Лейла Фэй

Яга и дьявол. Книга 1. Сделка

Триггеры

Пожалуйста, имейте в виду: это роман в жанре темного фэнтези с романтической линией. Здесь нет места безопасности: и сами романтические отношения, и мир в целом полны мрачной, пугающей эстетики. В этой книге очень много триггерных моментов. Чтобы ознакомиться с полным, без купюр списком триггеров, пожалуйста, посетите мой сайт www.laylafae.com. Берегите себя!

Фольклор

Хотя эта книга и основана на славянских мифах и фольклоре, она не является их абсолютно точным отражением. Для меня на первом месте всегда стоят сюжет и персонажи, к тому же единой, общепринятой версии славянской мифологии не существует. У каждого мифа есть множество вариаций.

И, разумеется, боги неминуемо преображаются, когда превращаешь их в книжных героев. Мифологические божества и существа зачастую плоски и одномерны. Я не могла позволить им остаться такими.

Тем не менее, готовясь к написанию серии «Яга и дьявол», я провела исследование. Чтобы увидеть список использованных источников, загляните в библиографию в конце. Все мои источники – на польском языке.

Это художественное произведение

Все персонажи, локации, события, философия, онтология и метафизика мира, а также прочие элементы этой книги являются вымышленными. Представленный мир не копирует какое-либо существующее место или историческую эпоху. Это фантастический роман.

Мнения и суждения, высказанные персонажами, не отражают мнений и суждений автора.

Сюжетная арка

Это первая книга в серии. Хотя сюжетная арка данной книги завершена, сама история далека от окончания.

Указатель мира (Лор)

Персонажи

Велес

Брат Перуна и сотворец мира. Король Нави, владыка мертвых и магии. Был изгнан своим братом и на долгие века прикован цепями у корней Великого Древа из-за соперничества братьев за власть и жену Перуна, Мокошь.

Висла

Одна из самых могущественных русалок. В ее честь названа самая длинная река в Польше.

Дажьбог

Бог солнца, сотворенный Сварогом – божественным кузнецом, который работает в кузнице Перуна. Носит золотой щит, приносящий свет в мир смертных. Иногда имя Дажьбога используется для обозначения солнца.

Дьябел

Одно из имен дьявола. Как и все имена дьявола, считается проклятием и дурной приметой.

Жрец

Славянский служитель религиозного культа, всегда мужчина. Гадает по внутренностям, возносит молитвы богам и помогает решать проблемы сверхъестественного характера. Обычно соблюдает обет безбрачия.

Мокошь

Богиня жизни и плодородия, Мать сыра земля, жена Перуна. Женщины, особенно будущие матери, молятся ей, прося благословения.

Ния

Богиня смерти, также называемая Матерью Последнего Вздоха и Матерью Навок. Обитает в Нави и командует армиями Велеса. В мире смертных проводит души умерших детей в Навь.

Перун

Бог грома, правитель Славы и мира смертных, брат Велеса. Вместе с Велесом сотворил мир. Обитает в ветвях Великого Древа в Вырии. Самый могущественный из богов.

Род

Бог, который направляет души в Вырий после смерти, сын Велеса и Мокоши.

Рожаницы

Сестры-тройняшки, дочери Рода и Мокоши. Из-за своего кровосмесительного происхождения были изгнаны Перуном в Навь. После освобождения Перун поручил им отмечать судьбу каждого новорожденного ребенка на его лбу.

Сварог

Сын Перуна, рожденный из огня. Он божественный кузнец, работающий в кузнице Перуна.

Стрибог

Бог ветра, сын Перуна и Мокоши.

Шатан

Еще одно имя дьявола.

Шептуха (знахарка)

Тип целительницы и повитухи, всегда женщина. Готовит травяные снадобья, проводит хирургические операции и принимает роды.

Хорс

Бог луны, сын Велеса. Был сотворен из вод вечной реки в Нави. Иногда его имя используется для обозначения луны, например: «Хорс высоко в небе»^[1].

Ютренка

Богиня зари, дочь Мокоши и Дажьбога. Каждый день она открывает врата Вырия и провожает своего отца в ежедневное странствие по небу.

Места, праздники и существа

Бес

Одно из имен дьявола, а также распространенное понятие, обозначающее любое сверхъестественное злое существо.

Вила

Бес, являющийся в образе прекрасной молодой женщины. Соблазняет мужчин и убивает их после соития.

Вырий

Мифическая земля, где обитает Перун со своими богами. В центре Вырия растет Великое Древо.

Деды (Дзяды)

Ночь мертвых, которая отмечается в конце октября. В эту ночь люди оставляют подношения в виде еды, чтобы привлечь души умерших из Нави, проводят обряды и читают молитвы, помогающие живым попрощаться с ушедшими близкими.

Домовой

Домашний дух, который заботится о хозяйстве и домашних животных в ответ на подношения еды.

Змора

Бес, который приходит среди ночи и садится на грудь своей жертве. Говорят, что его насылает другой человек из ненависти или зависти.

Клобук

Сверхъестественное существо, похожее на крупную черную птицу. Если пригласить его к себе в дом и хорошо кормить, он будет воровать у соседей, чтобы обеспечивать своего хозяина.

Кобольд

Сверхъестественное существо, обитающее в лесах и похожее на маленького черного медведя. Может нападать на смертных, если его спровоцировать или если он голоден.

Купала

Славянский праздник летнего солнцестояния, один из главных славянских народных праздников. Купальские гуляния включают брачные и плодородные обряды и игры.

Лихо

Сверхъестественное существо, обитающее в лесах, которое традиционно винят в любой неудаче. В языке может использоваться во фразе «Лихо знает», что означает «никто не знает», или как проклятие: «Лихо тебя возьми».

Мамуна

Разновидность диких человекоподобных существ. Мамуна крадет человеческие души и похищает новорожденных детей.

Навка

Душа умершего ребенка, принимающая облик маленькой черной птицы.

Навь

Мифическая земля мертвых, владения Велеса. Народные сказания описывают ее как подземный мир туннелей и пещер, населенный душами умерших, драконами и другими мифическими существами. Говорят, она ужасна и прекрасна одновременно.

Полудница

Тип беса, получившегося из души молодой женщины, которая умерла ужасной смертью или совершила тяжкое преступление. Полудница бродит по полям летом, насылая на работников тепловой удар.

Русалка

Водяная нимфа, которая соблазняет смертных, топит их и питается их жизненной силой. Русалка может оборачиваться прекрасной смертной женщиной. В своем истинном обличье покрыта чешуей.

Слава

Мифическая земля, населенная всеми существами из славянского фольклора. Земля Слава включает Вырий и Навь, и обычные смертные не могут войти туда, пока не умрут и не будут перенесены в Навь.

Стрига

Бес, получившийся из души нерожденной девочки или молодой женщины. Днем она отдыхает, а ночью охотится на людей, чтобы пить их кровь и есть их внутренности. Стриги известны своими леденящими кровь криками.

Упырь

Славянский вампир. Люди, которые были злыми или умерли в ужасных условиях, могут после смерти превратиться в упырей. Упыри пьют кровь, чтобы выжить. Упыря можно убить, только отрубив ему голову и положив ее между ног в могиле.

Глава 1

Жертва

Я бегу через лес. Уже почти темно, высокий папоротник хлещет по лицу, но у меня нет сил ни вскрикнуть, ни застонать от боли. Каждый вдох обжигает легкие, в животе горит.

Я не знаю, сколько уже бегу.

Знаю только, что спасения нет.

Я хватаюсь за дерево, чтобы резко свернуть влево. Шершавая кора дуба царапает ладонь, соленый пот щиплет рану. «Пожалуйста!» – прошу я, но знаю, что никто не поможет. Каждый насмешливый крик за спиной вызывает у меня прилив ужаса и беспомощности.

– Беги, маленькая чертовка! Скоро все кончится!

Я не могу обернуться. У меня нет шансов. Они старше, легко прыгают через коряги и камни – их ноги длиннее моих. Они хохочут и воют, как волки. Мне страшно до смерти. Сердце уже не может биться быстрее, а ноги – бежать.

Малинник обдирает мне голую руку. Нет сил даже охнуть от боли.

– Беги, беги! Веди нас к своему отцу-чудовищу! – это кричит Дага. Она ближе всех, и голос у нее самый злой.

Меня снова захлестывает паника. Я стараюсь бежать быстрее, но ноги уже почти не слушаются. Мне двенадцать, я быстрая и сильная для своих лет, но как мне обогнать четырнадцатилетнюю девушку, которая каждый день ест досыта?

Я дышу со свистом, словно вместо легких у меня кузнечные мехи. Отец Даги – деревенский кузнец. Когда моя мать пошла к нему чинить серп, он назвал цену вдвое выше обычной. И она молча, низко опустив голову, заплатила.

Но это было несколько лун тому назад. Сейчас осень. Поздняя осень, когда по ночам траву покрывает иней. Сегодня прохладно, но я не чувствую холода – все тело горит от бега.

– Я до тебя доберусь, бесово отродье!

Это Яромир, ухажер Даги. Ему шестнадцать, и он самый старший из трех моих преследователей. Он подмастерье в кузнице, а его родителям принадлежит самое большое поле в деревне.

Яромир мог бы поймать меня раньше всех, но он любит помучить. Прошлой осенью он связал меня и спустил в старый колодец, которым почти никто уже не пользовался. Я долго висела там на веревке, по пояс в воде, и дрожала от холода. Мать нашла меня только вечером.

Он мог бросить меня в реку, в стремнину, но это была бы слишком быстрая смерть.

Кажется, тогда он не хотел меня убивать. Хотел просто помучить.

– Дьявол тебя не спасет, ведьма!

В груди горит так, что хочется кашлять. Каждый вдох – пытка. Я знаю, что мне конец. Раньше они издевались надо мной просто так, ради забавы. Тоже называли ведьмой, но не по-настоящему. Не как сейчас.

Я не дитя дьявола. Все знают, что мой отец, Ратко, был никчемным бродячим музыкантом. Он ушел, когда я только родилась, а через два года вернулся совсем больной, прожил у мамы всего неделю и умер. Так мне Весна рассказала, я была маленькая и сама ничего не помню.

Все знают, кто мой отец, и все равно зовут бесовым отродьем и ведьмой. У меня волосы рыжие, как закат, и люди шепчутся, что я дочь Велеса, владыки подземного мира. Как бы мне хотелось объяснить им, что это ужасно глупо!

Велес – владыка ночи, волосы у него черные как вороново крыло, а глаза как черные ямы. Кожа белая от жизни под землей, у корней Великого Дуба, а плащ соткан из теней. Я совсем на него не похожа.

Свои волосы я унаследовала от настоящего отца. Хотя грива Ратко была каштановой, мать говорит, что в его бороде встречались рыжие прядки. Лицом я похожа на маму, кожа золотистая от солнца, в веснушках, щеки круглые и румяные, как яблоки. Но сейчас дело не в волосах.

Все вокруг внезапно покачнулось, и я с ужасом понимаю, что теряю равновесие. Спотыкаюсь о торчащий корень, мир темнеет и переворачивается, руки растопырены в стороны. Если бы только ухватиться за что-то, за что угодно, чтобы устоять...

Я и за руку самого дьявола ухватилась бы.

Потому что, хоть это и бессмысленно, я все еще борюсь. Пока я бегу, есть надежда. Но если упаду...

Я хватаюсь за низко нависающую над землей ветку и удерживаюсь. Прямо в этот момент за спиной раздается торжествующий вопль Даги, но я срываюсь с места и ныряю в заросли папоротника выше моего роста. Она рычит от злости, но не останавливается.

Я так устала, что кружится голова. Скоро в глазах потемнеет, я упаду и все кончится. На этот раз – навсегда.

Потому что это уже не просто глупые обзывательства и издевки. Мирослав, друг Яромира, принес с собой жертвенный нож. Я знаю, что это значит. Они меня убьют.

Как будто подтверждая мои мысли, Мирослав кричит:

– Твоя кровь смоет проклятие, ведьма!

Я вылетаю из зарослей папоротника и петляю по замшелым камням. Кто-то совсем близко, тяжелое дыхание жжет мне затылок. Еще мгновение – и сильные пальцы схватят меня за косу.

Я рвусь вперед. Если бы я могла остановиться и все объяснить – может, они бы наконец поняли. Но у меня не будет времени говорить. Как только схватят – пустят в ход нож.

Я не хочу умирать. Я этого не заслужила. И пусть они думают иначе, моя смерть не снимет никаких проклятий. Это бессмысленно.

Я не виновата, что на прошлой неделе умерло шесть поросят, а потом сестра Даги родила мертвого сына. Я даже при родах не помогала. Они были трудными, и Весна принимала их одна.

До сегодняшнего дня никто меня ни в чем не обвинял. Обычно люди ходили к жрецу и говорили, что нужно приносить богам жертвы получше. Это его работа – просить для нас милости. Если дохнут поросята и младенцы, люди обычно жалуются ему.

Но этим утром я проснулась с фиолетовым правым глазом. Не синяком под глазом, а самим глазом. Раньше у меня глаза были зеленые, как листья папоротника, и я не знаю, почему один изменил цвет. Я даже не заметила этого, пока мать Даги не увидела меня и не вскрикнула.

Она назвала меня бесовым отродьем. Сказала, что я наконец показала свое истинное лицо. И что я заплачу за то, что наслала проклятие на ее семью.

И уже к вечеру слова превратились в дело.

Теперь старшие дети хотят принести меня в жертву, чтобы вернуть расположение богов. Моя пролитая кровь должна их умилостивить.

А Дага просто хочет утопить в ней свое горе и страх: она потеряла племянника и чуть не потеряла сестру.

– Стой! – Крик Яромира раздается так близко, что я чувствую запах его тяжелого дыхания на ледяном ветру.

Я пытаюсь бежать быстрее, но тело не слушается. Глаза обманывают: земля кажется такой далекой. Словно я высокая-высокая, как верхушки деревьев. Ноги ступают легко, будто камни – это облака. Хотя я еще не умерла, но уже чувствую себя духом.

Я резко сворачиваю, чтобы не упасть в колючий куст, и спохватываюсь слишком поздно. Тело врезается в старый дуб, ствол которого втрое шире меня. Я падаю на спину с жалким всхлипом, и страх сжимает мне внутренности.

Я умру здесь, в этом лесу, под старым дубом. Моя кровь просочится сквозь мох на землю и дальше, вглубь, к корням. Может, это не так уж бессмысленно.

Может, моя жизнь хотя бы напитает дерево. Я очень надеюсь, что мне достанется хотя бы это.

– Не здесь, – хрипит Дага, нависая надо мной. Ее лицо красное от усталости, голубые глаза торжествующе сверкают. – Ее кровь отравит корни.

Я вскрикиваю, когда кто-то хватает меня за лодыжки и дергает, а потом тащит по чему-то острому. Оно впивается мне в спину и разрывает рубаху.

Вот и все. Мое последнее желание и то не сбылось.

– Это не я, – выдавливаю я сквозь боль. Глаза наполняются слезами, я моргаю, чтобы их согнать. – Ребенок... поросята... Не я.

– Не обманешь нас, ведьма, – говорит Мирослав, поднимая нож. Лезвие тускло блестит в сумраке вечернего леса. – Мы, по-твоему, дураки?

Конечно. Но эту мысль уносит потоком ужаса. Яромир бросает меня на маленькой поляне, и я смотрю в фиолетовое небо, расчерченное тонкими темно-серыми облаками.

Спина мокрая. То, что порвало мою рубаху, распороло и кожу.

– Это всего лишь глаза, – жалобно говорю я.

Клянусь Перуном, надо вскочить и спасаться, но тело будто онемело. Я могу пошевелить пальцами, но руку поднять не в силах. Когда погоня началась, солнце еще стояло высоко над горизонтом, а теперь наступает ночь. Долго же я бегала. Неудивительно, что не могу двинуться.

К горлу подкатывает тошнота, я пытаюсь перекатиться на бок, чтобы встать, но бесполезно. Дага хватает меня за руки и прижимает их к земле над моей головой. Я вскрикиваю от боли.

Яромир садится мне на колени, и его красное, потное лицо закрывает темнеющее небо. Он жестоко и мерзко скалится.

Наклоняется ближе, и я чувствую запах его дыхания. Воняет мясом и прокисшим пивом.

– Давно надо было вас выгнать. Твоя жалкая мать и ты – как крысы. Ни на что не годные, только накликаете несчастья на нашу землю. Но старейшины никогда нас не слушали. Тру́сы. Они слишком боятся Весны.

Весна. Моя наставница, которая шепчет и принимает роды. Конечно, все ее боятся. Кто обидит Весну – потом может не дождаться помощи, когда заболеет или когда у него родится ребенок.

– Вам бы тоже надо бояться, – злобно говорю я, потому что знаю, на что способна Весна.

Но вся злость не может перекрыть страх, который холодит меня изнутри. Ноги дрожат под тяжестью Яромира, а его ухмылка от моих слов становится только шире.

Он знает: мне конец.

– Весна тебя здесь не защитит, бесенок.

Я собираю последние силы и плюю ему в лицо. Яромир рычит и с размаху бьет меня тыльной стороной ладони. Голова дергается в сторону.

– Миро, нож! И пусть ей будет больно, – цедит он.

Ну вот и все. Странно, но от неотвратимости смерти страх отступает. Он словно опускается на самое дно колодца, и остается только какое-то сумасшедшее, щекотное чувство. Мои губы растягиваются в улыбку, в груди зарождается смех. Я смотрю на разъяренное лицо Яромира, на свой плевок на его щеке. Потом на Мирослава, который, высоко занеся нож, стоит на коленях рядом.

Он бледный и нерешительный, рука дрожит. Еще бы. Он никогда никого не убивал, а это не так просто, как кажется. Особенно принести в жертву человека, пусть это и угодно богам.

Мирослав должен вспороть мне живот одним плавным движением, и я уже знаю: у него не получится. Я однажды делала так вместе с Весной, и это было трудно. Мы потрошили лису, которая таскала кур из ее курятника. Я до сих пор помню, как поднимался пар от внутренностей, когда я протолкнула нож сквозь шерсть и мышцы.

У Мирослава кишка тонка сделать это как следует. И правда смешно, что я единственная, кто на самом деле умеет резать плоть.

– Чего ждешь? – шипит Яромир, сверля взглядом друга. – Просто сделай это на хрен. Убей ведьму.

Я заливаюсь смехом.

Глава 2

Сожжение

Их лица меняются – вот они злые, потом растерянные, а сейчас испуганные. Я смеюсь так громко, что все тело трясется и живот сводит от смеха. Это безумно и неправильно, но я не могу остановиться. Я смеюсь и смеюсь, пока хватка Даги не слабеет и она не отступает, бледное лицо словно светится в темноте.

Наступила ночь.

– Что с ней? – спрашивает Дага откуда-то сзади.

Она отходит дальше, и Яромир тоже поднимается на ноги, оглядываясь по сторонам.

– Ты призвала его сюда, ведьма? – спрашивает он, сжимая кулаки, а я сворачиваюсь клубочком и все никак не могу перестать безумно смеяться. – Он идет?

Я заставляю себя поднять голову и смотрю на Миро. Он вздрагивает и отползает на руках и заднице. Нож выпадает у него из руки и остается лежать во мху.

Они испугались. Эта мысль пробивается сквозь мое странное состояние, и смех застревает в горле. Я медленно встаю на колени и, глядя на Яромира, с улыбкой поднимаюсь на дрожащие ноги. Это мне дается легко. Мне больше не страшно. Страшно им.

– О да, он идет, – вру я. – Он выпьет вашу кровь и высосет из костей мозг. Он явится, вот увидите.

Изо рта Даги вырывается всхлип, а Миро с писком отползает еще быстрее. Глаза Яромира сужаются.

Я разворачиваюсь и бегу. Он рычит и бросается за мной, на ходу подхватывая нож Миро.

Я не успеваю сделать и десяти шагов, как одна рука обхватывает меня, а вторую Яромир резко и высоко заносит – темный силуэт в ночи – и опускает плавно и точно.

Нож входит в меня чуть ниже пупка и по пути задевает кость. Мгновение ничего не происходит. Мы стоим оба, тяжело дыша. Потом Яромир склоняется надо мной, и тут боль расползается, впивается в кишки, холодная и жгучая одновременно.

– Я раскусил твою ложь, ведьма, – хрипит он.

От него разит гнилью и страхом, а я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать.

Это так больно. Так невыносимо больно, и теперь надежды нет. Даже если я вырвусь, я умру. Я знаю это по урокам с Весной. Нож в живот – это смерть. Такие раны как следует не очистить. Даже если я не истеку кровью, все равно умру от заразы.

Кусты шуршат, и остальные двое выбегают на поляну. Дага смотрит на меня со страхом и торжеством, а Мирослав выглядит ужасно бледным, словно смертельно болен.

Когда Яромир отступает на шаг, я безвольно опускаюсь на колени. Кровь пока не течет. Потому жертвам и вспарывают животы: чтобы они умирали быстро. Просто воткнуть нож – не сработает.

Я буду умирать долго, очень долго. Если только не вытащу нож.

– Это я должен был сделать, – ноющим тоном говорит Мирослав, а я тяжело моргаю и стараюсь не упасть.

Боль то стихает, то снова бьет в такт сердцу. Дышу я поверхностно и с перебоями.

– Ну, у тебя не вышло. Будешь так тянуть – никогда не станешь жрецом, – хмыкает Яромир. Он хочет, чтобы его голос звучал надменно, но я слышу слабость. И тошноту, которая подступает к горлу.

– Ч-что теперь? – спрашивает Дага. – Она еще жива.

Я пытаюсь вдохнуть поглубже, чтобы заговорить, но в животе взрывается боль. Я морщусь и сдерживаю крик, сжимая кулаки. Это не помогает.

Я просто хочу, чтобы они ушли и я могла спокойно умереть.

– Теперь ждем, – говорит Яромир уже увереннее. – Мы должны убедиться, что она точно умрет и не превратится в упыря.

Я сглатываю и хватаюсь за рукоятку ножа, готовясь выдернуть. Если они не собираются уходить, лучше покончить с этим сейчас. Но мне так страшно. Пока лезвие все еще во мне, я могу надеяться, а как только хлынет кровь – все кончится.

– Я не стану упырем, – тихо говорю я, пытаясь отвлечься от ужаса, чтобы просто сделать это. Просто вытащить нож, прекратить эту боль. – Упырями становятся те, кто совершил великое зло. А я не совершала.

– Почему она еще не умерла? – Дага взвизгивает от страха. – У нее нож в животе! Она должна быть мертва! О Перун, а если она правда дочь дьявола?..

– Заткнись! – рявкает Яромир, зажимая ей рот рукой. – Ночь на дворе. Не смей произносить его имя.

Моя вспотевшая ладонь скользит по рукояти ножа. Мне очень холодно, но резное дерево под пальцами теплое, словно тянет силу прямо из моей крови.

– Я надеюсь, он придет, – шепчу я, сжимая нож сильнее.

В голове мутится. Лес вокруг качается, тени пляшут, будто стая вил проносится между деревьями.

– Но какое имя назвать? Дьявол. Демон. Чарт. Дьябел. Темный властелин...

– Замолчи! – в ярости кричит Яромир, но не приближается.

Думаю, ему страшно. Им всем страшно. Нет ничего лучше ночного леса, чтобы подпитывать твои кошмары. Но я с пяти лет собираю травы при луне с Весной. Темнота меня не пугает.

А вот смерть – пугает. Если я могу призвать дьявола, чтобы он спас меня, клянусь Перуном, я сделаю это.

– Бес. Тень. Владыка тьмы...

– Я сказал, затк... – начинает Яромир, но вскрикивает и умолкает.

Только что вокруг была темнота. Деревья под ясным ночным небом.

И вдруг вспыхнул огонь.

Яркое красное пламя, но это не костер. Это не похоже ни на что, что я видела прежде: огонь странной формы, высоко над землей.

Я вскидываю руку, чтобы прикрыть лицо, но тут же со стоном опускаю. Тело такое слабое и тяжелое, и незачем защищаться. Жа́ра нет.

Это не настоящий огонь.

Рана пульсирует ровным ритмом, все быстрее и быстрее, в такт колотящемуся сердцу.

Я вижу огненную фигуру. Вытянутая, прямоугольная, она выглядит в точности как дверной проем. Пламя бушует в четких границах, ни один всполох не вырывается за пределы. Адское пекло движется и бьется, кажется и плоским, и углубленным одновременно. На миг мне открывается глубина, и это почти похоже на... туннель. Проход.

Что-то такое, что – я внезапно понимаю – ведет из этого места в другое. К священным корням Великого Дуба. Кажется, я призвала дьявола.

Мои мучители кричат и пускаются бежать, но огонь с яростным треском выстреливает из дверного проема. Он превращается в длинные веревки, которые захлестываются вокруг тел, и тонкие петли яркого пламени прижимают руки к бокам, опутывают ноги.

Яромир, Дага и Мирослав кричат и бьются, но нет ни дыма, ни шипения горящей одежды и кожи. Веревки выглядят словно огненные, но не жгут.

Моя рука соскальзывает с рукояти ножа, когда я смотрю в пылающий дверной проем. Ни за что не призналась бы, но мне страшно. Даже боль, кажется, отступает. Поглощенная ужасом, я не могу бежать и слишком боюсь отвести взгляд.

Все, что я могу, – стоять на коленях в холодном мху и смотреть в огненную дверь, ожидая, когда ее создатель выйдет наружу.

Может, это Род, сын Велеса, явился за моей душой? Или Перун пришел наказать меня за то, что я произносила вслух имена дьявола? В конце концов, это огонь. Бог Сварог владеет пламенем, а он служит Перуну.

Я никогда не встречала ни богов, ни бесов. Честно говоря, я не очень-то верила, что боги обращают внимание на нас, смертных. До этого момента. Все, чему учила меня Весна, нахлынуло разом – все знания о божественных землях, Вырии и Нави.

Но как это мне поможет? Я многое знаю о богах, чудовищах и тварях, которые якобы проскальзывают между мирами, но это лишь сказки. Весна никогда не учила меня, как обращаться к богу. Знаю только, что должна поклониться и выказать почтение.

Я и так уже на коленях.

Когда из огненной двери вылетают искры, напоминая, что все это бессмысленно, боль вспыхивает с новой силой. Я скоро умру. Значит, это, должно быть, Род. Это он переносит души в Вырий.

Дага кричит, ее голос жалобный и слабый. Мирослав тихо всхлипывает, а Яромир ревет, пытаясь вырваться из огненных пут. Мне их не жаль, но и радости я не чувствую. У меня нет иллюзий, что меня пощадят. Боги относятся ко всем смертным одинаково.

Или, может, это действительно он. Темное, злое существо с копытами и хвостом, которым матери пугают детей.

Только сам Велес хуже дьявола, но он не владеет огнем.

В центре огненного пекла начинает вырисовываться более темная фигура. Пламя подпрыгивает и жмется к краям, а дверной проем заполняет тень. Я смотрю широко распахнутыми, немигающими глазами в верхнюю часть тени, уверенная, что увижу рога.

Но нет. Очертания круглые, как у человеческой головы. Я опускаю взгляд. Тень сгущается и кружится, и внезапно порог огненной двери переступает нога в красной туфельке.

Я с силой выдыхаю, морщась, когда боль вновь пронзает живот. Копыт нет.

Черные кожаные брюки, красное пальто до бедер. Я медленно поднимаю взгляд выше и замечаю тугой черный корсет, выглядывающий из-под распахнутого пальто. Мои глаза невольно расширяются. Женщина.

Я знаю, что нам нельзя смотреть в глаза богам, если мы когда-нибудь их встретим. Весна вдолбила это мне в голову, но я не могу удержаться. Любопытство заставляет поднять взгляд выше, на волнистые рыжие волосы женщины. Рыжие, как у меня.

Я задыхаюсь от понимания: в ней есть что-то знакомое. Но я не могу точно осознать что. Боль, огонь, крики вокруг заполняют голову хаосом.

Я просто изучаю ее длинную, сильную шею, острый подбородок, округлые щеки, присыпанные веснушками. Губы полные и алые, темные брови – две резкие черты над глазами, которые... которые...

Женщина смотрит мне в лицо, и я перестаю дышать. Ее глаза разного цвета. Прямо как у меня.

Один зеленый, один фиолетовый. Они сверкают в свете огня, ясные и оценивающие. Мгновение спустя гордая улыбка кривит губы женщины.

О Перун! Может, они были правы? Может, я и впрямь дочь дьявола, но дьявол – женщина?

Внезапно она смеется. Это раскатистый, дикий смех, глубокий и жестокий. Он такой громкий, такой властный, что даже крики и всхлипы стихают: мои мучители тоже таращатся на женщину.

Хохот. Она хохочет.

– Нет, малышка, я не твоя мать, – говорит она с усмешкой, приближаясь.

– Тогда кто ты? – невольно вырывается у меня.

Женщина не отвечает и отводит глаза. Холодный взгляд скользит от Даги к Мирославу и останавливается на Яромире. Она скалит зубы и рычит, словно дикий зверь, и парень вздрагивает.

– Я так долго ждала этого, – говорит женщина тихим голосом, который зловеще разносится в холодном воздухе.

Она вскидывает руки высоко над головой, и между деревьями проносится мощный порыв ветра, треплет ее волосы, хлещет меня по лицу. Женщина ухмыляется, выражение лица становится каким-то древним и пугающим, но все, что я чувствую, – это благоговение.

Она могущественна, эта женщина. Могущественнее любого смертного, которого я встречала, и даже большинства богов из сказаний. Она повелевает огнем и ветром – уже двумя стихиями.

Если я выживу, хочу быть такой, как она.

Затем женщина резко взмахивает обеими руками в воздухе, и я понимаю, что она повелевает кое-чем еще.

Мои мучители падают на землю, их тела тут же бледнеют и становятся похожи на рассыпающиеся кучки пепла в форме человека.

Эта женщина повелевает самой смертью.

Ветер стихает. Лес вокруг погружается в жуткую тишину, и я слышу лишь собственное дыхание.

К горлу подкатывает тошнота, и я отворачиваюсь. Такого я никогда не видела, это очень странно. Ни одно человеческое тело не может вот так взять и рассыпаться.

Но когда я смотрю на женщину, то вижу на ее лице широкую, торжествующую улыбку.

– Они даже не сгниют и не удобрят землю, – говорит она с жестоким удовлетворением. – И не попадут в Навь. Их души рассыплются в прах.

Женщина поджимает губы и дует долго, словно на горящую свечу. Я бросаю взгляд на белые тела, и меня мутит, когда они превращаются в пыль и взмывают в воздух, разлетаясь по лесу. Словно дыхание этой женщины – мощный ветер, развеивающий их останки.

Это ужасно, если то, что она сказала, – правда. Лишить души Нави – это суровейшее наказание. Но, несмотря на мой ужас, сердце стучит от благодарности. Она отомстила за меня.

И они это заслужили.

Когда от тел не остается и следа – вся белая пыль унесена в ночь, – взгляд женщины возвращается ко мне.

– Ну и ну. Неужели я и правда была такой перепуганной малышкой? Давай-ка вставай, дай взглянуть на тебя. Ты определенно отличаешься от того, какой я себя помню. Надо же, как многое кажется другим, если смотреть издалека.

Я не могу двигаться, только рот раскрываю от изумления. Что такое она говорит? И все же чувство, что я ее знаю, становится сильнее, когда женщина подходит ближе и садится на корточки передо мной, поднимая руку, чтобы убрать волосы с моего лица. Ее прикосновение прохладное и нежное.

А глаза – такие же, как мои.

– Я не могу встать, – говорю я, стуча зубами и все еще отказываясь верить в происходящее. Внезапно я понимаю, насколько замерзла и напугана. – Я ранена.

– Ранена? – спрашивает женщина с игривой улыбкой, указывая на мой живот.

Я смотрю вниз. Ножа нет. Нет ни крови, ни боли. Моя рука прижата к животу, но в ткани под ней нет дыры. Словно ничего не произошло.

– Ты исцелила меня, – говорю я, с изумлением поднимая взгляд. – Я не умру?

– Конечно не умрешь, – фыркает она. – Иначе как бы ты выросла и стала мной?

Я смотрю на женщину, наконец принимая сказанное – то, что моя душа уже знает.

Эта женщина – я. Старше, мудрее, могущественнее. И я вернулась сквозь время, чтобы спасти себе жизнь.

– Вставай же, малышка, – говорит взрослая я, протягивает руку и с улыбкой касается моей щеки. – Вставай и живи, чтобы однажды вернуться в этот миг и спасти себя саму.

Глава 3

Маки

Девять лет спустя

Густые тяжелые капли падают в воду. Кружатся, медленно тают. Я смотрю на это и глубоко дышу. Ноги дрожат, а пальцы рук побелели – это я вцепилась в стол, чтобы не упасть.

Кап.

Еще одна алая капля моей крови падает в миску. Такая красная, что почти черная. Растекается, бледнеет по краям, становится прозрачнее – и вот уже слилась с водой.

Вода теперь темно-розовая. Если бы свет упал как надо, смотрелось бы красиво.

Одной рукой я зажимаю нос, другой опираюсь на стол. В голове пульсирует дикая боль. Кап. Кап. Кап. По крайней мере, уже не хлещет, как минуту назад.

Тьма собирается по углам моей хижины. Последние солнечные лучи гаснут на горизонте: Дажьбог отправляется спать – накатался по небу за день, – а люди готовятся к самой короткой ночи в году.

В моей хижине всего одно маленькое окно. Огонь в очаге погас, свечи тоже – когда я творила заклинание. Теперь я едва вижу свое отражение в окровавленной воде. Кожа какая-то мертвенно-бледная. Но, может, это из-за света.

Обычно в это время я открываю дверь, чтобы поймать последние сумерки, но люди заметили бы меня с тропы, а я не могу показывать им свою слабость.

Время между каплями становится все длиннее. Я дышу ртом. Дрожь в ногах потихоньку уходит, но кровь никак не остановится, хоть ты тресни. Я приказываю телу окрепнуть, но оно не слушается. Время на исходе, мне скоро выходить. И я лучше съем горсть земли, чем покажусь людям такой слабой. Даже живот сводит, когда думаю, сколько презрения и насмешек мне придется вынести сегодня ночью.

Чтобы успокоиться, я осматриваю свою хижину и не думаю ни о чем другом. У меня всего одна комната: старый очаг, который вот-вот развалится, вытертый коврик, несколько горшков на старом столе и узкая кровать с матрасом, набитым сеном. Надо мной – старые деревянные балки, которые держат соломенную крышу. Каменные стены надо было побелить еще весной, но у меня не хватило товара, чтобы выменять на известь.

Как и моей матери при жизни, мне заламывают цены втридорога. Большинство деревенских надеются, что мне надоест и я уйду. Но это верная смерть. Там, в глубоких лесах, полно волков, медведей и лихо знает кого еще.

Хуже всего те, о ком рассказывала мне Весна. Они обходят людские поселения стороной, но одиноким путником закусить не прочь. Упыри, оборотни, вилы, стриги, полудницы и прочие – их слишком много, не перечесть. И все мстительные, смертоносные.

Я не могу уйти, даже если ненавижу эту деревню. Поэтому каждый раз, когда кажется ну все, не выдержу, я просто стискиваю зубы и становлюсь жестче.

Я теперь твердая, как дубовая кора. Удивительно, что во мне вообще течет кровь.

В миску больше не капает. Я отпускаю нос и осторожно трогаю его пальцами. Голову потихоньку отпускает – осталась только глухая пульсация в затылке. Ноги почти не дрожат.

Я беру тряпку и смываю кровь с лица, стараясь держать голову прямо. Мой венок – из-за которого все это – лежит на заплетенных волосах, пышный и прекрасный. Я возненавижу себя, если позволю ему упасть и измяться после всех моих страданий.

Мимо хижины идут люди, смеются и перекликаются. Раньше они притихали, когда проходили здесь к лугу, а теперь нет. Они меня больше не боятся, только ненавидят.

Я умываюсь дольше, чем нужно. Потом зажигаю сальную свечу, чтобы разглядеть себя в отражении. Дым воняет – маслянистый, липкий. Изображение нечеткое, но хоть крови не видно.

Платье тоже чистое. Это моя лучшая одежда – длинное льняное платье матери. Вырез скромный, но глубокий, расшит маками. Весна говорила, что это платье проклято.

«Твоя мать носила его, когда Ратко пришел в деревню. Он сразу и влюбился. Она бы избавила себя от стольких страданий, если бы надела в тот день что-то поскромнее».

Я фыркаю. Тихо, чтобы из носа опять не пошла кровь. Весна умерла пять лет назад, а ее слова все еще жалят. Потому что теперь ясно: именно я, плод любви моей матери и Ратко, была корнем всех ее страданий.

Мне так больно, потому что я знаю: это правда. Если бы не я, мать была бы жива и счастлива.

Если бы только я не родилась.

Именно из-за меня – и тени, которую я отбрасывала на нашу жизнь, – она стала печальной и несчастной. Из-за высоких цен и того, что соседи ничем не помогали, все давалось нам с мамой тяжелее, пока голод и усталость не свели ее в могилу. Мне тогда было четырнадцать.

Ни Весна, ни я ничего не могли сделать. Весна тихо сказала мне: мать сама решила умереть. Поэтому даже самое сильное лекарство не спасло бы ее. Я думаю, если бы у нее родилась другая дочь – с темными волосами, с обычными глазами, – она была бы счастлива и жива.

Но все это прошло. Я не должна об этом думать, особенно сегодня ночью.

Я глубоко дышу, чтобы заглушить боль в груди. Чувство вины никогда не уходит до конца, но я закапываю его поглубже. Я натренировалась. Теперь получается само собой. Спустя мгновение я дышу свободнее – правда, все равно не полной грудью.

В последний раз оглядываю платье. Оно мягко ниспадает до босых ног и выглядит вполне прилично. Поднимаю руку поправить венок. Вещь крепкая, дикая: основа из тонких гибких веток, переплетенных красивыми травами.

Но самое впечатляющее в нем – корона из огромных сочных маков. Они цветут по всему венку. Насыщенно-алые, с черными сердцевинами. Пушистые стебли такие прочные – выдерживают тяжесть цветов.

Я собрала самые красивые маки вокруг деревни. Сплела венок – яркий, прочный, самый красивый. И потом, пока они не завяли (а с сорванными цветами это всегда быстро случается), я наложила на них заклинание, чтобы оставались свежими долго, очень долго.

Весна научила меня этому заклинанию по большому секрету. Она часто так делала – сохраняла травы свежими, если не успевала сварить зелье сразу. Я видела, как она колдовала, десятки раз. И ни разу – слышите! – ни разу у нее не хлынула кровь из носа.

Раньше я думала, что строчка про дань Велесу – просто для рифмы, но сегодня получила доказательство: слова там не просто так. До сих пор не пойму, почему у Весны такого не случалось, а у меня – случилось. Может, она никогда не платила за силу? А может, плата была невидимой. Или она просто была ведьмой сильнее меня. В этом есть смысл. Раньше, когда я творила заклинания, они либо проваливались с треском, либо оборачивались против меня. Весна говорила: «С возрастом войдешь в силу». Но посмотрите на меня.

Мне двадцать один, а я все еще безнадежная ведьма.

Трудно не впасть в отчаяние, когда думаешь об этом. За последние два года я пыталась творить магию несчетное количество раз. В девяти из десяти случаев – ничего. В остальных случаях заклинания высасывали из меня силы, и я платила кровью и болью.

Такими темпами я никогда не стану ею. Той женщиной, которая прошла сквозь время и пламя, чтобы спасти меня в лесу.

Я поджимаю губы и провожу пальцами по нежным, прекрасным цветам. Впадать в отчаяние еще рано. Сегодня ночью у меня будет полно причин ненавидеть свою жизнь. Так что я заставляю себя улыбнуться и напоминаю: однажды я стану могущественной.

Если смогу.

Моя спасительница ясно дала понять: ничто не предрешено. Если я не стану достаточно сильной, чтобы вернуться и спасти себя, умрем и я нынешняя, и мое младшее «я», и... От одной этой мысли меня тошнит.

– Хватит киснуть, – шепчу я и приказываю телу двигаться. Это тоже заклинание, чтобы обуздать разум и сердце.

Пора идти. Тянуть дольше – себе дороже.

Я открываю дверь. Я почти спокойна. И тут на тропинку перед хижиной падает плевок. Я поднимаю взгляд и вижу Любку, которая идет с мужем и тремя девочками мимо моей калитки. Они даже не смотрят на меня. Только младшая глядит с опасливым любопытством. Ей всего восемь, личико чистое, волосы красиво заплетены.

Я помогала ей появиться на свет, когда еще училась у Весны.

Поймав мой взгляд, девочка кривится и высовывает язык – передразнивает. Я скалю зубы и шиплю на нее. Она ахает, не на шутку пугаясь, а я поднимаю обе руки и растопыриваю пальцы, изображаю когти.

Девочка догоняет мать, хватает ее за руку и что-то испуганно тараторит. Я теряю их из виду. Семья сворачивает по тропинке и исчезает за яблоневым садом Даробора.

Мне не жаль. Я так долго пыталась быть доброй и полезной. Улыбалась детям, рассказывала им истории. Некоторые даже любили меня – приходили снова и снова, пока родители не узнавали. Те научили детей бояться меня. Большинство деревенских за моей спиной говорят, что я проклятая, что у меня не все дома или что я просто злая, мелочная и подлая. Называют гадюкой, а некоторые – ведьмой.

Но не в глаза. Потому что каждый год в ночь на Купалу я доказываю им обратное. Докажу и сегодня.

Моя хижина стоит на самом краю деревни, за живой изгородью из боярышника. От двери к низкой калитке ведет короткая тропинка, а за домом раскинулись сады, луга и поля, плавно спускаясь до темной кромки леса.

Я перешагиваю плевок и выхожу на тропу. Сумерки сгущаются медленно, на востоке небо уже темно-фиолетовое, а на западе мерцают последние оттенки розового. Ночь будет ясная, безоблачная. Большая растущая луна и бесчисленные звезды осветят нам путь.

– Дорогу!

Резкий мужской голос. И тяжелые шаги прямо за мной, словно кто-то идет по травянистой тропе к лугу.

Я не реагирую на грубый окрик – я не собака, чтобы мной командовали. Светко обгоняет меня, сильно толкает плечом и скалит желтые зубы, глядя на меня сверху вниз.

– Прочь с дороги, никчемная дрянь, – говорит он и приближает лицо так, что я могла бы откусить ему нос, если бы не брезговала. Нос усеян черными жирными точками.

– Уж точно никчемная для тебя, раз у тебя даже не встает, – огрызаюсь я, еле сдерживая горячий гнев.

Лицо Светко – и без того опухшее от пьянства – уродливо наливается краской. Он замахивается, чтобы ударить меня, но я уворачиваюсь. С тропинки доносятся приближающиеся голоса. Светко опускает руку и кидает на меня злобный взгляд.

– Я это запомню, – обещает он. – Ты у меня еще закричишь, когда я найду тебя сегодня ночью, карга.

– Ой, дрожу от ужаса, – фыркаю я, когда он отворачивается. – Вино сделало из твоих мозгов славное решето. Ты ничего не запомнишь. Удивительно, как вообще находишь дорогу до отхожего места.

Светко напрягается, но совсем близко раздается голос Богны:

– Яга! Подожди меня!

– Сегодня ночью, – бормочет Светко и быстро шагает к лугу.

Богна подходит ближе.

На ней красивый синий платок, темные волосы обрамляют раскрасневшееся от волнения лицо. Пшемыслав, ее муж, идет следом степенной походкой и не обращает на меня внимания. А Богна сжимает мне руки – здоровается. Ей двадцать четыре, она на три года старше меня. Богна моя единственная подруга. Единственный человек в деревне, кто обращается со мной дружелюбно.

– Прекрасно выглядишь, – говорю я. – Не будь ты замужем, стала бы королевой Купалы.

Бросаю взгляд на Пшемыслава – проверяю, достаточно ли он спокоен.

Он безразлично смотрит прямо перед собой, и я довольно киваю: доза правильная. С ним все будет в порядке сегодня ночью, если только не выпьет лишнего.

