навалены тут и там вместе с овощными очистками и размокшими на вид корками хлеба – явно последствия приготовления к приёму.

Я задерживаю дыхание, когда мы проходим мимо особенно дурно пахнущей кучи, и бросаю взгляд на её плесневеющее содержимое. Я спотыкаюсь, когда глаза цепляются за один сломанный ящик с разбитыми в щепки досками, а точнее, за символ, выжженный на нём.

– Киллиан, – он останавливается на мой призыв, поворачиваясь, чтобы взглянуть через плечо. Я подзываю его ближе и указываю на метку. – Видишь это?

На коричневом дереве чернеет печать в форме короны, угольные линии достаточно чётки и видны даже в ночи. Форма идентична той, что я подметила на дне сундука в приюте «Святое Сердце», – и отметине-близнецу в записях Отца, той, которой, как я полагала, он обозначал товары для благотворительности. Я шагаю к куче с мусором, щурюсь на метку. Каким образом ящик с пожертвованиями оказался здесь, вместе с кухонными отходами?

Встав рядом со мной, Киллиан хмурится, глядя на останки.

– Что это? – спрашивает он. – Тот ящик? Похоже, что в нём когда-то хранили листья верескоцвета, – он наклоняет голову в мою сторону. – С ним что-то не так?

Я резко оборачиваюсь к нему, удивлённая его неожиданным ответом.

– Листья верескоцвета? – спрашиваю я. – Чайные листья? С чего ты так решил?

Киллиан морщит лоб в замешательстве.

– Я узнаю этот символ – ту корону, – медленно говорит он, растягивая слова, словно он ровно так же удивлен моим ответом, как я его. – Мы используем точно такую же метку, чтобы маркировать поставки верескоцвета в Кайри: отец несколько раз отправлял меня надзирать за домашними поставками, когда я был моложе. Говорил, важно знать, сколько стоит накормить нашу семью, – его брови поднимаются ещё выше. – Почему ты спрашиваешь?

То, с какой уверенностью он говорит, заставляет меня усомниться. Может, я ошиблась, приняв гравировку на дереве за символ, что я видела в «Святом Сердце»? Тут темно, но в то же время я отчётливо помню метку из приюта – и нет никаких сомнений, что она соответствует той, которую я видела в его бумагах.

– Я... нет, – я отшатываюсь, смутившись. – Пожалуй, я ошиблась. Хотя странно – я готова поклясться, что видела точно такую же метку на сундуке, который мы нашли в Шорем-на-Взморье. Ну в том приюте. – Я смотрю на Киллиана, испытывая облегчение, когда его лицо светлеет и на нём отражается понимание. – Я думала, символ означал поставки, предназначенные для благотворительности, но... странно, что Отец послал в приют ящик верескоцвета, и ничего больше, не так ли? Листья, конечно, дорогие, но это роскошь – этим детей не накормишь, – я умолкаю, собираясь с мыслями. – Тебе не известны медицинские свойства верескоцвета?

Киллиан хмурится, его черты заостряются в сосредоточенности.

– Ничего такого я не знаю, – отвечает он секунду спустя. – Я его пью с детства – как и все Мэнор-рождённые.

Он долго смотрит на ящик, прежде чем повернуться обратно ко мне.

– Приют... – начинает он, и моё сердце бьётся сильнее, когда я вижу, как в его глазах загорается новая искорка – идея. – Ты ведь сказала, что сестра тоже была там той ночью?

Поняв, к чему он клонит, я ахаю.

– Ты прав – она сказала мне, что ей нужно было кое-что уладить. Я забыла об этом, – я нащупываю в памяти канву того разговора, но детали размыты, притуплены шоком куда большего признания. – Думаешь, это было связано с сундуком?

– Х-м-м-м, – Киллиан не отвечает, только гортанно мычит, но я чувствую, что у него есть ответ, он сидит у него камнем в горле.

Я многозначительно смотрю на него.

– Продолжай.

Он выдыхает.

– Скорее всего, тут ничего такого. Просто наш разговор о верескоцвете кое о чём мне напомнил... – он качает головой, переводя внимание на меня. – В Кайри двоюродный дедушка всегда давал караульным чашку чая из верескоцвета на ужин, – заговаривает он, пожав плечами. – Так сказать, награда за хорошо проделанную работу; мне кажется, большинство Мэнор-Лордов поступает так же. Здешние солдаты рассказали мне, что твой Отец практиковал то же самое, но когда обязанности взяла на себя твоя сестра, она отменила вечерний чай – сказала, что это пустая трата и что Мэнор должен экономить ресурсы. Её решение прилично рассердило караульных. Полагаю, кое-кто даже пожаловался твоему Отцу на этот счёт, но его не стало спустя неделю, так что вопрос остался нерешённым.

Наклонив голову, он трёт шею.

– Как я сказал, бесполезно, – он издаёт извиняющийся смешок. – Не стоило мне говорить об этом.

В голове у меня что-то вспыхивает – фрагмент нашей с Эсси беседы, который я отмела, но теперь, после слов Киллиана, он вернулся. «Я совершила ошибку... Когда Отец обнаружил, что случилось, он был в ярости». История Киллиана... вроде бы всего-то лишение чайных привилегий, но, может, за этим скрывается нечто большее? Второе значение, которого я не вижу, как предмет, который оставили за пределами зеркала, так что его отражения не заметно?

– Нет, я рада, что ты упомянул об этом, – говорю я ему, возвращая себя обратно в реальность. – Киллиан... план, о котором говорила моя сестра, – осторожно начинаю я. – Что бы ни замышлял отец, Эсси узнала об этом только потому, что он на неё разозлился. Вот с чего всё началось – она сказала, что совершила ошибку, важность которой не осознала сразу, а затем он вызвал её на разговор, – я осмеливаюсь взглянуть на него и вижу, что он уже уставился на меня. – Звучит нелепо, но может быть, ошибка была связана с чаем?

Я задерживаю дыхание, часть меня боится, что он не воспримет всё это всерьёз. Однако Киллиан кивает с задумчивым лицом.

– Возможно, – отвечает он. – Как я сказал, караульным её решение лишить их чая пришлось не по вкусу. Логично, что твой Отец хотел видеть своих людей счастливыми, но как столь незначительная ошибка могла относиться к этому так называемому плану Лорда Силаса – тому, за который твоя сестра, по её словам, готова была убить, лишь бы это не вышло наружу... Я не могу себе представить.

Я слежу за его взглядом, молча рассматривая метку. Затем, спустя минуту, я поворачиваюсь, запрокидываю голову и обвожу взором уносящуюся ввысь архитектуру Норланда, его окна, окрашенные светом сотен свечей. Где-то внутри Совет Смертных, скорее всего, обсуждает Номинацию моей сестры, готовясь объявить её следующим Лордом Сассекса.

Наследница человека, которого она закопала в землю. И до сих пор я позволяла ей избежать наказания.

Я оборачиваюсь к Киллиану.

– И я не могу, – говорю я. – Так почему бы нам самим её не спросить?

Глава 31

Пререкающиеся голоса Совета Смертных окатывают меня волной, когда я отворяю тяжёлые двери в отцовскую библиотеку – полированное дерево с вырезанными на нём ажурными розами, взбирающимися вверх, и стройными лисами, выглядывающими из-за бутонов. Киллиан идёт сразу за мной. Комната светится золотом, поверхности из красного дерева окрасились в мягкие янтарные тона, словно блёклый полусвет воспоминания. Стены сверкающих корешков усиливают эффект, ловят лучи и позволяют им струиться по кожаным переплётам, поэтому, переступив порог, кажется, словно мы окончательно оставили ночь позади и прибыли в зарумянившийся рассвет.