Муж Богны накачан успокоительными травами. Я снабжаю подругу этим настоем уже два года – с тех пор как она ворвалась в мою хижину с лицом в синяках, сломанным ребром и кровью, текущей по ногам.

Тогда Богна пришла ко мне, потому что Чеслава, знахарка, которая заняла место Весны, прогнала ее. Бедняжка плакала на пороге, а та велела идти домой, к мужу-насильнику, потому что Богне нечем было заплатить. А откуда бы взяться хоть чему-то? Она убегала, спасая свою жизнь. Не до кувшина с медом и не до корзины яиц, когда пьяный муж пытается забить тебя до смерти.

Богна знала, что я училась у Весны, и пришла ко мне. Я успокоила ее, обработала раны и напоила лечебными травами. Но муж бил ее и по животу. Так что, когда наступила ночь, мы похоронили крошечную мертворожденную дочку Богны за моим огородом. И подруга плакала в моих объятиях.

С тех пор мы дружим, и она часто говорит, что как знахарка я гораздо лучше Чеславы. Но у той есть официальное звание в нашей деревне.

Мне было шестнадцать, когда умерла Весна, и ее место должна была занять я. Но большинству здешних я не нравилась. Они привезли знахарку из другого поселения и отдали ей хижину Весны. Вот так просто моя судьба свернула не туда. Безопасность рухнула: будь я знахаркой, имела бы незыблемое право находиться в деревне и среди жителей, а теперь меня могут выгнать отсюда в любой момент на верную смерть.

Я ненавижу, что вынуждена жить среди людей, которые меня ненавидят. И все же, когда я рядом с Богной, не могу не благодарить судьбу за то, что осталась. Потому что я была здесь, когда она отчаянно нуждалась в помощи. И это дороже счастья.

Богна – еще одна причина, почему я стараюсь не злить людей слишком сильно. Она нуждается во мне.

Я думаю, что впредь следует лучше стараться держать себя в руках. Глупо было пререкаться со Светко, даже если я сказала правду. К тому же его жена регулярно берет у меня травы для мужской силы – хочет от него детей.

– Ты должна быть королевой Купалы, – говорит Богна. Взмахивает рукой, оценивающе смотрит на меня. – Какие чудесные маки! Выглядят так, будто ты сорвала их прямо в Вырии. Очень красиво!

Я улыбаюсь.

Если бы она только знала.

Глава 4

Огонь

Мы добираемся до луга, когда сумерки сменяются ночью. Небо тяжелеет, наливается темной пурпурной синевой. Самая яркая звезда, Владычица Ночи, мерцает над горизонтом на востоке. Бог Хорс начинает свой ночной путь по небу. Его серебряный лик почти круглый. Полнолуние наступит через несколько ночей.

В высокое ночное небо взмывает дружный смех: возле самого большого костра собралось много людей, они хохочут над чьей-то шуткой. Пока все спокойно, но из-за праздника люди уже расслабляются.

Дети снуют туда-сюда, но совсем скоро, когда ночь станет разгульной, их отправят по домам.

Посреди луга пылает большой купальский костер выше человеческого роста. В воздух, который пахнет вечерней росой, дымом и травами, взлетают золотые искры. Вокруг огромного луга – костры поменьше, а у самой реки – широкое кольцо из пяти огней.

– О, ты только посмотри на них! – с придыханием шепчет Богна.

Она разглядывает дюжину девушек, которые выходят из реки. Тонкие белые сорочки облепили молодые тела, и сквозь ткань темнеют соски и волосы между ног.

Все девушки в венках. Видно, что они сегодня старались. Яркие, роскошные цветочные короны покоятся на замысловатых высоких прическах. Этим венкам сегодня суждено сыграть важную роль в купальских обрядах – решить судьбы девушек.

Я внимательно смотрю на венки и наконец расслабляюсь. Усмешка трогает губы. Да, венки красивые, и цветы достаточно свежие. Но ни у одной нет таких роскошных маков, как у меня. На фоне моих цветов их – тусклые и поникшие. Кровь из носа и боль того стоили.

Пусть у меня будут хотя бы цветы.

– Интересно, кто станет королевой в этом году, – шепчет Богна с неприкрытой тоской в голосе.

Не я, это уж точно. Меня никогда не приглашали участвовать в девичьих обрядах и никогда не выберут купальской королевой.

Та же тоска, которую Богна не может скрыть, расцветает и в моей груди. Я смотрю, как девушки обнимаются и смеются. На их лицах беззаботное выражение, глаза кокетливо поблескивают в сторону группы молодых парней у костра неподалеку. А те жадно наблюдают за девушками, переговариваются вполголоса, потягивают медовуху и вино.

Мужчины постарше, уже женатые, тоже поглядывают на девиц. Держу пари: многие уйдут в кусты с теми, кто им не жены. В этом суть ночи Купалы – голые тела, пот и совокупления.

– Ида, – отвечаю я на вопрос Богны.

Даже сейчас Ида стоит в центре девичьей компании. Вокруг нее крутятся все девушки. Ида самая привлекательная; не только потому, что самая красивая и у нее самые богатые родители, но и из-за природной смелости и обаяния. Она держится прямо, смотрит людям в глаза с улыбкой и не стесняется своего тела.

Вот и сейчас. Ее сорочка самая тонкая. Ее упругие соски видны сквозь ткань отчетливее, чем у других девушек.

На одно мучительное мгновение я не могу подавить первобытную зависть. Она накатывает, бушует в моей душе, едкая и мощная. Кулаки сжимаются, в груди распахивается пустота. Это отчаянная, безнадежная боль, которая легко может перерасти в ненависть.

Я прячу ее глубоко внутри. Возвращаю самообладание. Но от самой себя я не скрою свое глубочайшее желание.

Сегодня ночью я хочу быть ею.

Я хочу быть Идой – с ее прекрасными пшенично-золотыми волосами, которыми она так гордится. Сейчас они распущены, спадают по спине почти до ягодиц золотым занавесом. Я свои заплетаю и прячу – знаю, что они мое проклятие.

Но я жажду не только красивых волос. Я хочу ее глаза – небесно-голубые и идеально одинаковые. Глаза, которые смеются, дразнят и манят. Не то что мои – пугающие и отталкивающие.

Мои глаза чуть не убили меня. Ее – дарят Иде внимание, восхищение, добрые слова и жадные губы.

И наконец, я хочу ее тело. Она ниже и пышнее меня. Щедрая грудь и бедра, узкая талия, гибкие руки и ноги. Скорее богиня, чем смертная женщина. Мне с ней не сравниться, с моим-то высоким ростом и узкими бедрами.

Но еще больше я хочу тех взглядов, которые бросают на Иду. Никто никогда не смотрел на меня так, как мужчины сейчас смотрят на нее.

С неприкрытым, первобытным голодом.

Я уже знаю: многие будут пить ее мед сегодня ночью. И когда венки поплывут по реке, все парни попытаются поймать именно ее. Но победит лишь сильнейший.

Таков естественный порядок вещей. Самая привлекательная девушка всегда достается самому крепкому и богатому парню. Двое самых благословенных соединяются – и их благословения объединяются, их удача умножается.

Я хочу всего этого. И у меня никогда этого не будет.

Да, я знаю: их радость быстротечна. Всего одна ночь – это все, что получают девушки. Все, что получила в свое время Богна. Большинство девиц сегодня ночью найдут себе мужей и, скорее всего, забеременеют. Навсегда потеряют право носить венок.

После этого они станут замужними матронами, как Богна. С покрытыми головами и запечатанными судьбами. Будут рожать детей, вести хозяйство и смотреть на новые стайки купальских дев с той же тоской, которая сейчас в глазах Богны.

Я это знаю. И все равно не могу до конца обуздать зависть. Она вновь расправляет темные, гневные крылья в моей груди. Потому что я должна быть среди них. Должна быть в этой веселой толпе, купаться в реке и дразнить парней томными взглядами. Мне должно быть дано это право – стать дикой, необузданной искусительницей хотя бы на одну ночь.

Сиять красотой и дерзким взглядом, смеяться вместе с другими девушками и гордо носить свой венок, предвкушая миг, когда он поплывет по реке. Надеяться, чувствовать себя красивой и желанной, пока парни борются за право прыгать со мной через костер.

Но все, что достается мне, – полные ненависти взгляды, бормотание проклятий и плевки у порога.

– Она такая красивая, – говорит Богна, кивая на Иду. – Васильки и коровяк ей очень идут. И розы! Думаю, ее венок самый красивый после твоего.

Я горько улыбаюсь. Магия, которую я сотворила, – заклинание, стоившее мне крови и боли, – вдруг кажется совершенно бессмысленной. Потому что Богна права: мой заговоренный венок сегодня самый красивый. И все равно это ничего не значит. Никто не захочет его поймать.

По правде говоря, я и не хочу, чтобы его вытащил кто-то из здешних парней. Я просто хочу быть среди людей. Принадлежать к обществу.

Я усмехаюсь своему безрассудству. Никаким венком этого не добиться. Я могу надеть корону и все равно останусь изгоем.

– Иди к своим подругам, – говорю я Богне, кивая на группу молодых матерей неподалеку.

У некоторых из них есть маленькие дети, и им бы отдыхать, но они здесь, потому что очень хорошо знают, что происходит на Купалу. Явились присмотреть за мужьями.

Я не жалею этих женщин, хотя они того заслуживают. Но это их вина – они вынуждены стоять здесь, уставшие за день и измотанные от подозрений. Если бы они пришли ко мне, я дала бы им травы, чтобы причиндалы их мужей на эту ночь перестали работать. Я знаю, у Весны был запас и она продавала бо́льшую его часть прямо перед Купалой. Новая знахарка либо не знает правильного рецепта, либо не предлагает его молодым матерям. Или, может, ее цена слишком высока. Она берет намного больше, чем когда-то Весна.

– Я не оставлю тебя одну, – решительно заявляет Богна.

Я смеюсь.

– Иди, сделай мне одолжение, – говорю я. На самом деле речь не о том, чтобы Богна что-то для меня сделала, просто я знаю: вот так просто болтать со мной при всех означает самой стать мишенью. – Узнай, предлагала ли Чеслава им травы, чтобы мужья были верными. Если нет – можешь намекнуть, что у меня кое-что есть. На будущий год.

Богна загорается, улыбаясь и щуря большие добрые глаза. Сейчас она выглядит такой беззаботной. Лицо открытое и доверчивое, радость очевидная и светлая.

Это заставляет меня еще сильнее ненавидеть ее мужа. Я бы с радостью отравила его сама, но Богна запретила. У нее добрая душа, чистая и нежная, и поэтому она никогда не позволит ему пострадать. Хотя он ее чуть не убил.

И уничтожил всех ее детей. Хотя он выбил из нее только первую беременность, следующие две тоже закончились выкидышами. Чрево Богны искалечено после той травмы.

Так что да, я считаю, он заслуживает смерти. Я бы с радостью подсыпала яду в его пиво, если бы Богна позволила.

Она уходит счастливая, воодушевленная новым поручением. Я же остаюсь на месте, оглядывая большой луг и проверяя, все ли здесь. Мне нужно устроить свое маленькое представление, как я делаю каждый год. Чтобы они меня не выгнали. И лучше, чтобы все деревенские это видели. Так я избегу сплетен.

Девицы отжимают воду с сорочек и волос, поднимают сухую одежду с большого плоского камня у берега, затем берут свои корзинки с маслами и медом. Мои губы кривятся, но сердце захлестывает новая волна зависти.

Они оденутся в лесу, где их никто не видит. Хотя я уверена: молодые парни пойдут следом и будут подглядывать. Прежде чем одеться, девушки умастят друг друга ароматными маслами и положат мед между ног. Чтобы парни слизывали его позже ночью.

Я достаточно знаю о женском теле, чтобы предвидеть неприятные последствия. В отличие от меда, они не будут сладкими. И все равно ревность ледяной хваткой сжимает сердце. Я хочу праздновать сегодня ночью! Как все!

Девушки же, проходя мимо, лишь бросают на меня презрительные взгляды. Некоторые хихикают, прикрывая рты руками и вскидывая брови. Но потом их внимание привлекает мой венок.

Когда Ида видит его, ее насмешка сменяется гневом.

«Вот повод порадоваться, что я сделала заклинание», – решаю я. Если Ида злится, значит, мой венок и впрямь так великолепен, как я думаю.

Она останавливается передо мной, смело глядя снизу вверх. Группа девушек за ее спиной – словно сборище вил.

– Здравствуй, ведьма, – говорит она звенящим от смеха голосом. – Какого бедолагу ты хочешь привлечь этой жалкой короной? Я бы предупредила, что ты нацелилась на него своей магией.

Я так привыкла к боли отвержения, что едва замечаю ее. Черпаю силы в своей безрадостной победе. По крайней мере, они тоже мне завидуют.

– В этой деревне нет того, кто мог бы меня соблазнить, – говорю я. И это правда. – Забирайте своих жалких мальчишек. Они мне не нужны. Я вам не соперница.

Лицо Иды заливается глубоким румянцем, искажается яростью. Ее вид доставляет мне злобный укол удовольствия. Сейчас она не так уж красива, правда? Но Ида быстро берет себя в руки, натягивает фальшивую сладкую улыбку и приближается – так, что травинки из ее венка касаются моего носа.

– Потому что ты ложишься только с дьяволом, да? Как ведьма, – выдыхает она.

Несколько девушек ахают от такой дерзости.

– Однако это не я называю его по имени, – холодно отвечаю я.

Сердце колотится все быстрее и быстрее. Воспоминание о той ночи, когда я действительно призвала дьявола, проносится в сознании яркой вспышкой. Ужас не поблек. Просто живет глубоко в моей памяти, как гадюка, и выползает наружу всякий раз, когда чувствует мою слабость.

Я сглатываю, сдерживая тошноту.

Фальшивая улыбка Иды исчезает. Девушка отшатывается, словно от пощечины, и кривит алые губы – ищет достойный ответ, но не находит. Что ж, прекрасный предлог использовать мое маленькое вынужденное представление с максимальной выгодой. Ида, сама того не подозревая, указала мне выход. Я улыбаюсь и киваю.

Самое время для моего испытания, и лучше покончить с ним побыстрее.

– Но, конечно, мы всегда должны остерегаться зла, таящегося среди нас, – говорю я. – Я с радостью докажу свою невиновность.

Я обхожу девушек и направляюсь к большому костру. Тяжесть их взглядов покалывает затылок. Слышу шепотки – весть разносится по лугу.

– Яга идет к огню. Смотрите на Ягу! Быстрее, смотрите!

Меня испытывают купальским огнем каждый год, с самого рождения. В первый раз мать поднесла меня к костру – прижимала мою неустойчивую головку к груди и шептала успокаивающие слова. Мне было не по себе.

Как только мать приблизилась к пламени, в небо взметнулись красные искры. Их было много, целый сноп. Люди ахнули и воззвали к богам о защите. А потом Весна подошла к моей матери, взяла меня на руки и сказала: «Какой-то идиот сунул в огонь свежую еловую ветку – вот вам и искры».

Ее послушали. Знахарки обладают властью – люди их слушаются.

Весна отошла в сторону со мной на руках, а моя мать снова подошла к огню. Огонь был спокоен. Все вздохнули с облегчением и обратили взоры на меня. На младенца. Потому что если моя мать не прогневила огонь, значит, дело во мне. Всего двух месяцев от роду, едва умеющая держать головку, но уже злая ведьма.

Весна подошла к огню, уверенная и спокойная, прижимая меня к себе. И ничего не произошло. Не было ни искр, ни знаков от разгневанного бога.

Она рассказала мне об этом, когда я начала у нее учиться. К тому времени я уже понимала, что со мной что-то не так. Дети отказывались со мной играть, а взрослые отводили взгляд или молились о защите, когда я проходила мимо.

Потому что ничего из сделанного Весной не стерло того первого впечатления и страха. Особенно после того, как у меня отросли волосы – рыжие, как закат. Знахарка спасла нас той ночью: если бы она не вмешалась, нас с матерью вышвырнули бы в дикую пустошь. Потому что священный купальский огонь никогда не лжет.

Он всегда может отличить ведьму. И как только ее разоблачат, люди не мешкая избавятся от нее.

Боги, спасите их от могущественных женщин!

Теперь я иду к огню. Не слишком медленно, но и не торопясь. Растягиваю представление – чтобы все вокруг прочувствовали трепет и моя победа была еще слаще. Потому что я занималась магией годами, и никогда огонь не выдавал меня на Купалу.

А что, если выдаст сегодня?

Тень беспокойства сжимает сердце. Я замедляю шаги и оглядываюсь. Вся деревня здесь, кроме пары старейшин. Мужчины еще недостаточно пьяны. Все смотрят пристально – подозрение так и читается на лицах. Теперь нет Весны, чтобы спасти меня, если что-то пойдет не так.

И хотя в прошлом огонь никогда не гневался на меня, сегодня все иначе. Осознание пронзает, как удар молнии. Жар огня, который я чувствую кожей. Ощупывающий, давящий. На задней стороне шеи выступает пот.

Я совершила ошибку. Из-за своей глупой гордыни я могла совершить смертельную ошибку, которая станет моим концом. Даже хуже: это будет концом для той двенадцатилетней девочки, которую я оставила в лесу. С потрясенным сердцем и кошмарами в голове на всю жизнь.

Я никогда не спасу ее.

Потому что на моей голове венок, заговоренный магией. И даже если священный огонь не может почувствовать силу, таящуюся в моей душе, то он точно учует маки.

Глупая, безрассудная Яга.

Но ничего не поделаешь. Если я поверну назад сейчас, они подумают, что я боюсь испытания. Это будет равносильно признанию, что я ведьма. Так что я могу только идти вперед и надеяться. Или даже молиться.

Костер трещит и шипит. Длинные языки пламени внезапно тянутся ко мне. К моему венку. Я замираю, сжимаю кулаки – страх терзает сердце. Если я подойду ближе, я сгорю. Купальский огонь уничтожает всю магию, чтобы сохранить праздник священным.

– Давай! Чего ждешь?

Я узнаю голос Светко. Судорожно сглатываю и делаю еще шаг.

Огонь шипит. Длинное пламя тянется к моему лицу. Кто-то позади ахает. Они явно заметили и понимают не хуже меня: так обычный огонь себя не ведет.

Я обречена.

– Тот, кто слышит меня, умоляю, – шепчу я одними губами, стоя перед огнем. Знаю, что должна сделать еще один шаг. Огненные змеи снова тянутся ко мне, и я замираю, изо всех сил стараясь не отшатнуться. – Пусть огонь будет спокоен. Пожалуйста, какой бы бог ни спас меня. Я сделаю что угодно. Пожалуйста, не дай мне сгореть.

Еще один крик из толпы. Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Жар огня струится по моей груди и животу – слишком горячий, чтобы быть приятным. Если никто не услышал мою молитву, если никто не спасет меня, это будет последнее прикосновение, которое я почувствую.

Я задерживаю дыхание и делаю еще шаг.

Глава 5

Королева

Стена пылающих языков передо мной успокаивается, и на миг я готова поклясться, что жар уходит, а на его месте появляется приятное тепло, ласкающее кожу. Люди стоят тихо, ждут с какой-то жадностью. Кажется, что мгновение, когда решается моя участь, растянулось на целые годы.

Наверняка священное пламя сейчас потянется ко мне. Запутается в моем трижды проклятом венке, лизнет злополучное мамино платье и сожжет меня целиком.

Я жду. Костер потрескивает – спокойный, теплый, а жар, который еще мгновение назад был невыносимым, теперь греет кожу через одежду. Тепло овевает шею и ключицы, а потом опускается ниже, гладит ложбинку между грудей.

Сердце колотится слишком быстро, голова кружится, но я стою не шевелясь, не смею закрыть глаза. И медленно осознаю: ничего не случится. Я еще боюсь в это поверить, но чувствую каждой косточкой.

Я в безопасности.

Те, кто смотрит, наверное, тоже это видят. Кто-то смеется, кто-то ворчит, и по толпе прокатывается ропот.

– До смерти меня напугала! – шепчет Богна, появляясь рядом. Огонь спокоен, на нее не реагирует.

Наконец я выдыхаю – долго, с облегчением – и глотаю горячий воздух. Богна берет меня за руку и уводит, словно ребенка, из света в тени. Оцепенение проходит, я качаю головой, подставляя лицо теплому ветерку.

– Что говорят? – тихо спрашиваю я.

Огонь меня пощадил, но я знаю, как опасно любое необычное поведение купальского пламени. А то, что случилось, было совсем не обычным. Никто не подумает, что эти голодные лижущие языки – просто искры от сосновых игл или сырых дров.

– Разочарованы, – сочувственно говорит Богна. – Сначала всем показалось, что огонь тебя сожжет. Это выглядело как... тянущиеся руки. Жутко. Но потом ты шагнула ближе, и все пропало. К счастью.

Ноги слабые, ужас все еще бежит по венам, но я отпускаю руку Богны.

– Спасибо. Это было... Я не знаю, что случилось.

Она вздыхает и хлопает меня по руке, серьезно глядя снизу вверх.

– Думаю, Светко тебя ненавидит. Он все время бормотал себе под нос: «Сожги ее, сожги ее, сожги ее».

Я киваю, держу спину прямо, хотя так и хочется обмякнуть от облегчения. Ненависть Светко – ничто по сравнению с тем ужасом, что я пережила. И главное: теперь никто не обвинит меня в колдовстве, раз огонь меня не сжег. Со сплетнями я справлюсь, а раз я не сгорела – никто не имеет права меня выгнать.

– Он мне сегодня нахамил. А я посмеялась над его мужской силой, – шепчу я.

Мы приближаемся к длинному столу, который ломится от еды и питья, а вокруг толпится десяток человек с кубками.

Богна сначала испуганно смеется, а потом шепчет неодобрительно:

– Будь осторожнее. Многие хотели бы говорить всё, что вздумается, но есть куча причин, почему мы этого не делаем.

– Знаю, – вздыхаю я, неловко сжимая ее плечо. Я не умею прикасаться к людям, но Богна тактильная и ждет от меня того же, так что я стараюсь. – Я исправлюсь.

Мы останавливаемся у стола, и Богна наливает нам обеим вина. Люди в основном нас игнорируют, но Чеслава – она стоит неподалеку со жрецом – одаривает меня презрительным взглядом.

– Красивые цветы, – говорит она, щурясь на мой венок.

Чеслава на двадцать лет старше меня, ее каштановые волосы тронуты сединой на висках и сейчас покрыты белым платком. На худом вытянутом лице проницательно горят темные глазки-бусинки. Раньше я недобро сравнивала ее с лошадью, но теперь у меня есть куда более веские причины ее не любить.

Например, то, что она прогнала Богну, когда та нуждалась в помощи.

– Спасибо, – отвечаю я с надменным кивком, подавляя очередной приступ паники.

Чеслава, конечно, подозревает. Она знахарка и знает не хуже меня: обычные сорванные маки не могут выглядеть такими роскошными.

Но я прошла испытание. Я в безопасности еще на год – и именно на этой мысли я сосредоточиваюсь, чтобы сердце перестало колотиться от страха.

Губы Чеславы кривятся от презрения. Ярота, жрец, бросает на меня мимолетный взгляд и отворачивается. Ему за пятьдесят, он стал нашим жрецом, как раз когда я родилась. Весна всегда говорила, что он шарлатан.

«После того как принесет жертву, последи за ним, – сказала она мне однажды. – Когда все уйдут, он заберет дохлую курицу домой и сварит суп. Настоящую жертву надо сжигать, иначе она не дойдет до богов».

Шарлатан или нет, но Яроту наши люди уважают. Однажды, в самое засушливое лето, когда дождь чуть не погубил урожай, он устроил пышное жертвоприношение – все жители собрались смотреть. Он зарезал ягненка, сжег травы, произнес витиеватые молитвы. На следующий же день пошел дождь.

Весна говорила, что он просто везучий ублюдок. Теперь я просто благодарна, что он на меня не смотрит. Огонь меня пощадил, но скажи Ярота хоть слово – меня бы все равно изгнали.

Головная боль, которая усилилась в висках после заклинания, возвращается, стучит по черепу изнутри. Я тяжело моргаю, отворачиваясь от враждебных взглядов у стола.

Боги, как же мне хочется сбежать в свою хижину! Но Богна вручает мне кубок, и я принимаю свою участь. Я должна остаться. Показываться на людях почти так же важно, как пройти купальское испытание. Если я запрусь в хижине и постараюсь всех избегать, как мне хочется, сплетни станут такими злыми, что их будет не остановить.

Люди боятся того, чего не знают. Я должна им показываться, чтобы они видели во мне обычного человека.

Боги! На что только я не иду, чтобы мои сородичи позволили мне жить среди них. Может, уйти в лес и правда неплохая идея. Наверняка получится избегать медведей и волков, и я точно знаю, что делать с нечистью. Почему-то мне кажется, что там, в лесу, было бы не хуже, чем здесь.

И все равно леденящий страх сжимает внутренности всякий раз, как я думаю, что тьма леса станет моим новым домом. Страх той ночи возвращается. Как бы я ни пыталась его отогнать – «Они мертвы, а ты жива, ты в безопасности, ты цела, у тебя нет ножа в животе», – он становится только сильнее.

И поэтому я остаюсь. Потому что трусиха.

Я уговариваю Богну пойти к ее друзьям, и она уходит, наказав мне больше не наживать врагов. Я стою в стороне – меня хорошо видно всем, кому есть до меня дело, но достаточно далеко, чтобы никто не решался со мной заговорить. Потягиваю вино, делаю маленькие глотки, но я в основном просто наблюдаю.

Зависть и тоска поднимают уродливые головы, когда я смотрю на деревенских, – они смеются и танцуют под звуки флейты и барабанов. Все ведут себя свободно, воздух полон лихорадочного возбуждения. Костры горят, медовуха льется рекой, смех и крики становятся громче и пронзительнее.

Все, что я могу, – наблюдать издалека. Меня никогда не пускали ни на одно празднество, никогда не позволяли веселиться и быть беззаботной, как все остальные в деревне.

Это так несправедливо, что хочется обругать всех и каждого.

Вскоре девицы возвращаются из леса – в новых красивых платьях, одно откровеннее другого. Они раскраснелись, заигрывают с парнями, глаза блестят от предвкушения. Купальские ухаживания уже начались: нетерпеливые руки касаются разгоряченных тел, но пока поверх одежды.

Жены подходят к мужьям – присмотреть за ними, пока те пялятся на девушек. Вскоре девицы оставляют парней и, взявшись за руки, окружают купальский костер. Золотой свет пламени ласкает их кожу и венки. Они начинают танцевать и петь в такт барабанам: зовут Мокошь даровать плодородие, а Ютренку – отложить рассвет, чтобы ночь длилась дольше.

Я стою одна, и с каждой минутой мне все тоскливее, хотя нога сама отбивает ритм. Тело хочет танцевать, и кожу покалывает от напряжения. В небе медленно поднимается Хорс, такой же одинокий, как я.

Это самая короткая ночь в году, но мне она всегда кажется самой длинной.

Вскоре Ярота отставляет кубок и, тщательно расправив складки рясы, прочищает горло – пробует голос. Значит, пришло время благословения.

Я смотрю на кольцо из пяти костров у реки. У нас не было божественных гостей уже много поколений, но каждый год мужчины почтительно складывают эти костры и поддерживают огонь всю ночь. В ночь Купалы границы между мирами истончаются, и, если какой бог соблаговолит нас посетить, он явится именно там.

Круг, конечно же, пуст. Сомневаюсь, что боги интересуются нынешними смертными.

Ярота подходит к большому костру посреди луга, и девицы, бросив танец, разбегаются. Я вздыхаю, отрываюсь от кубка и иду ближе, пока жрец закатывает широкие рукава. У него есть мешочек с травами для огня: мак, ромашка, шалфей. Они сделают дым ароматнее, а у тех, кто его вдохнет, закружится голова.

– Подходите, подходите! Возблагодарим богов за их дары и почтим их весельем и плодородием!

Люди собираются вокруг большого костра, но я держусь поодаль. Не хочу дышать этим дурманом. Я знаю: Ярота использует травы, чтобы придать себе веса, – ведь жрец должен пользоваться благосклонностью богов. Сейчас он призовет их, а потом сделает вид, что ему ответили. Люди вдохнут дым, и их посетят видения.

Хотя некоторые уже настолько пьяны, что дым им не понадобится.

Ярота затягивает песнь, просит у богов милости, благодарит каждого по очереди: Дажьбога – за тепло и свет, Мокошь – за плодородие полей и скота, Перуна – за справедливое правление. И других – всех богов на стороне Перуна, тех, кого он создал, кого принял, и его детей. Как всегда, Ярота даже не произносит имени Велеса.

Потому что люди считают это проклятием.

Закончив, жрец эффектным жестом бросает в огонь горсть трав. Пламя вспыхивает и шипит, едкий дым поднимается в небо. Я знаю, это только для вида, боги на самом деле не слушают Яроту. И все равно не могу не взглянуть на кольцо костров у реки, справа от меня.

Так хочется увидеть какого-нибудь бога. Хоть раз. Может, даже поговорить с ним, если получится. Потому что я так и не смогла стать той могущественной ведьмой, которая спасла меня в детстве. Но если не стану ею – умру. Моя двенадцатилетняя версия умрет.

Но когда я смотрю на круг для богов, он, конечно же, пуст. Как всегда.

Ярота велит всем праздновать так, чтобы угодить богам, и отходит налить себе полный кубок медовухи. Слева, в тени, собирается кучка парней: они толкаются, смеются. Льняные рубахи распахнуты, лица раскраснелись и блестят от пота. Выпивка и жар костров разгорячили их, и теперь парни рвутся в бой.

Молодые люди пытаются разглядеть новую купальскую королеву.

Поодаль, в свете небольшого костра, собрались девушки. Бросают томные взгляды на парней – прекрасно знают, что за ними наблюдают. После того как Ярота прервал их танец, девушки выбрали свою королеву. Как я и думала – это Ида.

Они раздевают ее догола.

– Коронуйте королеву! Коронуйте королеву! – скандируют девушки.

Парни шикают друг на друга и толкаются, чтобы лучше все рассмотреть.

Ида стоит голая, светлые волосы между бедрами блестят от меда. Девушки всегда кладут сладость между ног на Купалу и не думают о последствиях – лишь бы каждой достался чей-то жадный язык.

В минуту душераздирающей честности я признаюсь себе: я тоже хотела бы этого. Но не от кого-то из этих парней. Не от того, кого я знаю.

Молодые парни толкаются и спорят, их глаза блестят в темноте. Купальская королева – обычно самая красивая, самая желанная девушка. Любой расплачется от благодарности только за то, что увидел ее голой. Некоторые из парней никогда не видели девушку без одежды – для них это первый раз.

Сегодня ночью все, кроме меня, получат свое. Ида – больше других, если согласится.

«Я не завидую ей», – говорю я себе, хотя в животе скручивается что-то горькое. Сегодня ночью Ида самая красивая. Она приковывает внимание всех, она Великий Дуб, который в эту ночь растет в середине их мира. Я почти чувствую тепло той власти, которой она обладает, и знаю, что мне этого не видать никогда.

Если она – Великий Дуб, то я – корявая сосна, растущая на неплодородной почве вопреки всему. Никто мной не любуется. Никто не выбирает меня своей королевой. Это мелочно и тщеславно, но часть меня жаждет этого внимания. Просто попробовать хоть разок. Испытать однажды.

Но один раз – это все, что получит Ида. Все, что получит кто-либо еще. В следующем году Иду свергнут, ведь каждую Купалу королевой становится новая девушка.

Девушки хихикают, расправляя накидку из цветов и трав, которую сплели для своей королевы. Они нарядят в нее Иду, чтобы отметить свой выбор.

– Мы выбираем тебя, купальская королева! Позволь нам наслаждаться твоей красотой и благосклонностью. Позволь нам всем быть такими же красивыми, как ты, этой ночью.

Девушки набрасывают цветочную накидку на голое тело Иды и завязывают вокруг груди и живота, прикрывая липкие бедра. Потом запевают традиционную купальскую песню и уносят королеву в лес, где она совсем скоро будет дарить свои милости.

Хохоча, девушки бегом исчезают между деревьями, и только тогда за ними бросаются парни, даже не пытаясь скрываться в тени. Они предостерегающе кричат, чтобы девушки прятались получше, если хотят сохранить свои секреты, и кое-кто из беглянок оборачивается и посылает им воздушные поцелуи.

Я вздыхаю и рассматриваю остатки вина в кубке, а в груди растет, поднимается горькое, обидное чувство. Я должна быть среди тех девушек, беззаботная и радостная, прелестная и красующаяся. Но вместо этого я должна оставаться здесь, среди взрослых, одинокая и жалкая.

Я качаю головой. Нет уж, хватит с меня унижений. Я со стуком ставлю кубок и в последний раз оглядываю горящие костры, черные силуэты елей на фоне звездного неба, галдящих пьяных людей.

Я поворачиваюсь, чтобы идти домой, и сердце подскакивает к горлу от приступа мучительного страха.

В круге костров у реки кто-то есть.

Глава 6

Боги

Я не моргаю, не дышу, не двигаюсь. Только смотрю на темные дымные силуэты – они смутно колышутся между пятью кострами. Я точно знаю: никто из них не человек. Это что-то другое.

Фигуры словно соткались из теней – плотные и в то же время невесомые. Я смотрю не отрываясь, глаза уже слезятся, а силуэты густеют и сливаются друг с другом.

И вдруг это уже не просто дым: то тут, то там угадывается рука или голова. Это человеческие фигуры.

Я моргаю – слезы застилают обзор, и я не верю глазам. Потом глубоко вдыхаю, принюхиваясь. Может, надышалась травяным дымом Яроты? Вот и мерещится всякое?

Но воздух чистый. Пахнет вином, костром и ночной речной прохладой. Я вцепляюсь пальцами ног в мокрую траву, чтобы вернуться в реальность, и снова смотрю на круг костров.

Теперь я вижу цвета и лица.

Звуки праздника за моей спиной словно становятся тише: все мое внимание направлено на тех, кто стоит в круге. На незнакомцах роскошные зеленые и синие одежды, каких я никогда ни на ком не видела. Цвета яркие, будто их забрали у листьев и небесной синевы. Ни одна краска, которую я знаю, не даст такого цвета.

Только вот лица разглядеть не удается: они словно скрыты густым туманом.

Я отмираю и делаю шаг вперед. Неуверенно. Потом еще один. Любопытство сильнее страха и желания спастись. Я иду, а в голове неверие.

Я вижу богов. Боги здесь. Я их вижу!

Но кого именно? Я щурюсь и, оставив праздник далеко позади, останавливаюсь шагах в десяти от круга из костров. Фигуры богов расплываются яркими пятнами, невозможно определить границы, где кончаются тела и начинается воздух.

– Здесь? Серьезно? – раздается ворчливый мужской голос, и я вздрагиваю. Голос мелодичный, сильный, но с каким-то эхом. Будто мы в глубокой пещере под землей.

– Глухая деревушка, где собаки лают задом наперед, – отвечает женский голос – уверенный, сильный. Тоже с этим странным эхом. Несмотря на презрительные слова, он звучит не зло, а скорее с любопытством.

– А они правда так делают? – спрашивает другой мужской голос, смеясь. Внезапный теплый ветер проносится мимо меня, колышет платье. – Странные эти смертные. Почему собаки должны быть такими... наоборотными? Они что, гадят ртом?

– Потому что это захолустье, и нет, не гадят. Это не в прямом смысле, – отвечает первый мужской, уже раздраженно. – Умоляю, Стрибог, хватит валять дурака. Посмотри лучше, какой у нас зритель.

Я ахаю. Не потому, что они меня заметили, – из-за имени. Стрибог. Владыка ветра, сын Перуна и Мокоши, один из царственных богов Вырия! Сердце грохочет в груди, будто хочет выскочить, а ноги словно примерзли к прохладной траве.

Это правда. Боги здесь.

– Какая-то взъерошенная зверушка, – говорит Стрибог, и я даже не обижаюсь, что меня сравнили с животным.

Я смотрю на пять фигур в круге, изо всех сил пытаясь разглядеть лица сквозь туман.

Потому что если среди них Стрибог – кто еще пришел? Только бы не Перун. Он ненавидит колдовство так же сильно, как своего злого брата Велеса, и поразит меня молнией за то, что я надела на голову заговоренный венок.

– Не зверушка, а девушка, – говорит женский голос, теперь с сердитыми нотками. – Это девушка. И я, между прочим, ее знаю.

Меня словно окатили ледяной водой. Что?! Она меня знает? Откуда?

– Ты ведь Яга, да? Ученица Весны? – обращается ко мне женщина.

Туман рассеивается, и я вижу ее лицо.

Боги милостивые, она так прекрасна! Высокая, статная, в длинной темно-зеленой облегающей мантии, смотрит на меня сверху вниз, вся такая царственная. Темно-коричневая кожа сияет, как начищенный металл, белые волосы струятся по спине красивыми волнами. Я не знаю, кто она. Ни одна из знакомых мне богинь так не выглядит, но наши сказания древние, и некоторые забылись. Может, Ютренка? Или Мокошь? Или какая другая богиня решила сменить облик?

– Да, моя госпожа, – отвечаю я чужим, отстраненным голосом.

– Давно тебя не видела, – говорит богиня, пристально рассматривая меня с головы до ног. – Ну и ну, а ты выросла!

Потом ее взгляд останавливается на моем венке, глаза сужаются. Я вздрагиваю, ладони потеют от нового страха. О боги, а вдруг она тоже ненавидит магию, как Перун?

Она скалится в широкой ухмылке, и сердце мое прыгает еще быстрее. У нее острые зубы, она точно богиня? А вдруг кто-то другой? Какая-нибудь нечисть вроде стриги или упыря?

– Воланд, это она, – говорит женщина через плечо.

Высокая тень, стоящая позади всех, шевелится. Раньше я не обращала на нее внимания: в отличие от других, ярких фигур, это просто темный угрожающий силуэт. Лицо скрыто туманом, тело крупнее, чем у других богов.

Теперь Воланд завладел всем моим вниманием, и сердце уходит в пятки.

Колени слабеют, я еле держусь на ногах. Часть тумана рассеивается, и я вижу очертания большой головы. От висков расходятся две симметричные штуковины – черные, замысловато изогнутые, с большими и маленькими ответвлениями.

Это рога. Самые большие, какие я только видела. Но не оленьи. Существо стоит прямо, на двух ногах, возвышаясь над остальными богами. Оно почти на две головы выше меня, не учитывая рогов.

– Она самая, – отвечает глубокий, рокочущий голос, от которого у меня волосы на затылке встают дыбом.

– Быть того не может, – говорит Стрибог, поворачиваясь к темной фигуре Воланда. – Мы тащились сюда из самой Славы только ради того, чтобы ты заявил права на эту замухрышку? Ты уверен, что это она?

Заявить права? Из Славы? Я не понимаю, о чем он говорит, – кровь шумит в ушах, искажая звуки. Ноги трясутся, я не могу с собой совладать. Я просто в ужасе и совершенно ничего не соображаю.

Я не знаю никакого божества по имени Воланд. Тени вокруг него не рассеиваются, лица не видно, а я жадно разглядываю остальных, благо туман над ними тает.

Стрибог красивый. Волосы золотые, как спелая пшеница, борода чуть темнее и аккуратно подстрижена, глаза синие, как высокое летнее небо, и он нетерпеливо щурится. Явно меня оценивает. Но вроде добрый. Веселый.

Позади него стоит другой мужчина. Этот неприятный. Высокий, серебристые волосы коротко острижены, глаза красные. И не от огня – они правда красные. Я даже замечаю серебристый отлив на скулах. Похоже на чешую.

Движение внизу привлекает мой взгляд, и я с трудом сдерживаю крик – за его ногами качается толстый серебряный хвост. Что это за напасть такая?

– Прости нас, дорогая, – приближаясь, говорит прекрасная беловолосая женщина.

Мне хочется отступить, но я заставляю себя не двигаться. «Никто не может выйти из круга», – напоминаю я себе. Я в безопасности. Пока не зайду внутрь, они меня не тронут.

– За что? – спрашиваю я и сама удивляюсь, как спокойно звучит мой голос.

– Мы знаем твое имя, но не представились. Меня зовут Ния.

У меня расширяются глаза, а кулаки сжимаются, и женщина кивает с острой усмешкой. Ния. Богиня смерти, та, кто встречает души умерших в Нави. Весна говорила, что не уверена: Ния – бог или богиня. Эта деталь затерялась в древних сказаниях.

Но теперь я знаю. Это богиня. Безумно красивая и опасная, как острый нож.

– О, не смотри так испуганно, маленькая ведьма, – смеется Ния. – Я не приношу смерть людям. Там, откуда я родом, меня зовут Матерью Навок.

И тут я понимаю, откуда она меня знает, и сердце колотится еще сильнее. Навки – это души младенцев и маленьких детей. Тех, кто родился мертвым, умер во время выкидыша или погиб из-за лихорадки в раннем возрасте. Я приняла достаточно родов и видела много мертвых младенцев. Если Ния приходила за их душами, то, конечно, меня видела.

Навки иногда навещают родителей осенью, на праздник Деды. Они кружат в небе маленькими черными птицами и прощально кричат.

– Что с ними происходит? – спрашиваю я, приближаясь почти к самому костру и ощущая голыми коленями жар. – После того, как ты их забираешь?

Ния улыбается и тянется ко мне, будто хочет коснуться щеки, но ее рука останавливается у невидимой черты круга.

– О да, ты всегда была такой сострадательной, правда? Заворачивала их тельца в лучший лен, какой могла найти. Что ж, тебе будет приятно узнать: я забочусь о них там, в Славе. Я их ращу.

– Чтобы они стали твоей маленькой армией, – бормочет Стрибог, хмурясь в сторону Нии.

– А Стрибога ты уже знаешь, – плавно говорит она и даже бровью не ведет, будто не слышала его слов.

Я моргаю, не зная, что и думать. Армия? И что такое Слава? Я знаю о Вырии и Нави – две земли богов, первой правит Перун, вторая принадлежит Велесу.

Может, есть и третья? Почему никто о ней не знает?

– А это Фосс, дракон, – говорит она, махнув рукой назад, на мужчину с красными глазами и серебряным хвостом. – Он сейчас в своей меньшей форме, потому что бо́льшая не влезла бы в этот жалкий кружок, который вы, смертные, для нас сложили.

Ния недовольно кривит рот, и я понимаю, что ей не нравится сидеть в круге. Но это понимание быстро тонет в трепете и тревоге. Я понятия не имела, что драконы умеют говорить и менять облик.

Хуже того – драконы служат Перуну. Они создают бури и насылают наказания на несправедливых. А Ния назвала меня ведьмой. Этого уже достаточно, чтобы заслужить самую суровую кару.

Этот дракон опасен. И я очень надеюсь, что он, как и богиня смерти, не может выбраться из круга.

Ния не дает мне впасть в панику, указывает на высокую стройную женщину, которая смотрит на меня большими темными глазами.

– И не смущайся нашей тихой подруги. Она вообще редко говорит, а со смертными – никогда. Она Рожаница, но я не знаю, которая именно. Они все на одно лицо в любом случае.

Я сжимаю губы, чтобы не закричать. Сестры Рожаницы – царственные богини, хоть и рождены не в браке. Я смотрю на нее, а она смотрит на меня – печальная, безучастная.

Рожаница такая бледная, что даже луна на ее фоне кажется темной. Я видела такую бледность только на мертвых лицах. Длинные черные волосы, заплетенные в две толстые косы до пояса, красиво очерченный рот с опущенными уголками, стройное тело с гибкой талией, которую подчеркивает простое белое платье, подвязанное красным поясом. Скорее призрак, чем богиня.

Одна из трех сестер, рожденных Мокошью и ее сыном Родом. Само существование Рожаниц – кровосмесительное преступление, поэтому их изгнали в Навь, и они не видели солнца до тех пор, пока Перун не дал им место в Вырии.

– Я... эм... Спасибо, что пришли, – говорю я.

Моя тревога растет с каждой секундой.