Как и весь остальной особняк, библиотеку преобразили к Слушанию – новое существо, что носит шкуру своего предшественника. По всей комнате расставили бронзовые держатели в форме чаш, и пламя скачет в их утробах, а висящие над танцующими огнями кадила распространяют ароматный дым. Там, где у дальней стены раньше стояли потёртые кресла, теперь выстроились в ряд двенадцать обсидиановых тронов, их квадратные формы напоминают гнилые зубы, загнутые в зловещей ухмылке. На десяти из них восседают фигуры в алых одеяниях, кажется, будто наряды струятся в неровном свете, роскошная ткань блестит как свежая кровь. Два стула пустуют.

Мой взгляд устремляется на первый незанятый трон – место Мэнора Сэйнтов: та, кто занимала его прежде, сейчас заперта в своём доме в ожидании куда менее дружественного слушания, чем это, затем я смотрю на второй стул. Стул Отца.

Или, по крайней мере, он им когда-то был.

В центре библиотеки Эсси стоит спиной ко мне с Киллианом. Её чёрные локоны закрутили и мастерски закрепили на голове в беснующуюся конструкцию завитков, из эбеновой массы торчит серебряная голова лисы, которой украшен гребень. Под ними вытянулась изящная белоснежная шея, её платье закрывает плечи, но глубокий вырез в виде полумесяца обнажает спину: лопатки торчат под кожей, как головки топоров.

И, конечно же, само платье – то, которое Крессида приказала мадам Виллетт подогнать под мою фигуру совсем не так давно. На моей сестре несколько слоёв ткани – поверх рубинового сатина воздушные кружева более тёмного алого оттенка, на тонкой ткани тщательно вышиты бутоны роз. Вместе её непреклонная поза и элегантный ансамбль напоминают не что иное, как меч с шёлковым остриём – Эсси одновременно и леди, и король.

Я по-прежнему держусь на краю комнаты, наблюдая за ней, когда член Совета на стуле в центре справа – Мэнор-Лорд Гиацинт Баллантайн, которую легко угадать по оливковой коже и насмешливым карим глазам, характерным для их рода, отвлекается от шумных дебатов и смотрит за спину моей сестры, туда, где в тени входа стоим мы с Киллианом. Мои мысли разматываются истёршейся нитью, когда Мэнор-Лорд поднимается, её одеяния облаком вздымаются вокруг неё, а серебряный венец из переплетённых листьев плюща грозно мерцает на свету. Под прекрасной маской глаза её смотрят сурово. Любопытно.

– Прошу внимания, милорды, – призывает она, и разговор затихает после её распоряжения, словно поверхность озера снова стала гладкой. – Мне кажется, у нашего кандидата есть соперник.

Среди членов Совета пробегает шепоток, фигуры начинают двигаться, напоминая тварь с множеством конечностей, когда мы с Киллианом привлекаем их внимание. Их тени стали ещё длиннее в свете пламени, отчего они в своих красных одеяниях и с серебряными венками на головах кажутся богоподобными; их взгляды прессуют, словно вокруг меня затягивается ловушка. Давление усиливается, когда сестра тоже поворачивается, а её серые глаза встречаются взглядом с моими. В отличие от остальных, движения Эсси плавные с присущей им текучей элегантностью: она – готовая к удару змея.

– Мэррик, – щебечет она, заприметив меня. – Какой сюрприз. Должна признать, не думала, что ты на такое способна.

Я ощериваюсь в отвращении. Но прежде чем успеваю собраться с мыслями, Эсси откашливается и поворачивается обратно к Совету.

– Милорды, прошу, позвольте мне извиниться за то, что сестра прервала нас, – холодно заявляет она. – Полагаю, она слишком привыкла к титулу Вместилища в моё отсутствие. А теперь давайте продолжим наше слушание...

– Я пришла не за титулом, – я наконец обретаю дар речи. Делаю шаг вперёд и задираю подбородок, бросая вызов. – Простите мне моё вторжение, милорды. Я бы не стала прерывать сие действие, но я не могу позволить вам продолжить, зная, что вас обманывают, – я набираю в грудь воздуху, готовясь продолжить. – Видите ли, моя сестра вам всем лгала.

По залу прокатывается вторая волна шепотков, куда громче первой. Крохотная женщина на самом дальнем левом стуле – член Совета и Мэнор-Лорд Флорабелль Кэррингтон – фыркает, глядя поверх своего острого носа на Эсси и меня.

– Лгала? – кратко повторяет она. – И о чём же?

– Наверняка о том, кого предпочитает их конюший – её или сестру, – Лорд Персиваль Варчайльд, который всего на несколько лет старше Эсси и меня, сидит развалившись на троне, на пухлых губах проскальзывает усмешка. – У нас нет времени на детское соперничество, девочка, – говорит он, лениво взмахивая рукой в мою сторону. На пальцах сверкают кольца с каменьями размером с ягоду. – Иди уже.

Ещё несколько членов Совета – включая Альбиона Тюдора, который наблюдал за Киллианам ранее и чьё лисье выражение невозможно прочесть, – хихикают над замечанием Лорда Персиваля. Остальные ёрзают на своих местах, на лицах написано любопытство и лёгкое раздражение, но в целом они не беспокоятся. Через несколько стульев от Лорда Флорабелль Лорд Реджинальд Айб сдерживает отрыжку.

От их беспечности гнев давит мне на рёбра. И вот они являются нашими лидерами – многоуважаемые Лорды, призванные защищать весь Дым? Они напоминают мне о группе людей, собравшихся летом на пикник, разомлевших на солнце и находящихся подшофе, а теперь лениво наблюдающих за мной и сестрой, словно мы всего лишь мелкая неприятность, вроде пары мух, что кружат над их головами.

Тем временем щёки Эсси залил румянец, похожий на сыпь, отчего они потемнели и стали перезревшего розового цвета. Она стоит вполоборота ко мне, на лице не осталось и следа веселья. Я чувствую, как она готовится к битве: её взгляд заостряется, как клинок, вытащенный из ножен.

– Да, Мэррик, – говорит Эсси. – Не следовало тебе заявляться в эти покои с клеветой, которую тебе нечем подтвердить. А я уверена, что у тебя нет доказательств, поскольку твоё заявление – неоспоримая ложь, – её голос звучит тихо, но не настолько, чтобы я не расслышала слов. Она не сводит с меня своих серых глаз, в которых читается предупреждение.

«Можешь посмотреть мне сейчас в глаза и заявить, что действительно хочешь моей смерти?» Я вздрагиваю, когда воспоминание о её словах сочится в меня, как болотная вода.

– О дорогая сестрёнка, – отвечаю я вслух. – Но они у меня есть.

Набравшись смелости, я заставляю ноги двигаться вперёд, ближе к Совету, правда, при этом я стараюсь держаться в стороне от Эсси.

– Прошу, милорды, выслушайте меня, – умоляю я, прижимая ладони к груди. – Мой Отец не номинировал мою сестру своим Вместилищем – на самом деле он чётко дал ей понять, что он никогда не желал, чтобы она правила.

Впервые я замечаю следы ужаса, что тёмным червём извиваются в глазах Эсси, и мой голос срывается. Я вдруг понимаю, что если продолжу речь, вне зависимости от того, как закончится этот вечер, сестру я потеряю. Она никогда больше не позволит мне держать её за руку, сидя подле её постели, и не откроет мне дверь, когда я постучу, я никогда больше не смогу положиться на то, что её хладнокровная мудрость умерит мой пыл. Я и в самом деле останусь совершенно одна.

Но опять же, выскажу я свои обвинения или нет, в некотором роде моя семья уже давно умерла. Моя сестра не моя сестра: мы были всего лишь бумажными цветами, росшими на неплодоносной ветви, не имевшими представления о своей поддельности, питающимися иллюзией собственного величия.