Сестры Рожаницы, говорят, отмечают судьбу каждого смертного после рождения. Они собираются у колыбели новорожденного и ставят ему на лоб невидимую метку – какая жизнь ждет малыша.

Богиня так пристально смотрит на меня, что по спине ползут мурашки. Интересно, что она видит? Какую метку поставили мне она и ее сестры?

Рожаница не отвечает, только отводит взгляд и начинает разглядывать ближайший костер. Я с тревогой замечаю, что он почти погас и, если никто не подбросит дров, скоро потухнет.

Темная фигура позади всех шевелится, и у меня от страха екает сердце. Но, решив идти до конца, я откашливаюсь и говорю:

– А это... Воланд.

Голос не срывается, хотя имя обжигает язык, как только я его произношу. Будто оно само – оружие и предупреждение.

Я хочу верить, что такого не может быть, слова не жгут и не ранят.

Но потом чувствую во рту вкус крови.

– Смело с твоей стороны произносить его имя, – смеется Ния, оглядываясь через плечо на темную рогатую фигуру.

И тут наконец туман спадает. Я смотрю на голову божества и не могу отвести взгляд, не могу моргнуть, даже когда глаза начинает жечь той же болью, которой его имя порезало язык.

– Осторожнее, а то истечешь кровью, – предупреждает Ния, но я не слушаю.

Первобытный ужас охватывает меня, ноги немеют, от ступней вверх ползет холод – к бедрам, животу, рукам, лицу.

Я пытаюсь моргнуть – не получается. Глаза щиплет, но я не могу их закрыть, и что-то теплое течет по щеке. Не могу пошевелиться.

Не могу отвести взгляд.

Его присутствие давит. Он не такой высокий, как дерево, но мощь тела и рогатая корона над головой заставляют казаться именно деревом. Мертвым, проклятым деревом – потому что в нем нет цвета, нет жизни, только угроза обернулась вокруг него темным одеянием.

Черная одежда похожа на лохмотья из дыма, но под ними я вижу кожу. Темно-серая, поблескивает, будто покрыта пеплом мертвых. Ногти – черные когти, толстые и острые, как у зверя. Пальцы длинные, темно-серые, крючковатые.

Дым на миг развеивается, и я вижу мужскую наготу. Я пытаюсь закрыть глаза от стыда, но будто магическая сила держит их открытыми. Я вижу толстую черную плоть и кольцо шипов у основания, там, где у смертных мужчин растут волосы.

Шипы опоясывают основание его ствола, словно маленькая корона.

Дым снова набегает, прикрывает низ фигуры, и мой взгляд поднимается выше, несмотря на весь мой страх. Я рассматриваю упругий поджарый торс, который из-за высокого роста божества кажется мощным. Широкие плечи, красивые руки – у смертного мужчины они бы радовали глаз, но у него кажутся неправильными. Осколок красоты среди смерти и ужаса.

Когда я смотрю ему в лицо, крик – болезненный и острый – застревает в горле. Я словно подавилась его именем и своей кровью. Мое тело больше не принадлежит мне. Мной управляет кто-то другой – наверное, он.

Его глаза ослепительно яркие на темно-сером лице. Радужки глубокого желтого цвета. Цветные пятна кружатся и пульсируют в гипнотическом танце, ловят мой взгляд. Я смотрю, тело немеет все сильнее, разум мутнеет. По щекам течет теплая влага, и откуда-то издалека до меня доносится встревоженный женский голос – кажется, просит кого-то остановиться.

Я не слушаю. Я разглядываю остроконечные уши, крючковатый нос и жестко очерченное лицо – острые скулы, сильная челюсть. На этом лице рот удивительно красивый. Полный, сочный, идеальной формы. Черный на темно-сером.

Тонкая красная линия там, где смыкаются губы, – единственное цветное пятно, кроме демонических желтых глаз.

Что-то холодное хватает меня за затылок и заставляет опустить взгляд. Дыхание со свистом вырывается из горла, я наконец моргаю, и глаза застилает красная пелена.

Остальные боги расступились, и я вижу его ступни.

Только это что-то другое. Это копыта. Черные ноги мускулистые, толстые. Сзади, у бедер, качается длинный безволосый хвост с треугольным заостренным кончиком, похожим на наконечник стрелы.

Позади меня кто-то кричит. Наверное, остальные наконец заметили богов.

Глава 7

Вино

– Умойся, глупая девчонка, – шипит Ния.

Крики становятся громче, музыка срывается в хаос – флейты визжат, барабаны бьют вразнобой и неровно.

Я отвожу взгляд от демона и снова чувствую свое тело. Вытираю со щеки влагу и вижу темно-красную кровь.

– Давай же, – говорит Ния, и ее голос мощным ударом бьет в грудную клетку и хватает за сердце.

Я ловлю ртом воздух, бреду к травянистому берегу реки, потом встаю на колени и быстро смываю кровь с лица.

Руки трясутся, тело слабое и дрожащее, как в лихорадке. Сердце сбилось с ритма, мечется в панике. Я сплевываю в реку, и плевок темный от крови. Я не могу поверить, но и не верить не могу – доказательство слишком очевидное. Произнесешь его имя – и язык закровоточит, посмотришь на него – заплачешь кровавыми слезами.

И все равно он заставляет меня смотреть. Если бы одной внешности было недостаточно, чтобы убедить меня, что он демон, этот поступок все объяснил бы. И тем не менее Стрибог и Ния, кажется, знают его и относятся к нему как к равному. Или, может, даже как к высшему?

Ничего не понимаю.

Я встаю и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Хаос постепенно стихает, и я решаюсь оглянуться. На безопасном расстоянии от богов, но достаточно близко, чтобы все видеть, собралась молчаливая напряженная толпа. Чуть впереди деревенских стоит Ярота, беспомощно сжимая свой посох.

Очевидно, он не знает, что делать.

Я осмеливаюсь взглянуть внутрь круга, готовясь к жжению в глазах, но демон снова окутал себя тенями. Теперь я даже его силуэта не вижу – просто грозное черное облако позади других фигур. Если бы я не знала, что он там, никогда бы не догадалась, что божеств пять.

Думаю, он прячется от остальных людей. А мне открылся. И даже заставил смотреть. Зачем?

Затылок покалывает. Я отвожу взгляд, вытираю мокрое лицо и нервно поправляю венок. Потом снова смотрю на костры, особенно на тот, который шипит и чадит, испуская больше дыма, чем жа́ра.

– Эм... Что будет, если он погаснет? – шепчу я, надеясь, что боги услышат, но не смертные.

Люди и так наверняка обвинят меня во всех грехах, ведь я заговорила с богами раньше жреца.

Никто не отвечает. Ния обращается к толпе.

– Спасибо, что пригласили нас провести с вами ночь Купалы, – говорит она ясным, сильным голосом, который слышно даже на дальних краях луга. Не знаю, магия это или обаяние, но она говорит так, будто привыкла обращаться к большим собраниям.

– Благодарим вас, о благословенные, – отвечает Ярота дрожащим голосом, даже вполовину не таким громким, как у Нии. И все же он, кажется, нашел верный путь. – Мы не удостаивались такой чести много жизней, божественные. Прошу, скажите, что вам нужно.

– Пусть костры горят. Если погаснет хоть один – мы покинем это место, – тут же отвечает Ния.

Я вдруг понимаю, насколько подозрительно близко стою к кострам, и медленно делаю шаг назад. Потому что надо убраться в толпу.

В толпе безопаснее.

Как только я об этом думаю и делаю еще один осторожный шаг, над левой грудью взрывается боль – будто нож полоснул по коже. Я шиплю от неожиданности и поднимаю взгляд. Пара глубоких желтых глаз устремлена прямо на меня. Они вспыхивают в черном дыму и исчезают.

«Не смей убегать».

Я замираю в ужасе и нерешительности. Даже не знаю, откуда мне известно, что он хочет именно этого. Меня нестерпимо тянет ощупать грудь и проверить, не выступила ли кровь там, где пульсирует острая боль, но я не смею шевельнуться, даже опустить взгляд. Внутренности скручиваются тугими узлами тревоги, потому что я понимаю: костры на самом деле их не удерживают.

Его магия явно может пересекать линию огня.

– Светко, Даробор, – быстро зовет Ярота. – Подбросьте хвороста, чтобы наши гости могли остаться и благословить нас своим присутствием. И спасибо тебе, о могучая... – Он хмурится, пытаясь понять, с кем говорит. Не получается – как и у меня.

– Я Ния, владычица последнего вздоха, – говорит богиня, и ее голос вдруг становится добрее, мягче – словно нежная ласкающая рука. И все равно разносится далеко.

Люди ахают, некоторые сразу падают на колени. Ния улыбается, не показывая зубов.

– Спасибо тебе, о могучая, прекрасная богиня Ния! – восклицает жрец, выпрямляясь.

Думаю, Ярота наконец осознаёт: он делает то, чему были посвящены вся его жизнь и призвание, – говорит с богами. Он источает гордость и чувство собственной важности, когда Ния с милостивой улыбкой склоняет голову.

Тем временем мужчины, которым Ярота приказал подбросить дров, не торопятся. Я вижу возню в толпе, красное лицо Светко мелькает тут и там – Даробор пытается вытащить его к кругу. Оба не хотят, но Даробор – мужик ответственный, один из немногих, кто уважает свою жену и не злоупотребляет выпивкой. Он не ослушается прямого приказа жреца.

Светко – кусок дерьма и трус. И к тому же слабее Даробора. Тот вытаскивает его из толпы и, как только они оказываются на виду и негде спрятаться, отпускает его. Светко выпрямляется, делая вид, что его не пришлось тащить силой.

– Я думал, смертные любят нас, – бормочет Стрибог.

Я не могу понять, правда ли он раздосадован или просто насмехается.

– О, любят, – с явным презрением отвечает дракон. – Пока мы держимся подальше и не показываем лиц.

Я поворачиваюсь, чтобы возразить – это же неправда, – но осекаюсь. Даробор и Светко подходят к куче хвороста на краю луга. Они напряжены, глаза полны страха. Ярота выглядит гордым, но лицо выражает крайнюю настороженность.

А люди за его спиной смотрят на богов широко раскрытыми испуганными глазами – явно на грани ужаса. Они не убегают только потому, что никто не бежит. И все же у меня отчетливое чувство: любой громкий звук может спровоцировать их на паническое бегство, как стадо овец.

– Яге мы нравимся, – говорит Ния с игривой улыбкой и смотрит на меня. Я вижу лишь краешки острых зубов. – Она не боится.

– Нет, не боюсь, – честно отвечаю я. – Я в ужасе.

Стрибог вдруг смеется, тепло и приятно.

– Ты хорошо это скрываешь, – говорит он и заговорщически подмигивает.

Мимо моего лица проносится нежный ветерок, легко касается щеки. А мгновение спустя Стрибог ругается, хватается за бок, морщится от боли и резко поворачивается к угрожающему темному облаку позади себя.

– Какого хрена это было?

Воланд не отвечает. Тошнотворное осознание ползет вниз по позвоночнику. Думаю, мой разум пытается забыть о нем на фоне всего происходящего, и когда он скрывает свое присутствие, это легко. Но, может, мне стоит заставлять себя постоянно о нем помнить.

Почему-то я знаю: он самый опасный из богов. И если я не ошибаюсь, Стрибог только что коснулся меня с помощью ветра, которым повелевает, а Воланд наказал его. Это делает его еще страшнее. Потому что одно дело – когда он заставляет меня, смертную, истекать кровью и страдать.

Но Стрибог – бог. Мысль, что Воланд может навредить богу, ворочается в моей голове тяжелым камнем с острыми гранями. Как такое возможно? Ведь Воланд – никто. В наших сказаниях и народных преданиях нет никого с таким именем и уж точно никого, кто бы выглядел как он. Если только...

Я снова смотрю на темное облако, вспоминая, что видела. Когда у меня кровоточили глаза и сердце колотилось от ужаса, я не могла по-настоящему осознать это. Но теперь я вспоминаю очертания его фигуры, цвет кожи, хвост, копыта. Удивляют и рога, потому что Весна всегда говорила: у него рога, но она могла и ошибаться, правда?

Все остальное точно как в сказаниях. Ну, кроме имени, но, как я ни стараюсь вспомнить все детали, кажется, в историях никогда не упоминалось его имя. Даже просто назвать его дьяволом означало навлечь зло на свой дом.

Неудивительно, что его истинное имя забыли.

Я смотрю на дым, который окутывает божеств, и мое дыхание учащается, тяжелеет, горло сжимается, ноги напрягаются от желания бежать. Очень хочется пнуть один из костров – тот, что ближе к реке, – прямо в воду, чтобы он погас и Воланд ушел.

Потому что он – дьявол. Самый злой, ужасный, отвратительный из демонов. Тот, кто повелевает мухами и прочей нечистью. Тот, кто пьет кровь не для выживания, как упыри, а ради удовольствия.

Тот, кто убивает взглядом и проклинает все, к чему прикасается.

И по какой-то непостижимой причине он заинтересовался мной. Колени подкашиваются, горло перехватывает, и я судорожно сглатываю, но становится только хуже.

Особенно когда тени на миг развеиваются и показываются желтые глаза, которые все еще устремлены на меня. Мои глаза резко начинает жечь, и тени снова сгущаются, пряча Воланда.

Я вздрагиваю, но остаюсь на месте – помню, что его сила легко до меня дотянется. Бежать бесполезно. Я должна найти другой способ ускользнуть от его внимания.

Подходят Светко и Даробор, таща по несколько сухих поленьев. Будь я чуть меньше напугана и встревожена, я бы рассмеялась, глядя, как они неуклюже пытаются закинуть дрова в огонь, не подходя слишком близко к кругу.

Стрибог выглядит и веселым, и сочувствующим одновременно: его рот кривится в жалостливой улыбке. Но Фосс, дракон, не жалеет людей. Одним длинным шагом он оказывается у самого края круга, как раз когда Светко низко наклоняется к земле за очередным поленом. Когда мужчина бросает его в пламя и выпрямляется, дракон оскаливается, обнажая клыки, и шипит.

– Твою мать!

Светко падает на задницу, его рот широко открывается в ужасе, а глаза буквально вылезают из орбит. И неудивительно, при такой-то чешуйчатой клыкастой морде с красными глазами и страшном шипении.

Если бы у меня осталась хоть капля самообладания или спокойствия, я бы сдержалась. Но их нет, и я разражаюсь смехом. Светко выглядит совершенно безобидным: растрепанные волосы, искаженное ужасом лицо, ноги враскоряку. Сидит в траве и таращится на дракона, который, наверное, просто хотел пошутить.

Но когда Светко переводит выпученные глаза на меня, его лицо меняется. Теперь на нем нет страха, только ненависть. Перемена такая быстрая и резкая, что я моргаю, а смех застревает в горле.

Ой-ой. Не стоило так хохотать.

Светко ничего не говорит, просто неловко поднимается и скованными движениями берет еще одно полено, чтобы подбросить в следующий костер. Закончив, он бежит мимо меня, толкает плечом и шипит в ухо:

– Ты за это заплатишь.

Светко и Даробор спешат обратно к людям – искать безопасности в толпе. Я медленно отступаю от круга, надеясь скрыться в тенях, но все уже меня видели. Страшно подумать, что будут говорить люди после Купалы. Станет ли это последней каплей? Станет ли моя близость к богам, которых все боятся, веской причиной, по которой меня наконец выгонят из деревни?

Или это может стать моим спасением? В конце концов, богов почитают.

В любом случае уже слишком поздно что-то делать. По крайней мере, я не внутри круга. Думаю, я бы обмочилась от страха, если бы что-то заставило меня оказаться в ловушке вместе с ними.

– Спасибо, дорогие друзья, – ласково произносит Ния.

Ярота кланяется так, словно это он самолично подбросил дров во все костры, которые разгораются сильнее и весело потрескивают.

– Можем ли мы предложить вам угощение и напитки? – спрашивает жрец окрепшим голосом. А он неплохо освоился. Ну хоть один человек в деревне рад божественному визиту.

– Принесите нам пять кубков вашего лучшего напитка, – говорит Ния. Ее требование звучит естественно, словно она привыкла отдавать приказы.

Ярота низко кланяется. Ния отступает – явно закончила говорить. Я не могу не восхищаться ее манерами, уверенностью и этой аурой определенности. Она именно там, где хочет быть... или идеально это изображает.

Хотела бы я когда-нибудь обладать такой царственной аурой.

– Я не буду пить их пойло, – бормочет дракон. Я фыркаю от его грубости, и он резко вскидывает на меня глаза. – Если тебе есть что сказать, смертная девчонка, говори вслух.

По позвоночнику пробегает холодок. Я выпрямляюсь и смотрю на божество, изо всех сил делая вид, что не боюсь.

– Я думала, у высших существ вроде вас манеры лучше, чем у смертных. Я разочарована, – говорю я, чувствуя, как сердце подпрыгивает и удушающе стучит где-то в горле. – И наша медовуха и сливовое вино довольно хороши, спасибо.

Тем временем Ярота оглядывается, явно озадаченный. Он пытается решить, кому подавать вино. Наверное, считает, что делать это самому ниже его достоинства, или, может, боится подходить к богам. Вероятно, и то и другое.

Мне снова хочется фыркнуть, но я сдерживаюсь. Все, чего я хочу, – это быть незаметной, в безопасности, однако каждое мое слово и жест лишь привлекают больше внимания.

– Ну а что, если наша прелестная... – начинает Ярота, останавливая взгляд на ком-то в толпе.

– Вино должна подать Яга! – прорывается громкий голос Светко. – Пусть хоть раз будет полезной!

– Этот тебя действительно недолюбливает, – тихо бормочет Стрибог.

Я вздрагиваю: бог стоит так близко, насколько позволяют костры.

Это еще мягко сказано.

Ярота выпрямляется:

– Так тому и быть! Яга, принеси лучшего вина для наших гостей!

Я вздыхаю, киваю и подбираю подол, чтобы быстро пройти к столу с кубками и напитками, как вдруг из толпы раздается протестующий крик:

– Нет! Если кто и должен подавать вино богам, так это купальская королева!

Толпа гудит и расступается, открывая раскрасневшуюся, красивую, с алыми губами Иду. Она вызывающе смотрит на меня прищуренными глазами.

Стрибог смеется, теплый ветерок путается у моих босых лодыжек.

– Бойкая штучка, а? Я всегда хотел выпить из рук королевы.

Он подмигивает мне, и я скриплю зубами. Всего минуту назад я не желала делать этого, но теперь мне больше всего на свете хочется быть той, кто вручит богам кубки с вином. Особенно Ние.

Хотя, может, не Воланду. Я опускаю подол и киваю, уступая Иде. Но как только делаю шаг назад, глубокий, леденящий кровь голос произносит:

– Я приму кубок из рук Яги.

Воздух замерзает от его угрожающей мощи.

Глава 8

Кровь

Стрибог присвистывает.

– Ты и правда не шутил насчет того, чтобы заявить права на смертную.

Кажется, он удивлен и даже немного впечатлен.

Тем временем деревенские в панике. В толпе раздаются пронзительные крики, люди вздрагивают. Некоторые жмутся друг к другу, пытаясь стать как можно более незаметными, а некоторые вытягивают шеи – хотят разглядеть обладателя ужасного голоса.

– Прекрасно, – бормочу я, сжимая кулаки, чтобы побороть собственную дрожь. – Как будто им нужна была еще одна причина меня ненавидеть.

Ида гордо выпрямляет спину и идет, покачивая бедрами и высоко подняв голову в красивом венке. Она встает к кругу ближе, чем я, и смотрит прямо на богов. Смело оглядывает их, всматривается в каждое лицо, кроме Воланда – он все еще скрыт тенями, – и плавно кланяется в пояс.

– Я принесу вам лучшую медовуху, которую делает моя семья, – говорит она, выпрямляясь.

Прежде чем уйти, Ида бросает на меня надменный взгляд. Я стискиваю зубы, поворачиваюсь к черному облаку и, приказав своему телу замереть, впервые обращаюсь к нему напрямую:

– Ты тоже будешь пить лучшую медовуху ее семьи?

Я стараюсь, чтобы голос звучал вежливо, но сердитые нотки все же проскакивают. Мне надоели страх и постоянное смятение в теле. Я запираю все это глубоко внутри и дышу медленно и ритмично, стараясь держаться спокойно.

И все равно гнев не пропадает, только усиливается. Мне не нравится, когда мной командуют, как этот Воланд. Словно меня здесь нет. Хотя, по правде говоря, я вообще плохо воспринимаю приказы. Весна называла меня ужасным упрямым ребенком каждый день до самой своей смерти.

– Нет. – Воланд говорит тихо, его слова предназначены только мне, но все равно по спине ползут холодные мурашки, а в ушах начинается неприятный звон. – Я выпью твоего вина.

– Оно кислое, – мгновенно отвечаю я. – Никто его не любит.

Я сама делаю ежевичное вино. Мне оно очень нравится – терпкое и свежее, и, в отличие от других напитков, не так быстро мутит разум. Я всегда жертвую три бутылки на каждый праздник Купалы и две обычно забираю домой. Некоторые считают, что мое вино отравлено. Но в целом люди предпочитают более сладкие и крепкие напитки, вроде медовухи Иды.

Еще одна причина, почему она королева, а я – нет.

– Ты хочешь, чтобы я повторил? – спрашивает он еще более неприятным от нетерпения голосом.

– Хорошо, – цежу я сквозь зубы. Боги, как же он пугает! И все равно у меня огромное желание показать ему, что он мной не управляет. Что я не та, на кого можно заявить права. Это желание делает мой тон резким и неуважительным. – Тогда ежевичное вино для тебя.

Я отворачиваюсь так, что юбки взметаются. Не делаю и полшага, как жесткая сокрушительная сила хватает меня за затылок и разворачивает обратно. Я сдавленно шиплю от усилия и боли, потом стискиваю зубы, чтобы сдержать всхлип.

Проклятье, как же больно!

– Ты будешь обращаться ко мне с уважением и по имени, – говорит Воланд низким угрожающим голосом.

Дрожь бежит по моей шее.

– Нет. Оно режет язык, – немедленно отвечаю я. Мой гнев растет в ответ на боль.

Желтые глаза Воланда вспыхивают сквозь завесу дыма. Я быстро опускаю веки, чтобы защитить себя от его причиняющего боль взгляда.

Внезапно мое тело сжимают со всех сторон, словно закутывают в плотную ткань.

– Открой глаза, – говорит он.

Голос ввинчивается в голову, как жужжание мух.

– Не открою. Это больно, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Хватка на затылке не ослабевает. Мне нужно держаться твердо, сопротивляться боли и не издавать унизительных звуков.

– И будет больно, пока ты не выработаешь невосприимчивость к моему взгляду. Открой глаза.

Я качаю головой и, часто дыша через нос, сжимаю колени, чтобы не тряслись.

– Мне не нужно вырабатывать невосприимчивость к тебе. К рассвету ты уйдешь.

Он молчит.

Я смотрю сквозь щелочки глаз вниз, чтобы случайно не увидеть его лицо. Потом открываю их шире и нервно сглатываю. Нет ничего: ни луга, ни травы под босыми ногами, ни реки. Все вокруг меня окутано темными мягкими тенями, скользящими по коже, как перья.

Единственный источник света – небольшой костер, разделяющий нас. Граница.

Когда я на миг поднимаю взгляд, я вижу Воланда полностью открытым и обнаженным передо мной. Кажется, он набросил на нас обоих тени, чтобы никто не видел меня, как не видят его.

– Мы вне времени и скрыты от всех, – говорит он.

Голос терпеливый, но с оттенком раздражения. Думаю, он ненавидит объяснять, но заставляет себя делать это ради меня.

Интересно, почему?

– Вне времени? – повторяю я, глядя на его грудину. Это самое безопасное место, потому что смотреть в глаза больно, а смотреть на наготу Воланда тревожно и жарко.

– Да. Время остановилось для всех за пределами теневого убежища. Мы можем говорить, не боясь, что нас услышат или потревожат.

Я напрягаю слух. Абсолютная тишина. Единственные звуки, которые я слышу, – медленное, ровное дыхание Воланда и стук моего сердца, перемежающийся с моим частым поверхностным дыханием.

Тишина давит, но удивительно успокаивает. Плечи опускаются, я расслабляюсь. После шума Купалы этот миг покоя – подарок.

– Ты остановил время, – бормочу я под нос и тут же каменею от осознания.

Время. Он повелевает временем.

Я резко вскидываю голову и смотрю прямо в его яркие желтые глаза. И сразу же по щекам течет кровь. Но мне плевать на боль и на то, насколько это жутко. Ведь у Воланда, ужасающего демона, который почему-то хочет меня, есть то, что мне нужно, чтобы спасти себя.

– Ты можешь перемещаться в прошлое? – спрашиваю я, задыхаясь от своего открытия.

Он склоняет голову набок, его темно-серый лоб морщится в раздумье. Я не прерываю зрительный контакт, даже когда боль проникает глубже в глаза. Кажется, будто две толстые горячие иглы пронзают мои зрачки, – чем дольше я смотрю, тем глубже они входят.

– Зачем? – спрашивает он. – Тебе нужно посетить прошлое?

Боль становится ярче и горячее, глаза сильно кровоточат, теплые струйки текут по щекам и капают на платье. Но мне все равно. Он – решение, которое я искала все это время. Тот, кто спасет мне жизнь.

Но он также самое опасное и неприятное существо, которое я знаю. И не сомневаюсь: Воланд никогда не даст мне ничего просто так, только лишь потому, что я попрошу. Я должна быть умной. Хитрой.

– Да так, любопытно, – говорю я, старательно изображая безучастность.

Его полный рот расплывается в широкой ухмылке, обнажая красные десны и белые зубы. В голове снопом белых искр взрывается боль, и я отшатываюсь. А потом все проходит. Давление исчезает, я смаргиваю красную пелену и чувствую, что глаза ощущаются как прежде: целыми и с нормальным зрением. Осталось лишь слабое покалывание – как эхо пронзающей агонии.

– Видишь? – говорит Воланд. Его до ужаса толстый черный язык высовывается, чтобы облизать нижнюю губу. – Теперь ты можешь смотреть на меня без боли. То же самое мы сделаем с моим именем. Повтори его несколько раз подряд, и оно перестанет причинять тебе боль.

Я моргаю снова и снова, окончательно рассеивая кровавую пелену. Потом осматриваю себя. Как и подозревала, платье испорчено.

– Нет, спасибо, – говорю я, настороженно поднимая взгляд. – Я и так уже потеряла много крови.

– Ты не брезгливая, – говорит с усмешкой Воланд. – Может, тебя просто не тянет называть меня этим именем? У меня есть много других, так что выбирай: Дьябел, Чарт, Кусый, Шатан, Лохели...

Я качаю головой. Он смеется – тепло и приятно. Явно наслаждается собой, а вот я напряжена и напугана. Кровь, высыхающая на коже, заставляет чесаться.

Глаза Воланда сверкают – холодная искра в центре демонической желтизны. Он поднимает руку. Медленно тянется через разделяющий нас костер. Я молча смотрю на его большую, но грациозную кисть, оканчивающуюся этими звериными когтями, и, когда она почти касается моей груди, судорожно отшатываюсь.

Нет. Так нельзя. Он не может пересечь круг.

Спиной упираюсь в мягкую, но неподатливую стену теневой ткани. Я не могу высвободиться, как бы ни старалась, и тревога растет. Его рука все ближе. Я в ловушке. Полностью в его власти.

Воланд сгибает пальцы и проводит костяшками по моей щеке, убирая кровь. Его прикосновение нежное, кожа теплая, и все равно мне хочется кричать от ужаса, когда я понимаю, что происходит.

Его рука пересекает границу без малейшего усилия. Он покинет круг, если захочет.

– Ты не можешь... – начинаю я, но осекаюсь.

В горле пересохло, сердце колотится лихорадочно быстро. Глаза Воланда закрываются, когда он подносит окровавленный палец ко рту.

Желтое свечение гаснет, и он выглядит гораздо менее демоничным.

Пока не слизывает кровь медленным непристойным движением языка. Меня мутит, я сглатываю, пытаясь удержать тошноту. Когда палец становится чистым, глаза Воланда открываются. Взгляд кажется мягче и каким-то затуманенным.

– Давно я не пил крови смертных.

Прежде чем я собираюсь с мыслями, чтобы ответить, он взмахивает пальцами, и в воздухе появляется прекрасный хрустальный кубок, сияющий тысячью граней. Воланд ловко перехватывает его и делает мне призывный жест другой рукой.

Что-то щекочет мою щеку и живот там, где липкая кровь заставила платье прилипнуть к коже. Я с ужасом наблюдаю, как пятна внезапно поднимаются. Тысячи багровых капель парят в воздухе. Они сходят подчистую – ни капли не остается на одежде и коже. Платье снова чистое.

После мгновения совершенной тишины кровь летит по воздуху и с тихим плеском наполняет хрустальный кубок. Воланд подносит его ко рту и пьет.

Ужас этого зрелища ввергает меня в панику.

Я хочу бежать.

Поворачиваюсь и наваливаюсь телом на черный барьер. Он не поддается, сопротивляется в ответ тем сильнее, чем яростнее я пытаюсь пробиться. Я колочу по нему кулаками, но это как бить в бесконечную груду перьев, под которой нет ничего твердого.

Я не могу пересечь его. Поэтому в изнеможении оседаю, но отказываюсь смотреть, как дьявол пьет мою кровь. Я стою к нему спиной.

Когда рука обхватывает мое горло сзади и дергает, я понимаю свою ошибку.

Никогда не поворачивайся спиной к дьяволу.

Я задыхаюсь, а Воланд сжимает мое горло и оттаскивает назад. Бедра сзади обдает жар, и я с усилием поворачиваюсь, чтобы избежать ожога. Большая рука Воланда скользит мне на затылок и замирает. В моем взгляде куда больше смелости, чем я чувствую.

Его черный рот запачкан моей кровью.

– Я тебя не отпускал, смертная, – говорит Воланд. Лицо искажено неудовольствием. – Не поворачивайся ко мне спиной, когда мы говорим.

Мне хочется потереть ноющее горло, но я заставляю себя замереть. Даже когда от его прикосновения по спине ползет скользкий холодок. Хочу, чтобы он отпустил меня. Ладони потеют, колени дрожат, тяжесть руки на затылке делает все только хуже.

Когда Воланд проводит большим пальцем мне за ухом, я готова выпрыгнуть из собственной кожи.

– Пожалуйста, – говорю я. Слово похоже на всхлип. – Что ты от меня хочешь?

– Всего лишь пустяк, – говорит Воланд. – Но прежде чем я скажу, ты должна перестать мне лгать.

Мои губы приоткрываются. Хватка на затылке усиливается. Кончики когтей впиваются в нежную кожу на шее сбоку.

Воланд причмокивает, слизывая последние капли моей крови.

– Я наслаждаюсь кровью лжецов. Но от тебя жду полной честности. Зачем ты хочешь шагнуть назад во времени?

С последними остатками силы воли я сжимаю губы. Я достаточно соображаю, чтобы понимать, насколько важна эта информация. Если я выдам то, чего хочу больше всего, у Воланда будет еще больше власти надо мной. А у него ее и так достаточно.

Я не позволю дьяволу мной управлять. Укрепившись этой мыслью, поднимаю подбородок и смотрю ему прямо в глаза. Поджимаю губы.

Воланд хмурит лоб и отпускает меня, проводя пальцем вниз по моей шее. Я сохраняю выражение лица бесстрастным. На этот раз, когда Воланд слизывает мою кровь с кончика своего когтя, я смотрю, как он это делает, с максимальным спокойствием, на которое способна. Воланд одаривает меня зловещей улыбкой и отступает. Его тени развеиваются вокруг меня и с треском возвращаются к нему.

– Очень хорошо. Посмотрим, что принесет остаток ночи.

И внезапно теневой кокон исчезает. Шум Купалы обрушивается на меня, и я слышу, как шелестит в деревьях ветер, журчит река, трещат костры и любопытствующий, испуганный, взволнованный шепот людей смешивается со звуками природы. Ния тихо разговаривает со Стрибогом, а Фосс время от времени фыркает так, что из ноздрей идет дым.

Когда я смотрю на Воланда, он оказывается полностью скрыт. Тем временем Ида уже занята – щедро разливает медовуху по кубкам. Я выдыхаю, заставляю тело хоть немного расслабиться и иду за вином для дьявола.

Я не тороплюсь, тщетно пытаясь взять тело под контроль. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, я ощущаю, как холодит кожу липкий пот страха. Надо собраться, налить вино так, чтобы не расплескать его дрожащими руками.

– Ты в порядке?

Богна касается моей руки. Ее милое лицо чуть хмурится от беспокойства. Я выдавливаю улыбку и киваю, отставляя кубок в сторону.

– Мне просто нужно налить вина, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие, чтобы не тревожить ее еще больше. – Это ничего.

– А затем отдать ему, – говорит подруга с дрожью в голосе и забирает у меня бутылку. – Я не знаю, как ты это выносишь. Все их боятся. Они выглядят такими странными. Как мы, и все же...

Она замолкает, наливая вино твердой рукой. У меня в душе поднимается волна нежной благодарности: я так привыкла справляться со всем сама, что помощь Богны, хоть и незначительная, заставляет грудь ныть.

– Спасибо. А теперь, пожалуйста, иди и веселись, – говорю я ей, когда подруга вкладывает мне в руки полный кубок и успокаивающе сжимает ладони поверх моих пальцев. – Со мной все будет хорошо, обещаю. И ты береги себя.

Богна кивает и возвращается к подругам, выбирая более длинный путь, чтобы держаться подальше от костров. Я совсем ее не виню. Мне ненавистна мысль, что я должна вернуться туда и снова встретиться с Воландом.

Иду осторожно, стараясь не расплескать вино, а Ида уже закончила. Она разговаривает с Яротой неподалеку и указывает на наших музыкантов. Все, кажется, расслабились. Внутри круга даже Фосс расплывается в улыбке – он отпил из кубка, который предварительно с подозрением обнюхал.

– Беру свои слова назад. Это не пойло, – говорит он.

Ния ласково качает головой.

Когда я приближаюсь, черное облако Воланда дрейфует ближе к невидимой границе. На миг задумываюсь: не дернет ли он меня внутрь круга, как только я предложу ему вино? Полагаю, это неважно, раз Воланд может выйти. Но могут ли другие? Что, если Фосс или Рожаница захотят причинить мне боль по какой-то причине, а круг этому помешает?

Я отбрасываю эти мысли и собираюсь с духом. Я отдерну руку, как только Воланд возьмет вино. Я не дам себя запереть с ними. Как только обслужу Воланда, исчезну в толпе. Хватит с меня.

Из теней выскальзывает когтистая рука и забирает кубок. Я с облегчением выдыхаю – он даже не касается меня. Когти действительно немного пересекают границу, но только чтобы подразнить меня. Я делаю шаг назад и еще раз долго выдыхаю.

Потому что все кончено. Я могу исчезнуть. Я буду в безопасности. Облегчение накрывает меня с головой, и я почти смеюсь от его пьянящей силы.

И тут прямо над ухом раздается шипящий, злобный голос:

– Я же говорил, что доберусь до тебя.

Не успеваю я обернуться, как Светко толкает меня изо всех сил. Я падаю вперед – прямо на Стрибога, который с удивленным возгласом ловит меня.

Я выпрямляюсь и в панике поворачиваюсь, чтобы выскочить из круга, но колено упирается во что-то твердое и прочное – в стену, протянувшуюся между двумя ближайшими кострами.

Я не могу пересечь линию. Я в ловушке.

Глава 9

Танец

Когда я прихожу в себя настолько, чтобы осмотреться, Светко уже растворился в толпе. Я сжимаю кулаки и поворачиваюсь к божествам, натягивая на лицо вымученную улыбку, а сердце колотится от чистого ужаса. Потому что я их чувствую. Внутри круга все пульсирует и мерцает от невероятной силы, от которой волосы на руках встают дыбом. Эта сила бьется, как сердце, и меня от нее тошнит.

Тело покрывается новой волной пота.

– Простите за вторжение, – говорю я и с ужасом замечаю, что голос срывается на всхлип.

Стрибог отмахивается от меня с приятной улыбкой. Фосс сердито поджимает губы. Рожаница не реагирует, даже не смотрит на меня. Воланд скрылся.

– Ты не можешь уйти, да? – говорит Ния, приближаясь, но медленно. Думаю, она чувствует мой страх и мою неловкость. – О, дорогая. Столько магии в одном месте – у любого смертного голова разболится. Стрибог, не мог бы ты...

Она поворачивается к нему, но бог уже кивает с улыбкой:

– И не проси. С удовольствием.

Я не понимаю, что происходит, поэтому просто стою рядом с Нией и молча смотрю. Стрибог набирает воздух в широкую грудь, сгибает колени, плотно сжимает губы и дует.

На ближайший костер.

Я смотрю в благоговейном страхе, как огонь отделяется от земли, оставив после себя выжженное пятно, и мягко плывет в сторону, пока не опускается с шипением на новое место. То же самое Стрибог проделывает с двумя другими кострами, которые подальше от реки. Круг стал шире, и мне явно легче дышать.

Словно магия, сконцентрированная внутри, разбавляется. Воздух становится прозрачнее, его проще вдыхать.

Тем временем несколько человек отскакивают от костров, которые вдруг оказались слишком близко. Слышны возбужденные голоса, и бо́льшая часть людей с испуганными взглядами отходят дальше, окружая большой купальский костер.

Ида же остается, наблюдая за мной прищуренными глазами. В этот момент, с лицом, искаженным от ненависти, она совсем не кажется красивой.

Очевидно, то, что Светко посчитал наказанием для меня, в глазах Иды – предмет зависти. Как мило! Хотела бы я поменяться с ней местами, но я в ловушке. Так что вздыхаю, снова натужно улыбаюсь и поворачиваюсь к Стрибогу.

– Спасибо. Так намного лучше, – говорю я, когда он довольно выпрямляется. – Просто интересуюсь, как далеко вы можете их раздуть.

Его белые зубы сверкают на красивом лице, голубые глаза озорно блестят.

– Насколько нужно, девочка-мак.

Я киваю, бросаю взгляд на Нию. Она и Стрибог кажутся самыми добрыми и заслуживающими доверия из всех гостей. Думаю, оказаться в ловушке только с ними было бы даже приятно. Я могу спросить их о стольких вещах.

Может, просто игнорировать остальных?

– Значит, смертные никогда ничего не решают? Это все только для вида? – спрашиваю я.

Ния качает головой:

– Не всегда. Большинство из нас не могут управлять огнем или пересекать границу с миром смертных. Но, конечно, могущественный Стрибог делает что хочет, поэтому...

– Прекрати. Не выдавай наши секреты, – вмешивается Фосс, выпуская из ноздрей дым.

Вот и провалился мой план притворяться, что его здесь нет.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на дракона, и вздрагиваю – в одно мгновение он так сильно изменился. Он вырос, и его лицо совсем не похоже на человеческое. Оно вытянулось в морду, покрытую толстой серебряной чешуей.

– О, здорово! – смеется Стрибог. – Теперь, когда у тебя достаточно места, чтобы развернуться, хочешь устроить смертным представление? Давай!

– Я не даю представлений, – шипит Фосс, закрывая глаза.

Мгновение спустя он возвращается к своему прежнему облику, и лишь намеки на чешую тут и там выдают, кто он.

Когда дракон отворачивается и шумно глотает медовуху, Стрибог с ухмылкой поднимает брови и тихо говорит мне в самое ухо:

– Срабатывает каждый раз.

Воланд рычит, и Стрибог, закатывая глаза, отступает.

– О, ради всего святого! Либо заявляй на нее права и кончай с этим, либо дай мне поиграть.

В этот момент до нас доносятся первые звуки музыки, и Стрибог смотрит туда, где стоят люди.

– Ах, наконец-то! Смертные развлечения, – говорит он, хлопая в ладоши. И хотя бог выказывает возбуждение и хорошее настроение, у меня такое подозрение, что Стрибог невысокого мнения о мире смертных и о том, что он может предложить.

«Поиграть», – сказал бог. Словно мы существуем только для его забавы.

Я уже собираюсь спросить об этом, но мою талию крепко обхватывает чья-то рука. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с желтыми глазами Воланда. Он возвышается надо мной, его рога заслоняют небо, его подавляющая близость заставляет желудок стягиваться в узел.

– Мне понравилось твое вино, – говорит он, и моя кожа вспыхивает жаром.

Не знаю почему, но он придал этим словам чересчур двусмысленный оттенок. Что-то шевелится внизу живота – горячее и нетерпеливое, – но это чувство тонет под потоком отвращения.

По позвоночнику скользит холод. Я пытаюсь отстраниться, но хватка усиливается, и острые кончики когтей впиваются в кожу.

– Это может быть так легко, Яга, – говорит Воланд, опускаясь к моему уху.

Мои глаза расширяются, потому что его голос звучит совсем иначе – потерял все жестокие, требовательные нотки, теперь он мягкий и дразнящий, как ласка.

Когда губы Воланда на кратчайший миг прижимаются к моему уху, меня словно прошибает молния.

– Ч-что? – спрашиваю я, отчаянно пытаясь призвать прежнее отвращение.

Горячая беспомощная волна желания дрожью пробегает по позвоночнику. Внезапно близость Воланда кажется приятной, и это сбивает с толку.

– Уступить, – мурлычет он.

Его теплые ноги трутся о мои через платье, когда Воланд медленно заходит сзади, обнимает меня за талию, а другой рукой убирает с затылка волосы – те, что выбились из кос. Впереди я вижу лишь темноту. Мы снова заперты в убежище его теней, и мое сердце бьется все быстрее и быстрее.

Мы одни. Я в ловушке с дьяволом.

Но на этот раз к ужасу примешивается что-то еще. Тепло разливается по телу, собираясь между ног. Это такое сильное ощущение, что я хочу обмякнуть в руках Воланда. Тяжелое оцепенение давит на разум, мысли замедляются. Но не прежде, чем я думаю последнюю трезвую мысль.

Это возбуждение. И оно не мое.

– Приятно, не так ли? – говорит Воланд низким завораживающим голосом. Его ладонь скользит вверх и сжимает мою грудь. – Видишь, Яга? Тебе не нужно бояться. Просто уступи. Скажи, что ты моя.

Мой язык хочет немедленно подчиниться, но я сжимаю губы. Какая-то одинокая связная мысль все еще кружится под похотливым туманом, заполнившим голову и тело. Я тру бедра друг о друга и мычу, когда когтистый палец нежно обводит мой сосок через ткань платья.

«Но я не его», – тяжело пробивается мой разум сквозь тугую пульсацию удовольствия в крови. Зачем мне это говорить? Зачем?

– Зачем? – спрашиваю я вслух. Слово выходит стоном.

Между ног клубком сворачивается жар, пульсирующий огонь разливается по самым чувствительным местам. Это похоже на прикосновение, которого нет.

О боги! Это так приятно.

– Потому что ты принадлежишь мне, – шепчет Воланд.

Его голос, кажется, доносится сразу со всех сторон – ласкает уши, играет на моих губах, проникает внутрь, туда, где меня никто никогда не касался. Я задыхаюсь и прижимаюсь к Воланду спиной, отчаянно желая чувствовать его руки на себе.

И все же маленькая воинственная часть разума напоминает мне: ты не должна. Он управляет тобой.

– Ты хочешь быть моей, не так ли, Яга? – шепчет Воланд.

Я дрожу всем телом, когда его горячее настойчивое дыхание касается моей щеки. Воланд низко склоняется надо мной, его тело обвивается вокруг меня, пальцы лениво, запретно ласкают мою грудь.

Он так хорош в этом.

Мое тело бушует от его прикосновений. Все – от губ, через ноющие груди, до влажного распухшего нутра – умоляет меня уступить.

Словно чувствуя это, Воланд улыбается. Нежно обхватывает мой подбородок и поворачивает голову, чтобы я смотрела на него, пока он все еще стоит сзади. Мои губы приоткрываются, и новая волна жара устремляется по позвоночнику, собираясь внизу живота.