– Перед смертью Отец поведал сестре свой план. Тот, который, по признанию моей сестры, она не одобряла, – сглотнув, я заставляю себя выдержать взгляд Эсси. – Ошибка, которую ты совершила, Эсси, связана с верескоцветом, не так ли? – блефую я. – Отец посылал ящики с чайными листьями простолюдинам, и, чтобы восполнить потери, ты стала нормировать оставшиеся запасы. Но когда Отец узнал, он разозлился. Чай был куда важнее для его плана, чем ты думала, – я заливаюсь румянцем, когда боковым зрением вижу, как Лорд Флорабелль подаётся вперёд; я прекрасно осознаю, что в моей истории полно дыр, но коль скоро я начала, уже не могу остановиться. – Ты совершила фатальную ошибку, лишив караульных чая, настолько вопиющую, что ему пришлось открыть тебе всё остальное, – продолжаю я, обращаясь к сестре. – Он рассказал тебе правду – что ты никогда не станешь Мэнор-Лордом, – и за это ты его убила.

У стоящей передо мной Эсси белеют щёки. В комнате повисает убийственная тишина, которую нарушают лишь звуки шагов в коридоре. Они становятся громче, приближаясь к дверям библиотеки, затем удаляются.

Сестра реагирует первой – гнев отчётливо читается на её лице, столь сильный, что он жжёт мне кожу, как кислота. Она открывает рот – явно для того, чтобы возразить, но не успевает сказать и слова, потому что позади неё Совет недовольно ворчит.

– Погодите минутку – Лорд Силас рассказал дочерям про чай? – Лорд Персиваль подаётся вперёд на троне, пальцы сильнее стискивают блестящие подлокотники. На его лице гримаса недовольства, но к моему удивлению, его гнев направлен не на меня – он качает головой из стороны в сторону, словно грозит пальцем остальным Лордам. – Вы, ребята, сказали, чтобы я поклялся всё держать в секрете!

Я отвожу взгляд от Эсси и хмурюсь. Я только что поведала им, что сестра убила моего Отца, а первое, на что обращает внимание член Совета, – это чай? Я собираюсь с духом, чтобы снова заговорить, но не успеваю я открыть рот, как Мэнор-Лорд рядом с Персивалем – Клэр^[4] Айрлэнд из Квинсбридла, как мне кажется, – поправляет очки, затуманенным взором глядя на своего соседа через линзы.

– Так и есть, идиот, – он растягивает слова. – То, что они в курсе, явно что-то новенькое, хотя должен признать, меня это беспокоит в меньшей степени, чем тот факт, что Силас раздавал листья верескоцвета простолюдинам. Известно ли нам, прознал ли кто из них о защитных свойствах растения? – он цокает языком. – Нам совершенно не нужно, чтобы деревенщины начали болтать о том, что чай даёт иммунитет от Серых Земель. Представьте, какая начнётся истерия?

Я замираю. Чай даёт... что? Инстинктивно я гляжу на Эсси, но сестра лишь прожигает меня взглядом, кипя бессловесной яростью, на её лице не отражается тот шок, который испытываю я. Как будто слова Лорда Клэр её совсем не удивили. Словно она уже слышала их раньше, успела осознать.

Но это невозможно. То, что он говорит, невозможно.

– Согласна, Клэр, – Мэнор-Лорд Лавиния Кэшмар – одна из самых ярых союзников Отца – вздыхает со своего места, устало потирая лоб рукой. – Вероятно, Силас размяк после смерти Артемис, – говорит она, сурово глядя на своих товарищей из-под пальцев. – Я вас всех предупреждала, когда они поженились, что он чересчур ей потакает. Во времена наших предшественников такой союз просто запретили бы, сказала вам я, но вы своим большинством и современными понятиями о любви пересилили меня, – она тыкает острым ноготком в подлокотник. – Мы обязаны прекратить распространение этой информации – и как можно скорее. Вы там... – она подаётся вперёд, вперив в меня свой каменный взгляд, – младшенькие Силаса, да, вы, кому ещё он рассказал о чае перед смертью? Нам нужен полный список имён – хвала Кровопускателю, он умер, не успев нанести большой урон.

– Не спрашивайте её: она ничего не знает, вам нужна сестра...

– ...имбецил, влюбившийся в крестьянку, я всегда знала, что из его брата получился бы куда лучший Лорд...

– ...жаль, что Йанте не покончила со всеми ними...

Между остальными Мэнор-Лордами разгорается спор, но я едва слышу, что они говорят. Я перевожу взгляд обратно на Киллиана и вижу, как на его лице появляется та же паника, что поднимается внутри меня, – страх, подобный рассвету, который освещает всё вокруг. «Чай, дающий иммунитет перед Серыми Землями...» Наверняка я просто не так поняла ремарку Лорда Клэр. Не может быть, чтобы он имел в виду...

Но даже пока я размышляю над этим, в голове мерцает картинка, и я наконец понимаю.

Почему моя сестра, которую якобы взяли из приюта для простолюдинов, в которой не течёт кровь Мэнор-рождённой, не поддалась влиянию тумана. Почему она осталась человеком, а не превратилась в Фантома.

Почему Отец предположительно пришёл в ярость, когда обнаружил, что Эсси перестала давать караульным чай из верескоцвета на ночь, – ошибка, всю серьёзность которой она, по её собственным словам, не осознала, пока он не объяснил ей, в чём дело. Не поняла, что, лишив их напитка, она не просто поставила под угрозу свои с ними отношения, но рисковала их иммунитетом.

Даже почему мистер Бёркс, наш бывший дворецкий, искал меня после того, как начал превращаться. Почему он настаивал на том, что Отец ему что-то должен – обещание, которое он так и не выполнил перед смертью.

«То, что он замышлял... оно должно было умереть с ним, или вся наша линия – всё, что построили наши предки, ради чего мы работали – оказалось бы уничтожено». Слова сестры мне сейчас кристально ясны; я вижу в них правду, как собственное отражение в зеркале. Откуда берутся корни нашего Мэнора, как не из его исключительности, в конце концов? Нашей способности идти туда, куда не могут другие, ступать в белизну и возвращаться из неё и править теми, кто не может этого сделать.

Нет способа проще уничтожить нас – достаточно просто отнять у нас это благословение, этот наш дар.

Действительно ли это правда? То, что Отец знал способ, как сделать так, чтобы все люди, а не только Мэнор-рождённые могли сопротивляться проклятию Серых Земель – и что ради того, чтобы сберечь свою власть, сестра убила его?

Моя кожа липкая от пота, в ушах стучит пульс. Был ли наш иммунитет хоть когда-либо правдой или о нём всегда лгали? Неужели мои предки, на которых я всегда равнялась, всего лишь... самозванцы?

– Идиотка! – обвинение сестры режет меня бритвой. Она делает шаг вперёд, руки по бокам сжаты в кулаки. – Считаешь себя благородной? Довольна тем...

Раздавшийся пронзительным дискантом крик – первый в хоре. Он сотрясает дверь, проносится через библиотеку – дрожащий, завывающий – и волной обрушивается на пол в кульминации, обливая лицо холодной водой. За ним следует второй, столь же истошный, а потом третий.

От этого звука у меня кровь стынет и льдинками ползёт по венам. Из-под библиотечных дверей появляются белые завитки дымчатой субстанции, словно к нам тянутся призрачные пальцы. Белёсые завихрения ползут по полу, разделяются и вновь сплетаются, как река, обтекающая камень. В какой-то мере это выглядит красиво, словно женщина грациозным жестом приманивает тебя.

Но это и не дым.

Мгла? Мысли движутся медленно, как восходящая луна. «Это невозможно». Как он мог пробраться сюда через всю нашу защиту?

Словно по команде, двери распахиваются, и внутрь врывается мужчина в серой форме с красными эполетами – караульный, понимаю я. Грудь сдавливает, когда я вижу, что за ним нет холла – он испарился, его проглотила гуща белизны. Она поднимается от пола до потолка, засыпая всё, как свежевыпавший снег, отделяя нас от остального дома, словно нам глаза закрыли рукой.

«Нет». Я инстинктивно отступаю назад, мысли вытекают как желток из разбитого яйца.

– М-милорды. – Караульный останавливается перед нами, чтобы перевести дыхание, упираясь ладонями в колени. Я слышу, как камень царапает дерево, когда эти самые Лорды поднимаются со своих тронов позади меня, некоторые от удивления толкают стулья назад. – Вы должны сейчас же уходить, – продолжает караульный, тяжело дыша. – Серые Земли, они прорвались в дом.

– Как? – сестра перекрикивает прилив бормочущих голосов, шагая мимо меня в направлении дверей. Несмотря на разворачивающуюся перед нами сцену, её лицо спокойно и сдержанно, свою ярость на меня она заперла внутри. – Это невозможно – вы, верно, ошибаетесь.

Караульный поднимает голову и обращается к ней, его плечи вздымаются, когда он хватает воздух.

– Караульные Сэйнтов, Перводочь, – говорит он. – Их отряд рядом с фонарями на обрывах, достаточно большой, чтобы одолеть стражников, которых мы там разместили. Один из наших людей заметил их из дома и поднял тревогу, но было уже поздно. – Он умолкает, и мне кажется или в тот момент он переводит взгляд на меня, прежде чем вновь посмотреть на сестру? – С ними был Первосын Эймс.

«Эймс». При звуке его имени я испытываю странное головокружение, словно моё тело и конечности стали расплывчатыми. Но как же так, хочу запротестовать я, мы с Киллианом были на улице менее получаса назад – как мы могли пропустить надвигающуюся атаку Сэйнтов?

«Потому что вы смотрели в другую сторону», – приходит незамедлительный ответ. Мы с Киллианом устроились в саду, на той территории, что находится в задней части имения и заканчивается лесом. А вот передний фасад Норланда обращён к обрывам, где пылает линия фонарей, отпугивающих туман, что идёт с моря.

«Библиотека выходит на обрыв». Не отдавая себе отчёта, я пересекаю комнату и подхожу к окнам в задней её части, выбираю произвольно одно и отдёргиваю занавеску.

На стёкла напирает молочная белизна, мягко пульсируя, как огромная кошка, что лениво трётся о дом. Из тумана доносится кошмарное жужжание, напоминающее скрежет сверчков. Меня охватывает ужас, незамутнённый и древний, эмоции вопят, когда туман передо мной расступается, и сквозь дымку тянется человеческая рука, ударяя по стеклу.

Бум. Бум. Она настойчиво лупит по окну, требуя, чтобы её впустили, при этом длинные облупленные ногти щёлкают по стеклу.

Позволив занавеске упасть обратно, я отступаю, а ужас узлом пульсирует в горле. Фантомы наступают. Фантомы здесь.

– Хранитель Света, спаси нас, – первым раздаётся голос Лорда Лавинии, её черты бледны, словно она вырезана из мрамора. Её речь прерывает другой крик из коридора – на этот раз за ним следует сотрясающий кости глухой звук, словно по полу тащат тело. Заслышав его, караульный выбегает из библиотеки с поднятым Истребителем Призраков и исчезает в тумане. Я вздрагиваю, заслышав два выстрела, за которыми следует крик.

«Его? Или Фантома?»

Как бы то ни было, если я ничего не предприму в ближайшее время, монстры вроде того, что я заметила в окне, придут за нами.

Мир обращается мёдом, каждая секунда растягивается на невероятную длину, когда я оборачиваюсь вокруг оси в поисках чуда – пути отступления, скрытого коридора, по которому я смогу всех вывести. А ещё лучше – отмотать время и уничтожить это до того, как оно появится здесь.

Я не нахожу выхода, но взгляд цепляется за что-то ещё.

Обогнув сестру, я бросаюсь влево, где стоит ближайшая церемониальная подставка из бронзы, на которой огнём полыхает чаша. Жар обжигающим тавро давит на щёку, чаша большая и тяжёлая. Я прислоняюсь к ней, поднимая её всем своим телом.

Подставка трясётся. Шатается на ножке, а затем с оглушительным треском переворачивается и падает на пол.

Пламя, ранее ограниченное металлом, выскакивает и голодным псом мчится по половицам. Подобравшись к ближайшему стеллажу с книгами, огонь лишь миг колеблется, после чего взбирается по мебели, лижет корешки томов.

Они вспыхивают один за другим, как ряд свечек.

Я резко оборачиваюсь и вижу, как занимается отцовская библиотека.

Глава 32

Наша страна утонула во мгле и переродилась в огне. Тем не менее назвали её в честь дыма.

Ребёнком я не могла понять, почему мои предки выбрали столь невпечатляющую, даже невзрачную черту, чтобы увековечить память о нашей стране. По сравнению с оранжевой лихорадкой фонарей и белой меланхолией тумана, кто бы стал искать извивающуюся полоску серости на горизонте? Кто бы придал значение снежной крошке пепла, саваном покрывающей место пожара, а не костям, что лежат под её слоем?

Теперь я понимаю. Вслед за горячим ножом пламени, дым – это свидетельство утраты, напоминание о том, что перерождению всегда предшествует смерть. Это угольная память, что пятнает твои пальцы чёрным. Извивается подле твоего уха и нашёптывает о жестокости воскрешения.

Мы – Дым, потому что мы вторичны, вечно существуем в тени тех, кто был до нас. Тех людей и мест, что мы сожгли, чтобы восстать из их угасающих углей.

И я только что отправила ещё одно место на тот свет.

Норланд-Хаус кричит, когда в него вгрызается огонь, и в вопле агонии я слышу укол предательства. Особняк рычит как огромный зверь; заточённая внутри него, я маленькая и незначительная. Паразит, который убил своего хозяина.

Как порыв ветра, пламя скользит дальше, перепрыгивая с одного книжного шкафа на другой, пока меня не окружает ореол огня. Библиотека золотится кричащим оттенком спелого апельсина; меня обдаёт жаром – совокупностью всех летних дней, что я прожила, красного тепла плиты и густого шерстяного ощущения костра, который вознёсся слишком высоко.

Возле тронов дым обнимает Мэнор-Лордов, которые наталкиваются друг на друга, пытаясь убежать от пламени. Мне кажется, я могу толкнуть их одним взмахом ресниц, настолько хрупкими они выглядят сейчас. Такими слабыми.

– Бегите! – кричу я на них. – Огонь сдержит Фантомов, но ненадолго. Если хотите жить, уходите, сейчас же!

Вспуганные моим криком, они лезут друг на дружку, повинуясь моей команде, срываясь в путанице ног. Толкаясь, они проносятся мимо Эсси, Киллиана и меня, вываливаясь из дверей в холл и исчезая в тумане. Некоторые члены Совета прикрывают носы и рты платками или рукавами, однако большинство просто мчится наружу без всякой защиты, глаза округляются, как у перепуганных ланей.

– Мэррик... – Киллиан тянется ко мне, прикосновение его руки неприятно, словно кожу содрали. Его голос звучит напряженно, в том, как взволнованно он произносит моё имя, явственно слышится предупреждение: «У нас нет времени».

Я понимающе киваю, поворачиваясь к сестре. Эсси замерла подле меня, наблюдая за тем, как туман подкрадывается к ней, с перепуганным выражением кролика, столкнувшегося с лисой.

Осторожно я беру её выше локтя и не ослабляю хватки, когда она вздрагивает.

– Эсси, нам нужно идти, – говорю я ей. – Мистер Брэндон поможет тебе. Киллиан... – я машу ему, показывая, чтобы он взял сестру за вторую руку.

Как только пальцы смыкаются на её руке, она приходит в себя, словно пробудившись ото сна.