Он великолепен. Кожа все еще темно-серая, глаза все еще желтые, нос все еще кривой. Но я вижу эти черты в новом свете – словно он открыл мне новую грань себя. Рога кажутся короной дикого бога, существа природы и силы. Я стою в благоговении. Воланд так близко, его сила переполняет меня в тех местах, где мы соприкасаемся, – и это вызывает головокружение.

Я чувствую себя такой особенной. Избранной. Любимицей.

Воланд кажется самым поразительным существом, которое я когда-либо видела. «Зверь», – шепчет разум, но мысль не пугает и не отвращает меня. Зверь или нет, Воланд так красив, что на глаза наворачиваются слезы.

Я хочу поклоняться ему. Я хочу покрыть поцелуями все его лицо, а потом провести губами по груди и напряженному животу, взять в рот член.

Я уже на грани того, чтобы сказать «да», когда Воланд снова говорит, сверкая белыми зубами в соблазнительной улыбке:

– Я подарю тебе все удовольствия мира, смертная. Все, что тебе нужно сделать, – сказать, что ты моя, и я заставлю тебя кончать, пока ты не закричишь. Это будет лучший момент в твоей жалкой жизни.

Воланд отпускает мой подбородок и сжимает мне грудь чуть сильнее, чем хотелось бы. Я задыхаюсь, и он удовлетворенно урчит.

Что-то внутри меня обрывается. Целый мир боли расцветает за сердцем. Еще секунду назад любимица, теперь я чувствую себя отвергнутой. Ненужным мусором.

Прежде чем это чувство переполняет меня, я плотно упаковываю его и прячу, однако боль делает свое дело. Что-то не так, и я борюсь с похотливым туманом, отчаянно пытаясь думать.

Наконец его слова доходят до меня. Смертная? Жалкая жизнь? Словно острый укол шипа от самого красивого цветка в пышном букете.

Этого достаточно, чтобы я снова могла думать, хотя каждая мысль дается с трудом. Желания все еще громко кричат в голове, умоляя уступить, сказать «да», сделать все, что он требует.

Умоляя о его члене.

И все же рассудок достаточно ясен, чтобы я решила: нет, я не буду принадлежать ему. Не потому, что он дьявол. Не потому, что он злой.

Потому что он не уважает меня.

Когтистая рука Воланда оставляет мою грудь и скользит вниз по животу. Его губы прижимаются к моей щеке. Я делаю глубокий вдох, напрягаю тело и прижимаюсь к нему.

– Нет.

Воланд замирает. Даже его дыхание останавливается. Его тело все еще интимно обвивается вокруг меня, кончики пальцев лежат чуть ниже лобковой кости. После тяжелой паузы он повторяет за мной:

– Нет?

Вопрос звучит ошеломленно и нервно. Часть моего возбуждения рассеивается, а на его место приходит пьянящее торжество.

Я шокировала дьявола. Это, безусловно, победа.

Но затем мое самодовольство угасает и исчезает. Воланд рычит в ярости и отталкивает меня так сильно, что я падаю на землю. Я смотрю, как он наступает на меня, – черные копыта врезаются в землю. Он хватает меня за горло и поднимает так высоко, что только кончики пальцев ног касаются травы.

– Ты смеешь говорить мне «нет»?

Я вцепляюсь ему в ладонь и вонзаю ногти в плоть, но это бесполезно. Я не могу заставить его отпустить, так что молча задыхаюсь, глядя в его яростные желтые глаза. Рычащее дыхание горячит мои губы, лицо искажено гневом и выглядит звериным, хотя всего мгновение назад я считала Воланда красивым или даже больше – самым красивым в мире.

Но это все было ложью. Это реальность. И она отвратительна.

Я едва не теряю сознание, и Воланд, с отвращением рыкнув, отшвыривает меня прочь. Хрипя, я падаю в траву, а он фыркает, тяжело топает копытами и наконец выпрямляется, запрокидывая голову.

Яростный, мучительно громкий рев разрывает воздух. Я закрываю уши и съеживаюсь в траве, умоляя любых богов, которые слышат меня, покончить с этим. Через несколько бешеных ударов сердца все стихает.

Воланд топает копытом ближе и вздергивает меня за руку.

– Отпусти! – вскрикиваю я от боли, пронзающей плечо.

Он не отпускает. Его губы кривятся в насмешке, он сбивает мак с моего венка, и тот исчезает в кружащейся тьме теней на краю нашего убежища. Когда я вскрикиваю в знак протеста, он сжимает мою руку сильнее и приближает свое лицо к моему. Мы смотрим глаза в глаза. Я вздрагиваю, в животе бурлит ужас.

– Ты подчинишься мне, девочка в маках, – говорит Воланд с усмешкой. – Или будешь смотреть, как умирают те, кого ты любишь.

Его глаза сверлят меня – злые и требовательные. Вся боль, что Воланд причинил мне, поднимается внутри и наконец прорывается наружу: я разражаюсь смехом.

Он недоуменно хмурится, но не отпускает меня.

– Я никого не люблю, дьяволенок, – выплевываю я Воланду в лицо. Гнев пересиливает страх. – Так что делай что хочешь.

Одно долгое мгновение он изучает меня, а потом его лицо проясняется, лоб разглаживается. Гнев Воланда исчезает, словно его и не было, и мое сердце падает в пятки.

Слишком быстро. Никто не может так владеть своими чувствами.

– Обязательно, – говорит он зловеще спокойно. – Но сначала мы потанцуем.

Я таращусь на него, а он медленно выпрямляется, и его голова возвышается надо мной, так что кажется, будто рога упираются в небо. Так мы и выходим из теней: Воланд держит меня за руку и смотрит сверху вниз, а я таращусь на него, внезапно лишившись дара речи.

Слышны звуки, по затылку скользит прохладный ветерок. Я вздрагиваю.

– Ты безумен, – тихо говорю я, но, должно быть, достаточно громко для остальных, потому что Ния ахает, а Стрибог громко смеется. Мы снова в настоящем.

– Ну, честно говоря, с ума сходить невесело, – говорит владыка ветра.

Воланд не реагирует. Он тянет меня – на этот раз мягко, но настойчиво – на открытый участок травы. Когда я вяло пытаюсь выдернуть руку из его хватки, он надавливает на мое предплечье с внутренней стороны когтем. Я шиплю от боли.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, сейчас больше злая, чем испуганная.

Остальные видят нас, и даже если они его друзья, а не мои, по крайней мере, я больше с ним не наедине.

– У меня есть причины, – отвечает Воланд ровно, грациозно поворачивая меня так, чтобы я оказалась к нему лицом.

Моя рука все еще в его, но хватка не причиняет боли.

– Назови причины, и, может, мы договоримся, – холодно говорю я.

Хотя сама мысль мне омерзительна. Я лучше пойду домой и выкупаюсь в коровьем навозе, чтобы смыть каждое прикосновение его рук и отвратительную магию.

Я хочу больше никогда его не видеть. Никогда больше с ним не говорить.

То, что он сделал со мной... Это больше, чем подло. Я до сих пор не могу смириться с гнусностью этого – никогда не думала, что можно так управлять другим. Я чувствую себя униженной из-за того, как отреагировала на дьявольскую магию. И все же торжествую.

Я сказала «нет». И, сделав это, стерла самодовольную усмешку с его лица.

Смертная или нет, я победила дьявола. Но это была всего одна битва. Что-то подсказывает мне, что Воланд готов начать войну.

Он подтверждает мои подозрения, когда отвечает:

– Скажи мне, зачем ты хочешь вернуться в прошлое, и я поделюсь с тобой своими причинами.

Его взгляд холоден и расчетлив. Мое тело сжимается от такого сильного недоверия, я чувствую его буквально кожей.

– У тебя нет чести, и ты меня не уважаешь, – медленно говорю я. – Откуда мне знать, что ты сдержишь слово?

Уголки его губ чуть приподнимаются, и Воланд кивает.

– Ты не знаешь. Так что мы танцуем.

Я хочу запротестовать, но он взмахивает рукой, и музыка звучит громче и быстрее. Гул барабанов становится лихорадочным, флейты заливаются пронзительным тревожным визгом. Вскоре врываются и другие звуки, и пространство вокруг нас внезапно заполняется новыми существами.

Я в трепете оглядываю созданий, которых знаю только по сказкам. Здесь юные девы в струящихся белых платьях – их лица так прекрасны, что кажутся нереальными. Лохматые звери с яркими смышлеными глазами, одетые в одежду, как люди. Существа большие и маленькие. У некоторых крылья, как у мотыльков, а некоторые такие крошечные, что я едва могу разглядеть их в траве.

Все они смеются, визжат и кружатся в лихорадочном первобытном танце.

Воланд хватает меня за талию и разворачивается, я следую за ним и за мелодией. Музыка проникает в мои кости, и тело отвечает. И вот мы делаем именно то, что он сказал.

Мы танцуем.

Глава 10

Изгой

Воланд двигается с удивительной для его размеров и веса грацией. Он ведет меня по траве без усилий, кружит так, что подол моего платья взлетает слишком высоко. Цветы в венке касаются подбородка Воланда, когда он притягивает меня ближе.

Я напряжена в его руках, мне совсем этого не хочется, но он, кажется, не замечает.

– Пожалуйста, просто отпусти меня домой, – наконец цежу я сквозь зубы, в то время как Воланд кружит меня в быстром танце.

Его копыта ловко обходят мои босые ноги, он ни разу на меня не наступил. Воланд – искусный танцор, а я танцевала всего несколько раз в жизни и чувствую себя неуверенно.

И все же, когда он ведет, я безошибочно следую за ним. Танец быстрый – под стать ритму дикой, пьянящей музыки.

То, что я двигаюсь легко, – еще одно доказательство мастерства Воланда, вынуждена признать я. Но это не заставляет меня ненавидеть его меньше. Теперь, когда он больше не контролирует мое тело, все, что я чувствую от его прикосновений, – это отвращение.

– Нет. Я всегда получаю то, что хочу, девочка в маках. Ты не исключение.

Я фыркаю от высокомерия в его глубоком, звучном голосе. Как будто я только что не доказала, что Воланд не может меня получить и не получит. Как будто я не сопротивлялась так хорошо, что он даже удивился.

– Ты сомневаешься во мне, – говорит Воланд с ноткой веселья в голосе. – Но я знаю, как ломать смертных. К концу ночи ты будешь умолять стать моей.

Его уверенные слова вызывают у меня смех – такой громкий и искренний, что к нам поворачиваются все головы. Стрибог, танцующий неподалеку с гибкой девушкой в скудном одеянии из сплетенных цветов, бросает на меня любопытный взгляд.

– Мне даже смотреть на тебя противно, – говорю я, глядя снизу вверх в желтые глаза Воланда. – И знаешь что? Я тебя не уважаю. Как и ты не уважаешь меня.

Его бровь поднимается в немом вопросе, но выражение веселья остается. Воланду явно нет дела до моего мнения. И вдруг мне хочется, чтобы мои слова ранили его – хоть немного. Я хочу причинить ему боль.

– Не уважаешь меня? Я бог! – В пренебрежительном голосе нет ни капли сомнения.

Такой самодовольный. Я горько смеюсь, подол платья взлетает, когда Воланд кружит меня, прежде чем его теплая ладонь снова ложится мне на талию.

– И все же ты точно такой же, как каждый жалкий мужичонка в этой деревне. Так похож на слабых, ни на что не годных смертных мужчин.

Его губы поджимаются, глаза сужаются. Я проглатываю страх и торжествую: слова задели его за больное.

– Чем я похож на них? – цедит Воланд сквозь зубы, кружа меня так быстро, что я чуть не теряю равновесие. Когда я снова оказываюсь в его объятиях – на этот раз крепких, потому что его движения направляет гнев, – то перевожу дыхание, прежде чем ответить.

– Потому что, как и любой другой трусливый, глупый мужчина, которого я знаю, ты не можешь контролировать свою злость. Когда кто-то злит тебя, ты причиняешь им боль. Никакой тонкости, никакого контроля. Ты такой жалкий и слабый.

Воланд останавливается, его когти впиваются мне в талию. Глаза пылают яростью, и я готовлюсь к удару, понимая, что это может быть последним, что я почувствую. Он такой сильный, такой могущественный. Он свернет мне шею так же легко, как я ломаю сухую ветку.

Стиснув зубы, клянусь, что не заплачу и не буду умолять. Я умру с достоинством. Я готова.

Но Воланд не поднимает руку и не призывает свою магию. Вместо этого он закрывает глаза и выдыхает – долгий горячий поток воздуха.

Я подозрительно хмурюсь: не уловка ли это, чтобы заставить меня потерять бдительность?

Когда его глаза распахиваются, я вздрагиваю. В желтых радужках бушует целое море ярости, и все же, когда Воланд снова двигается, каждый его шаг размерен, под контролем. Когти держатся подальше от моей кожи, ладони лежат на моем теле легко.

– Ты ценишь мужчин, которые не прибегают к насилию? – спрашивает он спокойным тоном, который противоречит огню в его глазах.

О, понимаю. Воланд пытается доказать мне, что я не права.

– Нет. – Я фыркаю. Из-за пьянящего импульса силы тело покалывает от удовольствия.

Дьявол только что изменил свое поведение из-за того, что я сказала. Уверена, это ненадолго. Я не доверяю Воланду, но это все равно вызывает восторг. Внезапно я чувствую себя такой могущественной – это ощущение поднимается во мне, как мощное сияние. Я переполнена магией.

Его внимание к моему мнению кажется крошечным зернышком уважения.

Взгляд Воланда становится острее, когда он изучает мое лицо, его глаза мельком опускаются на мою грудь.

– Что же тогда? – спрашивает он, когда я не уточняю.

– Я ценю людей, которые используют силу как оружие. Только когда это необходимо, только чтобы мастерски поразить цель. Я не ценю ягненка, который кладет голову на плаху. И не ценю бешеную собаку, которая кусает все, до чего может дотянуться.

Когда я умолкаю, Воланд нетерпеливо фыркает, раздувая ноздри. И все же, когда он говорит, интонации его голоса холодные и вежливые:

– А кого бы ты ценила?

На мгновение задумываюсь, подбирая пример, который подойдет к предыдущим.

– Барана, который убивает лису, чтобы защитить своих детенышей.

Внезапно белые зубы Воланда сверкают в ослепительной улыбке. Он быстро кружит меня чуть в стороне от себя и плавно ловит, прижимая ближе, пока мое платье не запутывается между его ног. Я смотрю вниз и снова наверх, изо всех сил стараясь игнорировать его член, тяжело свисающий между бедрами.

– А что, если ты и есть лиса, угрожающая моему стаду, девочка в маках? – шепчет Воланд мне на ухо. Его дыхание такое горячее и интимное, что я задыхаюсь. – Не думала об этом?

Мне требуется время, чтобы собраться с мыслями, потому что горячее чувство смущения связывает мне язык и делает глупой. И я понимаю, что это не сила Воланда влияет на меня. Так я реагирую на его наготу и близость.

А я не должна. Возьми себя в руки, Яга.

– Тогда зачем я тебе, если я угроза? Для чего я тебе? – спрашиваю я, заставляя себя смело смотреть Воланду в глаза и притворяться, что на меня не действует его взгляд.

Воланд двигается в сторону, увлекая меня за собой, и мы танцуем по кругу – ступни и копыта движутся в идеальном ритме. Боги, если бы это был не он, как бы я наслаждалась!

– Зачем ты хочешь вернуться в прошлое? – спрашивает он вместо ответа, и я скрежещу зубами.

Это явное напоминание об условии, которое Воланд поставил раньше. Он не раскроет свои причины, пока я не озвучу свои, а этого не случится.

Я молчу. Воланд самодовольно усмехается, и его превосходство окружает нас так плотно, что, кажется, его можно пощупать.

– Тогда спрошу о другом, – говорит он после паузы, во время которой я сосредоточиваюсь на диком ритме. Музыка и быстрые движения заставляют меня чувствовать жар и удовольствие, несмотря на мерзкую компанию.

И я не могу не думать, что сегодня мне все-таки удалось потанцевать. И я говорила с богами. И встретила самого Стрибога, и Нию, и дракона. Несмотря на все неприятные моменты, это лучшая ночь Купалы в моей жизни.

– Если не хочешь говорить о прошлом, давай поговорим о будущем. Чего ты ждешь? – спрашивает Воланд, грациозно кружа меня так, что платье взлетает вихрем.

И вот так моя хрупкая радость разбивается вдребезги. Будущее? По правде говоря, мое будущее пугает меня больше, чем прошлое. От него так много зависит. Я чувствую себя слишком неумелой, чтобы сделать свое будущее таким, каким оно должно быть. Но я не могу сказать этого Воланду.

Мое будущее тесно переплетено с моим прошлым.

Я бросаю на Воланда злобный взгляд и поджимаю губы. Усмешка дьявола превращается в высокомерную улыбку, которую я ненавижу всей душой. Кулаки чешутся от желания ударить его, и я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержаться.

– Это еще один секрет? – спрашивает Воланд. Голос приятный, но насмешливый. – Или твое будущее настолько мрачно, что тебе нечего сказать?

Я раздраженно отворачиваюсь от его понимающего взгляда. Воланд близок к истине, и это угнетает меня больше, чем хочется признать. Я оглядываюсь, чтобы успокоить гнев и унижение, гудящие под кожей.

Мы почти на дальнем краю круга – большинство существ танцуют ближе к реке, что дает нам уединение. За кругом, до другого костра – полоса густой травы. В его свете танцуют девушки.

Я моргаю и затем вздрагиваю, когда громкий стон заставляет меня присмотреться внимательнее. Ида там, среди других девушек. Их груди обнажены, остатки платьев едва держатся на бедрах. Молодой человек припадает губами к горлу Иды и неуклюже, жадно целует ее все ниже и ниже, до самого соска. Она вновь стонет.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как по шее ползет неприятный румянец. Ненавижу, что меня так задевает это зрелище. Обычно разговоры о сексе и деторождении или даже вид голых тел меня не смущают, но это другое.

Она – купальская королева, которой поклоняется мужчина. И он делает это так, как мне никогда не поклонялись и не будут.

– А если я скажу, что могу наполнить твое будущее приключениями и блаженством? – Тихий, искушающий голос Воланда скользит, касается моего слуха. Я задыхаюсь – его слова проходят сквозь мою защиту и опасно близко подбираются к самым уязвимым местам. – А если скажу, что ты можешь получить власть и славу рядом со мной? Всю магию, которую пожелаешь, бессмертную жизнь и наслаждение, которое даже не можешь представить?

Я жду, когда он скажет: «Получишь это, если только отдашься мне». Тогда я рассмеюсь ему в лицо. Как бы хрупко я себя ни ощущала, я никогда не буду принадлежать дьяволу.

Но Воланд молчит и останавливается – одна рука на моей талии, другая держит мою ладонь. Я удивленно смотрю на него и вздрагиваю, когда встречаю острый взгляд. Он с жадным любопытством изучает мое лицо. Высокомерие исчезло, исчезло и нетерпение. Воланд смотрит на меня зачарованно, словно я самая интересная вещь в мире.

Словно пытается проникнуть в самые глубокие уголки меня.

Я нервно сглатываю. В животе поднимаются удовольствие и беспокойство одновременно. Это слишком. Каким-то образом его интерес питает голодную, обделенную часть меня, и она требует большего. Я не могу заставить себя отвести взгляд. Я не хочу, чтобы он останавливался.

– Я вижу тебя, – тихо говорит Воланд, и мой затылок покалывает. – Я вижу тоску. О, Яга, ты могла бы иметь все.

Отведи взгляд, говорю я себе, но мои глаза не двигаются. Я загипнотизирована.

– Иметь что? – спрашиваю я. Горло сжимается, голос выходит хриплым.

– Мужчин у своих ног, умоляющих о прикосновении или улыбке, – говорит Воланд низким голосом, густым, как мед. Доносится еще один блаженный стон Иды, и я вздрагиваю. – Людей и существ всех мастей, жаждущих твоего расположения. Кто презирал и ненавидел тебя – скорчатся в ужасе у твоих ног. Кто отвергал тебя – будут молить о твоем обществе. Ты могла бы быть королевой вместо нее, Яга. Это так легко. Просто протяни руку и возьми то, что хочешь.

Взгляд Воланда держит меня в ловушке – золотые искры танцуют в его радужках, как обещание волшебства. Картина, которую он нарисовал для меня, совершенна. Я хочу всего этого, жажду с такой силой, что она раздирает меня изнутри тоской.

Я хочу этого так сильно, что готова поверить дьяволу.

Ида снова стонет, и мои мысли перескакивают на нее. Вот она, королева, берущая свое. Наслаждающаяся удовольствием и поклонением сегодня, только чтобы завтра оказаться в ловушке брака с жестоким, требовательным мужчиной, с ее-то медовым лоном, зудящим и саднящим неделями.

Я моргаю. Это не то, чего я хочу. Глупо завидовать мимолетной радости.

– Я дам тебе все это. – Голос Воланда падает до рыка – дразнящий, мужской, он сотрясает меня до глубины души. – Если ты скажешь, что ты моя.

Вот оно.

Я издаю долгий сожалеющий вздох. Всего мгновение назад я думала, что могу обладать миром. Я думала, что владею вниманием самого могущественного существа, которое знаю. Но это была лишь иллюзия. Очередной способ манипулировать мной.

– Значит, ты не можешь заявить права на меня, просто если хочешь этого, – мягко говорю я, глядя в демонические глаза Воланда. Почему-то они больше не желтые, а золотые, словно драгоценности на его сером лице. – Тебе нужно мое словесное согласие. Скажи мне, дьявол: ты убьешь меня, когда поймешь, что я никогда не скажу тебе этих слов?

Глаза Воланда расширяются, а затем вспыхивают гневом. Я судорожно сглатываю, готовясь к худшему. Потому что наконец сделала это, и он убьет меня за упрямство.

По правде говоря, Весна говорила, что такое может случиться. Я до сих пор помню ее предупреждение. «Упрямая ты девчонка. Однажды ты встретишь своего мужчину. И мне жаль тебя, потому что ты будешь сильно страдать».

Я задыхаюсь, когда руки Воланда обвиваются вокруг меня, прижимая к его телу. Его подбородок опирается на мою макушку, передняя часть моего венка прижата к его горлу. Когда что-то колет мою кожу рядом с пупком, я шиплю и хочу отстраниться, но Воланд лишь крепче прижимает меня.

И все же я краснею, зная, что это такое. Шипы.

– Может быть, однажды, – удивительно спокойно отвечает Воланд на мой вопрос. – Что ж, ладно. Тебе не нравилось неуважение, потому будешь рада узнать: теперь я отношусь к тебе с почтением. Ни один смертный не сопротивлялся мне так долго.

Я моргаю и ничего не говорю. Его грудь вздымается и опускается от глубоких, спокойных вдохов. Воланд держит меня, как... Нет, я даже не буду об этом думать. Я не понимаю его. Его настроение меняется так быстро. И я уверена, что это просто очередной способ забраться мне в душу.

Меня так долго никто не обнимал. А мужчина – никогда.

Но я не могу позволить себе наслаждаться этим. Он дьявол, и все, что он делает, просчитано. Он замышляет мою гибель.

Поэтому я собираюсь с духом, хотя тело хочет лишь одного – растаять в объятиях и позволить обнимать себя дальше. Я не могу поддаться на его уловки. В конце концов, это все ложь.

В следующий миг Воланд оказывается вне досягаемости, окутанный черным дымом и скрытый ото всех. На горькое мгновение разочарования и облегчения я задаюсь вопросом: не сдался ли он наконец? Можно ли мне пойти домой, вернуться к привычной жизни презираемого изгоя?

Но затем мимо проходят смеющиеся полуголые девы и их парни. Они больше не боятся огненного круга, сдерживающего богов, и некоторые девушки бросают на меня презрительные взгляды. Воланд скрыт – наполовину растворился в темноте, куда не достает свет ближайшего костра. Кажется, будто я стою одна.

Ида останавливается прямо за кругом, с насмешкой наблюдая за мной.

– Твой венок, может, и красивый, Яга, – говорит она, кривя губы. – Но когда они все поплывут по реке, знаешь, что случится? Все будут гнаться за моим, а твой утонет. Потому что ты никому не нужна, ведьма.

Я пожимаю плечами, проглатывая гнев и унижение. Я ненавижу, что чувствую это, но не в силах сопротивляться. То, что она говорит, – правда. Если я пущу свой венок плыть вместе с другими, никто его не поймает. Хотела бы я, чтобы мне было все равно.

Но мне больно. И все же я хорошо это скрываю.

– Веселись, – разрешаю я, равнодушно кивая. – А когда начнет чесаться, рекомендую отвар тысячелистника.

Ида усмехается и, когда Янек обнимает ее за талию, уходит, бросая на меня торжествующий взгляд через плечо. Я знаю: она хочет, чтобы именно он поймал ее венок. Высокий и сильный, Янек унаследует лучшие поля в округе. Все девушки по нему сохнут.

– Кажется, я понял, почему ты отвергаешь вечность рядом со мной, – говорит Воланд, рассеивая дым. – Жизнь в унижении среди крестьян куда привлекательнее, чем править вместе с богом.

– Ты не бог, – немедленно отвечаю я, изо всех сил стараясь игнорировать то, как он веселится за мой счет, и неприятный укол правды в его голосе.

Воланд прав. Моя нынешняя жизнь гроша ломаного не стоит, и до сегодняшней ночи я думала, что это мой единственный вариант выживания.

Можно ли ему доверять? Действительно ли он предлагает мне будущее королевы рядом с ним? Нет, конечно нет. Воланд лжец. Кроме того, королевой не владеют, а именно для этого он меня и хочет. Дьявол хочет быть моим хозяином, и я никогда не склонюсь перед ним.

Лучше умру.

– Разве нет? – спрашивает Воланд, приближаясь. – Я же не смертный. Как бы ты меня назвала?

Он кладет руку мне на плечо, поворачивая нас обоих так, чтобы видеть молодых людей у реки. Девушки стоят в ряд, возбужденно болтая, пока парни раздеваются догола, готовясь к гонке.

– Я не знаю, – говорю я. В груди растет тяжесть уныния. – Я хочу домой.

Когда Воланд прижимает меня ближе с тихим смехом, я понимаю: он не отпустит. Но все в порядке. Я выживу, как всегда.

До рассвета осталось всего несколько часов. Что бы он ни задумал, я выдержу.

Я уверена в этом.

Глава 11

Река

Я готовлюсь терпеть до тех пор, пока не взойдет солнце и боги не будут вынуждены уйти. Здесь для меня ничего не осталось, и Ида была права. Даже если я пущу свой венок плыть по реке, никто не захочет его поймать. Он может быть самым красивым и самым дорогим из всех, купленным ценой моей крови, и все равно его отвергнут. Он утонет, запечатывая мою судьбу.

Смерть.

– Домой? – переспрашивает Воланд, поворачиваясь, чтобы видеть мое лицо.

Когда я не отвечаю, упрямо глядя в сторону, он нетерпеливо вздыхает и хватает меня за затылок, заставляя поднять взгляд.

– Значит, ты позволишь этой смертной унизить тебя, – говорит он, и в его глазах я вижу презрение. – А я ведь только начал тебя уважать.

Слова ранят так глубоко, что я рычу и хватаю его за предплечье, чтобы заставить отпустить. Мышцы под моими пальцами твердые и неподатливые – Воланд намного сильнее меня.

– Отпусти, – цежу я сквозь зубы. – Мне плевать, что Ида обо мне думает. И мне плевать, уважаешь ты меня или нет. Мне никто не нужен, кроме самой себя, так что отпусти!

Воланд не отступает, потирая лоб другой рукой и снова вздыхая. Внезапно он кажется усталым.

– Мне следует помнить, насколько ты молода, – бормочет он. – Твоя сила воли обманула меня, но, по правде, ты – невинный маленький ягненок.

Я возмущаюсь, что меня называют невинной, но прежде чем успеваю дать язвительный ответ, Воланд поднимает голову и улыбается – его глаза сверкают озорством. На мгновение он выглядит совершенно красивым в своей порочной, запретной манере.

Мое дыхание сбивается.

– Идем, девочка в маках, – говорит Воланд, приближая свое лицо к моему, пока его рука тепло и нежно скользит с затылка вниз, к шее. – Ведь на самом деле ты не хочешь домой. На самом деле ты хочешь утереть нос этой девчонке. Как она смеет разговаривать с тобой свысока, а? Давай проучим ее. И я покажу тебе кое-что.

Я бросаю взгляд на берег. Позади девушек, которые стоят на низком берегу и держат в руках венки, собралась целая толпа. Девушки бросают томные взгляды на приготовившихся в воде парней, чьи мокрые тела блестят в лунном свете. Даже боги и существа внутри круга перестали танцевать, подошли ближе и наблюдают. Мы единственные, кто остался.

– Что ты мне покажешь? – спрашиваю я, и в горле пересыхает. Мне страшно доверять Воланду, но, клянусь богами, он прав. Я не хочу прятаться. Хоть раз в жизни я хочу выйти туда и победить.

– Как ты мне дорога! – шепчет он, низко опуская голову и целомудренно касаясь губами моей щеки. – Самая красивая девушка в самом красивом венке. Конечно, я хочу тебя.

У меня перехватывает дыхание, и я моргаю, пытаясь скрыть, как глубоко тронута этими словами. Я пытаюсь убедить себя, что Воланд лжет, но это чувство слишком приятно, чтобы отпускать его прямо сейчас. Судя по улыбке, от которой вокруг его глаз собираются морщинки, Воланд знает, что я чувствую.

– Что ты хочешь сделать? – почти шепотом спрашиваю я.

– Пусти свой венок по реке, – говорит он и сверкает глазами. – И увидишь.

Воланд уходит, бросив на меня последний взгляд через плечо. Его глаза ярко горят на темном лице. Я сжимаю кулаки, сердце колотится от нерешительности. Потому что, да, я хочу участвовать в обряде. Хочу, чтобы мой венок плыл вместе с другими и чтобы его поймали. Но как он...

Воланд останавливается на краю круга и поднимает руки – темный могущественный бог, призывающий свою силу. Когда он делает следующий шаг через невидимую линию, его тело вибрирует и меняется, внезапно становясь чем-то иным.

Я сглатываю, недоверчиво глядя на него. Воланд поворачивается полностью и ухмыляется. Его улыбка все та же: самодовольная и слегка насмешливая, белые зубы сверкают на темном лице. Но все остальное изменилось. Воланд превратился в смертного мужчину – самого прекрасного из всех, кого я когда-либо видела. Его тело – само совершенство: он на голову выше самого высокого мужчины в нашей деревне, широкий в плечах, с узкими бедрами и длинными ногами. Кожа загорелая, золотистая, глаза темные, с длинными ресницами, волосы короткие и черные. И он обнажен. Когда Воланд отворачивается от меня, я завороженно смотрю, как его длинный член покачивается в такт движениям и вскоре скрывается за изгибом круглых мускулистых ягодиц.

– Подождите меня, парни, – окликает он низким, приятным голосом, который разносится над возбужденным гулом.

Внезапно мною овладевает решимость, и я хватаюсь за свой венок. Хоть я и не хочу следовать приказам Воланда, потому что не доверяю ему, но все равно срываюсь с места, словно во сне, – вниз к реке, следуя за дьяволом в обманчивой золотистой человеческой коже.

Когда Ида поворачивается на голос Воланда и видит его, ее челюсть отвисает, глаза широко распахиваются, и я сразу понимаю: она его хочет. Все девушки его хотят. И пока они любуются прекрасным смертным телом, я не могу не трепетать перед его силой и той легкостью, с которой Воланд изменил свою внешность. Я хочу владеть такой магией. Предложи он научить меня, я бы последовала за ним без колебаний.

Если бы верила, что он сдержит слово.

Я быстро иду к самому берегу, снимая венок с головы. Толпа богов и существ расступается передо мной, их глаза неземных цветов следят за каждым моим движением. Я не могу подойти к другим девушкам, потому что в ловушке внутри круга – и вдвойне на виду.

Что я делаю? Тоненький голосок в глубине сознания напоминает мне, что нельзя доверять Воланду. Кто знает, что он задумал?

Но отступать поздно. Люди замечают, как я, оставаясь внутри круга, подхожу к воде. Слышны перешептывания, суженные глаза Иды устремлены на меня.

Я смотрю на Воланда, который без каких-либо усилий идет против ленивого, но настойчивого течения. Очевидно, что он сильнейший пловец и лучший мужчина.

– Ты кто? – спрашивает Янек, нахмурившись, когда Воланд, коротко кивнув, останавливается рядом с ним.

– Проездом. Решил немного развлечься. Меня привлекла ваша самая красивая девушка, – говорит он и подмигивает, словно это все игра.

Янек хмуро смотрит на него, Ида прикрывает рукой рот, растянувшийся в широкой, довольной улыбке, и мое сердце падает. Конечно. Как глупо было с моей стороны довериться дьяволу!

Но если я повернусь и побегу сейчас, это будет еще унизительнее, поэтому я собираюсь, поджимаю губы и готовлюсь смотреть, как все парни бросятся за венком Иды, отвергая мой красивый венок. Я буду смотреть, как он тонет. И это не просто доказательство того, что я никому не нужна; это предзнаменование смерти.

– Готовы, мальчики? – спрашивает Ида взволнованным голосом, высоко поднимая свой красивый венок над головой.

Ей отвечают возбужденными криками. Она поднимает подол платья, чтобы не замочить его, и заходит в реку. За ней тут же следуют другие девушки. Они ниже парней по течению, а я дальше всех – значит, мой венок будет плыть самым первым. Я вздыхаю и готовлюсь бросить его в реку. Если повезет, он не утонет сразу и успеет хотя бы исчезнуть за поворотом.

– Сейчас! – кричит Ида, отпуская венок плыть по течению.

Стиснув зубы, я кидаю свой, девушки выбегают на берег, а парни бросаются в погоню за добычей, взбивая горячими телами темную воду.

Воланд легко вырывается вперед, его взмахи ровные и уверенные. Янек, который отчаянно пытается обогнать его, двигается резкими, сильными рывками. Венки плывут, покачиваясь: мой первый, Иды – на несколько шагов позади, а затем и остальные.

– Давай! Голубой, голубой!

– Лови мой, и я тебя вознагражу!

– Вон тот, с белой лентой!

Девушки кричат с берега, подбадривая парней. Обычно к этому моменту трофеи уже обговорены, и все знают, чей венок ловить: тому же Янеку суждено было поймать венок Иды. Но появление Воланда все нарушило. Такой великолепный мужчина, статный и сильный, – отличная добыча, даже если он чужак. И Ида положила глаз на него, а не на Янека, выкрикивая ему указания про свой венок.

Когда Воланд проплывает мимо венка с белой лентой, а затем мимо голубого с поникшими васильками, две девушки разочарованно вскрикивают. Он даже не удостаивает их венки взглядом, даже не касается их – его руки точно пронзают воду. Ида смелеет, ее глаза сверкают торжеством, и она прикладывает ладони ко рту, чтобы усилить крик:

– Лови мой венок, незнакомец! Я доставлю тебе удовольствие, которое ты никогда не забудешь!

Идеальные зубы Воланда мелькают в быстрой усмешке, и я сжимаю кулаки. Интересно, скольких женщин – смертных или нет – он имел за свое долгое существование? Почему-то я сомневаюсь, что Ида сможет показать ему нечто, чего он не видел, но тогда и я ничем не отличаюсь – мне нечего ему предложить.

Зачем я ему? И почему он так странно меняет подход: то уговаривает, то применяет силу, то соблазняет? Я совсем не понимаю его и поэтому не предугадываю действий. Я не знаю, хочет ли Воланд помочь мне, причинить боль или заставить ревновать.

Может, он надеется поймать венок Иды и показать мне, как ласкает ее мед? Чтобы я каким-то образом растрогалась и позволила ему заявить на меня права? Как будто я настолько глупая и слабая.

Я фыркаю, чувствуя себя немного лучше. Пусть строит козни сколько угодно. А если захочет унизить меня еще больше, у меня будут веские причины отказать. Потому что я прекрасно научилась жить изгоем.

Воланд плывет и плывет к венку Иды, и я почти безмятежно наблюдаю, как он стремится за своим призом. А вот парни не так спокойны. Они кричат и вопят, взбивая воду яростными гребками и отчаянно пытаясь обогнать неожиданного соперника. Лицо Янека искажено гневом: он мчится за Воландом, не успевает первым.

– Вот он! Просто протяни руку и поймай его! – с лихорадочным возбуждением кричит Ида.

Я стою неподвижно, следя за каждым движением Воланда. Он останавливается всего в одном гребке от венка Иды, проводит ладонью по мокрому лицу и оглядывается через плечо. Когда он видит меня, его глаза вспыхивают золотом. Янек почти настигает Воланда, тот смеется и устремляется вперед, быстрый, как щука. Он протягивает руку, его пальцы касаются мокрых цветов венка Иды, смыкаются на нем, а затем, с новым смехом, он хватает его и бросает за спину.

Венок шлепается в лицо Янеку, пока Воланд плывет дальше, теперь быстрее – его лицо напряжено в сосредоточенности. Цель очевидна. Единственный венок впереди него – мой.

Берег на мгновение погружается в ошеломленную тишину, а затем тут и там люди взрываются криками. Янек поднимает венок Иды в знак торжества, но лицо у него кислое. Воланд ясно дал понять, что мог бы заполучить его, но отверг.

В пользу моего.

Ида находит меня злыми глазами и беззвучно произносит яростное слово. Ведьма. Словно единственный способ, которым я могла заставить мужчину хотеть меня, – это магия. Я фыркаю. Хотела бы я сказать ей, что Воланд мне не сдался, что он жестокий демон и коварный лжец.

И все же, когда он хватает мой венок и поворачивается в воде, ухмыляясь мне, пока мокрые маки сверкают в его крепкой хватке, я не могу сдержать прилив торжества, который буквально обжигает мне грудь. Даже радостные и удивленные крики вокруг не омрачают мою радость, когда я улыбаюсь в ответ, внезапно чувствуя себя королевой, какой Воланд обещал, что я буду.

Он самый красивый мужчина из всех, и он поймал мой венок. В этот момент мне все равно, кто Воланд на самом деле, потому что он выбрал меня. А такого никогда раньше не было.

Воланд подплывает, а затем выходит на берег там, где стою я. Берег здесь крутой, поэтому мужчина грациозно подтягивается – вода сверкает, стекая по его мускулистой спине, – а затем встает передо мной, высокий, красивый и волнительно обнаженный.

– Кажется, это твое, – говорит Воланд. Его глаза смеются, когда он протягивает мне мой венок.

И рядом, и чуть дальше, и совсем далеко слышны крики и гулкий смех. Я вспыхиваю от смущения, когда приходит понимание. Я была так очарована ощущением, что меня выбрали, что забыла о следующей части. Неужели я все же согласилась на... Нет.

Я молча беру свой венок.

Я знаю, что никто не заставит меня совокупиться с ним. Но ведь так всегда и бывает: парень, который ловит венок, имеет честь быть первым купальским любовником девушки. А если он все еще захочет ее утром, то и мужем.

Воланд тихо смеется, словно точно знает, о чем я думаю. Я поднимаю взгляд, смущенная и защищающаяся.

– Расслабься, – тихо говорит он. – Я не украду твою девственность, если она у тебя еще есть. Но мы должны дать им что-то, а? Не двигайся.

Я растерянно подчиняюсь его команде. Эта ситуация совершенно нова для меня и, судя по шепоткам и возбужденным голосам, для всех остальных тоже. Я не знаю, как вести себя в новой, пусть и временной, роли самой желанной девы, поэтому делаю, как он велит.

Воланд обхватывает ладонью мой затылок – его теплые пальцы путаются в моих волосах – и наклоняется. Я тихо вздыхаю, мое дыхание срывается, когда я смотрю снизу вверх в его глаза. Они вспыхивают золотом, всего на мгновение, напоминая мне, кто он на самом деле, а затем его рот находит мой.

Меня никогда раньше не целовали, поэтому я совершенно неподвижна, когда губы Воланда прижимаются к моим, двигаясь медленно. Они теплые и мягкие, поцелуй неторопливый, но требовательный. Когда его язык касается моих губ, я размыкаю их для него, и Воланд со вздохом удовольствия втягивает мою нижнюю губу.

Вот что меня разрушает. Не ощущение его, не вид великолепного смертного тела, а этот мягкий, искренний звук, заставляющий меня поцеловать Воланда в ответ.

Как только мои губы начинают двигаться – неуверенно, но жадно, – глубокий стон вибрирует в его горле. Воланд хватает мою руку и прижимает к своей обнаженной груди, запрокидывая мою голову другой рукой. Когда его язык скользит внутрь моего рта, я задыхаюсь и хватаюсь за его талию. Мой венок падает в траву, и внезапно меня охватывает страх, что я тоже упаду.

Воланд сильно прикусывает мою нижнюю губу, его рот изгибается в улыбке, когда я шиплю от боли. Он отстраняется, глядя на меня сверкающими золотыми глазами. Что бы Воланд ни увидел на моем лице, это, должно быть, очень ему нравится, потому что его ухмылка становится широкой, насмешливой.

Я пытаюсь отстраниться, но он крепко держит меня.

– Представление еще не окончено, – шепчет Воланд, выпуская пальцы из моих волос.

Он медленно поднимает руку и некоторое время держит ее над головой. Я смотрю на него в замешательстве, и он вскидывает бровь, словно говоря: «Подожди – и увидишь».

Затем щелкает пальцами. Мир на одно биение сердца замолкает. А затем музыка, которая во время обряда с венками стала просто нежным фоном, нарастает и ускоряется. Ее звуки – дикие, резкие – совсем не похожи на наши мелодии.

Мои колени слабеют, и сердце дергается, пытаясь попасть в такт. Какофония звуков охватывает все вокруг нас, и Воланд запрокидывает голову и смеется. Его кожа снова становится темно-серой, из головы прорастают рога, а руки, держащие меня, обзаводятся когтями.

– Что это? – шепчу я в ужасе, пока пульсирующий ритм скользит внутрь моего тела, заставляя кровь бежать все быстрее и быстрее, а руки становятся влажными. – Что ты сделал?

Глава 12

Рога

Вместо ответа Воланд кладет руку мне на поясницу и уводит от реки. Пробираясь сквозь толпу потусторонних существ, я в шоке замечаю пары и группы – они целуются, раздеваются и сплетаются телами в траве. Я мельком вижу Стрибога, который смеется, держа в объятиях полуобнаженную Нию. Воланд недовольно рычит и подхватывает меня на руки – одна рука под коленями, другая на спине.

– Держись, – говорит он.

Я едва успеваю обвить руками его мускулистую шею, как он напрягается и прыгает, взмывая выше и дальше, чем это кажется возможным с его весом и телосложением. Мы приземляемся с глухим стуком копыт позади совокупляющейся, стонущей кучи существ, где шерсть переплетается с голой кожей.

– Что происходит? – спрашиваю я. Горло сжимается, дикий пульс музыки бьется внутри меня, распаляя бедра и увлажняя лоно.

Я чувствую беспокойство, руки Воланда на мне воспламеняют разум и тело. На миг мне кажется, что он снова управляет мной, но это ощущается иначе. Мысли ясны, я контролирую себя, и все же... Словно что-то исчезло. Словно я свободна чувствовать и делать, что хочу, а хочу я его прикосновений. Я качаю головой. Нет. Это невозможно.

Воланд останавливается в отдалении, где, кроме нас, никого нет: большинство людей и существ собрались у реки. Он осторожно опускает меня на землю и приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть ему в лицо. Громкий стон доносится из-за пределов круга, затем еще один, но я не могу отвести взгляд – он пойман в ловушку золотых глаз. Я ненавижу, что мое лицо заливается краской. Это еще хуже, потому что я знаю: от Воланда ничто не ускользает. Он видит, как сильно я взволнована.

– Что ж, ведьма в маках, – говорит он, удерживая мой взгляд. Его черный язык скользит по нижней губе. – Ты не отдашь мне свою душу и верность. Но ты должна дать мне что-то, ведь это я выиграл твой венок.

Я прерывисто выдыхаю, приказывая телу вести себя прилично, хотя оно разогревается беспокойным желанием. Внимание и прикосновения Воланда воспламеняют меня быстрее, и, когда он понимающе ухмыляется – с насмешкой и довольством, – мой живот сжимается от бесстыдного возбуждения.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я, и мой голос срывается.