– Не трогайте меня, – шипит она, вырываясь из нашей хватки. Тяжело дыша, она обнимает себя руками, словно мы обожгли её, и неуверенно шагает прочь от выхода из библиотеки и вползающей через двери мглы.

Мы с Киллианом обмениваемся тревожными взглядами. Дав сигнал ему оставаться на месте, я осторожно иду к сестре, вытянув перед собой руки в умоляющем жесте.

– Эсси, пожалуйста...

Очередной крик разрывает дымку в холле – на этот раз это не отчаянный вопль человека, но оживлённый и звонкий вой хищника, охваченного жаждой крови. В груди трещит лёд, я инстинктивно оборачиваюсь в сторону крика, а затем и сама визжу, когда в меня врезаются всем весом и валят на землю.

– Мэррик! – Киллиан кидается ко мне как раз в тот момент, когда я соображаю, что размытый силуэт сестры мчится мимо нас обоих и выскальзывает в дверь. «Она меня толкнула». Осознание стрелой пронзает грудь, когда Киллиан тянет меня и помогает снова встать на ноги. Она услышала Фантома и пихнула меня в его сторону как наживку, чтобы сбежать самой.

– Ты в порядке? – Киллиан хлопает по мне ладонями, проверяя, не пострадала ли я, но в нарастающем жаре я едва могу на нём сосредоточиться. Пожар, как густой лес, давит всё сильнее, у меня перед глазами порхают хлопья пепла и обугленные бумажки, напоминая падающие листья. Огонь повсюду – он как рука, зажимающая мне рот, обжигающая горло.

Я отталкиваю Киллиана, стараясь не думать о предательстве сестры.

– Да, – твёрдо говорю я. – Идём.

Один шаг. За моей спиной стонет и рушится на пол книжный шкаф, как поваленное дерево. Треск переплётов напоминает звук, с которым лопается кожа.

Ещё несколько шагов, и мы в холле. Пожар дотянулся уже и сюда, вгрызаясь в края ковра, его жар выжег всю мглу в коридоре. Насколько хватает зрения, коридор пуст в обе стороны. Сложно сказать, но кажется, что туман густее в той части коридора, что прилегает к территории перед фасадом, которую уже наверняка поглотили Серые Земли, так что я бегу в противоположном направлении, повернув голову, чтобы удостовериться, что Киллиан следует за мной.

Стоит нам выйти за угол, как мы сталкиваемся с очередной волной белизны: туман сочится из стен, как дым. Я отшатываюсь и налетаю на Киллиана, когда впереди появляются два затенённые силуэта, с которых туман слетает, как пот.

«Фантомы». Я пошатываюсь. Всего в паре ярдов от меня две твари в разорванных чёрных костюмах, словно они попали в засаду по дороге домой с бала. Руки плетями свисают вдоль тела, пальцы заканчиваются неровными нестрижеными ногтями, прорвавшими сатиновые перчатки. На серых лицах запавшие невидящие глаза, что стреляют влево и вправо – пустые белые луны.

Одно создание принюхивается. Тонкие, покрытые пузырями губы приоткрываются, и тварь пищит, как застрявший поросёнок, словно чует поблизости добычу.

От ужаса у меня опадает челюсть, как у рыбы. Действуя механически, я толкаю Киллиана назад, туда, откуда мы пришли. В тот же миг вперёд слепо шагает второй Фантом, его рот искажён в крике, плоть источает ароматы пота и крови. Откуда-то из глубины ему вторит эхо криков – может, это траурные стоны, а может, зов стаи, готовящейся к охоте. Они проносятся по воздуху, переливчатые и нестройные, нарастающие, приближающиеся.

«Сколько их там? Сколько ещё придёт?»

Мои последующие действия рефлекторны, как дыхание, – их невозможно остановить. Набравшись смелости, я опрометчиво бросаюсь к Фантомам, пригнувшись, проскакиваю под их вытянутыми руками и оказываюсь на той стороне. Как я и рассчитывала, твари оборачиваются в ответ на мою близость, забывают про Киллиана и полностью сосредоточиваются на мне.

– Мэррик! – его крик ударяет меня по горлу, отчаянный и яростный, но слишком поздно.

– Беги! – кричу я в ответ, а затем снова прихожу в движение, мчусь вниз по коридору. Фантомы с рыком бросаются за мной, их тела с лёгкостью рассекают мглу.

Я бегу дальше, белая дымка жжёт ноздри, заполняет лёгкие, пока я не начинаю кашлять. Хотя я не смею оглянуться, я слышу топот их ног позади, каждый отзывающийся эхом шаг как удар в похоронный барабан, словно я ступаю навстречу собственной смерти.

Затем в нескольких ярдах впереди я замечаю прореху в тумане. От холла, по которому я сейчас несусь, ответвляется ещё один, более узкий проход – его легко не заметить и в нём почти нет мглы. Не останавливаясь и не задумываясь, я ныряю в него, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как по телу разливаются эмоции.

Какое-то мгновение нет ничего, кроме меня и сдавливающей темноты, животного звука моего собственного дыхания, похожего на лёгкое сопение лошади. С приближением Фантомов пульс начинает биться быстрее, затем замедляется, когда они проносятся мимо моего укрытия, продвигаясь дальше по коридору.

Верещание паники в ушах стихает до гудения. Я позволяю себе выдохнуть, когда тени, окрашивающие проход, где я прячусь, смещаются – из них вылетает Эймс Сэйнт и валит меня на пол.

Я ворчу при столкновении. Вспыхнувшая боль затемняет зрение, превращая Эймса в силуэт надо мной, но я уже прекрасно изучила его прикосновение; его пальцы словно обладают собственной гравитацией, они как камни у меня в карманах, тянущие вниз. Он шипит мне на ухо, вызывая ощущение протухших фруктов, скисшего шоколада, будто бы все дорогие удовольствия довели до состояния разложения.

– Нашёл тебя, – говорит он, его голос звучит рвано и царапает слух, а губы влажные рядом с моей шеей. – Мне претят эти любовные ссоры, которые постоянно вспыхивают между нами, дорогая. Давай уже поцелуемся и помиримся?

Со лба Эймса прямо мне на плечо капает пот, оставляя солёные дорожки на коже, когда я извиваюсь под ним. Он грубо меня переворачивает, держа за лицо так, что я вынуждена смотреть ему в глаза.

– Тебе понравился мой трюк для вечеринки? – спрашивает он, махнув в сторону мглы, которая наводняет холл позади нас, бесцветное щупальце тумана уже тянется ко мне по половицам. – Прости, что испортил тебе вечер, но мне кажется, это справедливая цена за то, как ты поступила со мной, не так ли? Знаешь, я больше не Вместилище Матери – она забрала у меня титул после того, как ты заявилась в Гнездо, чтобы наказать меня за провал. Подумать только, вы, Дарлинги, так переживали из-за нескольких мелких прорывов – нескольких мёртвых крестьян, – он смеётся, его кислое дыхание щекочет мне ноздри. – Я был милосердным. Всё это время я мог сделать ситуацию гораздо хуже.

Он сильнее сжимает мои щёки в жестокой ласке, вдавливает в пол своим весом.

– Ты... ты... – я захожусь кашлем, в горле пересохло, язык свинцовый. – Ты нас обоих приговорил.

Эймс ухмыляется улыбкой, подобной лезвию, выбрасывает в сторону левую руку, и тут что-то холодное и твёрдое прижимается мне к горлу. Пистолет – его оружие.

– Может, и так, – говорит он. – Но думаю, в твоём случае лучше удостовериться наверняка, не так?

Он сильнее вжимает дуло мне в шею – боль расцветает, сердце пойманной птицей мечется под прицелом. Страх становится диким и скачет внутри меня.