Воланд разворачивает меня и встает сзади, обхватывая меня одной рукой под грудью, а другой указывая на массу обнаженных тел, шевелящихся в траве. Мое дыхание сбивается, когда я различаю детали. Все девушки обнажены, лежат на спинах в мягкой траве, широко раздвинув ноги, и у каждой между бедрами мужчина – либо вбивается бедрами, либо работает языком. Пока я смотрю, Ида громко стонет, хватая Янека за задницу и притягивая глубже в себя.

– Я хочу тебя на спине, – шепчет Воланд мне на ухо.

Между ног у меня пульсирует такое мощное желание, что я каменею. Мысли замирают, а затем лихорадочно разбегаются во все стороны. Я должна контролировать себя. Должна остановить это. Воланд стоит сзади, прижимаясь ко мне всем телом, и я заставляю себя молчать. Глаза стекленеют при виде этой оргии плотского блаженства, и я, отчаянно пытаясь сохранять спокойствие, отвожу взгляд.

Слева я вижу Богну, стоящую рядом с мужем, который с похотливым выражением лица смотрит на массу обнаженных тел. Невдалеке, громко смеясь, танцуют взрослые и пожилые пары. Половина женщин потеряла платки, волосы распущены. Тут и там в толпе мелькают обнаженные груди, кожа золотится в свете костров. На краю луга, у всех на виду, трахается несколько пар. Мои глаза расширяются, когда я вижу жреца с задранной рясой и Милку, жену плотника, стоящую на коленях и сосущую его член.

Это неправильно, думаю я, но даже мое тело пульсирует голодным жаром. Он гораздо более естественный, чем то обморочное состояние, которое вызвал во мне Воланд. И все же это все равно неправильно.

Ночь Купалы обычно сумасбродная, но она никогда не была такой остервенелой. Люди, желающие трахаться, уходили в кусты, и это редко происходило открыто. И я ни разу не видела того же Яроту, предающегося похоти на виду у всех. Он всегда слишком заботился о приличиях.

– Что ты сделал? – спрашиваю я, обводя глазами людей и чувствуя, как ритм барабанов отдается глубоко в бедрах, внизу живота. – Ты заставил их стать такими... безумно дикими.

– Я ничего не заставлял их делать, – мягко говорит Воланд, проводя кончиками когтей по моей шее, и кожа тут же покрывается мурашками. – Я просто кое-что убрал, чтобы они могли наслаждаться.

– Что ты убрал? – Я задыхаюсь, удовольствие от прикосновений слишком велико, чтобы не обращать на это внимания.

– Стыд, – отвечает Воланд, и его когти скользят чуть выше моей груди.

– Я... я тоже под твоей магией? – спрашиваю я, но уже знаю ответ. Жар между ног нарастает, потребность прижаться к Воланду и возбудить его пульсирует в крови.

О боги! О чем я думаю?

– Это из-за музыки, – отвечает он низким голосом, словно мурлыкающий кот. Дыхание щекочет мочку уха, но это не должно быть так волнующе. – И, честно говоря, ты отказываешь мне не из-за стыда, а из-за упрямства. Этого я у тебя не забирал.

Во мне вспыхивает огонек ненависти. Воланд не дает прямого ответа, и я качаю головой. Он говорит, что я подвержена влиянию музыки, и все же не совсем, потому что... Потому что стыд не помешал бы мне трахнуть его? Ложь, решаю я. Стыд определенно заставил бы меня отказаться трахаться с дьяволом на открытом месте.

Без него Воланд с каждой минутой становится все привлекательнее. Особенно после того, как поймал мой венок. Это не должно значить для меня слишком много, но так и есть. Я не могу это отрицать.

– Ты лжец, – говорю я, но мой голос хриплый и горячий, возбуждение свободно течет по телу, когда рука Воланда опускается на мое бедро, а широко растопыренные пальцы покрывают весь его изгиб.

Это немыслимо, но я хочу... Я хочу его. Осознание ошеломляет меня, и на миг я подозреваю, что Воланд снова мной управляет. Но нет, я чувствую разницу. Это я, и все же это невозможно. Я никогда не захотела бы дьявола. Он жестокий. Злой. Запретный.

Желать его означает, что я тоже плохая.

– Разве это все еще ложь, если я знаю, что такая умная женщина, как ты, видит меня насквозь? – спрашивает Воланд и, делая маленький шаг назад, чтобы дать мне побольше пространства, чуть задевает когтями мое платье между грудей.

Его прикосновения не совсем неприличны, и все же они держат меня мертвой хваткой. Воланд дразнит меня, и это разжигает огонь в моем животе. Это заставляет меня хотеть его руки на своей голой коже.

– Да, – отвечаю я, отчаянно пытаясь сохранить рассудок. – Это ложь.

Почему, почему я внезапно так хочу его? Я собираюсь с силами, вырываюсь из хватки Воланда и поворачиваюсь к нему лицом. Он склоняет голову набок, и я вижу, как его шея напрягается от огромного веса рогов. Воланд смотрит на меня с любопытным насмешливым выражением. Когда я на секунду опускаю глаза, у меня перехватывает дыхание, и я делаю шаг назад. Набухшая головка его твердого члена направлена прямо на меня.

– Нет, – говорю я, не столько себе, сколько ему. Потому что, будь прокляты все боги, я хочу его. Потребность так сильна, что я внезапно пугаюсь: вдруг не смогу ему отказать?

– Почему нет? – спрашивает Воланд, сверкая золотыми глазами и делая шаг ко мне.

Я, спотыкаясь, отступаю, чтобы сохранить расстояние между нами. Он снова наступает, и я отступаю. Снова и снова, пока моя спина не прижимается к невидимой границе круга. Всхлип срывается сквозь стиснутые зубы. Воланд стоит так близко, что его рога заслоняют небо над моей головой. Он приподнимает мой подбородок, заставляя смотреть ему в лицо.

– Почему нет, девочка в маках? Ты надела сегодня такой красивый венок. Самый красивый. Наверняка хотела кого-то соблазнить. И тебе это удалось, я соблазнен. Я поймал твой венок, чтобы получить тебя.

Так ли это? Действительно ли я этого хотела сегодня? Не знаю. Мысли разбегаются, сметенные горячей кровью, пульсирующей в висках. Воланд ухмыляется, гладит мое горло, и его белые зубы светятся на фоне серой кожи.

– Ты не можешь это скрыть, – тихо говорит он, сжимая мой затылок в собственническом захвате. – С самого начала была искра. Ты ненавидела и боялась меня с момента нашей встречи, но под всем этим было желание, не так ли? Ты жаждешь запретного.

Я слабо качаю головой, пытаясь отодвинуться от неподатливого барьера за спиной. Между бедрами я такая влажная, что это кажется предательством, и мне требуются все силы, чтобы не смотреть вниз. Ухмылка Воланда становится шире, его пальцы вжимаются в мою кожу. На кратчайший миг в нее впиваются кончики когтей, заставляя дрожь пробежать по позвоночнику.

– И все же она борется, – говорит Воланд низким голосом, проводя большим пальцем по моей скуле. – Оглянись вокруг, девочка в маках. Все отпустили себя, позволили блаженству завладеть телами. Почему ты настаиваешь на том, чтобы остаться единственной несчастной?

О боги, я уступлю, осознаю я с чувством, будто тону. Оно на вкус как облегчение.

– Потому что я не доверяю тебе, – цежу я сквозь зубы, из последних сил цепляясь за рассудок. – И ты не хочешь меня по-настоящему. Ты хочешь владеть мной, а это не одно и то же.

Воланд ласково надавливает пальцем на мою нижнюю губу, а другую руку кладет мне на поясницу. У меня перехватывает дыхание.

– Я хочу и того и другого, – говорит Воланд, и его сверкающие глаза притягивают мой взгляд. – Но, как я уже сказал, сегодня довольствуюсь тем, что просто трахну тебя. А если сомневаешься в моей похоти, посмотри вниз. Все достаточно очевидно.

Когда я упрямо закрываю глаза, Воланд грубо притягивает меня ближе. Теперь наши тела плотно прижаты, его толстый член зажат между нами, а рука медленно, по-хозяйски мнет мою задницу. Мое дыхание такое прерывистое, что кружится голова.

Боги, то, как он ощущается, прижатый ко мне, – это конец! Он такой безусловно крепкий и могущественный, и да, теперь я признаю это. Воланд – тот, кого я хочу. Могущественное существо из царства богов. Мне все равно, дьявол ли он. Мне все равно, что он жесток и вспыльчив.

Нет, его жестокость делает меня еще влажнее. Я жажду его именно из-за того, кто он есть.

И будь у меня стыд, я бы остро чувствовала его сейчас. Все из-за него? Воланд – действительно тот, кого я хочу? Такая ли я женщина? Но стыда больше нет. Все, что осталось, – ослепляющий жар, текущий по телу, когда Воланд с грубым рычанием втискивает свое бедро между моих ног.

– Давай, ведьма в маках. Я вижу твое желание как красное облако дыма вокруг твоего тела. Бесполезно прятаться.

Я кусаю губу и прерывисто вздыхаю, понимая, что не могу выиграть эту битву. И я на самом деле не хочу иного. Воланд прав во всем. Я хочу быть желанной, хочу быть трахнутой, хочу отпустить себя. Хоть раз в жизни я хочу, чтобы Купала была больше, чем просто испытание огнем, которое я прохожу каждый год, доказывая, что не ведьма. Но это не значит, что я должна отдавать себя, не получив ничего взамен.

– И ты оставишь меня в покое после того, как мы закончим, да? – спрашиваю я с закрытыми глазами, хотя тело горит и каждое движение Воланда взрывается умопомрачительным блаженством.

Он двигает ногой вверх, поднимая меня с травы, и мое горячее лоно трется о его толстое бедро. Я всхлипываю и стону одновременно, звук резкий и умоляющий.

– Если скажешь «да», я сделаю именно то, что ты мне велела, – отвечает Воланд, такой же уклончивый, как всегда, но у меня больше нет терпения торговаться.

– Хорошо, – говорю я, открывая глаза.

В то же мгновение выражение его лица резко меняется, и я вздрагиваю. Это было так внезапно, словно маска упала: терпеливый и искушающий прежде, Воланд превратился во что-то голодное и дикое. Его глаза вспыхнули жидким золотом, зубы оскалились, мышцы напряглись. Но все это я вижу лишь мельком: рука Воланда оказывается в моих волосах, грубо дергает, и его рот находит мой.

О боги!

Это всего лишь второй поцелуй в моей жизни, и все же недостаток опыта ничего не значит. Словно Воланд вообще не ждет моего участия. Я должна лишь брать то, что он дает. То, что он приказывает мне брать. Его горячий язык проникает глубоко в мой рот. Его губы движутся на моих, властные и голодные, всасывают и целуют. Сила этого так велика, что ноги слабеют и дрожат, но он здесь, держит меня без усилий, наклоняя мое лицо и тело для своего удовольствия. Воланд делает со мной что хочет, и я охвачена сладкой, горячей слабостью. Это лучшее чувство в мире. И худшее тоже. Я теряю себя.

Внезапно Воланд издает глубокий, вибрирующий рык, и моя нижняя губа с горячей болью трескается. Я чувствую вкус крови, и он довольно хмыкает, втягивая мою губу в рот и сглатывая. Я знаю, что должна оттолкнуть его. Люди так не целуются и не трахаются. Я знаю, потому что видела достаточно пар, занимающихся этим в кустах. Даже самое низменное, самое первобытное совокупление кажется безобидным по сравнению с этим. Словно Воланд – животное, пирующее на мне. И я не могу остановить его, потому что каждое его низкое, полное удовольствия урчание оседает между моими ногами, затягивая эту потребность в горячий, пульсирующий жгут. Я не хочу, чтобы это прекращалось.

Когда Воланд зацепляет рукой мое колено, нетерпеливо притягивая ближе, я следую невысказанному приказу и обвиваю ногами его бедра. Член прижимается ко мне сквозь тонкий слой ткани так, что перехватывает дыхание.

– Видишь? – бормочет Воланд и неожиданно целомудренно целует меня в уголок рта. Его губы горячие и влажные. – Нечего бояться.

– Еще одна ложь, – выдыхаю я, когда он двигает бедрами и член трется о меня.

Воспоминание о шипах, опоясывающих основание, вспыхивает в сознании с уколом страха, но я не чувствую их. Только горячую мужскую твердость.

– Правда? – спрашивает Воланд, отстраняясь. Его глаза сверкают, как драгоценности в темноте. – Тогда позволь мне загладить вину.

Мир переворачивается и проваливается вокруг меня, дыхание царапает горло, когда я проглатываю крик. Я падаю, а затем останавливаюсь. Воланд укладывает меня на спину в траву, его рога нависают надо мной под звездным небом, когда он опускается на колени между моими ногами. Я понимаю, что мое платье непристойно сбилось вокруг талии. Сквозь похотливый туман я слышу стоны и крики удовольствия издалека. Ближайший костер потрескивает, отправляя искры в летний ночной воздух.

– Что ты собираешься сделать? – спрашиваю я, чувствуя головокружение.

Глаза Воланда горят, когда он кладет свои большие когтистые руки на внутреннюю сторону моих бедер и широко раздвигает мне ноги. Я ахаю. Белья на мне больше нет, я даже не знаю, как это произошло, но прохладный ночной воздух ласкает пышущее жаром место между ног.

– Извиниться за свою ложь, – говорит Воланд с порочным блеском в глазах.

Я приподнимаюсь на локтях, наблюдая широко раскрытыми глазами, как он двигается. Большой и мощный, Воланд обладает удивительной грацией крадущейся рыси, и я судорожно сглатываю, когда он опускает голову, бросив на меня последний сверкающий взгляд из-под моих бедер. Затем я ощущаю на себе его рот. Рога обрамляют мои бедра, словно запирают меня в ловушке.

Я с приглушенным стоном откидываюсь на траве, когда Воланд берет мою чувствительную плоть в рот и всасывает, издавая низкий, рокочущий довольный звук. Между моими ногами нет меда, но он ласкает меня языком, словно я – изысканное лакомство, достойное бога.

– Если это... извинение... то можешь лгать сколько угодно, – выдыхаю я.

Мое дыхание горячее и свободное, язык меня не слушается.

– Так и сделаю, – говорит Воланд, и золотые глаза сверкают между моими ногами.

Удовольствие нарастает, я жадно приподнимаю бедра, и зубцы рогов Воланда впиваются в мой живот. Я не ожидала, что это будет так хорошо, так порочно. Я наконец понимаю привлекательность секса и все волнение вокруг него.

– Закричи для меня.

Блаженство омрачает резкая боль, я вскрикиваю, и Воланд рычит от удовольствия, втягивая поцарапанную кожу в рот. Я вырываю клочья травы ищущими отчаянными движениями, но боль быстро утихает, сменяясь еще бо́льшим удовольствием.

– Твою мать! – выплевываю я и хватаюсь за его рога.

Воланд снова рычит, словно зверь, и толкает язык внутрь меня. Горячий и толстый, он проникает глубоко, и мои бедра дергаются, приглашая войти глубже.

Я почти... Сверкающая, яркая реальность оргазма уже близко, совсем близко. Я готова взорваться, когда Воланд берет клитор в рот и сильно всасывает его. Все мое тело напрягается, мелко дрожит, мышцы кричат о приближающемся облегчении. Мне просто нужно... секунду...

Воланд останавливается и смотрит на меня. Его рот измазан моей кровью.

– Скажи, что ты моя, и я позволю тебе кончить.

Глава 13

Конец

Дыхание, которое я задержала в ожидании пика удовольствия, разочарованно вырывается изо рта. Я моргаю, тело застыло между напряжением и блаженством – настолько некомфортно, что хочется вылезти из собственной кожи. Липко и мучительно. Время замедляется, растягивается в долгое мгновение, а затем возвращается, и на меня обрушивается реальность. Совсем рядом кричит в экстазе женщина, и меня посещает нелепая мысль, что оргазм вырвали у меня из рук и отдали ей. Я снова моргаю, и с каждой секундой блаженство утекает из меня, сменяясь воющим разочарованием.

– Ты... ты... – Я не могу подобрать слов. Меня душат ярость и неверие.

Воланд разочарованно рычит и откидывается назад. Его раскидистые рога поднимаются над моими бедрами. Он закрывает глаза и запрокидывает голову, глядя в небо, тяжело дыша, его член пульсирует. Я качаю головой, чувствуя, как живот сжимается от разочарования. Наконец горловой стон поблизости выдергивает меня из оцепенения. Я вскакиваю на ноги, судорожно одергивая платье. Боги.

Что я наделала?

– Это могло быть так легко, Яга, – говорит Воланд, все еще с закрытыми глазами сидя на коленях в траве у моих ног.

У меня возникает острое желание пнуть его по лицу, но я не решаюсь подойти ближе. Минуту назад я доказала, что не могу доверять себе рядом с ним.

Почему я позволила ему прикасаться ко мне? Что со мной не так?

Бо́льшая часть ярости, которую я ощущаю, направлена не на Воланда, а на меня саму. Я знала, кто он такой, с того момента, как увидела его, – дьявол лжив, зол, и он не говорит правды, только дураки верят его порочным нашептываниям. И вот кто я такая – проклятая дура.

Глубокий стон Иды разрывает ночной воздух, и мой взгляд скользит к ней. Желание исчезло, стертое мощной яростью, поэтому я с легким интересом наблюдаю, как один парень вылизывает у нее между ног – там смешались мед и сперма Янека, – а другой трахает ее в рот. Янек сидит рядом, затуманенными глазами наблюдая за происходящим. Когда парень, трахающий рот Иды, кончает, Янек отталкивает его и занимает его место, целуя Иду в губы, а затем заталкивая свой член ей в глотку, отчего она давится. Парень, вылизывающий Иду, начинает трахать ее, и тело девушки сотрясается в жестоком ритме, принимающее с обеих сторон. Еще одна вещь, которая никогда раньше не случалась на Купалу. Обычно парни меняются, я никогда не видела, чтобы двое сходились на одной женщине. Но Ида, кажется, счастлива, если судить по стонам, которые она издает между толчками. Ей хорошо. Дальше по лугу – другие пары и группы трахаются, сплетаясь обнаженными телами.

В темноте, на самом краю света от костра, движется покачивающийся силуэт мужчины. Я щурюсь и наконец узнаю мужа Богны. В руке у него фляга, он пьет большими глотками, наблюдая за оргией. Богна растерянно и неловко идет в нескольких шагах позади него. Ее взгляд мельком падает на меня, и я поражена мольбой, которую вижу в глазах подруги. Я снова смотрю на Пшемыслава. Да, он очень пьян. Слишком пьян, чтобы мои травы действовали, и, судя по тому, как он поглощен оргией, его желание тоже вернулось. Травы обычно подавляют его – так же как и жестокий нрав, – но мужчина выпил достаточно алкоголя, чтобы эффект сошел на нет. Сейчас он полностью владеет собой, но все может стать хуже – в конце концов, магия Воланда стирает стыд, и кто знает, насколько жесток Пшемыслав без него. А я в огненной ловушке, не в силах помочь подруге. Лучший выход для Богны – убежать и спрятаться где-нибудь, где муж не найдет ее, пока не протрезвеет. Я поднимаю руку, чтобы позвать подругу и сказать это, но она уже не смотрит на меня. Богна смотрит на мужа, а его налитые кровью глаза остановились на ней.

– Интересно, – говорит Воланд низким порочным голосом прямо у меня за спиной.

По позвоночнику бежит холодок, словно мое тело все понимает раньше, чем мозг. Я делаю шаг к невидимому барьеру и ощупываю его руками – он все еще здесь, такой же неподатливый и твердый, как и прежде.

– Выпусти меня! – рычу я, не глядя на Воланда.

Мой взгляд прикован к покачивающемуся темному силуэту Пшемыслава. Мужчина выглядит так, будто вот-вот упадет, но я знаю, что это обманчиво, сейчас он наиболее опасен.

– Давай проясним ситуацию и то, что скоро произойдет, – мягко говорит Воланд.

Он приближается сзади, обхватывает меня рукой за плечи и прижимает к себе. Его громадное тело у меня за спиной вызывает тошноту.

Вот он, жестокий, могущественный дьявол из сказаний. А всего несколько минут назад он был между моими ногами, пока я бесстыдно позволяла ему прикасаться ко мне. И теперь я заплачу́ – потому что не следовало доверять ему. Мне не следовало забывать, кто он такой. Это существо настолько темное и могущественное, что само его присутствие отравляет землю. Когда я пытаюсь вырваться, Воланд удерживает меня без малейших усилий.

– Помнишь, я говорил, что убью всех, кого ты любишь?

Его голос мягок, но леденит до костей, в нем ликование и тихое удовлетворение, и наконец я понимаю. Вот он какой. Каждое доброе слово и жест, каждая крупица уважения, в которую я так отчаянно хотела верить, – ложь. Дьявол показывает свое истинное лицо, и оно отвратительно. Я перестаю двигаться, тело покрывается холодным потом.

Пшемыслав делает шаткий шаг к Богне, и она вздрагивает, но не двигается – застыла, словно маленький ягненок, наблюдающий за крадущейся лисой. Я открываю рот, чтобы закричать, надеясь, что это подтолкнет ее к действию, но рука Воланда запечатывает мне рот. Я борюсь с его хваткой, кусаю, пинаюсь, кричу ему в ладонь, но это бесполезно: Воланд просто прижимает меня ближе, его сила подавляет.

Богна поднимает руки в успокаивающем жесте.

– Милый, любовь моя, может, пойдем домой и...

– БЕГИ! – кричу я сквозь руку Воланда, но подруга не слышит меня. – Беги!

– Заткнись, – заплетающимся языком говорит Пшемыслав, тыча в Богну дрожащим пальцем. – Ты всегда говоришь, и говоришь, и говоришь. Заткнись, сука!

– Если будешь так дергаться, пропустишь самое интересное, – говорит Воланд низким насмешливым голосом, словно это все спектакль, дурацкая шутка, а не жизнь моей подруги.

Ослепляющая ненависть выжигает мой разум, и я клянусь здесь и сейчас уничтожить его любой ценой – если умру, утащив Воланда за собой, я буду рада. Но прежде чем отомщу, я должна спасти Богну. Пока она жива, есть время. Еще есть шанс.

Я бью Воланда локтем в живот, вкладывая в удар всю силу своей ярости, но это бесполезно – его пресс словно каменный. Острая боль пронзает локоть, а дьявол даже не морщится.

– Осторожнее, поранишься, – только и говорит Воланд, явно сдерживая смех.

Я замираю и тяжело дышу от ярости, наблюдая, как Пшемыслав бушует, кричит на Богну, называет ее сукой, шлюхой, крысой и свиньей, а она, вместо того чтобы бежать, съеживается, становясь все меньше и меньше с каждым жестоким словом. Но не все потеряно. Я делаю глубокий вдох через нос и стою неподвижно, позволяя Воланду думать, что я сдалась.

Он довольно урчит, его грудь вибрирует у меня за затылком. Я сглатываю, настороженно наблюдая за Пшемыславом. Я знаю из рассказов Богны о его приступах ярости: он почти дошел до края, скоро начнет бить ее.

Некоторые пары – те, что ближе к костру, – заканчивают трахаться и садятся в траве. Они наблюдают за разворачивающейся сценой, переговариваясь приглушенными голосами, и надежда вспыхивает в моей груди, потому что наверняка кто-то из них отреагирует, кто-то из молодых людей встанет и разберется с Пшемыславом. Но тут я замечаю, что некоторые хихикают, некоторые закатывают глаза, но никто не выглядит обеспокоенным. Я смотрю недоверчиво, и сердце в груди превращается в камень, вес которого тянет меня вниз. Никакой помощи – они все и раньше видели мужчин, орущих на жен на людях, и усвоили, что это нормально. Я обмякаю в руках Воланда, борясь с беспомощностью, грозящей поглотить меня. Должно же быть что-то, что я могу сделать. Должно быть.

Богна сотрясается в испуганных рыданиях, и Пшемыслав перестает кричать. Его лицо меняется, превращаясь в сосредоточенную маску ненависти, и он делает уверенный шаг к жене, затем еще один. Мое сердце останавливается, а затем срывается на испуганный галоп. Сейчас или никогда. Я изо всех сил кусаю ладонь Воланда, он ругается и отдергивает руку.

– БЕГИ! – кричу я.

Пшемыслав и Богна смотрят на меня, и на мгновение мы застываем. Затем Богна всхлипывает от облегчения и бежит. Она бежит ко мне. Я хочу сказать ей, чтобы она повернула назад, потому что окажется в ловушке в круге. Я хочу крикнуть, что ей нужно бежать туда, где Пшемыслав не найдет ее, но рука Воланда снова закрывает мне рот, его грудь содрогается от смеха.

– Так даже лучше, – шипит он за секунду до того, как Богна врезается в меня.

Нет, не в меня. Богна должна была врезаться в нас обоих, но как только она достигает невидимой границы круга, то налетает на нее и падает в траву. Воланд убирает руку с моего рта как раз вовремя, чтобы мой мучительный крик вырвался наружу. И все же, даже когда я кричу от беспомощности и ужаса, я все еще слышу его голос:

– Ты сказала мне сделать худшее, так что смотри.

Пшемыслав уже вздергивает Богну за волосы. Его лицо искажено бессмысленной яростью, словно у демона, и Богна кричит от боли. Он швыряет ее на землю и, прежде чем она успевает пошевелиться, оказывается на ее бедрах. Обнаженные юнцы замирают с отвисшими челюстями – никто не ожидал, что перепалка перерастет в насилие. Я единственная, кто знает, что сейчас произойдет, и бессильна это остановить.

– Нет, – шепчу я, когда в кулаке Пшемыслава вспыхивает грань острого черного камня, кроваво-красная в свете костра.

– Да, – отвечает Воланд в тот самый момент, когда рука Пшемыслава опускается.

Камень падает на голову Богны, и раздается влажный хруст. Она моргает, словно в оцепенении, и выдыхает. Пшемыслав достает камень из ее головы и снова опускает его с криком чистой ярости. Я не могу дышать – дыхание застыло, тело сковано, и я с неестественной остротой вижу зияющую рану, осколки костей черепа, открытые глаза, смотрящие в небо. Камень обрушивается на Богну снова, пробивая лоб.

Я безвольная, неподвижная в хватке Воланда. Мой рот широко открыт в беззвучном крике, глаза не могут оторваться от моей единственной подруги, погибшей ужасной смертью. Девушки плачут, парни кричат. Обнаженные тела сплетаются в хаосе ужаса и шока, пока лицо Богны превращается в кровавое месиво.

И тут музыка умирает. Пшемыслав замирает с окровавленным кулаком, занесенным над головой жены. Крики и рыдания стихают, и на одно благословенное мгновение мир погружается в тишину. Она растет, растет, готовая взорваться, и наконец Пшемыслав запрокидывает голову и издает мучительный, ужасающий горестный вой, а вокруг меня мир взрывается криками. Воланд тихо смеется мне в ухо и отпускает. Я падаю на четвереньки в траву, меня рвет. Тело Богны прямо здесь, сразу за огненным кругом – она погибла всего в двух шагах от меня, а я не могла до нее дотянуться. Не могла это остановить.

Я не знаю, сколько времени потребовалось, чтобы унялся хаос и воцарилось хоть какое-то подобие порядка. Я воспринимаю все с немым безразличием. Горе и вина прожигают дыру в груди, поглощают мое сердце и дыхание, и я не могу двигаться или говорить. Все, что я могу, – это смотреть на красное месиво вместо лица Богны. Кровавое зрелище выжигает мой разум, и не имеет значения, открыты мои глаза или закрыты. Я все равно вижу ее.

Пшемыслав плачет, как ребенок, и держит у лица окровавленные, связанные веревками руки. Слезы и сопли смешиваются с кровью жены, и его страдания кажутся гротескными и неуместными, но они так человечны. В конце концов, это не он настоящий злодей: как и все остальные, Пшемыслав был под чарами дьявола. Но мне его не жаль. Он все равно злой, но его зло так мелко и обыденно по сравнению со злом Воланда.

Пшемыслав плачет, видя последствия своих действий, а Воланд смеется.

Когда Богну накрывают простыней, я все равно вижу, что́ под ней – запекшаяся кровь, осколки костей, словно белые камешки в луже красного, – а затем тяжело и устало моргаю. Богну уносят, но ее изуродованное лицо стоит перед глазами. Этот образ выжжен на моих веках. Ее уносят, чтобы подготовить к утренним похоронам. Пшемыслава тоже утаскивают прочь, безвольно обмякшего от горя. Люди покидают луг один за другим. Мужчины волокут скамьи, женщины собирают остатки еды и моют посуду. И вскоре все, что осталось от купальских гуляний, – это догорающие костры, шипящие и потрескивающие, пока холодная роса покрывает траву.

Когда первый луч утреннего солнца падает на реку, заставляя ее сверкать золотом, как глаза Воланда, я понимаю, что круг пуст, священные костры погасли, серый дым вьется над их обугленными останками.

Боги ушли.

Все кончено.

Глава 14

Тысячелистник

Я сижу перед своей хижиной и чищу в горшок горох. Ранний вечер – единственное время, когда я осмеливаюсь сидеть снаружи, потому что в этот поздний час по тропинке мимо моего дома почти никто не ходит, и я могу впитывать лучи заходящего солнца, не ловя презрительные взгляды и не подвергаясь нападкам. Прошло уже больше четырех недель после ночи Купалы, но дыра в груди стала лишь больше.

– Я знаю, о чем ты думаешь, девочка, и ты ошибаешься. На самом деле это не твоя вина.

Голос Весны плывет над пышной мятой, растущей на грядке с травами перед моей хижиной, и это не первый раз, когда я слышу ее после Купалы. Я изо всех сил стараюсь не замечать его, потому что отреагировать – значит признать, что со мной что-то не так, а слышать голоса мертвых – нормально.

– Помни, Яга, ты видишь лишь одну грань правды. Есть нечто большее, как и всегда, и может, то, что случилось, было благословением, и может, дьявол оказал ей услугу.

– Ай! – вскрикиваю я, когда нож соскальзывает и режет палец.

Я сую кровоточащий палец в рот и мотаю головой – прочистить мысли. Потому что не знаю: то ли я вправду начала слышать голоса мертвых, то ли просто схожу с ума. С той самой ночи я почти не спала, так что, верно, мой измученный разум надо мной издевается. Я напоминаю себе: Весна мертва и не может со мной говорить.

И все же ее голос звучит так явственно, хоть и чуть искаженно – словно в нем есть едва уловимое эхо. Будто она и правда здесь, просто в другой комнате. Только я знаю: ее здесь быть не может. И это не ее настоящий голос. Скорее всего, это дьяволовы проделки – еще одна ложь. Но зачем? Чтобы я снова ему доверилась?

Я тихо фыркаю, тянусь за ножом. Купала кончилась. Боги и дьяволы ушли. Я никогда больше не увижу Воланда, как и Богну. И, видимо, мой собственный разум сходит с ума – пытается оправдать случившееся. А слова Весны – это я сама придумала, чтобы облегчить вину. Только это не сработает. Потому что я видела изуродованный череп Богны. Я видела страх и муку на том, что осталось от ее лица. И вижу это каждую ночь в кошмарах.

– В ее смерти нет ничего хорошего, – тихо шиплю я, понимая, насколько безумно звучат мои слова. Но мне нужно спорить с призрачным голосом. – Ничего искупающего. Даже думать об этом глупо.

– Как хочешь, – говорит Весна со своим обычным надменным нетерпением.

Я почти улыбаюсь, услышав это. Никогда не думала, что буду скучать по ее интонации, – при жизни она меня безмерно раздражала. И все же вот так. А может, слышать голоса – это естественно, когда ты совсем одна. Когда твоя единственная подруга погибла из-за тебя. И раз мне не с кем поговорить, мой разум сам создает людей, чтобы я не оставалась наедине с тем единственным человеком, которого ненавижу больше всех на свете.

С собой.

– Я схожу с ума, – бормочу я себе под нос.

– Ох, глупости, – говорит Весна, и я почти вижу, как она пренебрежительно машет рукой. – Молодежь. Вечно много шума из ничего.

– Да, – шепчу я, роняя последнюю горошину в горшок.

С этим покончено. Я откидываюсь назад, глядя на темную полосу леса вдалеке. Небо розовое и лиловое – красота невиданная. Но от великолепного заката лишь сильнее жжет в груди. Богна больше никогда не увидит такой красоты.

И да, может, она сейчас счастливее – легкая, беззаботная душа, порхает среди ветвей Великого Древа в Вырии. Хотя, скорее всего, застряла здесь. Ее душа навек привязана к земле из-за насильственной смерти. Тело сожгли, чтобы этого не случилось, – но кто знает, помогает ли сжигание на самом деле? Если боги реальны, то и всякая нечисть тоже может быть настоящей. И кто знает, откуда она берется. Богна может объявиться следующим летом – может, как полудница, отнимающая у людей рассудок в полях в полдень, или вила, которая заманивает молодых парней в лес и убивает.

Раньше я никогда не сомневалась в старых сказаниях. Принимала как должное: насильственная смерть – значит, насильственная загробная жизнь. Полная крови и убийств, проклятие для оставшихся живых. Души убитых насилием должны становиться разной кровожадной нечистью, запертые на земле, без входа в Вырий. В детстве это казалось правильным. Но теперь я чувствую гнев.

Почему Богна должна вечно страдать как нежить только потому, что ее муж оказался жестоким чудовищем? Разве ей нельзя наконец упокоиться? А Пшемыслава даже по-настоящему не наказали за убийство жены. Старейшины решили изгнать его, и он ушел в лес на рассвете после Купалы. Да, ему не позволили присутствовать на похоронах, но я не думаю, что он заслужил проститься с женой после того, что сделал. И я считаю, что его надо было бросить в погребальный костер. Пшемыслав должен был сгореть вместе с телом Богны! А вместо этого свободно ушел.

Надеюсь, кобольд или медведь найдет его в лесу и свершит правосудие, а то наши старейшины оказались слишком трусливы. Но скорее всего, он просто найдет другую деревню и построит себе новую жизнь. А прах Богны будет удобрять землю, пока ее дух навеки заперт в ловушке – из-за того, что сделал ее муж.

– Все еще киснешь, девочка в маках? Я думал, ты из более крутого теста.

Я вскакиваю на ноги и дико оглядываюсь, сжимая в руке маленький нож. Потому что его голос – настоящий. Словно он стоит прямо за мной, нашептывает непристойности на ухо, как той ночью. И все же в голосе есть странное эхо – какой-то мягкий оттенок, будто он проходит сквозь плотную завесу.

Я осматриваю огород перед домом, тропинку, полускрытую изгородью, и поля, уходящие вдаль справа. Никого нет. Значит, голос Воланда – просто еще одна грань моего безумия. Я тяжело сажусь, пытаюсь сделать глубокий вдох... и не могу. Потому что с той ночи словно железный обруч стиснул мои ребра, не дает легким раскрыться. Каждый вдох – едва слышный всхлип.

Когда с тропинки доносится еще один голос, я готова закричать, просто чтобы заглушить мертвых. Но в последний миг осекаюсь, узнав нетерпеливые нотки Иды.

– Чеслава сказала, что поможет, но мазь не сработала, и я больше к ней не пойду. Хотя ты, если хочешь, иди.

Я хмурюсь и прячу нож в фартук. Когда две головы в платках появляются над изгородью, я с силой выдыхаю, пытаясь успокоиться.

– Нет, с меня тоже хватит. Мазь и мне не помогла, а курицу-то она взяла, – жалуется Оля, лучшая подруга Иды.

Когда две новобрачные открывают калитку, я уже достаточно спокойна, чтобы не закричать как стрига, – хотя очень хочется. Оля, младшая и попроще, спотыкается, увидев меня, а Ида коротко кивает и подходит уверенными, ровными шагами.

– Добрый вечер, девушки, – говорю я глухим спокойным голосом. Я еще не знаю, в чем дело, но догадываюсь из подслушанного разговора. Будет интересно.

– Здравствуй, Яга, – говорит Ида, бросая на меня вызывающий взгляд.

Я вздыхаю и встаю – не только из вежливости, но и чтобы принять вызов.

– Можно войти?

Я внимательно их изучаю. Всего луну назад я видела обеих, лежащих на спинах в траве – ноги широко раздвинуты, лица искажены неземным наслаждением. А теперь они примерные маленькие женушки: головы покрыты, платья достаточно длинные, чтобы прикрыть щиколотки. И у каждой в руках плетеная корзинка.

Именно это заставляет меня кивнуть. Потому что последний месяц я питалась в основном тем, что вырастила в огороде и собрала в лесу. И умираю от тоски по чему-то посытнее: маслу, сливкам или яйцам.

– Заходите.

Я следую за ними внутрь своей однокомнатной хижины. Девушки останавливаются у стола – дерево выскоблено до белизны.

Я киваю на табуреты, девушки садятся, ставят корзинки на колени и настороженно наблюдают за мной, словно я вот-вот отращу рога. Я вздыхаю, закатываю глаза и поворачиваюсь к полке, где храню травяные снадобья.

– Дай угадаю – зуд, жжение и неприятный запах? – спрашиваю я, беря два маленьких льняных мешочка. В такие я клала смесь нужных трав для Пшемыслава и передавала Богне. Теперь они ей больше не понадобятся.

– Да, – раздраженно бросает Ида.

Я оглядываюсь на нее через плечо. Она дарит мне неприятную, натянутую улыбку.

– Если бы мать не сказала, что это обычное дело после Купалы, я бы подумала, что ты нас прокляла. Ты же явно знала, что так будет.

Я хмыкаю, качая головой, беру два глиняных горшочка с сушеными травами, ставлю их на стол, а потом достаю ступку с пестиком.

– Конечно знала. Совет: не кладите еду туда, где ей не место, – говорю я, усмехаясь про себя.

И все же торжество оттого, что я была права, кажется пресным и выцветшим. Я бы с радостью поделилась позже этой историей с Богной, а без нее все словно зря. Я даже не чувствую желания утереть нос Иде теперь, когда ей нужна моя помощь. Борьба с ней осталась в прошлом. К тому же это бессмысленно – две девки спорят, у кого венок красивее. Так по-детски.

Ну да ладно. По крайней мере, сегодня поужинаю по-человечески.

Ида фыркает:

– Как будто ты сама этого не делала. Тот странник, который поймал твой венок, – он ел тебя так, словно с голоду умирал. Что ты положила для него между ног?

В это время я отмеряю в ступку сухой тысячелистник, и рука дергается. Я сглатываю, проверяю, не переложила ли, а потом добавляю сушеные цветы пастушьей сумки. Значит, Ида меня видела. Но она не видела Воланда в его истинном облике, только красивого мужчину, который поймал мой венок. И это к лучшему. Меньше всего мне нужно, чтобы люди судачили о том, что я легла с дьяволом.

– Ничего, – говорю я с горькой улыбкой. – Найди правильного мужчину, и он вылижет тебя и без меда. А теперь, девушки, что вы мне принесли?

Ида бросает на меня воинственный взгляд и отворачивает вышитую салфетку, скрывающую корзинку. У меня загораются глаза: там дюжина яиц, фляга медовухи, большой кусок ветчины и полбуханки хлеба. Такого свежего, что от него идет пар. В корзинке Оли – сливки и маленькая головка сыра, украшенная веточками розмарина. У ее родителей дюжина дойных коров, а мать славится тем, что делает лучший сыр в деревне.

– Этого хватит. – Я надменно киваю, чтобы скрыть, как у меня буквально слюнки текут. Устрою пир, достойный королевы. – Не могу поверить, что Чеслава потребовала курицу. Что за мазь она вам дала?

Оля взвизгивает и бросает на Иду испуганный взгляд. Ах да, она не знает, что я подслушала их разговор. Ида грубовато хлопает ее по спине.

– Она слышала, как мы говорили, когда подходили. Честное слово, Оля, учись доверять людям, ладно? Если бы Яга была ведьмой, она бы спасла Богну, они же дружили.

Кровь отливает от лица. О боги! Так вот что обо мне теперь говорят? Что я не могу быть ведьмой, потому что позволила лучшей подруге умереть? Мне правда стоит очнуться от оцепенения и обратить внимание на сплетни. Но правда в том, что я слишком разбита, слишком безумна, чтобы проводить время среди нормальных людей.

– Я не могла выйти из круга, – говорю я, и в горле саднит. – Почему вы ничего не сделали? Вы же были рядом, любая из вас могла его остановить.

Оля часто дышит, готовая сорваться с места. Глаза у нее круглые, полные ужаса. Ида это тоже замечает, морщится и хватает Олю за плечо:

– Ради Перуна, успокойся, дура.

И когда она убеждается, что подруга не сбежит, смотрит на меня – глаза яркие, уверенные.

– Никто ничего не сделал, потому что мы не знали, какой Пшемыслав на самом деле. А ты знала, не так ли? Мать сказала, что Богна приходила к тебе за травами, которые помогали держать его в спокойствии. Он же чуть не убил ее два года назад! И ты держала его на привязи с тех пор до этой проклятой Купалы. Вот почему мы здесь – в этом ты хороша.

Тошнота и вина бурлят в животе. Я проглатываю их, сосредоточиваясь на растирании трав в порошок.

– Можно и так сказать, – бормочу я, не глядя на Иду.

Она прочищает горло и ерзает на табурете, рассеянно оглядывая хижину.

– Так куда он делся? Тот странник? – нарушает неловкое молчание Оля. Голос у нее слегка дрожит.

– Наверное, не захотел оставаться после того, что случилось, – говорю я сквозь стиснутые зубы. В сотый раз желаю снова увидеть Воланда – хотя бы для того, чтобы раскроить ему голову. Как Пшемыслав раскроил голову Богне.

– Повезло тебе, – вздыхает Ида, и голос ее становится легким, дразнящим. – Ты получила все сливки, не выходя замуж.

Я замираю и резко поднимаю взгляд. Ида улыбается, обнажая ровные белые зубы. И все же в ее глазах целые озера гнева. Мы смотрим друг на друга, и через несколько мгновений она моргает, фыркает и начинает разглядывать свои ногти.

– Если услышите о ком-то... – начинаю я медленно. В горле так пересохло, что приходится прерваться и сглотнуть, чтобы продолжить говорить. – Если услышите о каком-нибудь мужчине, который... груб... с женой, скажите ей, чтобы пришла ко мне. Мой способ может не сработать, но... в основном работает.

Оля выглядит сбитой с толку. Но когда Ида поднимает взгляд, горькая улыбка на ее лице отражается и в глазах.

– Обязательно.

Не могу поверить, что именно Иде предложила держать мужа в узде так же, как помогала Богне. Ида мне не подруга. И все же вызывающий, надменный взгляд, который она бросает, не скрывает страха. Я знаю его. Видела в глазах моей подруги каждый раз, когда она приходила ко мне за новыми травами.

Я не должна предлагать помощь другой женщине. Не после того, что случилось в ночь на Купалу. Но слова вылетели прежде, чем я успела подумать. Потому что, если можно сделать хоть что-нибудь, я сделаю. Даже для Иды. И я даже не ошиблась с Пшемыславом: если бы не Воланд и его магия, мои травы сработали бы.

Я отгоняю эту мысль и вздыхаю. Достаю латунную мерную ложку, разделяю травяную смесь между двумя мешочками. Потом тянусь за двумя горшочками мази, которую приготовила к Купале. Богна обещала привести мне клиентов. И странным образом это сделала. От этой мысли к горлу подкатывает горький ком.

– Мешочки и горшочки вернете, – говорю я, вручая каждой девушке по набору. – Травы нужно заварить для ванны. Вскипятите отвар, дайте немного остыть и сидите в нем, пока вода не остынет. Потом нанесите мазь. На мужа тоже нанесите.

– На мужа... – растерянно расширив глаза, повторяет Оля.

– На всего? – говорит Ида, вскидывая бровь в насмешливом вызове. – Боюсь, ты дала нам слишком мало.