Я зажмуриваюсь, и как раз в этот момент вес Эймса поднимается с меня, а воздух оглашает кошмарный треск, напоминающий ломающуюся кость. Дрожа всем телом, я сажусь. Справа от меня второй человек прижимает Эймса к полу, из свежего пореза на виске сочится кровь. Эймс стонет в хватке новой фигуры, грустно пищит, как котёнок.

– Киллиан, – я выкрикиваю его имя в темноту, но он слышит, поворачивает ко мне голову. Его взгляд смягчается, встретившись с моим, коричневый глаз становится темнее, а голубой вспыхивает светом, когда он испытывает облегчение. Он приоткрывает рот, готовый ответить.

Тут Эймс начинает брыкаться под ним и ударяет Киллиана в плечо. Киллиан теряет уверенность, когда они начинают кататься по полу, пытаясь взять верх над противником. В полумраке я вижу, как Эймс снова находит пистолет и готовится выстрелить.

Я вскрикиваю, но мой вопль заглушает раскатистый звук выстрела. Перед глазами всё плывёт и темнеет; когда зрение проясняется, Киллиан стоит на ногах, а Эймс распростёрся на полу, рот раскрыт, лицо повёрнуто в мою сторону. Изо рта хилой красной речушкой стекает кровь; глаза широко распахнуты и не моргают, взгляд пустой.

Он мёртв.

Я жду, когда меня захватят эмоции – может, угрызения совести или чувство вины, – но я испытываю лишь глухую боль в районе живота. Нетвёрдо поднявшись на ноги, я подхожу к нему и закрываю ему глаза, проведя по ним ладонью. Кожа на ощупь всё ещё тёплая, с присущим молодости румянцем, иллюзия столь убедительная, что я почти жду, что он пошевелится подо мной – охнет и очнётся, как принц в сказке, оживлённый поцелуем.

Что-то мокрое просачивается в туфлю, лижет мне пятку. Я встаю, внутри меня прокатывается волна отвращения, когда я вижу алую лужицу, скапливающуюся вокруг тела Эймса, блестящую, как пролитое вино. Её вид – её горячее прикосновение к ноге – прокалывает мечтательный образ; стоит моргнуть, и он больше не принц, даже не юноша.

Всего лишь труп.

На ум незваными приходят его слова: «Я мог сделать ситуацию гораздо хуже». В некотором роде я понимаю, что в его словах есть доля правды – знаю, что все его поступки были ради матери, ради его Мэнора. Но затем я думаю о том мужчине и его семье, уничтоженной мглой, о красной полоске у мужчины на шее, и моё сердце снова затвердевает.

Сколько наших людей умерло из-за похожих игр Мэнор-рождённых? Сколько ещё погибло бы, если бы всё пошло так, как хотела Эсси? Как хотел Совет?

Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Киллианом. Он тяжело дышит, по-прежнему сжимая в руке Истребитель Призраков Эймса.

Словно опомнившись, он помогает мне подняться и спешно ведёт по узкому холлу в свободную комнату, в которой, слава богам, по крайней мере пока нет ни мглы, ни дыма. Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться, но потом я понимаю, что мы набрели на помещение, которое моя мама звала Пурпурной комнатой – небольшое, похожее на гостиную пространство и единственное место в доме, которое после свадьбы Отец объявил исключительно её территорией. Она приводила сюда своих друзей, когда мы с Эсси были детьми; помню, как вставала на носочки, чтобы заглянуть в замочную скважину и увидеть хихикающих женщин и стены с яркими светло-вишнёвыми розами на обоях, из-за которых комната и получила своё название.

Киллиан затворяет за нами двери, баррикадируя комнату. Поскольку я стою прямо за порогом, ему приходится тянуться за меня, и моё тело оказывается зажато между ним и деревом.

Живот сводит спазмом, когда он засовывает пистолет Эймса за пояс бриджей и обводит меня взглядом.

– Он тебя поранил? – спрашивает Киллиан, поднося руку к моей шее, нежно касаясь там, где в кожу впивалось дуло пистолета. Меня словно током ударяет, и мир сужается до точки, где наша кожа соприкасается.

Стиснув зубы, я отвожу взгляд.

– Нет, – заверяю я Киллиана. – Лишь пара царапин – со мной всё будет в порядке, – я собираюсь пройти мимо него, но у меня вдруг начинает кружиться голова, а ноги грозятся подкоситься. Возбуждение, которое поддерживало меня всю ночь, наконец отступает, мышцы трясутся в изнеможении, а в голове творится невесть что.

– Мэррик... – Киллиан придвигается ближе, хватая меня за плечи сквозь рукава платья. Пальцы попадают в дырку на ткани, настолько маленькую, что я её до этого не замечала, – крошечный открытый ротик. Я цепенею, когда, словно вода, кругами подбирающаяся к сливу, кончики его пальцев касаются краёв ткани, дотрагиваются до обнажённой плоти под ней.

По коже шепотком пробегает дрожь – едва заметная, но я знаю, что он её чувствует. Наши взгляды сами собой встречаются, словно мы пособники – словно нас обоих застукали с поличным, и мы ждём, заговорит ли другой. Я слышу за дверью слабое эхо криков – чую горелое предзнаменование огня, проедающего к нам дорогу, но когда я стою так близко к нему, хаос за пределами Норланда кажется до любопытного далёким. Словно особняк и эта комната существуют на двух разных листках бумаги, спрессованных вместе, но всё же существующих раздельно.

Я первой прерываю молчание.

– Спасибо, – говорю я, а в горле сухо. – Что вернулся за мной.

Он фыркает смехом, гудящим у него в груди, и я теряюсь. Он по-прежнему смотрит на меня, и в том, как мы наблюдаем друг за другом, есть что-то очень интимное. Мне видны даже малейшие сдвиги в его эмоциях, словно он пёс, перекатившийся на спину.

– Прошу, – говорит он, и слова срываются с его языка с шутливой резкостью. – В такой момент ты всё равно настаиваешь на приличиях? Ты же знаешь, что у меня не было выбора.

В низу живота вспыхивает желание – его прикосновение, его слова открывают некое пустое пространство в той области. Мне стоит больших усилий не поддаться, это всё равно что свеситься с лестницы и бороться с притяжением.

– Я не хочу для тебя такой участи, – отвечаю я приглушённо. – Чтобы ты заботился обо мне – возвращался за мной, потому что ты должен. Я хочу, чтобы у тебя был выбор.

Он придвигается ко мне на дюйм или два.

– И больше ты ничего не хочешь?

Я молчу, не шевелюсь, укореняюсь в его прикосновении. Медленно – как распускается папоротник, как наползает новый сезон – я открываю ладонь и сплетаю свои пальцы с его. Притягиваю его ближе. То, как я его жажду, кажется естественным, словно стремление к свету.

Его губы касаются моих сперва так легко, что я не уверена, уж не показалось ли мне. Но затем его руки ложатся мне на талию, и он ласково притягивает меня к себе, и я точно знаю, что мы не могли ответить на связывающий нас вопрос иным образом. Я вздыхаю, наклоняя голову и целуя его глубже.

Ноздри заполняет его запах – дождя и соли. В том, как он меня держит, я чувствую его страх, его сомнения, даже когда он пробегает пальцами по моей шее, цепляет локон. Он ещё не совсем уверен, что это хорошая идея.

Как и я.

Руки пробираются ему под пиджак, обхватывают за талию поверх жилетки. Осторожно, будто я одуванчик, зажатый у него в ладони – словно от малейшего дуновения ветерка я разлечусь в стороны, – Киллиан сильнее вдавливает меня в двери, мы оба вспыхиваем. Он нависает надо мной, заполняя собой всё моё поле зрения, его силуэт бесконечен и стихиен: он жар и свет, и все тёплые вещи, целый ворох ощущений, вжимающихся в меня. Его влажные и холодные губы вновь и вновь находят мои, и когда его пальцы касаются кожи, мне кажется, что я размываюсь за пределы собственного тела, как буря в самый свой пик.