Я почти уверена: она знает, что я имею в виду, и просто хочет поддразнить. Я вздыхаю в раздражении – хочу, чтобы они уже ушли. Снаружи мир погружается в поздние сумерки, и я более чем готова к очередной ночи кошмаров.

– Нанесите на его мужское естество. Если будет возражать – гладьте с помощью этой мази, пока не кончит вам в руку. Это должно помочь.

Оля нервно хихикает. Ида закатывает глаза и встает.

– Спасибо. Проследи, чтобы у тебя был запас всего этого, потому что я пришлю к тебе других девок. Чеслава понятия не имеет, как лечить последствия Купалы.

– Или просто хочет получить от вас еще одну курицу, – бормочу я, закрывая за ними дверь.

Я знаю от Весны, что некоторые знахарки доят богатеньких клиентов. Прописывают то, что не поможет, лишь бы к ним возвращались снова и снова. Но Весна никогда так не поступала. Она относилась ко всем одинаково. И я тоже.

Я прислоняюсь спиной к закрытой двери, измотанная единственным разговором, и обдумываю то, что узнала от Иды. Даже еда не привлекает. Хуже всего то, что смерть Богны, кажется, каким-то образом искупила мою вину в глазах деревенских. Весна сказала бы ценить благословение внутри проклятия. Но я просто хочу, чтобы проклятие обратилось вспять. И с радостью вернула бы благословение обратно.

К сожалению, это невозможно, и я, стиснув зубы, повторяю клятву, которую дала той ночью. Однажды я отомщу дьяволу, убившему Богну. Чего бы это ни стоило. Он заплатит. Просто нужно стать достаточно сильной, чтобы бросить ему вызов.

Я уже собираюсь пойти к колодцу за водой, чтобы умыться, как вдруг издалека доносится пронзительный женский крик. Громкий, полный страха, он леденит до костей. Я замираю на мгновение, затаив дыхание и надеясь, что это просто случайность или плод моего воображения. Но затем крик повторяется, еще громче. И мгновение спустя к нему присоединяется другой голос, тоже полный ужаса.

Я распахиваю дверь и выбегаю в летнюю ночь, следуя на крики.

Глава 15

Ягнята

Я подхожу к дому Вацлава. Перед его хлевом уже собралась небольшая толпа. Люди переговариваются вполголоса, косятся в темную, безмолвную утробу строения. У дверей стоит сам Вацлав с женой Хеленой, его рука обнимает ее дрожащие плечи.

Я встаю на цыпочки, пытаясь заглянуть через головы, но слишком темно – ничего не разглядеть. И тишина. Похоже, животных там нет. Я уже хочу найти кого-нибудь, чтобы разузнать, что стряслось, как взгляд сам собой падает на четыре глубокие борозды на деревянной двери.

Сердце колотится сильнее, ладони становятся влажными. Пытаюсь сообразить, что могло оставить такие следы, потому что первая мысль – когти – заставляет кожу зудеть от дурного предчувствия.

Народ все прибывает – видимо, людей привлекли крики. Кажется, кричала Хелена. Я как бы невзначай подхожу к Иде и Оле. Они вполголоса объясняют своей подруге Калине, которая только что подошла:

– ...И то, что зарезало ягнят, даже не осталось жрать. Вацлав говорит, тела разодраны в клочья, но следов зубов нет. Кровь и кишки по всему хлеву!

Словно в подтверждение слов Иды, легкий вечерний ветерок дует мне в лицо и приносит липкий металлический запах крови. Он лезет в нос, щиплет глаза, и я отворачиваюсь, зажимая рот рукой, чтобы меня не вывернуло.

– Их сын Томек пошел за жрецом, – продолжает Ида резким, твердым голосом. – Думаю, и за Чеславой тоже, хотя ума не приложу, чем она поможет.

Меня поражает, как она держит себя в руках, с каким ледяным спокойствием все пересказывает. Даже Вацлав, а он один из самых невозмутимых мужиков в деревне, выглядит больным, с чем-то зеленым вокруг рта.

И тут до меня доходит, зачем им Чеслава. Хлев нужно очистить от смерти и крови, прежде чем снова пустить туда скотину. Хорошая знахарка должна знать, как это делается. А если она и впрямь хороша, то не просто уберет запах крови, но и счистит любые невидимые остатки резни, чтобы злые духи не повадились приходить кормиться скотиной или людьми в доме.

Весна всему этому меня учила. Это не раз пригождалось – и когда умерла во время отела корова, и когда мор выкосил целый свинарник. Места смерти рядом с домом надо очищать, и не только от грязи.

Но чтобы хлев, полный кишок и крови, – такого никогда не бывало. Это неслыханно. И оттого еще страшнее.

– Ну, знахарка им нужна, чтобы эта тварь уж точно не вернулась, – тихо, испуганно говорит Калина. – Они хоть знают, кто это был? Медведь? Волк?

Ида фыркает и смотрит на меня – явно понимает, что я подслушиваю.

– Да нет, не знают, потому и жреца позвали. Хелена думает, это демон поработал. Хотят, чтобы жрец точно сказал, что за нечисть такая объявилась.

Я едва сдерживаю потрясенный вздох. До купальской ночи боги и чудовища жили только в сказках да преданиях. После встречи со старшей мной, которая спасла мне жизнь, я больше не видела ничего необычного. Только смертных с их мелкими земными заботами.

А теперь, похоже, мир кишит черной магией.

Что это могла быть за нечисть? Я смотрю на хлев, отчаянно пытаясь разглядеть хоть что-то в глубокой темноте. Снаружи уже почти ночь, и открытая дверь буквально источает черноту. Здесь на нас, по крайней мере, светит желтый лик бога Хорса – круглый и совершенный, над самым горизонтом. А внутри строения – сама смерть.

Кто-то поблизости зажигает факел, и быстрый топот возвещает о прибытии новых людей.

Из темноты, ведя за собой Яроту, выныривает Томек. Жрец выглядит встревоженным и слегка растрепанным, длинные седые волосы развеваются вокруг потного лица. За ними степенно шествует Чеслава, и ее волосы аккуратно покрыты черным платком. Она кивает нескольким людям, проходя мимо, и, заметив меня, щурит глаза.

Интересно, это обычная враждебность или она уже прознала, что кое-кто из ее клиентов переметнулся ко мне?

Ярота и знахарка останавливаются около Вацлава с женой и начинают переговариваться приглушенными голосами. Чем дольше жрец слушает, тем заметнее, как растет его тревожность. Чеслава хмуро окидывает хлев взглядом, потом смотрит на меня, и на губах у нее появляется еле заметная мерзкая усмешка.

Двое мужчин с факелами подходят к жрецу, и вся группа, кроме Хелены и Томека, заходит внутрь. Мы ждем. Теплый вечерний ветер играет среди нас, а ночь все сгущается.

– Как думаешь, кто это может быть? – Голос у Иды тихий, но он звенит в напряженной тишине.

Мне нужно мгновение, чтобы понять: вопрос обращен ко мне.

– Не знаю, – отвечаю я, оставляя догадки при себе. – Я же не видела, что там. Но уверена, жрец по внутренностям все выведает.

Обычно, чтобы узнать будущее или волю богов, жрец вскрывает курицу или другую птицу и ищет ответы в ее внутренностях. Та тварь, которая побывала в хлеве, уже сделала работу за него.

– Единственное, что ведает Ярота, – это свой член во рту у Милки, – фыркает Ида.

Подруги нервно хихикают, а стоящая рядом женщина мечет в ее сторону оскорбленный взгляд.

Мне не до смеха. Я потрясена до глубины души. Похоже, ночь Купалы не только убила Богну и заставила меня ненавидеть себя. Она нарушила порядок в нашей деревне. Я – знахарка, к которой люди идут вместо Чеславы. Жрец потерял их уважение...

Хотя, может, и нет. Может, это только Ида такая язвительная – от разочарования в замужестве.

– Тс-с, вон они идут, – шипит на нее Оля, и девушки подбираются ближе к хлеву, чтобы услышать, что скажет Ярота.

Жрец мнется, теребит рукава и в целом выглядит непривычно неуверенно. Чеслава тем временем подходит к Хелене и что-то взволнованно шепчет ей на ухо. Хелена смотрит на меня покрасневшими глазами и тут же отводит взгляд.

У меня екает сердце. Что бы это ни было, добра не жди.

– Случилась сегодня здесь страшная беда, добрые люди, – говорит Ярота, и голос его дрожит.

Внезапно я думаю: а если его неуверенность и неопрятный вид – признак того, что Ида права? Может, деревенские и впрямь перестали его уважать после Купалы?

– Беда случилась в этом хлеве, – продолжает жрец, оглядывая собравшихся жителей.

Я чувствую, как люди замерли в ожидании: вот сейчас он скажет, кто убил скотину. Воздух звенит от напряжения.

– Вацлав потерял больше дюжины ягнят, которые были заперты здесь на ночь.

У меня перехватывает дыхание, глаза сами собой расширяются. Люди вокруг встревоженно переговариваются. Дюжина ягнят, убитых за короткое время, – уже достаточно скверно. Но если хлев был заперт, это значит кое-что еще.

Медведь или волк не смогли бы открыть висячий замок.

Я быстро вглядываюсь в дверные петли. Они целые.

Сердце тревожно колотится, а жрец, нервно сглатывая, тем временем продолжает:

– Боги еще не явили нам, что это был за зверь. Хлев провонял кровью и смертью – понятное дело, что боги не станут там говорить.

Я закатываю глаза. Я знаю по крайней мере одного бога, который был бы рад поболтать со жрецом над грудой дымящихся внутренностей. Да он бы и кровь с пола слизал, если б захотел.

– Но я буду молиться и гадать завтра. Уверен, тогда у нас будут ответы. Одно ясно: зверь насытился на сегодня и вряд ли вернется. Но все же заприте на ночь и скотину, и детей. Знахарка предложит защитные травы тем, кто попросит.

Ярота величаво кланяется и поворачивается к Вацлаву. Они говорят вполголоса, а Хелена кивает Чеславе и потом, снова посмотрев на меня, делает приглашающий жест рукой. Я собираюсь с духом и подхожу – гадаю, что еще стряслось.

– Добрый вечер, Яга, – говорит Хелена, разглядывая меня большими, полными страха глазами.

Я киваю в ответ с вежливой улыбкой. Мы с ней никогда не были подругами, Хелена относилась ко мне с прохладным безразличием. Но и никогда не плевала у моего порога, так что я решаю быть любезной. Тем более после того, что стряслось с ее семьей.

Сегодня ночью они потеряли бо́льшую часть своего достатка.

– Видишь ли, Чеслава говорит, что обряд очищения... – Хелена замолкает, судорожно глотая. На лбу выступают капли пота, из-под платка выбиваются мокрые завитки волос. Она глубоко вдыхает, выпрямляется, берет себя в руки. – Обряд очищения хлева... у нее дорого стоит. Но ты ведь только учишься – вот она и предложила, чтобы ты сделала это... подешевле.

– Хм.

Я такого не ожидала, поэтому просто смотрю на них обеих, жду объяснений. Потому что ясно одно: если Чеслава хочет отдать мне свой заработок, то не от доброты душевной.

«Может, ей просто лень работать», – думаю я, кривя губы.

– Осторожнее, – тихим ветерком шепчет Весна, и я едва не вздрагиваю. – Она хитрая лиса. Я вижу, что ты ее презираешь, но она не ленива. Она очень усердно работает – за правильную плату.

Я не отвечаю. Никто, кроме меня, ее не слышит, а вот мой голос слышат все. Последнее, что мне сейчас нужно, – чтобы люди подумали, будто я разговариваю с духами. Я все молчу, и тогда Чеслава натягивает фальшивую улыбку.

– Конечно, после того как ты управишься с самой простой уборкой, я приду и окурю это место, поставлю защиты и все такое. Это уже более высокий уровень, так что простая ученица вроде тебя такого не сумеет, сама понимаешь.

Чушь! Я была готова занять место знахарки, когда Весна умерла. Я больше не ученица, и я не позволю так с собой обращаться.

Я сладко улыбаюсь, а в голове лихорадочно крутится мысль: что же делать?

Я не позволю Чеславе сделать меня козлом отпущения, если ее защиты не сработают. А именно это она сейчас и пытается провернуть. Теперь это очевидно.

Меня тошнит от ее трусости и жадности. После смерти Весны мне должен был достаться хороший дом – большой, удобный, с просторной комнатой для приема больных и еще двумя комнатами для жизни и работы. Но Чеславе этого оказалось мало. Как только она въехала, велела построить рядом большой уродливый сарай – в отличие от дома, строение дешевое и плохо утепленное. Ее больным там, поди, неудобно, но она скорее позволит им мучиться, чем пустит в дом, где живет сама.

Чеслава хитрая и заботится только о своем удобстве. Сейчас она хочет получить плату за обряд, но не хочет брать на себя ответственность. Ленивая, безответственная шарлатанка. Она явно понимает, что не способна удержать нечисть от возвращения.

– Ну, видишь? – спрашивает Весна. – Не позволяй ей себя использовать.

– Нет, – холодно говорю я Чеславе и поворачиваюсь к Хелене. – Сочувствую вашей потере. Надеюсь, Чеслава защитит вас, чтобы вам не пришлось пережить это снова.

Знахарка бросает на меня такой ядовитый взгляд, что я бы вздрогнула, будь у меня сердце послабее. Хелена заламывает руки, качает головой.

– Но я не могу себе позволить... Все ягнята пропали, нам нечем заплатить за... – Голос у нее становится тонким, на глаза наворачиваются слезы, она умоляюще смотрит на Чеславу.

Я уже отвернулась, чтобы уйти, но меня словно обжигает белой, горячей яростью, и я возвращаюсь. Знахарка с надменным видом встречает мой взгляд, и я усмехаюсь.

– Как прискорбно! А меня учили, что настоящая знахарка никогда не бросает нуждающихся, богаты они или бедны. Но, видно, меня учили неправильно.

Лицо Чеславы покрывается красными пятнами, глаза лезут из орбит от злости. Но прежде чем она успевает раскрыть рот, Хелена хватает меня за руку.

– Пожалуйста, Яга! Ты же знаешь, мы не сможем пользоваться хлевом, если его как следует не очистить. А что, если эта... если эта тварь вернется? Что, если она заберет Томека?

Белки ее глаз ярко светятся в темноте. Она в ужасе, пальцы впиваются мне в руку – оставят синяки. Я вздыхаю. Похоже, я сама вырыла себе могилу, когда заговорила о том, что должна делать настоящая знахарка.

Если я сейчас отступлю, то выставлю себя трусихой.

– Хорошо, – говорю я. – Но я сделаю все сама. Уберу кровь, выкурю зло, а потом поставлю защиту вокруг вашего дома: на двери, на окна, в каждый угол подворья. Все сама, или тогда вообще ничего не будет. А цена моя – как у Весны: сколько сможете дать. Соглашайтесь, или я ухожу.

– Спасибо! – выдыхает Хелена с облегчением, и ее рука бессильно падает. – Да, конечно. Я нанимаю тебя, сделай все. И заплачу, сколько смогу. Весна никогда нас не подводила.

– Ты пожалеешь, что доверилась этой девчонке, – фыркает Чеслава и уходит прочь, кипя от негодования.

Хелена бросает ей вслед встревоженный взгляд, качает головой. А у меня потеют ладони, в ушах гудит от волнения. Это моя первая настоящая знахарская работа. По-настоящему, не по-дружески, как с Богной.

Все будут знать, что я очистила хлев и защитила дом.

А это значит, что, если тварь вернется и вырежет всю семью, люди обвинят меня. Вот почему мои ладони сейчас потеют от неуверенности. Я никогда не делала ничего подобного одна. Даже Весна не делала.

Призрак Весны, должно быть, замечает мой страх, потому что она говорит:

– Я здесь, рядом, помогу. Но я уверена, у тебя все выйдет замечательно и ты заставишь меня гордиться.

Я отмахиваюсь от голоса и стараюсь думать только о будущей работе. Теперь я могу войти в хлев и все увидеть своими глазами, осмотреть висячий замок и сделать собственные выводы, не дожидаясь завтра, когда Ярота выскажет свои лживые предположения.

От необходимости понять, что это за зверь, и от предстоящей работы я чувствую себя живее, чем за последние годы. Наконец-то у меня есть цель. И пусть я проведу ночь по локоть в кровавой грязи, мне не жаль. Ведь это то, что я умею лучше всего.

Но когда я захожу в хлев полчаса спустя – с ведром щелока в одной руке и ведром уксуса в другой, – то визжу и чуть не роняю их оба.

Напугали меня не кровавые потеки и не клочья овечьей шерсти: с балки под крышей спрыгнул Воланд.

Он приземляется прямо в лужу передо мной, и кровь летит во все стороны, забрызгивает мое платье.

– Добрый вечер, моя дорогая, – говорит дьявол с волчьей улыбкой.

Глава 16

Крапива

Он смотрит на меня в свете одинокого дымного факела, и все, чего я хочу, – выцарапать ему глаза. Но Воланд стоит в полный рост, зубы оскалены в насмешливой улыбке, и я знаю, что не могу напасть на него и победить. Я еще недостаточно сильна для своей мести.

Но это не значит, что я обязана быть вежливой. Не говоря ни слова, я ставлю оба ведра в угол и осматриваю хлев. Я уже мельком видела этот ужас, дюжину ягнят, разорванных на куски диким созданием. Теперь остались только мелкие кусочки и кровь.

Мужчины вынесли туши, чтобы сжечь за деревней.

– Это ты сделал? – спрашиваю я холодным тоном. Голос слегка дрожит, но не от страха. От ярости. – Тебя заводят убийства маленьких животных?

Я не смотрю на него и, когда Воланд искренне и громко смеется, так сильно сжимаю челюсти, что зубы начинают болеть.

– Могу сказать тебе, кто это сделал, – говорит он.

Его голос легкий и насмешливый, словно Воланд собирается поделиться интересной сплетней.

Ну конечно. Для него это все игра. Я уверена: если бы утоптанную землю пятнала кровь смертных, он был бы так же доволен. Может, даже больше.

К горлу подступает желчь, а ненависть так сильна, что у меня перехватывает дыхание. Я невольно вспоминаю изуродованное лицо Богны и сжимаю кулаки, проклиная себя за то, что не подготовилась лучше. Я была уверена, что дьявол оставил меня в покое. Думала, придется искать его самой, а значит, у меня есть время учиться и готовиться.

Но вот он здесь, и я так же беззащитна, как те ягнята. В следующий раз буду предусмотрительнее.

– Конечно можешь, только, уверена, это будет ложь. Так что нет, спасибо, – говорю я, заставляя свой голос звучать холодно.

Не обращая внимания на Воланда, я осматриваю стены с помощью факела. Начну с них. Надеюсь, к тому времени, как закончу, утоптанная земля достаточно размякнет и мужчины утром смогут выгрести ее лопатами и занести свежую. Хлев будет как новенький.

Когда темная когтистая рука обхватывает мое горло – легко, но крепко, – я задыхаюсь и чуть не роняю факел.

– Смотри на меня, когда говоришь, – низким голосом мурлычет Воланд. – И нам все еще нужно научить тебя принимать мое имя, маленькая ведьма.

Он гладит большим пальцем мою шею, и я невольно сглатываю, прижимаясь к его ладони. Вдоль позвоночника бегут мурашки. Хотела бы я сказать, что моя кожа ползет от отвращения при его прикосновении, но это далеко от правды. Горячая беспомощность течет по венам, и я на мгновение закрываю глаза, пытаясь собраться с силами.

– Мне нечего тебе сказать, а твое имя – проклятие, – говорю я, остро осознавая свое уязвимое положение.

Воланд может задушить меня. В конце концов, он уже делал это раньше. И если захочет убить меня, я полностью в его власти.

Правда, мне не стоило бы дерзить. Страх собирается в животе, и я напряженно застываю.

Ладонь Воланда сжимается на долю мгновения и соскальзывает с моей шеи, когти слегка проводят по коже. Он отступает, жар за моей спиной исчезает, и я со всхлипом втягиваю воздух.

– У меня много имен, – насмешливо говорит он. – Может, одно из них понравится тебе больше, чем Воланд.

Я глубоко дышу, чтобы прийти в себя, и поворачиваюсь, глядя на него со всем безразличием, которое только могу изобразить. Я смотрю на его высокую фигуру, огромные темно-серые рога, желтые глаза, которые мерцают, как два болотных огонька, сбивающие меня с пути.

Он обнажен, как и той ночью. На копытах темнеет кровь.

– Мне надо работать, – говорю я, радуясь, что звучу бесстрастно. – Скажи, что тебе нужно, я отвечу «нет», и разойдемся по своим делам. Возвращайся к убийству младенцев, или чем ты там занимаешься в свободное время.

Я ожидаю, что Воланд разъярится, но вместо этого он смеется, и его смех звучит так приятно, так... возбуждающе. Мое тело помнит этот звук. Хуже того, оно помнит, как хорош был Воланд, и я ненавижу себя за это.

Закончив здесь, я вычищу из себя каждое его прикосновение и каждую крупинку его влияния, клянусь.

– Я никого не убиваю, девочка-мак, – говорит Воланд, склоняя голову набок. Мышцы его шеи напрягаются. – Это делают другие. По моему велению. Но да, если хочешь, я возьму на себя ответственность за то, что здесь произошло.

Я сглатываю. Значит, это он убил ягнят, только... он этого не делал. Воланд послал другое создание.

Если ему можно верить.

А я не могу. Он искусный лжец и манипулятор. Я не только не могу верить ни единому его слову, но и не должна доверять своему телу рядом с ним, потому что Воланд может его контролировать. Я рычу от разочарования и возвращаюсь к ведрам. Окунаю старую тряпку в уксус и начинаю тереть ближайшую стену.

Позади меня Воланд насмешливо фыркает и принимается ходить туда-сюда по хлеву. Его копыта мерно чавкают в кровавом месиве. Я смотрю только перед собой и не оглядываюсь, даже когда волосы на затылке встают дыбом. Мои инстинкты узнают в Воланде то, чем он является.

Крадущийся зверь.

– Почему ты такая вздорная? – спрашивает он после долгой напряженной паузы. – Обиделась, что я не попрощался с тобой как следует перед уходом? Прости, дорогая. В этот раз я обязательно расцелую тебя до потери пульса, прежде чем уйти.

Его голос звучит насмешливо. Он говорит так, словно мы любовники, которые только что поссорились, а не смертельные враги. Я стискиваю зубы: передо мной, словно выжженное на стене хлева, возникает разбитое лицо Богны.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я, яростно стирая видение.

Кровь, конечно, не смывается, но не в этом суть. Я удаляю запах и остатки смерти, чтобы животные могли жить здесь без страха.

– Ты, – говорит Воланд, останавливаясь позади меня.

На этот раз он абсолютно серьезен, от глубокого голоса по спине бегут мурашки.

– Нет. Если это все, можешь идти, – говорю я, заставляя себя дышать ровно.

Его близость нервирует меня, и я чувствую, что игры кончились. Когда Воланд подходит ближе, его обнаженное тело касается моего платья, и я еле сдерживаю испуганный вздох.

– Я могу получить тебя, если только ты не вышла замуж с нашей последней встречи, – мягко говорит он.

Я прочищаю горло и двигаюсь вдоль стены, чтобы протереть другой участок. Воланд двигается вместе со мной, совсем рядом.

– О, так вот что нужно, чтобы ты от меня отвязался? – говорю я дрожащим голосом. – Надо просто выйти замуж?

Воланд глубоко вздыхает, и затем его рот прижимается к моей макушке, а рука ложится на мой живот. Я замираю, сжимая в руках грязную тряпку. Запах уксуса жжет нос, и все, что я вижу, – лицо Богны, запечатленное на окровавленном дереве передо мной. Мне должно быть неловко и противно, но нет.

Воланд придвигается почти вплотную, тепло его тела разливается по моей коже. Биение испуганного возбуждения в животе заставляет меня сгорать от стыда.

Боги, как я ненавижу его! Еще больше потому, что тоже хочу его.

– Если ты выйдешь замуж за смертного, я выпотрошу его прежде, чем у него будет шанс лечь с тобой, – говорит Воланд низким спокойным голосом, обдавая мою макушку теплым дыханием. – А затем я возьму тебя в твоей окровавленной супружеской постели, захочешь ты этого или нет. Мне все равно, что ты думаешь, Яга. Ты моя, и если хочешь, чтобы я это доказал, так и сделаю.

Мое дыхание становится частым и прерывистым, тело сотрясает дрожь, которую я не могу контролировать. Белый горячий страх опаляет меня изнутри, сжигая ненависть, непрошеное желание и всю мою храбрость. Воланд прижимается ко мне, заставляя скулить от ужаса. А затем отступает с удовлетворенным мычанием.

Его мысль ясна. И я ослепла от страха.

Я опираюсь обеими руками о стену, борясь с таким сильным головокружением, что перед глазами плывет чернота. Позади меня дьявол фыркает, то ли насмешливо, то ли раздраженно. Я не знаю. Все, что я знаю, – мои внутренности сжались в ледяной комок.

На этот раз я верю ему. Я верю, что он изнасилует меня, если захочет, и я ничего не смогу сделать, чтобы остановить его. Я никогда еще не чувствовала себя такой беспомощной.

И все же когда мой лихорадочный разум рисует сцену того, как это могло бы быть, – я кричу и бьюсь под его жестокой тяжестью, – красное пламя желания растапливает лед внутри меня. Мои глаза расширяются, когда я понимаю, что́ чувствую, и поспешно выбегаю из хлева. Добравшись до куста крапивы, растущего у дверей, я сгибаюсь пополам.

Меня тошнит. Я тяжело дышу, согнувшись. Кислота во рту заставляет давиться снова и снова. Я скорее чувствую, чем вижу, что Воланд стоит рядом. Когда я наконец выпрямляюсь, вытирая рот тыльной стороной ладони, он оказывается в дверях, наблюдает за мной серьезными сверкающими глазами.

– Такая смертная, – говорит Воланд.

Я не могу разобрать, что за выражение на его лице, даже когда лунный свет озаряет его обнаженное тело серебристым сиянием.

– Убирайся, – шиплю я, мои руки трясутся от ярости и ужаса. – Убирайся и никогда не возвращайся!

Долгое мгновение он не двигается. Затем, когда я уже готова закричать, Воланд опускает рога в легком поклоне.

– Я вернусь, когда он начнет убивать людей. Надеюсь, тогда ты образумишься. Потому что ты можешь остановить это, Яга. Три слова от тебя – и эта деревня и все ее люди будут в безопасности. Все, что тебе нужно сделать, – позволить мне заявить на тебя права.

Я молча качаю головой, и Воланд скалит в ухмылке белые зубы:

– Или, может, не такая уж и смертная. Может, тебе есть дело только до себя. Время покажет. В отличие от тебя, у меня в распоряжении все время мира. Прощай, девочка-мак.

Воланд исчезает в облаке теней, оставляя после себя слабый запах серы. Я резко выдыхаю, затем еще и еще. Я рыдаю без слез, мое тело сотрясается от ужаса и облегчения. В траве громко стрекочут сверчки, веет теплый ночной ветерок. Он осушает пот у меня на лбу и охлаждает жар.

Я собираюсь с силами, возвращаюсь внутрь хлева и возобновляю работу. Моя голова пуста, тело измучено, глаза остекленели. Я так вымотана, что чуть не пропускаю это.

Когда наконец замечаю окровавленный клочок чего-то серого, зацепившийся за ржавый гвоздь, я моргаю и долго смотрю на него, прежде чем понимаю, что это не овечья шерсть. Это мех, и цвет заставляет меня думать, что он принадлежит волку.

И все же гвоздь на высоте моего плеча, а ни один волк не бывает таким высоким. Кроме того, Воланд сказал «он».

«Я вернусь, когда он начнет убивать людей».

Я набираю в грудь воздух, медленно выдыхаю и возобновляю уборку с удвоенной силой. После того как закончу здесь, у меня будет еще уйма работы.

Потому что я знаю, кто убил ягнят.

И я знаю, что он вернется.

Глава 17

Знахарка

На следующий день я нахожу Яроту в саду за его домом: он умывается холодной водой из колодца, плеская себе в лицо из ведра. Его седые жесткие волосы торчат во все стороны, словно он всю ночь провел, выдирая их. Вполне возможно, так оно и было.

– Доброе утро, – говорю я издалека, чтобы не напугать его.

Ярота все равно подскакивает с легким визгом, чуть не опрокинув ведро. Хотя мне и хочется посмеяться над ним, я сдерживаюсь. Он не поможет мне, если я не буду относиться к нему с уважением. А мне отчаянно нужно, чтобы жрец был на моей стороне.

Потому что я не позволю никому умереть, что бы Воланд обо мне ни думал.

– Вы, наверное, были в глубокой беседе с богами, – говорю я, изо всех сил стараясь придать голосу благоговейности. – Простите, что потревожила.

– Да ну... Это... Да. – Ярота возится с грубым полотенцем, нервно вытирая лицо и волосы.

Он в затруднительном положении. То, что его видели в неприличной ситуации, ослабило его позиции, и теперь, если он потерпит неудачу как наш жрец, когда зверь будет резать наших овец или даже людей, то он станет посмешищем. Яроту могут даже изгнать. Люди жестоки, если приходят к тебе за помощью, а ты позволяешь их детям умирать.

– Я вчера вычистила хлев Вацлава, – говорю я, переходя прямо к сути дела. – А утром поставила защиты, но мне не дает покоя мысль, достаточно ли их, поэтому хотела попросить у вас совета.

Ярота слегка выпрямляется, в нем просыпается толика его обычной гордости.

– Совета? Конечно. Ты хорошая девочка, и я помогу тебе, если смогу.

Я достаю льняную салфетку с окровавленным клочком меха, который нашла в хлеве, и медленно разворачиваю. Яроте явно любопытно, он подходит ближе. Когда я показываю, что внутри, он хмурится, поглаживая бороду.

– Похоже на волчий мех, но я не охотник, – говорит жрец. – Тебе нужно спросить Светко или Толимира.

– Я тоже подумала, что это должен быть волк, – говорю я, тщательно подбирая слова. Одно неверное слово – и Ярота не сделает того, что мне нужно. – Но потом поняла, что мех был не низко над землей, как вы, должно быть, тоже подумали. Он зацепился за гвоздь примерно на такой высоте. – Я указываю на свое плечо, и Ярота смотрит на меня пустым взглядом.

Я изо всех сил стараюсь не скрежетать зубами. Если скажу ему прямо, какая, по моему мнению, это нечисть, он только отмахнется. Ярота горд и считает себя мудрее всех остальных. Мне нужно, чтобы он сам пришел к ответу.

– Так что, если это волк, он должен быть очень высоким, – говорю я. – Поэтому я хотела спросить: не знаете ли вы какого-нибудь создания, которое похоже на волка, но выше? Может, ростом с человека?

Я с надеждой смотрю на Яроту, уверенная, что на этот раз он поймет. В конце концов, это до боли очевидно. Мгновение тянется, и я наконец понимаю, что жрец понятия не имеет, о чем я говорю. Я прижимаю язык к нёбу, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица.

Я никогда не умела быть терпеливой с людьми. Еще один недостаток, на который часто жаловалась Весна.

Сейчас она, правда, не жалуется. Ее голос спокойный и задумчивый, и странное эхо делает его жутковатым:

– Он мыслит не так, как мы. Я рассказывала тебе о каждой нечисти, что ходит по этому миру, чтобы ты была готова. Он никогда на этом не сосредоточивался. Его сказания – это истории о богах в Вырии.

Я хмурюсь. Ладно, и все же жрец должен знать хотя бы часть народных сказок и преданий. Я не могу сдаться.

Ярота трет лоб, а затем тянет себя за волосы в раздумье. Я заставляю себя стоять смирно и дать ему время, но, честно говоря, мне хочется прокричать правду прямо жрецу в ухо. В конце концов, это же проще пареной репы.

– Не уверен, что существует такая нечисть, – медленно говорит Ярота, качая головой. – Я спрошу у богов позже, когда принесу в жертву несколько кур...

– Позже? Сегодня вечером? Если так, у вас будет хороший свет, ведь сегодня снова полнолуние. Как и вчера.

Мне требуются все силы, чтобы не скрежетать зубами, пока я разжевываю ему очевидное.

– Слава Хорсу, – бормочет Ярота, явно упуская мою мысль.

Я натужно улыбаюсь, гадая, как заставить его увидеть то, что буквально лежит на ладони.

– Так вот, я думала использовать шалфей и железо как самые распространенные отпугиватели всего злого. Но Весна иногда использовала серебро, только у меня его мало осталось. Как думаете, не будет ли пустой тратой использовать его? Боится ли нечисть серебра?

Ярота хлопает глазами, как сова, и мои плечи опускаются. Это невозможно. Я пытаюсь придумать еще какую-нибудь подсказку, но ничего, кроме прямого утверждения, в голову не приходит. Так что мы просто стоим здесь, в залитом солнцем садике, и я мысленно приказываю пыльному разуму жреца работать быстрее. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, это же так просто! Начинается на «о», заканчивается на «боротень»...

Вдруг глаза Яроты расширяются, он вырывает салфетку из моих рук, испуганно всматривается, а потом хватает меня за руку и притягивает ближе. Из его рта резко пахнет чесноком.

– Я знаю, что это! Боги заговорили!

– Слава богам, – говорю я, пытаясь изобразить хоть какое-то оживление.

Мне не приходится прилагать много усилий: возбужденный и полный чувства собственной важности Ярота уже расхаживает взад-вперед, обдумывая что-то, и даже не смотрит на меня.

– Конечно, теперь, когда они заговорили, это так очевидно... Но мы должны убедиться... Мы пока не можем быть полностью уверены! – Он останавливается передо мной, строго хмурится и грозит мне пальцем. – Я скажу тебе, что это, юная Яга, но не проболтайся, пока я не проведу гадание сегодня вечером. Боги должны подтвердить это. И я сообщу их слова людям.

Я с готовностью киваю, потому что именно этого и хочу. Если бы я ходила и говорила: мол, ягнят убил оборотень, люди решили бы, что я сошла с ума. Если же это скажет жрец, когда куриная кровь капает с его пальцев, а седые волосы эффектно развеваются на ветру, все ему поверят.

Кто знает, может, я даже восстановлю его репутацию.

– Клянусь, – говорю я, прижимая руку к груди. – Так что же это? Обещаю никому не говорить.

Ярота выпучивает глаза и выговаривает трясущимися губами:

– Это оборотень!

Я ахаю, может, слишком громко, и качаю головой, старательно изображая ужас.

– Нет! Ну и ну! Ни за что бы не догадалась!

– Не расстраивайся, дитя. Такие вещи скрыты от большинства людей, – мудро изрекает жрец.

Я прячу лицо в ладони, чтобы не выдать истинных чувств.

Когда я вновь настраиваюсь на нужный лад и испуганно смотрю на Яроту, он серьезно кивает.

– Мы в большой опасности, дорогая Яга. Лучше найди то серебро.

Я рассыпаюсь в благодарностях и иду домой, полная решимости, несмотря на то что ужасно устала после сегодняшней ночи. Я знаю, где все мое серебро, ведь уже пустила его в дело.

Двери и окна в доме Вацлава обмазаны смальцем, в который я добавила серебряную стружку. Травяные мешочки отмечают четыре угла его участка, и я закопала обугленные кости убитых ягнят на тропинке, ведущей к дому.

Ясное предупреждение оборотню: «Прохода нет».

Пока я обливалась потом, роя яму для костей, Весна болтала у меня над ухом. Она говорила, что я перебарщиваю, но в конце концов признала, что сама никогда не имела дела с настоящей нечистью. Поэтому, возможно, я и оказалась права, проявив чрезмерную осторожность.

– Странные времена настали, девочка моя. Надеюсь, я хорошо тебя подготовила.

Вацлав был так добр, что позволил мне взять немного костей для себя и других жителей, и я закопала часть перед своей калиткой. Живая изгородь, окружающая мою хижину, – это боярышник, сильная защита от всего злого, так что проход есть только через калитку. Сожженная кость жертвы – мощный оберег от нечисти. Минус, конечно, в том, что ее можно получить только от животного или человека, подвергшегося нападению этой нечисти.

Теперь я горю желанием пойти домой и приготовить обереги для других. После того как Ярота объявит, кто убил ягнят, все захотят защитить свои дома.

Хотя я делаю это не совсем из доброты душевной. Испуганные люди всегда хорошо платят за безопасность, и я устала быть бедной и презираемой. Над деревней подул ветер перемен, и я намерена его оседлать. Это мой шанс.

Но есть и нечто большее.

Я хочу утереть нос Воланду. Хочу спасти свою деревню и справиться со зверем-убийцей без его помощи. Я никогда не позволю Воланду владеть мной после того, что он сделал. Я лучше встречусь лицом к лицу с оборотнем. А с этим конкретным у меня личные счеты.

Потому что я почти уверена: оборотень – Пшемыслав.

Когда солнце переваливает за полдень, единственное, что поддерживает во мне бодрость, – отвар крапивы и чистая решимость. Я собираю уже двадцатый мешочек с травами и костью, глаза слезятся от недосыпа. И тут раздается уверенный стук в дверь.

– Войдите, – удивившись, говорю я и завязываю мешочек красной нитью.

В дверном проеме показываются мать Иды и еще две матроны. У меня челюсть буквально отвисает от изумления, но я слишком устала, чтобы контролировать выражение лица.

– Веди себя прилично, – подсказывает Весна, поэтому я тяжело моргаю и встаю, жестом приглашая посетительниц войти.

Весна весь день жужжала у меня в ухе, и я уже привыкла к ее присутствию. Я все еще не знаю, магия это или безумие, но принимаю случившееся. Утешает мысль, что наставница присматривает за мной и помогает, даже если ее помощь сводится к ворчливым напоминаниям быть гостеприимной хозяйкой.

– Прошу, – говорю я.

Три матроны переступают порог, и последняя, быстро оглянувшись на тропинку, плотно закрывает дверь.

– Чем могу помочь?

– Дочь сказала, что твое лекарство подействовало почти мгновенно, – говорит мать Иды, Роза, наблюдая за мной прищуренными глазами из-под черного платка. – В отличие от лекарства Чеславы. Это не первый раз, когда знахарка нас подводит. Она потеряла мое доверие, но ты, кажется, знаешь, что делаешь.

Я растерянно моргаю, прячу руки за спину и щиплю себя. Боль должна немного взбодрить. Мне отчаянно нужен ясный ум, но, боги, как же я устала! К тому же в хижине в это время дня невыносимо жарко.

– Весна хорошо меня учила, – скромно отвечаю я, вместо того чтобы выпалить: «Валите к Чеславе! Вы ходили к ней пять лет и распускали обо мне злобные сплетни. Сами постелили себе постель – вот и спите».

Но стать знахаркой – это то, чего я всегда хотела, и мне надо держать язык за зубами. Меня вознаграждает довольный смешок Весны, когда она слышит мою похвалу.

– Знаешь, я всегда думала, что ты должна занять место Весны после ее смерти, – говорит Роза, кивая и сжимая тонкие губы в строгую линию.

Я снова щиплю себя, чтобы не дать вырваться горькому смеху. Ох уж эти люди! Подлизываются ко мне, красиво врут, словно ожидая, что я сотру воспоминания о прошлом.

И все же не могу не восхищаться наглостью Розы. Всего несколько лет назад она кричала мне в лицо, что, если я причиню вред ее семье, она проследит, чтобы меня протащили за волосы по всей деревне и четвертовали.

Это было зимой, когда многие дети заболели и люди обвинили меня. Ну конечно, так приятно проводить время, заставляя невинных детей выкашливать свои легкие.

Большинство малышей поправились после долгой болезни, и вся эта история забылась. Брат Иды выжил, и Роза вернулась к своему обычному способу обращения со мной – холодному безразличию.

А теперь она говорит, что всегда верила в меня. Куча дерьма.

– Рада это слышать, – говорю я сквозь стиснутые зубы и думаю, что Роза прекрасно понимает, какого труда мне стоит оставаться вежливой.

Она резко кивает, словно говоря, что эта часть разговора окончена.

Хвала богам! Не думаю, что смогла бы любезничать дольше.

– После того, что случилось у Вацлава прошлой ночью, мы хотели спросить, нет ли у тебя защиты от нечисти на продажу, – говорит Роза, многозначительно глядя на аккуратный ряд готовых мешочков на моем столе. – Мы хорошо заплатим.

– Я не беру скоропортящиеся продукты в такое время, – быстро предупреждаю я, потому что у меня еще осталась еда, которую принесли Ида и Оля, а также колбаса Хелены. Все запасы хранятся в прохладе – в ведре на дне колодца, – но в такую жару все равно долго не продержатся.

Роза кивает.

– У нас есть заготовки, мед и меха. Как я и сказала, мы хорошо заплатим.

Ну надо же! По крайней мере, Чеслава научила их быть щедрыми. Я должна как-нибудь поблагодарить ее. Она неплохо устроилась и ни в чем не нуждается, в то время как Весна временами едва сводила концы с концами. Так что в этом вопросе я лучше поучусь у Чеславы.

Я достаточно ценю свой труд, чтобы требовать хорошую цену с тех, кто может заплатить.

– Спасибо. – Я беру четыре мешочка и показываю их Розе. – Надо зарыть по одному в каждом углу вашего участка. Неглубоко, но мешочки должны быть полностью закрыты землей. И велите семье не выходить из дома, когда луна в небе.

Роза ставит свою тяжелую корзину на стол, я быстро опустошаю ее и перехожу к другим женщинам. Каждая получает по четыре мешочка, и с этим мой запас серьезно истощается. Нужно быстро сделать еще.

– При чем тут луна? – спрашивает кто-то из матрон.

– Жрец считает, что эта нечисть связана с Хорсом, – говорю я. Когда женщины фыркают, явно не впечатленные суждением Яроты, я резко поднимаю взгляд. – Но вы, конечно, можете ему не верить. Однако предупреждаю: кто выйдет после восхода луны, может закончить так же, как ягнята Вацлава.

– Так вот почему он сегодня собирается гадать пораньше, – медленно кивает Роза. – Обычно он делает это после заката, но мальчишки болтают, что жрец будет гадать до сумерек. Он знает, что это за нечисть? Ты знаешь?

Я вздыхаю, опустошая последнюю корзину, прежде чем вернуть ее владелице.

– Я знаю достаточно, чтобы сделать надежные защиты. Однако я не могу делать их достаточно быстро, поэтому у меня к вам просьба: если соседи попросятся переночевать в вашем доме, потому что их жилье не защищено, примите их. Если узнаю, что вы кому-то отказали, когда могли бы принять, больше никогда не буду вам помогать.

Роза хмурится, явно недовольная тем, что я ей приказываю. Но затем ее лоб разглаживается, и она кивает.

– Конечно. Было бы не по-соседски отказывать в убежище от зла. Хорошо, мы позже пойдем смотреть на жреца, а Ида зайдет забрать обереги для своего дома.

После их ухода я поспешно съедаю немного сыра и хлеба, запивая очередным отваром крапивы. Мне нельзя падать в обморок от жары и голода. Потом я упорно работаю весь день, делая лишь короткий перерыв, когда Ида приходит за защитой для своего нового дома.

Теперь она живет с мужем, а ее муж живет с родителями в доме, достаточно большом, чтобы вместить их всех. Это проклятие, говорит она.

– Как жаль, что это не маленький дом, – говорит перед уходом Ида. – Тогда Янек волей-неволей построил бы новый. Мы жили бы сами по себе и намного счастливее.

Это, наверное, самая странная из перемен после Купалы – Ида, открыто разговаривающая со мной, как с подругой. Я даже удивлена, что мне нравится ее общество. У Иды оказались не только красивое лицо и острый язык, но и хороший ум.

Я молча киваю. Эти последние несколько недель с момента замужества Иды дали о себе знать, и сегодня это еще более заметно. Она стала жестче, ее красивые губки постоянно кривятся в горькой, презрительной усмешке. Трудно узнать в этой разочарованной женщине ту красивую, самоуверенную девушку, которая дразнила меня на Купалу.

– Подожди, – говорю я, прежде чем Ида уходит. – Я знала, что ты придешь, поэтому приготовила это для тебя.

Я протягиваю ей маленький мешочек с травами – теми же, что смешивала для Богны. Во взгляде Иды появляется понимание. Она выглядит раздраженной и не смотрит мне в глаза, но мешочек берет.

– Теперь слушай внимательно, – продолжаю я. – Положи травы в кружку с водой и нагревай, пока не закипит. Сними с огня, процеди отвар и поставь в прохладное место. Можешь сказать, что это твое лекарство, если кто спросит.

Она кивает, мельком взглянув на меня. Презрительная усмешка исчезла, лицо смягчилось. Ида снова выглядит девчонкой, уязвимой и испуганной, и все, что осталось от моей вражды, тут же улетучивается.

В конце концов, Ида просто девчонка.

– Добавляй по три ложки в его вино или медовуху каждый вечер. Это не испортит вкус, но проследи, чтобы никто не видел. У мужчин странные понятия о женщинах, пытающихся их отравить.

Ида горько смеется, а затем хватает меня за руку:

– Спасибо. Правда!

– Еще кое-что. Минус этого отвара в том, что муж не будет стремиться разделить с тобой ложе.

Она закатывает глаза.

– Переживу. Спасибо. Мне нужно идти закопать обереги, а потом пойдем смотреть, что скажет Ярота. – Ида задерживается у двери и бросает на меня лукавый взгляд. – Хотя что-то подсказывает мне, ты и так знаешь, что он нагадает.

– До свидания, Ида.

Она выходит за порог, но тут же поворачивается с решительным кивком:

– Когда Чеслава будет говорить, что ты отбиваешь ее клиентов, я тебя поддержу.

Ида уходит, а я тяжело опускаюсь на табурет и закрываю лицо испачканными травами руками. После стольких лет безделья и выживания внезапно кажется, что судьба всей деревни лежит на моих плечах. Еще и беспокоиться о том, что мне будет завидовать знахарка?

Я смеюсь и возвращаюсь к работе. Ну правда, что мне теперь, тревожиться о будущем? Если сегодня ночью проиграю, то умру, разорванная оборотнем. А у мертвой меня будут проблемы посерьезнее. И никакое беспокойство меня к ним не подготовит.

Глава 18

Голоса

– Боги заговорили! – возглашает Ярота, бросая в огонь горсть трав.

Те вспыхивают снопом искр, и толпа, собравшаяся вокруг жреца, испуганно ахает.

Я смотрю на небо, проверяя, не взошла ли еще луна. Почти закат, но оборотень может стать активным и днем, если луна уже на небе. Пока мы в безопасности. Хорс еще спит.

Люди вокруг меня затихли, даже дети. Обычно они носятся по площади, а матери время от времени шипят на сорванцов, чтобы те вели себя тихо. Но не сегодня.

Площадь – большое открытое пространство в самом центре деревни. Трава вытоптана, кое-где проглядывает голая земля. Здесь Ярота проводит свои гадания, а заезжие торговцы раскладывают товары, когда приезжают. А если площадь пустует, здесь играют дети.

Сейчас они стоят смирно, глаза огромные от страха.

Потому что впервые в жизни нам предстоит иметь дело с настоящей нечистью. И впервые мы уверены, что боги реальны. Все видели их на Купале.

Ярота начинает долгую молитву, благодаря богов за их мудрость. Он вскрывает черную курицу и пристально вглядывается во внутренности. Я с неохотой восхищаюсь тем, как хорошо он притворяется. Если бы я не знала, что ответ ему уже известен, поверила бы, что Ярота вычитал правду из куриной тушки.

Пока жрец молится, я оглядываю собравшихся и вижу чуть в стороне группу мужчин, вооруженных вилами, косами и топорами. Они готовы защищать деревню и только ждут, чтобы жрец сказал им, куда и на кого идти.

Настоящее оружие только у Светко и его друга Толимира: у первого – короткое копье, у второго – лук. Остальные мужчины добывают дичь с помощью ловушек, так что Светко и Толимир – единственные, кто ходит на крупного зверя.

Именно поэтому на них лежит главная ответственность за убийство нечисти. Я вижу это по их напряженным суровым лицам, на которых пролегли глубокие морщины. Я помню, как трусливо вел себя Светко на Купале, и мне становится интересно: встретив оборотня, будет ли он вести себя так же решительно и сурово, как сейчас выглядит, или уронит копье и побежит?

Остальные мужчины выглядят испуганными, хотя и стоят прямо, с уверенностью сжимая оружие. Страх в их глазах глубокий и первобытный.

Дрожь тревоги ползет по позвоночнику. При таком всеобщем напряжении хватило бы одного слова Яроты, чтобы эти вилы наставили на меня. Ему даже не придется называть мое имя – достаточно сказать, что ягнят зарезала ведьма.

Меня бы вмиг проткнули вилами. Мое нынешнее положение шатко как никогда, а грань между знахарством и колдовством очень тонкая. Поэтому серебряный нож, доставшийся мне от Весны, сейчас пристегнут к бедру под платьем, чтобы никто его не увидел.

Весна купила его у заезжего торговца много лет назад. На ноже есть отметины, которые делают его похожим на магический. Она утверждала, что они ничего не значат и единственная ценность ножа – его серебряное лезвие. И все же Весна прятала его все эти годы и велела мне делать то же самое, когда я его получила.

Если кто-то увидит у меня этот нож, сделает поспешные выводы, и я не успею себя защитить. Особенно если это будет Светко.

– Бойтесь, смертные! Бойтесь и сражайтесь, ибо на вас пало проклятие!

Ярота выпучивает глаза, и я вздыхаю, отгоняя мысли. Пора. Жрец подводит к самому главному.

Люди вокруг меня нервно перешептываются, а Ярота для пущей важности делает долгую паузу. Я нетерпеливо топаю ногой, поглядывая на небо. Луны все еще нет, но она вот-вот взойдет.

– Ужасная нечисть охотится на наших животных и детей! Чудовище из самых глубоких пещер Нави! Само творение Велеса!

Раздаются испуганные вздохи, и я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Это уже чересчур. Весна подтверждает это презрительным шепотом мне в ухо:

– Навь, как же! Эта тварь никогда не видела земель богов. Те, кто попадает в Навь, там и остаются, потому что огромные пещеры владений Велеса лучше, чем мир смертных.

Ярота, явно наслаждаясь моментом, благоговейно заводит очередную молитву. Я смотрю на него задумчиво и хмуро: что-то не так. Что сейчас сказала Весна?

А затем меня осеняет. Все, что она шептала мне до сих пор, могло быть лишь отголоском того, что она говорила при жизни. Но сейчас Весна вдруг сказала про загробную жизнь так, словно знает ее. Словно видела ее.

Я дышу ровно, обдумывая это. Может ли так быть, что за мной действительно ходит дух Весны? И если да, то как это произошло? Магия? Весна может научить меня?

Ярота издает отчаянный, заунывный вопль и кричит:

– Оборотень охотится на наших землях! Днем – человек, ночью – ужасный зверь, он охотится ради мяса и крови. Берегитесь! Берегитесь оборотня!

Толпа ахает, и я тоже, но совсем по другой причине.

Воланд тоже говорил со мной. Я слышала его голос так же, как слышу голос Весны. Может ли это означать, что он действительно был здесь? Он невидимо меня преследует?

Пока остальные смотрят на Яроту широко раскрытыми глазами, я лихорадочно верчу головой по сторонам. Ищу мерцание желтых глаз, массивную тень зверя. Сердце тревожно замирает, когда я вижу очертания рогов в кусте роз, изгиб хвоста в брошенной веревке, щупальца угрожающих теней, ползущих по стенам домов.

Нет, все это мне лишь кажется. Просто мой испуганный разум все еще переживает тот ужас, который Воланд поселил во мне прошлой ночью. Когти на моем горле, угрожающий голос – это было реально. А тени, которые притворяются им, – лишь порождения моего измученного мозга.

Я успокаиваюсь, не заметив ничего необычного. Просто грунтовая дорога, пересекающая деревню, дома на другой стороне и травянистая площадь, где обычно гадает Ярота. Если дьявол действительно со мной говорит, я ничего не могу с этим поделать, кроме как стараться ему не верить.

Я уже знаю, что он может появиться во плоти, как и прошлой ночью. И я все еще ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы защитить себя от его присутствия и прикосновений.

Когда горький страх и стыд наполняют грудь тяжелыми камнями, я сжимаю кулаки и выгоняю мысли о Воланде из головы. Мне нужно разобраться с оборотнем.

– Как нам убить зверя? – спрашивает Даробор, сжимая косу.

Плавно изогнутое лезвие, которое обычно расположено под углом к рукояти, Даробор переставил так, что острие смотрит в небо. Он превратил свою косу в подобие копья и настроен серьезно. И он единственный, в чьих глазах нет страха, хотя я не сомневаюсь, что Даробор тоже боится.

Его жена родила ему третьего сына три луны назад. Долг защищать близких, должно быть, укрепляет его решимость.

– Отрубить голову! – рявкает Вацлав, крепко сжимая вилы. Он готов отомстить за своих ягнят. – Никакая нечисть не сможет убивать без головы.

Мужчины кивают и согласно бормочут. Ярота на миг кажется озабоченным, но затем его лицо светлеет. Он смотрит прямо на меня.

– Серебро тоже вредит оборотням, – говорит жрец. – Можете спросить у юной Яги, есть ли у нее серебро.

У меня в животе все сжимается от тошноты, когда взгляды обращаются на меня. Меня всю жизнь учили избегать внимания, и всякий раз, когда люди слишком пристально на меня смотрели, это заканчивалось тем, что за мной гнались, а потом причиняли мне боль.

Но сейчас все иначе. Я с трудом сглатываю. Это еще один шаг на пути к тому, чтобы занять место знахарки. Нельзя упустить этот шанс из-за страха.

Мой голос звучит достаточно твердо, когда я говорю:

– Все серебро я истратила на защиту для ваших домов. На оружие мне не хватило бы, а ваши дома и хлевы теперь в безопасности.

По толпе проходят шепотки. Я спокойно смотрю в глаза всем, кто глядит на меня с недоверием и удивлением. В стороне я замечаю Иду, которая тихо говорит с двумя подругами и указывает на меня, часто кивая. Словно пытается их в чем-то убедить.

Ида – моя заступница? Мир действительно встал с ног на голову.

– Я могу сделать обереги всем, кто захочет их взять, – продолжаю я, ловя ядовитый взгляд Чеславы. – Но поторопитесь: те, кто не собирается сражаться, должны до восхода луны оказаться на защищенной земле.

Люди с испуганными лицами смотрят в небо. Когда они снова смотрят на меня, я вижу, как недоверие в них борется со страхом, и на миг мое сердце замирает. Неужели все действительно изменилось настолько, что люди готовы довериться моему знахарству? Или это только в моей голове? Неужели я так и буду стоять тут дура дурой, пожертвовавшая сном ради тяжелой работы, а меня отвергнут?

Проходит одно мгновение. Другое. А затем первый человек бросается ко мне, за ним другой, третий. Очень быстро меня окружает толпа, требующая моей защиты.

– Я, я первая! Пожалуйста, Яга! Я дам тебе гусыню! Жирную гусыню!

– Дай мне два оберега – для моего дома и дома сына! Мой сын привезет тебе дрова на всю зиму! Пожалуйста, Яга!

– Пожалуйста, нам тоже нужна защита! Мои дочери еще совсем малышки, умоляю тебя, защити их от нечисти!

– Я раздам все, что у меня есть сейчас! – перекрикиваю я шум. – Каждый, кто получит от меня защиту, обязан приютить тех, кому ее не хватило!

Люди с готовностью кивают, и я быстро веду к своей хижине целую толпу покупателей. Придется поверить им на слово, потому что у людей нет времени бежать за гусями, курами и дровами, которые они наобещали.

Но это ничего. Я не Чеслава, которая отворачивается от нуждающихся. Челюсти сжимаются, когда я вспоминаю, как Богна стояла на моем пороге в ту ночь, когда прибежала ко мне.

Я – настоящая знахарка. И если кто-то «случайно» забудет заплатить, я уверена, что найдется способ ему напомнить.

– Ты только посмотри, Ягуся! – воркует мне в ухо Весна, называя тем ласковым прозвищем, которое использовала, только когда была очень довольна мной. – Как они идут за тобой, словно стадо заблудших овечек. Это самая большая власть, какая когда-либо была у знахарки.

Я коротко киваю, стараясь не выдавать восторга. В отличие от Весны, я не могу сейчас наслаждаться этим в полной мере, потому что моя лихорадочная спешка затмевает все остальное. Скоро взойдет луна и зверь выйдет на охоту.

И все же я знаю, что потом еще много раз буду возвращаться к этому моменту. Очень много раз. Голова кружится от того, как эти люди во мне нуждаются, как они мне полностью доверяют и верят. Они обещают мне все на свете, потому что верят, что моя защита их спасет.

– Ну-ну, девочка-мак, неплохо ты устроилась. Наживаешься на чужом горе? Надеешься, что твои знахарские штучки не подведут, а?

Я вздрагиваю и изо всех сил стараюсь игнорировать насмешливый голос Воланда. Я раздаю по четыре мешочка в руки, быстро объясняя, как их использовать. Те, кому достались обереги, тут же бегут их закапывать, и вскоре мои запасы иссякают, а толпа перед моей хижиной разочарована и напугана.

– Прячьтесь в защищенных домах со своими семьями. Можете остаться у Вацлава, Розы, Иды и Янека, Калины...

Я перечисляю имена тех, кто получил мешочки, и люди быстро решают между собой, кто куда пойдет. Они кивают и торопливо уходят, одни рассеянно прощаются, другие молчат.

Я остаюсь одна на пороге хижины, теплый вечерний ветер развевает мои юбки.

Долгие минуты я просто стою, жду и смотрю. Крики и голоса разносятся по всей деревне – люди готовятся к встрече с нечистью. Я слышу голос Даробора, слов не разобрать, но повелительный тон ясен.

На востоке из-за черной кромки леса показывается красноватый лик полной луны. Наступила ночь. И оборотень скоро выйдет на охоту.

– Весна? – бормочу я под нос. – Ты здесь?

Я впервые обращаюсь к ней напрямую, веря, что это действительно она. Я так была убеждена, что ее голос – лишь плод моего воображения, что у меня не хватало смелости заговаривать с ней, ведь это могло столкнуть меня в еще большее безумие.

Но теперь я начинаю думать, что Весна настоящая. А если так, то она мне нужна.

– Ни за что бы это не пропустила, дорогая девочка, – говорит Весна с довольным фырканьем.

Такой же звук она издавала, когда рассказывала мне самые свежие сплетни. Весна любила быть в курсе всех дел и знала все секреты, всё, что творилось в деревне.

Я слегка расслабляюсь, хотя мне не нравится, что Весна относится к этой ситуации как к обычной сплетне.

– Как думаешь, у мужчин есть шанс против оборотня? – шепчу я, озвучивая свое самое большое сомнение.

Потому что если они не убьют зверя, никакая защита не спасет деревню. Я знаю из народных преданий: оборотни действуют, пока никого в живых не останется, и только потом ищут новые места. Так что, если я хочу избежать необходимости просить Воланда о помощи, мне, возможно, придется сражаться со зверем самой.

Вот главная причина моей неуверенности.

Может, я и умею быстро бегать и сносно знахарствую, но я не воин. Я уверенно держу нож в руке, только когда режу травы.

– Это единственное, на что они годны, не так ли? – насмешливо фыркает Весна. – Лучше бы они его убили. Ах да, Яга, запомни: если оборотень укусит человека, тот оборотнем не станет. Бьюсь об заклад: это тупая часть преданий, в которую верит Чеслава.

Интересно. Весна никогда ничего не говорила мне о том, что через укус можно заразиться.

– А как вообще становятся оборотнями? – спрашиваю я.

В сказаниях это всегда было проклятием, но каким именно? Я подозреваю, что этот оборотень – творение Воланда, во всяком случае, дьявол на это намекал. Но я не знаю, могу ли ему верить. Любой из богов, явившихся на нашу купальскую ночь, насколько мне известно, мог проклясть Пшемыслава.

А я, как выясняется, знаю очень мало.

– Оборотень – редкий вид нечисти, потому что его создают из живого человека, – назидательно говорит Весна.

Мои губы трогает нежная улыбка. Я скучала по этой интонации.

– Обычно это тот, кто совершил великое зло и обрек себя еще при жизни.

– Но кто это делает? – спрашиваю я в отчаянии.

– Бог. Кто-то достаточно могущественный. Кто-то, кто властвует над жизнью и смертью.

Весна замолкает, а я вслушиваюсь в звуки ночи. Сейчас спокойнее, большинство людей попрятались по домам, хотя вряд ли многие сегодня будут спать. Я вижу свет факела, движущегося за соседским садом. Мужчины патрулируют.

– Не стоит его недооценивать, – вдруг говорит Весна, и я поначалу не понимаю, кого она имеет в виду, пока не добавляет: – Он действительно могуществен, раз может отправить живого человека на погибель. И он сделал это просто ради забавы, Яга. Он очень сильно тебя хочет.

– Но зачем? – Я со стоном сжимаю кулаки. – Нет во мне ничего особенного. Зачем Во... зачем я ему так сильно понадобилась?

Весна молчит, но я и не жду от нее ответа. Вместо этого я забираюсь на шаткий табурет перед своей хижиной, чтобы лучше видеть. Моя земля защищена, так что оборотень не сможет ворваться в калитку. И все же мне не по себе. Эти защиты еще не проверяли.

А вдруг Воланд прав? Вдруг они не сработают?

– Есть кое-что, – осторожно говорит Весна.

Я хмурюсь, забыв, о чем был наш разговор.

– Но я не уверена, стоит ли мне...

На другом конце деревни раздается тревожный мужской крик.

Я спрыгиваю с табурета и мчусь в ту сторону, сердце сжимается от ужаса, серебряный нож на бедре жжет непосильной ношей.

Зверь здесь.

Глава 19

Зверь

Ночь душная, жара летнего дня все еще густо стоит в воздухе. Когда луна поднимается выше, ее потустороннее сияние придает темноте красноватый оттенок. Я бегу осторожно, следя за камнями и торчащими кочками травы на пути. Я почти ничего не вижу. Мой путь освещают лишь луна да мерцающие огни факелов, мелькающие между домами.

Крики пока звучат не испуганно, только встревоженно. Может, это все-таки не оборотень? Я замедляю бег, сердце колотится с дикой скоростью, но в нем все же появляется надежда.

Может, прошлой ночью зверь насытился ягнятами? Может, он нападет завтра, в последнюю ночь полнолуния? Или, может, проспит полнолуние и вернется в следующем месяце? Может, я успею подготовиться...

Все мои жалкие надежды разлетаются вдребезги, когда я слышу новый звук, перекрывающий мужские крики.

Низкое, леденящее кровь рычание.

– А вот и он, – шепчет Воланд прямо мне в ухо.

Я вздрагиваю, чувствуя прикосновение чего-то теплого к щеке. Словно чей-то палец коснулся, хотя я никого не вижу.

– Он великолепен, девочка-мак. И я создал его специально для тебя.

Дьявол утробно смеется, но его смех тонет в мужском крике ужаса. Я подавляю тошноту, бурлящую в животе, и снова бегу. Не прочь, а на звуки.

С каждым шагом я приближаюсь к хаосу. Теперь кричат все – мужчины, женщины, дети, – многие выглядывают из открытых дверей ближайших домов. Глупые, любопытные люди.

Гул голосов, топот бегущих ног, звон оружия и отрывистые команды.

Внезапный громкий рык заставляет меня споткнуться. Затем кто-то вскрикивает.

Я почти на месте.

На полной скорости выскакиваю из-за поворота и чуть не влетаю в группу мужчин. Их напряженные согнутые спины преграждают мне путь, и в просвет я вижу движение.

Пространство освещено факелами на высоких шестах, воткнутыми в землю по обе стороны грунтовой дороги. На земле лежит туша овцы – явно приманка. Но почему здесь?

Мы практически в центре деревни, на главной дороге, по которой проходят все путники. Вдоль дороги плотно выстроились дома, каждый окружен изгородью с небольшим двором. Я смотрю влево и вправо, прикидывая, кто где живет.

Вспышка – и становится ясно, почему приманку положили здесь. Все окружающие участки защищены моими мешочками. Если обереги работают, это самое безопасное место в деревне. Если они работают, оборотень загнан в угол. Он не может пересечь границы защищенных участков.

Должна признать, это довольно умно. К тому же тот, кто придумал этот план, действительно доверяет моему знахарству.

Еще один рык разрывает воздух. Он такой громкий, что я вздрагиваю.

Мужчины осторожно отступают, меняя позиции, и я наконец вижу его. Мысли разбегаются, колени подкашиваются.

По тому клочку меха в хлеве Вацлава я предположила, что оборотень ростом с человека. Я ошибалась. Он возвышается над всеми нами, крупнее, чем Пшемыслав. И все же размер – наименее тревожное различие между человеком и оборотнем.

Раньше я думала о звере как о «нем» – просто Пшемыслав, превратившийся в чудовище. Но теперь ясно, что это «оно». В его кошмарной форме не осталось ни разума, ни человечности.

Уродливое, кривое, сгорбленное тело, словно кости, сломанные во многих местах, срослись неправильно. Правое плечо скошено к груди, а тазовые кости торчат одна выше другой. Голова выдвинута вперед, глубоко посаженные глаза вглядываются в собравшихся мужчин.

Не осталось и следа человеческого. Тело покрыто шерстью, растущей уродливыми окровавленными пучками, сквозь которые проглядывает голая влажная плоть. Я сглатываю, чтобы сдержать тошноту, когда до меня доносится запах – гниющая плоть и выпотрошенные внутренности. Разит смертью.

Оборотень делает один крадущийся шаг к мужчинам, ко мне. Я инстинктивно отшатываюсь, как раз вовремя, чтобы освободить место для отступающих.

Мужчины образуют полукруг, почти такой же широкий, как позволяют изгороди домов, но не похоже, что зверь загнан в угол. Нет, наоборот. Они отступают с каждым его шагом. Они – добыча.

Мохнатые острые уши оборотня подергиваются, и он издает низкое кровожадное рычание. Черные губы растягиваются, обнажая острые неровные зубы. Десны тоже черные, словно он гниет изнутри.

– Не подходи, – произносит Даробор твердым голосом. – Все хорошо. Все в порядке. Видишь? Мы здесь все друзья.

Лезвие его косы сверкает золотом в свете факела, обличая ложь. И все же уверенные, спокойные интонации, кажется, действуют. Оборотень замирает, склоняя ужасную вытянутую голову набок. Его глаза, поразительно человеческие на зверином лице, моргают в замешательстве.

– Вот именно, – продолжает Даробор, жестом приказывая мужчинам расступиться шире. – Здесь только друзья. Хорошая ночь для пира.

Полукруг расширяется и изгибается, двое мужчин на противоположных концах стоят ближе всех к зверю. Один из них – Светко, его побелевшие пальцы скользят по древку копья. Я медленно отхожу в сторону, наблюдая за оборотнем в широкий просвет между двумя вспотевшими мужчинами. Прямо передо мной напряженный, готовый к атаке Янек с цепкими глазами.

– У нас есть выпивка и мясо, – снова говорит Даробор, и его слова звучат мерно и спокойно. – Слишком поздно для работы, не так ли? Слишком поздно для труда. Ночь – время отдыхать, старый друг. Не нужно охотиться. У нас есть еда.

Все вздрагивают, когда оборотень рычит, вскидывая морду. Он ковыляет на искривленных ногах в сторону, его когтистые пальцы царапают землю. Хотя зверь, кажется, успокоился, я знаю, что это обман. Кровь бежит по венам, испуганное сердце гонит ее быстрее.

– Беги, глупая девчонка! – рявкает Весна мне в ухо, но я не слушаю.

Оборотень рычит и садится на задние лапы, как собака, его тело дрожит от нарастающего напряжения. Словно готовится прыгнуть.

И я хочу бежать, но не могу. У меня единственное серебряное оружие в деревне, и я точно знаю, что оно смертельно для оборотней. У меня есть шанс переломить ход битвы, хотя мысль об этом наполняет меня ужасом.

Было бы намного проще отдать нож кому-то более опытному, но я не могу рисковать. Обвинение в колдовстве и изгнание – вот чего я боюсь больше всего.

Какая ирония! Я самый беспомощный человек здесь, я не умею сражаться. В поединке один на один у меня нет ни шанса против бешеного зверя. И все же я остаюсь на месте, моя решимость закалена чистым упрямством.

Я остаюсь не из чувства долга, не чтобы защитить людей, которые годами меня презирали.

Я здесь, чтобы показать дьяволу, что он не может мной управлять.

– Сейчас, – говорит Даробор спокойным, ровным голосом.

Оборотень рычит, перебирая лапами, чтобы усесться поудобнее. С яростным криком Светко ударяет зверя копьем, и в то же время мужчина напротив него, Алойзы, с размаху опускает косу.

Толимир пускает стрелу, но она пролетает мимо оборотня и исчезает в темноте.

Зверь будто взрывается: одним движением вымахивает из своей сгорбленной позы, ревет, уворачивается от копья Светко, свистят когти. Оборотень слишком быстр, слишком проворен. Ковыляющая, неуклюжая походка была обманом.

Алойзы все же задел его бок своим оружием, и оборотень рычит, изворачиваясь. Он встает на четвереньки и скалит зубы на человека. Тот с бледными губами и широко распахнутыми глазами роняет косу, кричит и ударяется в бегство.

– Атакуйте! Все вместе! – ревет Даробор, больше не придерживаясь успокаивающего тона.

Оборотень бросается на Алойзы, длинные острые когти едва не задевают его спину, но Светко – свирепый, сосредоточенный – вновь тычет в зверя копьем. Острие входит в тощее бедро оборотня и выходит обратно, оставляя неглубокую рану, из которой сочится гнилая кровь.

Зверь с фырканьем поворачивается, замахивается на Светко длинными лапами, но коса Даробора преграждает ему путь. Другие мужчины подходят ближе, образуя два плотных кольца вокруг чудовища, и на мгновение мне кажется, что они могут победить. Наверняка кто-то из них достаточно силен, чтобы отрубить зверю голову. Один мощный удар топора – и все.

Мне на талию тяжело ложится когтистая рука, и я вздрагиваю, поднимая взгляд. Рядом стоит Воланд, наполовину окутанный своими тенями, его золотые глаза сверкают.

– С вами, смертными, так легко играть, – говорит он, в его голосе звучит темное веселье. – Это почти разочаровывает.

Я открываю рот, чтобы крикнуть людям бежать, но слишком поздно.

Зверь ревет и бьет длинными лапами влево и вправо, разбрасывая мужчин. Они падают на землю, кто-то кричит от боли, зажимая глубокие царапины, но кто-то поднимается, хоть и с трудом, неловкими движениями.

Даробор – один из немногих, кто остался на ногах, – с силой опускает косу по широкой, мощной дуге. Оборотень рычит, уворачивается и прыгает на Светко, который с разорванной рукой пытается отползти подальше.

Монстр рычит, кривя морду, и вонзает зубы в руку Светко. Мощные челюсти смыкаются с хрустом костей.

Нечеловеческий, ужасный крик вырывается из горла Светко. Воланд рядом со мной смеется от восторга, а я едва стою, онемевшая и окаменевшая. Хватка дьявола на мгновение усиливается, и затем он исчезает. Я остаюсь одна, похолодевшая, еле держащаяся на ногах.

И хотя мой разум велит мне закрыть глаза, я не могу оторвать взгляда от кровавого месива. Я вижу каждое движение челюстей оборотня, пережевывающих плоть Светко. Вижу рваную зияющую рану и торчащую из нее раздробленную кость.

Все вокруг замедляется, в глазах темнеет и размывается, звуки превращаются в невнятный гул, но я все еще вижу оборотня, сгорбившегося над своей жертвой. Его горло движется, когда он глотает, лохматая голова склоняется для еще одного укуса...

Даробор яростно кричит убраться с дороги и вонзает косу, как копье, в спину оборотня. Так глубоко, что я уверена: она прошла насквозь. Зверь замирает и жалобно, по-собачьи скулит.

Светко всхлипывает, что-то невнятно бормочет.

Оборотень пытается встать, но его задняя лапа подкашивается, и он падает на четвереньки. Даробор упирается ногой ему в поясницу и, кряхтя от усилия, с влажным хрустом вырывает косу из плоти.

Прежде чем он успевает ударить снова, оборотень взвизгивает и убегает. Его походка неровная и шаткая, полузвериная, получеловеческая. Оборотень исчезает в темноте.

Ночной воздух наполняется тяжелым, прерывистым дыханием собравшихся. Где-то вдалеке плачет ребенок, всхлипы Светко стихают. Он истекает кровью, глаза стекленеют.

Если никто не займется им, он умрет.

– Чего ты ждешь?! – рявкает Весна в самое мое ухо, вытряхивая меня из немого ужаса.

– Рубашку, – говорю я. Мой голос едва слышен.

Я прочищаю горло, делая неуверенный шаг к Светко. Краем глаза я вижу другие раны, которые нужно обработать, но его – самая страшная.

– Дайте мне рубашку! – снова говорю я, на этот раз слишком громко.

Мужчины вздрагивают и подпрыгивают, бросая на меня испуганные взгляды. Большинство из них даже не замечали меня во время схватки.

– Быстро! Нужно остановить кровотечение!

Они просто стоят и смотрят на меня. Сквозь страх пробивается раздражение, и я, разочарованно рыкнув, спешу к Светко. На мне льняное платье, и под ним почти ничего нет. Я не собираюсь раздеваться догола, но, может, получится оторвать подол. Кровь хлещет из раны Светко ровными толчками, и я довольно опрометчиво тянусь за ножом, но тут моего плеча касается Даробор.

– Вот.

Я беру его рубашку и разрываю пополам. Упав на колени рядом с изуродованным Светко, я обматываю рубашку выше раны и туго затягиваю. Эту руку все равно не спасти. Важно спасти жизнь.

– Хорошо, – бормочет Весна. – Но у тебя нет пилы.

Я судорожно сглатываю, понимая, что это значит. Я думаю только о том, как остановить кровь, но она права. Руку придется ампутировать. С таким количеством вырванных мышц и переломанных костей она все равно будет бесполезна.

Желчь подступает к горлу, и я глотаю снова и снова, прижимая ладонь ко лбу Светко, чтобы отвлечься. Его кожа липкая и холодная. Плохой знак.

– Мне нужно... – пытаюсь сказать я, но мой голос срывается. Я кашляю и судорожно глотаю воздух.

– Да? – Даробор рядом со мной, на окровавленной земле. – Что тебе нужно?

Я поднимаю взгляд. Его глаза внимательные и ясные, его присутствие успокаивает. Я киваю и говорю:

– Пилу. Лучшую, какую найдете. Но сначала его нужно перенести внутрь. Нам еще понадобится плоский кусок железа. – Я глотаю и дышу, глотаю и дышу. – Раскаленный в огне. Чтобы прижечь рану.

Даробор кивает и встает. Я беспокоюсь, что он сам пойдет за пилой, но он подзывает Янека. Муж Иды невредим, только сильно потрясен.

– Сходи в мой дом. Сарай не заперт. На верстаке есть пила и большой топор для рубки дров. Принеси всё. Живо!

Я должна быть самостоятельной, я знаю. Знахарке не пристало колебаться при обработке раны, даже самой ужасной. И все же я не могу не чувствовать благодарности за спокойное присутствие Даробора. Даже с Весной, подсказывающей каждый следующий шаг, меня тошнит, и я не уверена в себе.

Мне еще не приходилось ампутировать конечность. Я даже не видела, как это делается. Когда Весне пришлось отнять раздробленную ступню одной женщине, мне было шесть, и мне не позволили остаться посмотреть.

Весна рассказала мне, что́ делать в таких случаях. Но знание – плохая замена опыту. Руки трясутся, когда я думаю о том, что ́повлечет за собой ампутация. И это будет только первый шаг спасения Светко.

Меня ждет еще одна бессонная ночь.

Я смотрю на Светко. Он ужасно бледный и без сознания, но кровь перестала течь. Даробор все еще рядом. Вацлав направляет раненых мужчин к обочине, а кто-то бежит в темноту – звать подмогу.

Из ближайшего дома доносятся перепуганные пронзительные голоса: люди хотят выйти, но боятся.

– Сидите внутри! – кричу я. – Он может вернуться. Луна еще высоко!

– Что еще? – спрашивает Даробор. Пот стекает по его морщинистому лбу, но он сосредоточен, губы плотно сжаты.

– Мне нужен чистый стол, – говорю я, оглядываясь. – И крепкое спиртное, чтобы притупить боль. И... сильные люди, чтобы держать его.

Дом Светко далеко, на другом конце деревни. Мой ближе, но стол там недостаточно велик, чтобы правильно разместить пострадавшего. Лучшее место – дом знахарки, где раньше жила Весна, а теперь живет Чеслава. Там есть большой стол для больных.

– Знахарка здесь, – говорит Даробор.

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть Чеславу с бледным вытянутым лицом. Она с растущей тревогой смотрит то на Светко, то на меня.

– Что ты делаешь, глупая девчонка? – спрашивает она, и ее голос достаточно пронзительный, чтобы услышали все вокруг.

Шепот и болезненные всхлипы стихают. После кровавой бойни всем нужна разрядка.

– Спасаю ему жизнь, – рычу я, слишком измотанная, чтобы переживать о вежливости. – На что это похоже, по-твоему?

Чеслава отступает на шаг, прижимая руку к груди, а я прикидываю, действительно ли она испугана или притворяется. Когда знахарка отчаянно качает головой, вскидывая в отчаянии руки, я понимаю: второе.

– Не дай ей победить, – злобно шипит мне в ухо Весна.

– Его укусили! – вскрикивает Чеслава. – Оборотень! Его нельзя спасти!

Я смотрю на Светко. Он дышит ровнее и больше не истекает кровью. Короткий отдых пойдет ему на пользу, а потом мы перенесем его на стол и начнем пилить. Я поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к Чеславе, наслаждаясь тем, что выше ее ростом.

«Не позволю», – молча обещаю я Весне, хотя она не слышит.

– Укус не делает человека оборотнем, – спокойно говорю я. – Ты должна это знать. Только боги решают, кто станет мерзким зверем.

Лицо Чеславы покрывается пятнами от гнева: она ненавидит, когда ей перечат. Даробор смотрит то на нее, то на меня, нахмурив лоб. Остальные мужчины тоже молча наблюдают.

– Ты действительно готова рискнуть? – спрашивает Чеслава угрожающим тоном. – Посмотри, что этот зверь с нами сделал! Ты хочешь рискнуть, чтобы еще и он обратился и вырезал нас всех прямо в постелях? Ты безумна!

Ропот проходит по толпе – шепот беспокойства и согласия. Я сжимаю кулаки и выпячиваю подбородок, отказываясь съеживаться.

– Никакого риска нет! Это Пшемыслав, а не Светко убил свою жену на глазах у богов, – громко говорю я.

Глаза Чеславы расширяются, и люди вокруг меня ахают, пораженные откровением. Возможно, неразумно выставлять напоказ свои знания о том, что оборотень – Пшемыслав, хотя это и так очевидно. Но Ярота на него не указывал.

Что ж, по крайней мере, теперь я привлекла внимание и у меня небольшое преимущество. Мой взгляд падает на пятерых раненых, сидящих на обочине, и у меня появляется идея. Я хочу, чтобы они, отчаянно надеющиеся, что раны не обрекли их на превращение в зверя, были на моей стороне, и продолжаю, повысив голос и глядя на мужчин, пока Чеслава собирается с мыслями:

– Укус оборотня не заразен. И царапины от когтей тоже. Никто ничем не заражен, в ранах лишь грязь. Ты же позаботишься о раненых, знахарка? Обработаешь раны, чтобы они могли правильно зажить? Если так боишься травмы Светко, я обработаю ее сама. И не попрошу платы. Они рисковали жизнями ради нас. Это достаточная причина, чтобы лечить их бесплатно.

Я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как выражение лица Чеславы становится ядовитым. Вот оно: больше всего она заботится о своем достатке, так что моя маленькая речь ударила по больному. Я тоже забочусь о плате, но достаточно умна, чтобы отказаться от своей доли и вынудить Чеславу отказаться от своей.

– Царапины не опасны, – неловко выговаривает она, а раненые мужчины смотрят на знахарку с широко раскрытыми глазами, полными нового страха. – И конечно, идите ко мне в дом. Я перевяжу раны.

Я уже готова торжествующе улыбнуться, когда Чеслава поворачивается и прожигает меня ненавидящим взглядом. Раненые уходят, кое-кто из мужчин стоит поодаль, высматривая зверя, и все же вокруг еще достаточно людей.

– Почему это ты взялась лечить Светко? – выплевывает Чеслава ледяным тоном. – Все знают, что он ненавидит тебя, а ты – его. Может, хочешь, чтобы он превратился в зверя или умер в муках? Может, поэтому и врешь? Что ж, скоро увидим, что случится с этой бедной душой.

Знахарка фыркает и уходит, а я остаюсь стоять над едва живым Светко, который, вероятно, умрет, даже если я сделаю все возможное, и тем самым ее слова подтвердятся.

Его смерть погубит меня.

Где-то вдалеке насмешливо вспыхивает пара желтых глаз, и по ветру разносится радостный смех дьявола.

Глава 20

Мясник

Светко все еще без сознания, когда мужчины привозят его на телеге с сеном к моей хижине. Я быстро убираю все, что осталось после наполнения защитных мешочков. Мужчины укладывают пострадавшего на стол, я поджимаю губы и подставляю табурет под свисающие с края ноги.

Янек и Даробор здесь, и Вацлав тоже. Они смотрят на меня с подозрением, даже Даробор. И я с тоскливым чувством понимаю: они здесь не только чтобы помочь. Они будут следить за каждым моим движением, чтобы убедиться, что я не сделаю того, в чем меня обвинила Чеслава.

Честно говоря, мне даже в голову не приходило, что я могу не помочь Светко.

Как только я увидела, что он рыдает в лапах оборотня, парень перестал быть моим врагом и стал просто человеком, отчаянно нуждающимся в помощи.

Но Чеслава указала на нашу вражду, и меня охватывает обида оттого, что мне приходится пройти через такое ужасное испытание, чтобы спасти его. Ведь она права. Я ненавижу Светко. Почему я должна ему помогать? Но теперь моя собственная судьба тоже зависит от его выживания. Есть выход: я могла бы сказать, что вижу признаки оборотнической заразы, и признать, что была неправа, но... это было бы признанием поражения.

А я не сдамся.

Ни Чеславе с ее глупыми играми. Ни Воланду.

Воланд. Он ждет, что теперь, увидев, на что способен оборотень, я буду умолять его спасти меня и деревню. И да, это заманчиво – просто избавиться от угрозы и никогда не сталкиваться с ней снова.

Но я сделана из крутого теста.

– Смешай водку с горячей водой. – Я указываю Янеку на котелок, кипящий на очаге. – Убедись, что не слишком горячо, и давай ему маленькими глотками, чтобы не поперхнулся.

Янек кивает и уверенными шагами направляется к очагу. Пила и топор для рубки дров, которые он принес из сарая Даробора, на моем шкафу.

Я указываю Даробору на инструменты:

– Протри пилу водкой. Топор можно не вытирать, если он чистый. Огонь сделает свое дело.

Даробор кивает и принимается за работу. Вацлав стоит у двери и просто молча наблюдает. Я судорожно сглатываю, глядя на изуродованную руку Светко. Кожа бледная, плоть разворочена, но хотя бы кровь не хлещет. Хотела бы я спросить Весну, можно ли уже резать, но на виду у мужчин я не могу рисковать и разговаривать с ней.

Мы приподнимаем Светко и поим разбавленным спиртным. Оно легко скользит в горло, и, когда кружка пустеет, я велю Янеку сделать еще. Он подкидывает дров в огонь, и мы кладем топор лезвием в очаг, чтобы его накалить.

Я никогда этого не делала, поэтому не знаю, как долго металл должен оставаться в огне. Весна молчит, так что, надеюсь, я все делаю правильно.

Как раз когда я собираюсь начать, дверь распахивается. Врывается Алина, жена Светко.

– Боги милостивые, – выдыхает она, увидев мужа на моем столе. – Он... Он...

– Я не знаю, – резко перебиваю я. – Он потерял много крови и лишится руки. Мне жаль. Я знаю, ты волнуешься, но если не можешь сохранять спокойствие, то тебе лучше уйти. Зрелище будет ужасным.

Алина смотрит на меня, беззвучно шевеля губами. Круглое лицо побелело, платок сбился, открывая растрепанные рыжевато-русые волосы, в голубых глазах дрожат слезы. Я знаю, она любит мужа и отчаянно хочет иметь от него детей. И все же я не могу заставить себя жалеть ее.

Мне предстоит ужасная, отвратительная работа. Это единственное, на чем я сосредоточена.

– Я подожду с тобой снаружи, Алина, – тихо говорит Вацлав, приобнимая ее за плечи.

Это выводит ее из оцепенения.

– Нет. – Алина шагает к Светко, и рука Вацлава падает с ее плеч. – Я останусь. Просто... Пожалуйста.

Она смотрит на меня большими, отчаянными глазами. Я киваю на свою застеленную кровать – на случай, если нужно будет присесть. Надеюсь, Алина не упадет в обморок, но она не производит впечатление брезгливой.

И ей не нужно меня умолять. Я сделаю все возможное, чтобы спасти Светко, – даже не для того, чтобы доказать что-то Чеславе. Я сделаю это, чтобы показать Воланду: он не получит меня. Не после того, что сделал. Никогда.

– Нужен еще один жгут, – серьезно говорит Весна. – Если отрежешь ниже этого, культя будет плохо заживать. Может начаться заражение.

Я киваю. Вся дрожу, но, как ни удивительно, руки мои тверды, когда я тянусь к припасам. Я обматываю широкий пояс из льна для перевязки ран чуть выше первого, сделанного наспех, жгута, туго затягивая новый с помощью большой ложки. Второй жгут – прямо под мышкой Светко. Значит, он лишится всей руки.

Между двумя обмотками остается узкая полоска кожи – место, где надо резать.

– Я накладываю еще один жгут, чтобы отсечь всю поврежденную плоть, – говорю я.

Объяснять Весна ненавидела, потому что считала: большинство деревенских слишком одурманены болью или страхом, чтобы понимать ее. Если она что-то и говорила, то только для меня. Но, будучи маленькой девочкой, следовавшей за знахаркой от одра болезни к одру болезни, я ценила объяснения больше, чем могла выразить.

Логика и факты помогали сохранять спокойствие. Понимание, почему необходима та или иная работа, делало ее менее ужасной.

И поэтому я объясняю каждый шаг и причину – отрывистыми тихими словами, поворачивая ложку и затягивая жгут. Затем, когда причин откладывать не остается, я глотаю водку прямо из бутылки. Она обжигает горло холодным огнем.

– Если очнется, вам придется его держать, чтобы я могла резать ровно, – говорю я, немного успокоенная спиртным.

Эта работа только для меня. Одно из самых главных правил: знахарка – та, кто режет, сшивает и дает лекарства. Даже если работа тяжелая, ее нельзя перепоручить.

Ведь если что-то пойдет не так, знахарку простят. Это часть работы. Но другого человека может раздавить горем и виной, и именно поэтому я не могу никого из присутствующих просить о помощи.

Это только для меня.

Светко все еще без сознания, дыхание прерывистое и хриплое, но я не могу представить, что он останется таким, пока я буду отпиливать ему руку. Холодный пот струится по спине, платье липнет к телу.

Боги! Я и правда это делаю.

– Пила чистая?

Даробор протягивает мне сверкающее лезвие. Я стискиваю зубы и собираюсь с духом.

Один глубокий вдох. Два.

Я начинаю резать.

Звук пилы, проходящей сквозь человеческую плоть и кость, не похож ни на что, что я когда-либо слышала. Он какой-то нутряной, влажный, и, когда лезвие добирается до кости, раздается скрежет. Я борюсь с позывом к рвоте, горло сжимает так, что воздух едва проходит. Кожу и мышцы прорезать достаточно легко, но, когда дохожу до кости, начинается настоящая борьба.