С губ слетает вздох, но он тут же грубеет, когда из основного коридора доносятся отдалённые пронзительные звуки – крики Фантомов. Заслышав их, Киллиан отодвигается, пространство между нами заполняет полумрак комнаты. Он стоит, положив руки по обе стороны от моей головы, и сопит. Его дыхание щекочет мне нос, а его глаза горят диким огнём, при этом голубой сверкает подобно бриллианту.

Встряхнув головой, чтобы убрать с лица волосы, он отталкивается от дверей и делает шаг назад, сглатывая.

– Нам надо идти, – серьёзно заявляет он, и только шероховатость его голоса выдаёт тревогу. – Иди ко мне – я понесу тебя, если ты слишком слаба, чтобы идти. Караульные собирают гостей на лужайке перед домом – они возвели там баррикаду из фонарей. Долго она не продержится, но она отгонит туман на время, пока мы запрягаем кареты.

Он собирается поднять меня, но я отталкиваю его, всё ещё слегка краснея от тепла его кожи.

– Эсси, – говорю я, беря себя в руки. – А ещё Крессида с Томом – тебе известно, выбрались ли они из дома?

Он слегка вздрагивает, и это как запинка в его выражении, но мне этого достаточно.

– Я... Я бегал туда и обратно в поисках тебя, – отвечает он неубедительно. – Последний раз, когда я был на лужайке, я их не видел, но это ничего не значит – уверен, они там.

На этот раз он осторожно протягивает руку, но я уже поворачиваю к дверям, не обращая внимания на крики протеста моего измученного тела и наполненные дымом лёгкие.

– Ты сосредоточься на поисках кузена и Крессиды, – бросаю я ему через плечо. – А я найду Эсси. Мы не можем просто взять и бросить её здесь.

Лицо Киллиана мрачнеет.

– Мэррик, пламя пожирает Норланд даже быстрее тумана, – возражает он. – Тебя достанет не одно, так другое. А что касается твоей сестры – в той комнате она пожертвовала тобой, словно ты была скотом на убой. А то и того меньше, – он стискивает зубы. – Ты ничего ей не должна.

– Ровно как и ты ничего мне не был должен, но ты тем не менее рискнул своей жизнью, чтобы найти меня, – отвечаю я. – Тут всё как ты сказал – у меня... здесь нет выбора, – я подхожу к нему, его тепло окутывает меня знакомым мягким одеялом. Запрокидываю голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – Киллиан, ты когда-то сказал, что желаешь мне свободы. Так позволь мне поступить свободно в этот момент.

Киллиан тут же реагирует – он отшатывается, словно я надавила пальцем на всё ещё болезненный синяк. На его лице промелькивает гнев, затем сожаления и наконец покорность. Ещё какой-то миг их можно считать, а затем они уплывают, как обломки, подхваченные течением, а на их месте остаётся только пустота.

Когда он вздыхает, неуверенно и ворчливо, я знаю, что победила. Я не успеваю отреагировать, когда он подаётся вперёд и легко меня целует в губы. Когда он отодвигается, на губах остаётся невесомое впечатление, будто их коснулись крылья мотылька.

– Переживи сегодня, – говорит он, и его голос едва слышен, он как секрет, прошёптанный мне на ухо. – Тогда, что бы, по твоему мнению, я для тебя ни сделал в прошлом, я сочту твой долг уплаченным.

Он делает шаг назад, а его слова запечатлеваются, как оттиск печати на сургуче. Что-то колотится в груди – второе сердце, хрупкое, как весенний ледок, – когда он отступает к двери, и мне вдруг снова хочется, чтобы он меня коснулся, пообещал мне, что я вижу его не в последний раз. Словно прочтя мои мысли, он на мгновение замирает, обводит взглядом мой силуэт в темноте.

Затем, как я его и просила, он поворачивает дверную ручку и пускается бегом.

Норланд-Хаус умирает.

Как зарывающиеся в землю насекомые, огонь сперва проедает его внутренности, лишает комнаты их роскошной меблировки, пузырит обои и взрывает хрустальные люстры. Там, где мгла отступила, холлы усеяны трупами как Фантомов, так и людей. Их тела почернели от сажи, лица обезображены, и практически невозможно сказать, кто здесь монстр, а кто нет.

Конечно, за эту ночь я сама столкнулась с несколькими монстрами, и ни один из них не имел черт Фантома.

Теперь пламя обратило своё внимание на скелет Норланда. Над головой разносится треск ломающихся балок, целые секции особняка рушатся, оставляя зияющие дыры, по краям которых острыми зубами торчат щепки.

Сухой воздух обжигает лёгкие, когда я делаю очередной вдох, трахея напоминает пустыню, пересохшую и потрескавшуюся. Остановившись на мгновение, чтобы перевести дыхание, я облокачиваюсь о дверной косяк – один из немногих нетронутых пламенем.

Я искала Эсси на первом этаже, но безрезультатно. К тому времени, когда я прочесала второй этаж нашего поместья, огонь уже целиком объял его, вздымаясь стеной перед каждым выходом, отрезая мне путь. Мне не оставалось ничего кроме как подняться на третий. Деревянные половицы под ногами горячие и обжигают подошвы туфель, пока я хромаю вперёд, бреду куда глаза глядят.

Я плохо соображаю, марево притупляет чувства. Не пойму, дым это или туман, да и какая разница – меня всё равно достанет. В особняке нет четвёртого этажа, куда я могла бы подняться, когда огонь набросится на этот. Мне некуда бежать.

Никто не придёт мне на помощь.

«Спаслась ли Эсси?» Вопрос пульсирует в голове. Несмотря на то что она сделала, при мысли о её смерти мне каждый раз становится не по себе. Покуда она жива, думаю я, я могу найти смысл в своей кончине, возможно, даже прочесть в ней мрачную поэзию. Я пыталась забрать у неё Норланд, теперь особняк заберёт меня.

Лица касается прохладный бриз. Я поворачиваюсь и моргаю, пытаясь прогнать туман из глаз. Справа от меня пустая гостевая комната, которую ещё не заняли ни огонь, ни мгла. Она заканчивается небольшим балкончиком, стеклянные двери которого оставили открытыми, чтобы пустить свежего воздуху.

В груди расцветает надежда – я прохожу сквозь комнату и ступаю наружу, полупьяная, с головой, кружащейся от всего того дыма, что я вдохнула. Надо мной бескрайнее чёрное небо, луна повернулась ко мне своим бесчувственным оком. Трудно поверить, что будь это любое другое Номинационное Слушание, через каких-то несколько часов Совет сопровождал бы новоиспечённого Лорда на территорию, резал бы ему ладонь клинком и окроплял кровью землю. Колесо жизни нашей провинции завертелось бы вновь, сменялись бы правители и сезоны, но оно держалось бы на оси, в центре которой был бы наш Мэнор.

Сады внизу затоплены мглой, чистой и блестящей, как первый снег. Из разбитых окон валит угольно-чёрный дым, воздух горчит от сажи. Сегодня здесь прольётся кровь Дарлингов, но за ней не последует воскрешение. Скорее уж наш род присоединится к поместью, обратившись пеплом.

Меня отвлекает скрип расшатанной половицы, волоски на затылке встают дыбом. Позади меня в комнате какое-то движение – там кто-то есть, я почти уверена в этом. Я слышу их осторожные шаги, то, как кто-то медленно приближается ко мне.

– Осматриваешь свою империю?

Температура падает, в груди у меня ледяной нож. Мышцы как железо, когда я поворачиваюсь.

В распахнутых балконных дверях стоит моя сестра. Элегантное платье Эсси превратилось в лохмотья, что едва держатся вместе и висят на её стройной фигуре как обноски нищенки. Длинные перчатки прожжены тут и там, кое-где даже тлеют угли, словно кто-то раскурил сигару и использовал её тело вместо пепельницы. Но больше всего меня беспокоит её лицо. Эсси смотрит на меня с нескрываемой ненавистью, её кожа жёлтая и восковая, ничем не отличается от той, что была на трупах в коридорах.

– Эсси, – я инстинктивно отступаю, но упираюсь в балконные перила. Металл давит мне в спину, в ушах бьётся пульс.

Эсси шагает вперёд, переступает через порог.

– Знаешь, Отец любил этот дом прям как собственное дитя – или, лучше сказать, больше, чем своих детей? – она указывает на руины поместья за своей спиной. – Он был бы в ярости, увидев, что ты сделала с особняком. Что ты со мной сделала – хотя вряд ли бы его это сильно взволновало.

Она шипит, гримасничает, когда порыв ветра проносится мимо, раздражая красную, обожжённую полоску кожи. Вместе с ветром прилетают звуки: приглушённые крики, далёкое ржание коней. Я тут же расслабляюсь. Баррикада, возведённая караульными, – я не на той стороне дома, отсюда её не видно, но, судя по всему, она держится.

Я смотрю на сестру, отвожу плечи и держусь куда более уверенно, чем на самом деле себя чувствую.

– Идём со мной, – говорю я ей. – Караульные эвакуируют гостей – если мы доберёмся до них, мы ещё можем выбраться, Эсси, – я протягиваю ей руку, приглашая её взяться за неё. – Мы можем пережить это.

Но Эсси лишь хохочет, подходя ближе. От неё исходит едкий и кислый запах горелого дерева.

– Ох, сестрёнка моя младшенькая, какая же ты наивная, – дразнится она. – Ещё не повидала достаточно, чтобы понять – вне зависимости от того, переживу я сегодняшний день или нет, у меня нет будущего. Как и у тебя – после того, что ты сделала.

Её губы натягиваются в гримасе.

– Ну почему ты просто не могла быть благодарной, Мэррик, просто сказать мне спасибо за то, что я спасла нашу семью, наш образ жизни? – рычит она, её слова источают вязкое презрение, похожее на комья грязи. – Думаешь, если бы Отец поведал простолюдинам правду о чае из верескоцвета, они бы его поблагодарили? Стали бы восхвалять его за бескорыстие? – она качает головой, а с губ слетает искажённый смешок. – Нет, они бы уже свели нас всех в могилу – и бьюсь об заклад, они бы не были столь добры, как я. И всё же ты не смогла оставить всё, как было.

Прытко, словно кошка в прыжке, она устремляется вперёд, прижимая меня к балконным перилам. Я вскрикиваю, когда перекладина впивается в плоть, а от боли перед глазами всё белеет. Одной рукой Эсси с силой давит мне на плечо, вторая тисками смыкается у меня на горле.

– Как долго? – кашляю я, отчаянно пытаясь её заговорить. – Как долго у нас было лекарство?

Снова этот смех – рваный и искалеченный.

– Лекарство было всегда, идиотка, – Эсси глумится, а её глаза горят презрением. – Может, не с самого начала, но уже больше столетия по меньшей мере. С тех пор как Мэнор-рождённые стали заключать браки с другими, разбавляя свою родословную худшей кровью, начали появляться дети с изъянами – те, кто не унаследовал дар своих родителей, – её пальцы сильнее сжимаются у меня на шее, и в мои лёгкие едва сочится воздух. – Неужели ты действительно думаешь, что Мэноры отказались бы от своего, когда это началось? – продолжает она, а слова её принимают тошнотворно-сладкий привкус. – Нет, они распространили слух о превращениях караульных, чтобы люди не спали с кем попало, даже допускали превращение некоторых время от времени в качестве назидания, чтобы припугнуть семьи и заставить их хорошо себя вести. Ну а для всех остальных... – её голос опускается до почтительного шёпота, – был верескоцвет.

Я сглатываю, чувствуя, как моё горло движется в её руке, как камень на ладони.

– И об этом знают только Лорды? – спрашиваю я, вспоминая спор в отцовской библиотеке.

Эсси кивает, а на лице отражается горечь.

– Так получается чище, – говорит она. – Караульным регулярно дают дозу – мера предосторожности, как, полагаю, ты догадалась, – ну а для всех остальных чай – это просто... чай. Несомненно, эксклюзивный купаж, который трудно добыть и который доступен только Мэнор-рождённым, но по-прежнему то, что практически все мы пьём каждый день. Без этого, кто знает, сохранился ли бы иммунитет Мэноров или же для большинства их дар усох бы, – она усмехается, губы изогнуты в невесёлой улыбке, похожей на серп. – По мне, так лучше ничего не знать.

К моему облегчению, Эсси на время погружается в свою историю, её хватка на моей шее ослабляется. В лёгкие устремляется воздух, а в голове проясняется.

– Силас, конечно, оказался чересчур щедрым, – выплёвывает она. – Слишком... беспечным. Позволил мне взять на себя контроль над караульными, не сказав, что чай на ночь – это необходимость! – её губы кривятся. – Он пришёл в ярость, когда узнал, что наши люди стали превращаться, но на самом деле он винил только себя. А солдаты... им не терпелось броситься к нему и нажаловаться на меня. Ни одного верного человека среди всех них, – фыркает она. – После его смерти – после того, как я объявила себя Вместилищем, я подумывала о том, чтобы вернуть им их драгоценный чай, но... полагаю, мне хотелось ещё какое-то время их наказывать.

У меня скручивает живот от отвращения, когда я вижу, как её улыбка ширится.

– Знаю, с моей стороны это было жестоко, – говорит она, но в голосе явно звучит удовлетворение. – Тем не менее... разве я не заслужила право на месть, после всего, что они мне сделали? После того, что мне сделала вся эта семейка?

Я открываю рот, готовая задать очередной вопрос, но, похоже, признание Эсси окончательно лишило её самоконтроля. Она наступает до тех пор, пока её грудь не касается моей, её хватка усиливается.

– Лучше закончить всё так, – рычит она, а с окровавленных губ слетает слюна. – Учитывая, что нам известно, Совет никогда не позволит нам править – мы представляем собой слишком большой риск. Лучше уж тогда нам умереть вместе, в качестве Перводочерей, чем жить опозоренными, – её пальцы сгибаются, мой пульс птичкой трепещет под ними.

Я задыхаюсь, хватая ртом воздух и не находя его. Мир размывается, плывёт незаконченными узорами. Я сосредоточиваюсь на ощущении пальцев Эсси на моей шее, её зловонном дыхании на моих щеках. Ворча, она сжимает горло сильнее, и я давлюсь.

– Эсси, – лепечу я, превозмогая её хватку. – Позади тебя... Фантом...

Она отшатывается, лицо искажается в шоке.

– Чт...

Её речь переходит в невнятный крик, когда я замахиваюсь свободной рукой, расцарапываю ей лицо от щеки до самой шеи. Она отпускает меня с воплем, хватается за искалеченную плоть. Другой рукой она пытается нащупать перила, ноги под ней подгибаются.

Время замедляется, подхватывает меня, как прилив, и тянет вниз. Я наблюдаю, словно вне своего тела, как её голова поворачивается в сторону, её глаза находят мои. Я теряюсь в её серых радужках – всегда столь спокойных в дни её молодости, как озеро зимой. Теперь в них пенится ужас.

Затем раздаётся треск, словно верёвка оборвалась, и я снова возвращаюсь в своё тело в то время, как сестра переваливается через перила и срывается, устремляясь к земле, как воробей с подрезанными крыльями. Туман, как облако, расступается перед ней – я готовлюсь услышать звук удара, но он так и не раздаётся. Вместо этого Серые Земли разглаживаются в том месте, где исчезло её тело, и снова воцаряется тишина – тяжёлое и застойное молчание смерти.

Я оседаю на пол, одна на балконе, а вокруг меня пылает Норланд.