– О боги. О боги. О боги! – повторяет Алина, раскачиваясь взад-вперед, как потерянный ребенок. Ее руки крепко стиснуты и прижаты к груди. Я уже готова рявкнуть на нее, чтобы заткнулась, потому что меня тошнит и боги сейчас утомляют. Это они наслали на нас это проклятие.

Я не успеваю сказать ничего резкого и жестокого, потому что Светко просыпается.

Его крик, полный нечеловеческой, невыносимой муки, заглушает все остальные звуки. Я не могу поверить, что считала бессмысленную молитву Алины раздражающей. Это в тысячу раз хуже.

– Держите его! – рычу я сквозь стиснутые зубы, стараясь удержать его руку неподвижной.

Даробор прижимает плечо Светко к столешнице, Янек наваливается на ноги, Вацлав держит голову. Я пилю – взад-вперед, взад-вперед, лезвие хрустит по кости. Руки горят, платье тяжелое от пота, но я не останавливаюсь. Чем быстрее закончу, тем короче будут его мучения.

– Ты почти закончила, – говорит Весна спокойным учительским тоном. – Продолжай. Ты не можешь отступить сейчас.

Ее спокойное присутствие вызывает новую волну решимости, я не замечаю боли в теле и страха ошибиться. Пилю и пилю, а Светко кричит и кричит. Его бессмысленные, звериные страдания вгрызаются в мою душу, проникают в разум, словно яд.

Плоть красная, из раны медленно сочится кровь. Я четко вижу, где кончается кожа и начинается упругая мышца. Кость такая белая на фоне алого. Я режу – толчок за толчком, – а Светко воет в нечеловеческой муке.

На мгновение я путаюсь. Я целительница или мясник?

– Продолжай! – шипит Весна, и я понимаю, что замедлилась. Мои силы на исходе.

Во мне недостаточно воли, чтобы исцелять. Недостаточно решимости, чтобы спасти его. Я проиграю.

Но я не могу. Воланд хочет, чтобы я проиграла. Он хочет, чтобы люди умирали. Я должна продолжать.

И поэтому я отпускаю целительницу в себе и обращаюсь к мяснику. Я впускаю ярость в тело, позволяя ей течь свободно. Ненавидеть Светко так легко, в конце концов. Я помню, как он меня называл. Как толкнул меня в огненный круг. Как всегда на меня смотрел – с презрительной усмешкой, словно я паршивая собака.

Охваченная ненавистью и жаждой мести, я тяжело дышу от злости, больше не чувствуя боли. Я работаю быстрее, напористее. И Светко кричит громче, и громче, и громче... Каждый крик питает мою ярость, заставляя действовать жестче. Вид его лица, искаженного невыносимой болью, питает темное, голодное чувство внутри меня.

Еще. Еще боли. Еще муки.

Я теряюсь в неистовстве ярости, когда рука Светко с влажным шлепком падает на пол, едва не задев мои ноги. Я роняю пилу и в наступившей тишине слышу свое тяжелое дыхание. Светко снова теряет сознание. Янек уже у очага, осторожно сжимает обугленную рукоять топора за самый конец. Лезвие светится оранжевым.

– Раскалился, – говорит Янек каким-то мутным, густым голосом, словно сдерживая рвоту.

Я хватаю полотенце с крючка на стене за спиной, обматываю им ладонь и рычу:

– Держите его!

Даже сквозь защиту ладонь нагревается от рукояти. Кисть дрожит от тяжести топора.

И все же дикая, ликующая радость поет в моих жилах. Потому что я могу заклеймить Светко. Я приложу огонь к его голой плоти и заставлю его страдать снова.

После этого он никогда не сможет меня забыть. Все, что Светко сделал мне, померкнет по сравнению с тем, что я делаю с ним. И не важно, что я спасаю ему жизнь, – ведь в глубине души я знаю: Светко лучше бы умер.

Он предпочел бы уйти славно, в бою, чем жить остаток жизни калекой. Он будет ненавидеть меня еще сильнее, если я его спасу, потому что останется должен мне такой долг, который невозможно вернуть.

О, как он будет страдать! Всю свою, надеюсь, долгую жизнь.

– Перестань улыбаться, – шипит мне в ухо Весна. – Ты выглядишь безумной.

Я даже не осознавала, что улыбаюсь. Теперь изо всех сил стараюсь держать лицо, но подавить улыбку не значит унять ликование в груди. Я прижимаю раскаленное железо к культе Светко, прижимаю плотно – его плоть шипит.

Комната наполняется запахом жареного мяса. Светко снова просыпается, но на этот раз не кричит. Его рот открыт в муке, все жилы на шее натянулись – вот-вот лопнут. Он выгибается на столе. Вацлав и Даробор ругаются, отчаянно удерживая его.

У Светко начинаются судороги. Я вспоминаю, что должна была вложить ему в рот полоску кожи, но сейчас уже поздно. Да и если он откусит себе язык – какое мне дело? Я не буду скучать по его оскорблениям.

– Яга! – рявкает мне в ухо Весна – яростно, расстроенно. – Возьми себя в руки!

Ах да, улыбка. Широкая, торжествующая усмешка снова на моем лице – зубы оскалены, губы растянуты так сильно, что их покалывает. Я сжимаю губы и кряхчу, отводя топор. Он, прилипший к мясу Светко, отходит с трудом, а потом все же отпускает. Я роняю топор и отступаю к стене.

Светко падает обратно на стол, из его груди вырываются поверхностные болезненные вздохи. Я смотрю на запечатанный обрубок там, где только что была рука. Светко выглядит таким... неправильным.

Внезапно я понимаю, что колени трясутся, перед глазами все плывет и комната мягко покачивается. Я прислоняюсь к стене и тяжело дышу, но запах горелой плоти – такой сладостный мгновение назад – теперь царапает горло.

Меня тошнит. Хочется вывернуть желудок наизнанку, пока все не кончится. Пока весь этот кошмар не кончится.

– Встань прямо. Отдохнешь потом. Ему нужно еще спиртного, а потом дай настойку и кровяной отвар. Но сначала сними жгут. Сейчас же, девочка. Открой глаза!

Я выпрямляюсь, как велит Весна, и вижу три пары широко раскрытых, испуганных глаз, прикованных к моему лицу. Алина – единственная, кто не смотрит на меня. Она у постели Светко, и слезы беззвучно текут по щекам, пока она гладит его волосы дрожащей рукой.

Я моргаю. Мотаю головой. Отталкиваюсь от стены и, с трудом удерживая равновесие, сипло выдавливаю:

– Верно... Дайте ему еще выпить. Но сначала я должна... еще сделать...

Я разматываю ложку, держащую жгут, и снимаю повязку, стараясь не смотреть на обожженную плоть. Это ужасно, и все же я сделала то, что должна была. Кровь остановилась, и, если повезет, Светко переживет ночь.

Но что насчет завтра? Могу ли я доверять Весне? Или Чеслава права и есть риск, что Светко превратится в оборотня?

Или, может, это все неважно, потому что Воланд здесь – наверное, наблюдает за всем для своего больного развлечения. Если он проклял Пшемыслава, он может сделать то же самое со Светко.

Боги! Почему я не подумала об этом раньше?

– Дай мне, – хрипло говорит Алина, забирая кружку из рук Янека.

Я снова моргаю, отчаянно пытаясь сосредоточиться. Взгляд падает на руку и пилу под столом. На лезвии топора, валяющегося рядом, – обгоревшие кусочки мышц Светко. Интересно, будет ли Даробор пользоваться инструментами после всего этого?

Так, надо собраться с мыслями. Что еще сказала Весна? Ах да, обработать рану.

– Присмотрите за ним, – говорю я и выхожу, не дожидаясь ответа.

Снаружи гораздо прохладнее. Я жадно глотаю свежий воздух, пытаясь избавиться от вони горелой человеческой плоти. И все же она не уходит полностью. Запах запутался в моих волосах и платье, прилип к коже. Я чувствую его на губах – жирное, отвратительное присутствие.

Я иду к колодцу и мою руки и лицо холодной водой, не заботясь о том, что волосы и платье тоже намокают. Становится немного лучше, но я все еще слаба и дрожу, когда встаю и смотрю на небо. Луна высоко, Хорс наблюдает за миром смертных.

Запах все еще во рту, поэтому я срываю несколько листьев мяты и жую. Затем направляюсь к высоким, крепким стеблям коровяка, крошечные желтые цветы которого поблескивают в бледном лунном свете. Я собираю горсть больших мясистых листьев, поглаживая покрывающий их пух, чтобы не кололся.

Ужасно не хочется возвращаться.

В хижине я растираю листья на чистой полоске льна, а когда выступает сок, осторожно накладываю их на культю Светко и плотно заматываю.

– Свежие листья коровяка лучше всего подходят для заживления ран, хрипло говорю я, не поднимая головы. – Светко должен остаться здесь до утра. И возможно, на следующую ночь. Полнолуние еще не закончилось.

Я не поднимаю взгляда, не объясняю. Усталость, проникающая до мозга костей, неодолимая. Даже когда говорю и двигаюсь, кажется, что я где-то вне своего тела. Когда тяжелая рука ложится мне на плечо, я вздрагиваю и нервно поднимаю взгляд. Это всего лишь Даробор – глаза слишком пронзительные, но добрые, лицо спокойное.

– Можем поговорить снаружи?

Я тупо киваю и следую за ним. Когда мы выходим, Алина поет скорбную колыбельную Светко. Словно он – ее дитя, нуждающееся в утешении.

– Он превратится, знахарка? – спрашивает Даробор, когда мы стоим перед хижиной.

Прохладный воздух сушит мой пот и обещает облегчение. Я смотрю на луну, чувствуя себя беспомощной и измотанной. Лгать бесполезно.

– Может. Я не знаю.

Я смотрю на него – по-настоящему смотрю, замечая глубокие морщины на смуглом лице. Даробору около сорока, но эта ночь состарила его по крайней мере на десять лет. На висках полно седых волос, а еще вчера они были русые.

Хотя, возможно, это свет луны заставляет его выглядеть старше.

Черты лица твердые – решительный нос, густые брови, щеки полные от сытной жизни. Он большой и сильный, и внезапно я чувствую к нему благодарность. Даробор – один из немногих людей в нашей деревне, кого я уважаю.

Ко всему прочему, он никогда не выступал против меня, по крайней мере, я ничего об этом не знаю.

Сейчас Даробор молчит, глядя на меня с хмурой задумчивостью.

– Вы хороший вожак, – говорю я. – С крепкими нервами. Без вас была бы бойня.

Он кивает.

– А ты хорошая знахарка. Ты отлично там справилась.

Даробор указывает подбородком на мою хижину. Я вздыхаю, пытаясь избавиться от внезапной тяжести в груди. В моем нынешнем состоянии я лишена обычной защиты, и поэтому похвала попадает прямо в сердце. В детстве я так жаждала ее, а Весна раздавала ее так редко.

Я всегда делала больше, чем нужно, чтобы угодить ей. И все же скупые подтверждения моих навыков от Весны никогда не попадали в цель так, как сейчас – похвала Даробора.

Может, потому, что отрезать руку Светко было самым трудным делом за всю мою жизнь. Или потому, что Даробор – мужчина. В его глазах, когда он смотрит на меня, есть что-то отцовское – гордость, смешанная с беспокойством. И слабая, забитая часть меня поднимает голову, жадно требуя еще.

Я качаю головой. «Нет, прекрати, ты просто измотана». Нужно снова возвести крепкие стены. Нельзя привыкать к мужской похвале, становиться зависимой от других. Я до сих пор не так выживала.

– Я сделаю все возможное, чтобы сдержать его, если... если что-то случится, – пожимаю я плечами. – Но, честно, не знаю, чего ждать... Вроде как он не должен превратиться только от укуса, но, если боги так решат, кто ведает, что будет?

Даробор кивает, спокойно принимая мое признание.

– У тебя есть цепь?

Я моргаю – слишком устала, чтобы соображать с обычной скоростью. Когда до меня доходит смысл, я качаю головой.

– Нет. Была, когда держали козу, но мать ее продала.

– Я принесу.

И с этими словами Даробор уходит.

Вскоре уходят и Вацлав с Янеком – возвращаются к своим семьям. Алина остается у постели Светко, гладит его волосы, напевает успокаивающую песню, пока я готовлю отвар из зверобоя и сушеных ягод рябины, чтобы кровь восстанавливалась быстрее.

Когда я вливаю лекарство Светко в горло, я могу только гадать: это спасение человеческой жизни или помощь новому оборотню?

Глава 21

Кубок

Хорс медленно плывет по звездному небу. Я сижу снаружи, закутавшись в шаль, и в мерцающем свете свечи набиваю травами новые мешочки. Алина спит на моей кровати, а ее муж лежит на столе без памяти. На его ноге цепь, которая проходит через единственное окно хижины и крепится снаружи к толстой березе.

Я ужасно устала. Руки дрожат, когда я отмеряю травы и завязываю мешочки бечевкой. Приходится часто моргать. Перед глазами все расплывается, и поэтому, когда я вижу черные маслянистые тени, ползущие ко мне по тропинке, думаю, что это просто игра утомленного разума.

Пока они не обвиваются вокруг моих запястий и не отводят их от мешочка, прижимая руки к бокам.

Я бы закричала, если бы не страшная усталость. Но моя единственная реакция на новую нечисть – неровное сердцебиение, тошнотворно отдающееся в ребрах. Я знаю, кто это. И я беспомощна против него. Поэтому позволяю теням сковывать меня, ожидаю, когда он выйдет.

Облако закрывает луну, и тогда Воланд отделяется от черной массы изгороди – высокий и обнаженный, как всегда, с высоко вздымающимися рогами.

– Не трать дыхание, – хрипло шепчу я. – Я не позволю тебе победить.

Он фыркает, приближаясь ровными, размеренными шагами. У меня кружится голова, словно от трав Яроты, и поэтому я без стыда разглядываю дьявола. Смотрю на черные копыта, мощные мышцы, играющие под серой кожей, его мужское естество, ритмично покачивающееся с каждым шагом.

Воланд так бесстыден в своей наготе. И на сей раз меня это не смущает. Я слишком устала, чтобы волноваться.

– Признаю, я оскорблен, – говорит он мягким голосом и останавливается прямо передо мной – слишком близко.

Я сижу на низкой табуретке, и мое лицо почти на уровне его паха. У меня нет сил ни стыдиться, ни возбуждаться. Я просто прижимаюсь затылком к стене хижины и даже не пытаюсь взглянуть ему в лицо.

Воланд тихо усмехается и опускается на корточки. Он все еще выше, но теперь я вижу его лицо. Когда свет свечи скользит по его чертам, мне кажется, что он выглядит раздраженным и в то же время будто нежным.

Интересно, Воланд действительно здесь или я просто заснула? Может, это сон?

– Почему ты оскорблен? – шепчу я.

Напряжение в горле, колоссальное усилие, нужное, чтобы говорить, убеждают меня: это не сон. Воланд здесь, а я слишком слаба, чтобы шевелиться. Стоило бы бояться, но я даже подобия страха не могу почувствовать.

– Потому что ты предпочла встретиться с оборотнем, чем стать моей, – говорит он, и его глаза сверкают.

Воланд, однако, не кажется злым, только насмешливым. Я моргаю, заставляя себя сфокусироваться на его лице. Воланд так красив, когда спокоен. Золотые глаза мерцают мягким светом.

– Уходи, – слабо говорю я.

Когда я понимаю, что только что подумала, внутри вспыхивает искорка беспокойства. Воланд не красив. Он жестокий зверь, и я ненавижу его. Из-за него погибла Богна. Он угрожал мне насилием.

Воланд поднимает руку и щелкает пальцами.

– Я тоже умею быть упрямым.

Взгляд предательски задерживается на очертаниях его кисти. Пальцы грациозные и сильные, удлинены когтями. Я смотрю с тупым восхищением, и вдруг в его руке что-то сверкает.

Из ниоткуда появляется украшенный драгоценностями серебряный кубок, который Воланд обхватывает ладонью и подносит к моим губам.

У меня хватает сил повернуть голову так, что край кубка прижимается к щеке, а не ко рту. Воланд нетерпеливо фыркает:

– Это просто вода. Ты слишком долго ничего не пила.

Ах вот почему так трудно говорить и почему так сильно кружится голова. Как-то во всей этой кутерьме – нападение оборотня, ампутация руки Светко, отчаянные попытки защитить деревню – я забыла поддерживать свое тело.

Интересно, почему Весна ничего не сказала? И вообще молчала часами. Но это хорошо. Я не должна привыкать полагаться на нее. Знахарка должна быть самостоятельной. А я в этом позорно провалилась. Я прекрасно знаю: если бы не подсказки Весны, я бы запорола и операцию, и лечение. Светко умер бы из-за моей слабости.

А теперь я мучительно уязвима, потому что не позаботилась о себе. Глупая, глупая.

– Отпусти, я возьму воды из колодца, – тихо говорю я.

Теперь, когда я осознала жажду, горло пересохло.

Тени сжимаются вокруг меня, вьются выше, пока не прижимаются к горлу. Они ощущаются как физическое прикосновение – и в то же время нет. В их хватке есть что-то прохладное, но живое, что-то сильное, но хрупкое. Во всей своей потусторонней порочности они кажутся какими-то... правильными. Мои мышцы расслабляются, грудь расширяется, прижимаясь к темным путам.

Они вдавливаются в мою грудь. Я вздыхаю, расслабляюсь. Веки опускаются. Я просто хочу спать.

– Не будь дурой, – рычит Воланд. От его мягкости не осталось и следа. – Если бы я хотел подсыпать что-то в твой напиток, я бы сделал это, когда ты пила. Да и не нужны мне такие смертные уловки, как яд. Я могу убить тебя взглядом. Это просто вода. Пей, девочка-мак.

Я поворачиваю голову обратно. Край кубка прижимается к моей нижней губе. Теперь я чувствую запах воды – чистой и прохладной. Язык покалывает от желания глотнуть. И все же я не доверяю Воланду. С чего бы?

Он разочарованно вздыхает, и это дуновение касается моей кожи, теплое и приятное. Оно пахнет дымом костра в вечернем воздухе. Внутри что-то ломается, щит прогибается, стойкость уступает место тоске. Я глубоко вдыхаю и размыкаю губы, закрывая глаза.

Будь что будет.

– Наконец-то, – бормочет Воланд.

Когтистая рука скользит мне на затылок, мягко запрокидывая голову. Жидкость льется в рот – чистейшая, сладчайшая вода, какую я когда-либо пробовала. Я жадно пью, не заботясь о том, что тени ласково скользят по моему телу, дразнят соски. Хвост обвивается вокруг моей ноги, задирает платье. Эта вода на вкус как нектар богов. Она успокаивает пересохшее горло, вливает силу в усталые мышцы. А интимные прикосновения Воланда пробуждают меня: каждое прикосновение его теней и хвоста прогоняет онемение.

Все кончается слишком скоро. Кубок отрывается от губ, с затылка исчезает рука, тени ускользают. Когда я открываю глаза, Воланд стоит на тропинке, покачивая хвостом и наблюдая за мной.

Его мужское естество твердое, а лицо скрывают тени, и я не могу разобрать его выражения.

Я облизываю губы. Зрение внезапно проясняется, голова светлеет. Но осознание сделанного – что я позволила дьяволу прикасаться ко мне – перекрывает отвращением всю радость от хорошего самочувствия.

– Зачем?! – рявкаю я, вскакивая на ноги.

Меня даже не ведет в сторону. Боги! Это была не обычная вода. Воланд дал мне что-то... что-то исцеляющее. Я не понимаю.

– Потому что с тобой забавно играть, – говорит он с гулким смехом, поворачиваясь на одном копыте.

Я моргаю. Воланд исчез, а я осталась стоять одна перед хижиной, взбешенная и униженная. Не следовало впускать его во двор, не следовало ничего брать из его рук. Я ненавижу себя за то, что была слишком слаба и не сумела оттолкнуть Воланда.

Но никто никогда ничего не добивался презрением к самому себе, а мне еще так много нужно сделать. Так что я принимаюсь за работу.

К песне первого петуха я уже прочно выкинула Воланда из головы. На расстеленной на земле простыне лежит гора мешочков – все мои запасы трав и костей ушли в эти маленькие льняные обереги. Я вытираю пот со лба и смотрю на солнце, встающее за лесом на востоке.

Облака переливаются разными цветами – розовым, красным и золотым, – купол неба синеет. Хорс ушел, отправился спать в подземное царство своего отца, в Навь. Настало время Дажьбога.

Птицы славят его восход сладкой, певучей песней. Я закрываю глаза, наслаждаясь прохладным воздухом, и зарываюсь босыми пальцами в мокрую от росы траву. Мой дух измучен, но тело сильное и отдохнувшее. Что бы ни дал мне дьявол, оно все еще действует.

Я пытаюсь угадать, почему Воланд мне помог, но быстро оставляю эту затею. Слишком много причин. Может, он хочет видеть, как я умру ужасной, чудовищной смертью, – а это неинтересно, если я убью себя по неосторожности. Или, может, просто хотел воспользоваться моментом моей слабости, чтобы унизить меня и заставить сдаться.

Но с Воландом, кажется, никогда не угадаешь.

Может, он действительно просто хотел поиграть.

Из хижины доносится стон боли. Я вздыхаю и встаю: надо позаботиться о больном. Но даже несмотря на то, что голова тяжелая от недосыпа, я улыбаюсь про себя. Я буду наслаждаться уходом за ранами Светко, потому что знаю: он будет ненавидеть каждую минуту этой заботы.

День проходит в тумане изнеможения. К моему разочарованию, Светко бо́льшую часть времени находится без сознания – мои крепкие травяные отвары и водка держат его в забытьи, пока самая сильная боль не проходит. Когда Светко приходит в себя, он просто стонет от боли с закрытыми глазами. И в этом нет никакого удовольствия.

Я все еще не знаю наверняка, разовьется ли у него зараза, но все выглядит удивительно хорошо.

Алина постоянно рядом с мужем. Она выходит только за хлебом и сыром, которыми делится со мной. Я приношу свою еду, и у нас получается настоящий пир. Алина беззаботно щебечет, пересказывая свежие сплетни, и убедительно повторяет, что худшее позади и Светко выживет.

Теперь, когда испытания прошлой ночи кончились, она преисполнилась надежды и радости. Странно видеть, как Алина улыбается, пока ее муж лежит на моем столе, грязный и искалеченный, с кривящимся от боли лицом в тревожном сне. Мне кажется, большинство жен в такой ситуации отчаялись бы. Но не Алина.

Когда мы раскладываем еду на маленьком столике снаружи, она шутит, что самые важные части все еще при Светко и есть надежда, что они работают.

Я давлюсь крапивным отваром. Эта женщина и вправду очень хочет детей.

Когда мы едим и я пытаюсь отказаться от ее хлеба, Алина вкладывает его мне в руку.

– Пожалуйста, Яга. Это меньшее, что я могу сделать, – говорит она с сияющими от радости глазами. – Позже, когда будет время, я принесу тебе меха́. У нас их много. Светко был таким хорошим охотником.

Алина с легкой улыбкой отводит взгляд. Я киваю, лишь про себя отмечая выбор слова. «Был». Что ж, она права. С одной рукой Светко больше не будет охотиться. Интересно, не этому ли она так рада? Может, Алина ненавидела, что он каждый день по нескольку часов пропадает в лесу.

Я знаю, что лучше не спрашивать.

Днем я оставляю Алину приглядывать за спящим мужем и иду к Даробору. Он сидит с Вацлавом у сарая за своим домом, в тени грушевого дерева, и пьет слабую, разбавленную медовуху. Рядом на легком ветру колышутся высокие подсолнухи.

Это выглядело бы так мирно, если бы не изможденные лица и налитые кровью глаза мужчин. На выцветшем от времени деревянном столе между ними – круг из маленьких камней. Один большой неровный камень в центре, а вокруг него камни помельче.

Похоже, я попала на совет.

– Это оборотень? – спрашиваю я, указывая на камень в центре. – Сходство поразительное. Даже острые уши есть.

Вацлав непонимающе смотрит на меня и молча моргает.

Даробор хмурится.

– Не время для шуток, – выговаривает он.

Ему вторит тихое «хм» возле моего уха. Весна. Она вернулась.

Я изо всех сил стараюсь выглядеть серьезной. Но, по правде, у меня кружится голова, я буквально пьяна от усталости. Это самое странное чувство, невозможное противоречие. Разум почти отключается: я не сомкнула глаз больше двух суток, а тело чувствует себя сильным и полным жизни.

Может, цель Воланда – свести меня с ума? Потому что, если он узнал меня хоть немного, понимает: я буду откладывать сон так долго, как только смогу. Особенно сейчас, когда я нужна. Без того, чтобы тело заставляло меня отдыхать, я буду работать, пока голова не треснет.

– Вы правы. Простите, – говорю я мужчинам, показывая несколько мешочков. – Подумала, они могут вам пригодиться. Прошлой ночью сработали достаточно хорошо.

Да они отлично сработали! Оборотень не попытался проникнуть ни в один из домов у дороги, хотя люди наблюдали за всем через открытые двери. Конечно, зверь мог быть слишком занят мужчинами, пытавшимися на него напасть, но я не думаю, что он рискнул бы пересечь защитные линии, созданные моими мешочками.

Вот почему я сделала еще. Не на продажу, а чтобы помочь Даробору в его замысле.

– Они работают, только если разместить их по четырем углам определенного участка. И внутри должен быть жилой дом, – объясняю я. – Так что нельзя просто закопать их на дороге и отрезать оборотню путь. И... после вчерашнего я подумала, что вам может понадобиться много мешочков. Как их распределять – оставлю на ваше усмотрение.

Вацлав одаривает меня слабой улыбкой и кивком. Он всегда говорит мало, но и в этом молчаливом жесте передается многое. Кажется, я обрела в нем друга. А почему бы и нет? В конце концов, я помогла его семье, когда Чеслава отказалась.

Даробор, подняв на меня взгляд, не улыбается. Напротив, лицо сурово, густые брови нахмурены. Я внутренне сжимаюсь – готовлюсь услышать, что мои знахарские услуги ему не нужны. Или что он мне не доверяет после прошлой ночи. Или что мне следует уйти и никогда не возвращаться.

– Пообещай мне, что сегодня ночью останешься в своей хижине, – говорит Даробор, вставая. – Тебе и вчера-то не следовало выходить. Это опасно. Я не могу позволить, чтобы ты снова бегала по деревне. Сиди дома.

Я ошеломленно открываю и закрываю рот и наконец выдавливаю:

– Что? Почему?

Даробор бросает на меня недоверчивый взгляд, голубые глаза вспыхивают раздражением.

– Что значит «почему»? Чтобы тебя не разорвали на куски! Ради Перуна, Яга. Как тебе вообще взбрело в голову выйти прошлой ночью на улицу?

– Я... Я не...

Боги как это унизительно! Внезапно мне будто снова шесть лет и мать отчитывает меня за то, что я пыталась погладить бешеную лису. Бедный зверь ковылял по дороге, пуская пену изо рта и рыча. Слишком больной и слабый, чтобы бояться людей. Все дети разбегались в стороны, а я думала, какая же лиса печальная и несчастная. Как только мать перехватила меня, отец Толимира застрелил лису из лука.

Я до сих пор помню тот нагоняй.

Но в тот же день Весна похвалила меня за то, что я не боюсь опасности.

«Знахарка должна быть бесстрашной, – сказала она. – Ты столкнешься и с худшим. Хотя от бешеных животных держись подальше. Мое лекарство от бешенства помогает только в половине случаев».

Весна была такой смелой! Как только я стала ее ученицей, она брала меня в лес даже по ночам. Когда же мне исполнилось семь, Весна стала привлекать меня к помощи при родах и в мелких работах.

Но сейчас я вспоминаю: прошлой ночью она велела мне бежать. Даже Весна испугалась оборотня. И я тоже испугалась. Кроме...

Кроме того, я привыкла к страху. Он так знаком, что иногда я забываю действовать в соответствии с ним.

Это тоже легко. Быть на виду, встречать опасность с высоко поднятым подбородком и оскаленными зубами – это моя вторая натура. Потому что это все, что я знаю. Я никогда не чувствовала, что заслуживаю защиты. Сама деревня, где я прожила всю жизнь, всегда была враждебна. Люди подозрительны. Когда другие дети издевались надо мной, никто за меня не заступался.

И кто был там, чтобы защитить меня? Мать слишком боялась изгнания, как и я сейчас. Весна выглядела печальной и злой, когда я рассказывала ей, что дети кидаются камнями или обзываются, но тоже ничего не делала.

Она велела мне ждать своего часа и терпеть, потому что ничего нельзя было поделать. Иногда Весна обещала: когда я стану знахаркой после нее, как она и замыслила, моя судьба изменится. И те, кто меня преследовал, будут вынуждены кланяться и целовать мои туфли.

А пока от меня ждали, что я буду терпеть.

Так стоит ли удивляться, что искренняя тревога Даробора о моей безопасности так меня потрясла? Полагаю, это в целом довольно обычно. У него пятеро детей – две дочери и три сына, – так что беспокойство за них, защита семьи для него естественны.

– Спасибо, – говорю я, собираясь с мыслями. – Я... Да, сегодня я останусь дома. Мне все равно нужно присматривать за Светко.

– Да, да, – кивает Даробор, теребя усы. – Как он?

– Лучше. Отдыхает. Алина сейчас с ним, но мне и правда пора возвращаться.

Вацлав тоже встает, вежливо прощается. Я киваю им обоим. Уже собираюсь уйти, когда мне приходит в голову кое-что еще.

– Даробор, – обращаюсь я прямо к нему – знаю, что он главный. – Пожалуйста, пошлите за мной, если кто-то пострадает.

Он хмурится, склоняет голову набок, словно я сказала что-то странное. А потом говорит с удивлением, будто я попросила что-то из ряда вон выходящее:

– Конечно. Ты будешь первой, кого мы позовем.

Я киваю в знак благодарности, сдерживая улыбку. Легкость от этого маленького торжества, звенящая в голове, вызывает головокружение. Потому что меня не просто позовут лечить раненых, как настоящую знахарку. Меня позовут первой. Надеюсь, я увижу лицо Чеславы, когда она это поймет.

Моя судьба вот-вот переменится к лучшему, теперь я это знаю точно. И единственное, что стоит между мной и лучшим будущим, – это оборотень.

И Воланд, конечно.

Но о нем я позабочусь позже.

Глава 22

Мерзость

К закату усталость наконец меня настигает. Я уже влила бесчисленные отвары в глотку Светко, проверила защиту вокруг хижины и заставила себя съесть бульон, который принесла нам сестра Алины.

Желудок тяжелый от дурного предчувствия. Серебряный нож, пристегнутый к бедру, жжет, словно укор. Ненавижу, что пообещала Даробору остаться дома. Слова Воланда прошлой ночью – что он создал монстра для меня – эхом отдаются в голове. Оборотень – в каком-то смысле моя забота. И я отчаянно хочу быть там и попробовать помочь.

И все же должна признать: прошлой ночью от меня было мало толку. Что я сделала? Спряталась за спинами мужчин и смотрела, пока зверь не ушел. Не думаю, что сегодня ночью будет иначе. Поэтому укрепляюсь в решении оставаться на месте.

Сейчас я за своей хижиной, жгу в костре руку Светко. На мир опускаются сумерки, с минуты на минуту взойдет луна, и нужно установить последнюю защиту.

Я заливаю костер водой из колодца. Над обугленными дровами и костями поднимается шипящий пар. Напрягая уставшие мышцы, я плещу еще воды.

Вопреки всему, мне бы хотелось немного того магического напитка Воланда. Просто чтобы продержаться, пока с оборотнем не покончат. Но, разумеется, Воланда нигде не видно. И я никогда не попрошу его о помощи.

Боги, мне нужно наконец поспать и привести голову в порядок. Чтобы ненавидеть дьявола как следует – без подозрительных напитков из его рук и без этого жара, когда он прикасается ко мне. Я, конечно, и так его ненавижу, просто недостаточно сильно.

Поднимаю взгляд и вздрагиваю, замечая первые лунные лучи, щекочущие облака над лесом. Хорс появится с минуты на минуту. Остатки костра все еще слишком горячи, почерневшие кости Светко дымятся, на них шипят кусочки обугленной плоти. Я морщусь, обматываю руку тряпкой и хватаю самую толстую и длинную кость. Сойдет.

Быстрыми шагами иду ко входу в хижину. Алина, конечно же, сидит рядом с мужем, и мне приходится рявкнуть, чтобы она вышла. Алина должна была выйти в сад и ждать, пока я закончу!

– Прости, – виновато говорит она на пороге хижины, завязывая платок на волосах. – Он стонал от боли, я посидела с ним. Ой. Что... Что это?

Алина указывает на черную, еще дымящуюся кость в моей руке. Я поджимаю губы. Жар сильный даже через ткань, и я остро понимаю, что держу часть тела ее мужа.

– То, что преградит Светко путь, если он превратится в оборотня, – говорю я, решив не вдаваться в подробности. – Скажешь, когда взойдет луна?

Она кивает. Я позволяю себе маленький усталый вздох. Когда Алина отвлекается, глядя в небо, я осторожно заглядываю в хижину. Светко на столе, движения вялые, он тихо стонет. Я кладу обугленную кость поперек порога и накрываю грязной тряпкой, которую размотала с ладони.

Я знаю, что он на цепи. Но оборотни сильны. Кость жертвы, или в данном случае самого зверя, обычно удерживает нечисть снаружи, но, надеюсь, эта удержит его внутри, если он превратится.

А если это случится, моей хижине, скорее всего, придет конец. Впрочем, если пострадают только мебель и стены, я переживу. Чего я точно не вынесу – так это ошибки. С тех пор как Чеслава сказала, что сегодня ночью будут бродить два оборотня, я готова заплатить любую цену, лишь бы доказать свою правоту и то, что Светко безвреден. Или, по крайней мере, что он под контролем.

– Яга, ты копала возле калитки? – окликает Алина, стоя ко мне спиной и глядя на восток. – Земля там очень неровная – кто-нибудь может споткнуться.

– Я закопала кости ягнят, которые взяла у Вацлава, – говорю я хмуро, убеждаясь, что кость Светко лежит поперек порога надежно.

Если она по какой-то причине откатится, мы будем в опасности. Я бы предпочла закопать ее, как и обугленные кости ягнят, – но нет времени. Этот самодельный заслон должен сработать. Насколько я помню из уроков Весны, ни Пшемыслав, ни Светко не смогут его коснуться или пересечь.

Пшемыслав – потому что это кость его жертвы, а Светко – потому что это его собственная кость.

– Луна взошла, – говорит Алина.

Я отхожу от входной двери, пристально глядя на Светко. Он не двигается, не издает ни звука. Его тело выглядит обычным – обнадеживающе человеческим и спокойным. Изо всех сил стараюсь дышать ровно, хотя сердце бьется быстро. Возбуждение на миг отодвигает усталость.

Я не хочу, чтобы он превратился, но если это случится – рада, что у меня такой хороший обзор. Я хочу это видеть. Проклятие оборотня, хотя и ужасно, – чистая магия. Та сила, которой я жажду.

Проходит еще некоторое время. Из деревни доносятся мужские голоса – дозорные оповещают, что луна взошла. Нога Светко дергается. Я сжимаю кулаки. Еще мгновение...

– Можешь выдохнуть, – шепчет Воланд мне в ухо. Голос насмешливый, призрачные губы касаются кожи. – Этот не удостоен такой чести.

Я тяжело моргаю, все еще глядя на Светко. В голове туман, поэтому сначала не понимаю, что имеет в виду Воланд, о какой чести говорит. Алина, беспокойно потирая руки, подходит ко мне и вглядывается в открытую дверь. Я продолжаю обдумывать слова дьявола, с трудом ворочая мысли, словно тяжелые камни.

И тут наконец до меня доходит.

– Честь, как же, – бормочу я.

Алина странно на меня смотрит. Я качаю головой:

– Просто разговариваю сама с собой. Твой муж в порядке. Если бы он был проклят, превратился бы, как только взошла луна.

Именно это Весна рассказывала мне про оборотней. Им не нужен прямой свет луны, чтобы измениться, и превращение нельзя сдержать. Само появление Хорса на небе – вот что будит зверя.

Так что нет, Светко не удостоен чести быть проклятым. Полагаю, Воланд не считает его достаточно злым, и я признаю: он прав. Если бы всех мелких, противных смертных проклинали, людей бы и вовсе не осталось.

– Думаю, ты можешь идти... – начинаю я, но меня прерывает встревоженный мужской крик.

Он доносится с другой стороны деревни и достаточно громко, раз слышно здесь.

Алина ахает. Я прижимаю руку к груди. Оборотень ждал поблизости, чтобы скорее оказаться в деревне после восхода луны. Интересно, он еще не оправился от ран – что дает мужчинам преимущество – или уже излечился магией?

Еще крик, и еще. Они приближаются. Я знаю, что мы в полной безопасности, ведь закопала у калитки кости ягнят. Как хорошо, что Вацлав разрешил взять их, потому что, продав свои мешочки, я для себя ничего не оставила.

Снова крик, еще ближе. Похоже, мужчины выстроились вдоль улиц и следят за тем, как оборотень идет через деревню. Но вот что-то изменилось. В неистовых криках я, кажется, различаю слова: «Прошел мимо приманки!» – но не уверена.

Я поворачиваюсь к калитке, надеясь лучше рассмотреть оборотня из безопасного места, и тут сердце замирает в невероятном осознании, которое на вкус как ужас.

Здесь кто-то копал. Как и сказала Алина, возле калитки в лунном свете виднеется разрытая земля. Еще до того, как делаю первый шаг, чтобы заглянуть в яму, я знаю, что найду.

Точнее, чего не найду.

Кости, защищающие мой дом, исчезли.

– В дом! – рявкаю я, поворачиваясь к Алине.

Ее глаза расширяются, она открывает рот. Я толкаю ее к хижине:

– Внутрь! Сейчас же!

Алина поворачивается и в два прыжка исчезает в хижине. Я с облегчением замечаю, что, переступая порог, она не потревожила кость Светко. Внутри мы должны быть в безопасности. Теперь только нужно...

– Не так быстро.

В голосе Воланда столько радости, столько бесконечного торжества, что я не сразу понимаю, о чем он говорит. А потом вижу, как из травы вокруг моих ног поднимаются тени, обвивают лодыжки, словно веревки, – и я оказываюсь в ловушке.

Я рычу и пытаюсь сбросить путы. Сначала ноги едва поднимаются, а потом я совсем не могу ими пошевелить. Тени держат крепко, привязывая к земле. Я борюсь, дергаюсь, рвусь – но чем сильнее вырываюсь, тем туже затягиваются путы.

Пока внезапно не исчезают. С криком удивления я падаю в траву, едва успев выставить руки, тут же вскакиваю, но, прежде чем сделать шаг к безопасному участку хижины, замираю.

Позади меня раздается угрожающее рычание. Оно начинается с низкого рокочущего звука, нарастает с каждым мгновением и внезапно взрывается ужасающим ревом.

Я резко оборачиваюсь, слишком потрясенная, чтобы хотя бы пискнуть. В жилах стынет кровь.

Оборотень здесь. Его жутко человеческие глаза – глаза Пшемыслава – смотрят на меня, пока он делает медленный, обдуманный шаг через яму, в которой когда-то были кости. Новый рык нарастает глубоко в его глотке.

Из хижины доносится сдавленный крик ужаса, и дверь захлопывается. Я судорожно сглатываю, медленными, обдуманными движениями задираю юбку и хватаюсь за теплую деревянную рукоять ножа. Зверь делает еще один крадущийся шаг ко мне.

Его длинные желтые зубы оскалены, с морды капает слюна. Он идет на четвереньках – такой же уродливый и неправильно сложенный, как прошлой ночью. Я знаю: медлительность его движений обманчива. В любой миг он может прыгнуть и свернуть мне шею.

Я без пяти минут мертва.

– Я бы велел ему сидеть, но, думаю, он сначала хочет поиграть, – говорит Воланд позади меня. Голос насмешливый и спокойный. Он звучит обычно – без того странного эха, что бывает иногда, – и я не могу отделаться от чувства: он здесь, рядом, во плоти. – Хороший пёсик.

Если бы мои глаза не были прикованы к зверю, я бы взглянула на него, чтобы увидеть, как выглядит истинное безумие. Потому что только дьявол настолько безумен, чтобы назвать эту ужасающую массу разлагающихся мышц и гнилой шерсти «пёсиком». Он совершенно невозмутим, тогда как я едва сдерживаю ужас. Беззаботность Воланда ничуть меня не успокаивает.

Я медленно отступаю, не сводя глаз с оборотня. Я не моргаю – глаза щиплет от напряжения, – но боюсь, что любое резкое движение спровоцирует его. Даже такое маленькое, как взмах ресниц.

– Это ты выкопал кости? – тихо бормочу я, пытаясь сделать голос таким же успокаивающим, как у Даробора прошлой ночью, но не могу. Дрожь выдает мой ужас.

Рык зверя становится жестче. Он встряхивается так, что от него отлетают клочья вонючей шерсти, и я сглатываю, делая еще один мучительно медленный шаг назад. Воланд посмеивается.

– Нет, не я. Честно говоря, я ожидал, что ты снова будешь там, – безрассудная ведьма, какая ты и есть. Но так даже лучше. Никогда не стоит недооценивать силу мелкой мести, девочка-мак.

Оборотень трясет головой, словно отгоняя муху. Я выталкиваю Воланда из головы – знаю, что любое отвлечение теперь может меня убить. Его слова тоже пролетают мимо ушей. Он всегда говорит загадками, а у меня нет сил и времени распутывать их.

Рукоять ножа скользит во вспотевшей ладони. Я отчаянно сжимаю ее, отступая назад и влево. Последнее, чего я хочу, – это оказаться припертой к стене хижины, поэтому медленно двигаюсь к огороду.

Это все равно безнадежно. Меня разорвут пополам прежде, чем я успею хотя бы поднять нож.

В ушах толчками грохочет горячая кровь. Все тело дрожит от желания бежать. Я заталкиваю этот порыв как можно глубже в тугую яму желудка – потому что оборотень намного быстрее меня. Мне от него не убежать.

– Ты словно танцуешь, – говорит Воланд с праздным любопытством. – Раз – шаг – два, и раз – шаг – два, и... Ой.

Нога оборотня подворачивается на неровной земле, и он рычит от ярости, разбрызгивая слюну. Я дышу часто и неглубоко: вонь подхлестывает меня бежать, как и все ужасающие части его тела. Меня трясет от неестественной медлительности, с которой я заставляю себя двигаться.

Я ступаю на мягкую землю огуречной грядки и краем глаза вижу Воланда. Он прислоняется к моей двери – словно убеждается, что я не спрячусь внутри. Темно-серые руки скрещены на груди, поза расслабленная. Когда я делаю еще шаг и теряю Воланда из виду, он смеется – звонко и сердечно.

Глаза оборотня вспыхивают – человеческие и все же не совсем. Я хочу сделать еще один медленный шаг, но теряю равновесие и приземляюсь слишком тяжело, с невольным вздохом.

Зверь прыгает.

Он слишком быстр, слишком силен. Я не могу от него убежать, поэтому даже не пытаюсь, просто быстро перекатываюсь по земле, сминая огуречные плети. Оборотень приземляется прямо за мной, и воздух разрывает глубокий яростный рык.

– Отлично! – усмехается Воланд.

У меня нет времени смотреть, где он. Зверь бросается в атаку, и, ведомая одним лишь чутьем, я снова перекатываюсь – длинные, острые как бритва когти едва не задевают меня.

– Осторожнее, а то лишишься чего-нибудь.

Я пользуюсь тем, что оборотню нужно мгновение, чтобы встать, – его неровные бедра мешают движениям. Перекатываюсь на ноги, но остаюсь на согнутых коленях. Когда зверь ревет и бьет меня лапой, я с резким выдохом отпрыгиваю назад.

Но на этот раз я слишком медленна. Длинная рана открывается на моей груди, едва минуя сосок. Платье разорвано, быстро пропитывается кровью. Я шиплю от боли – но нет времени. Совсем нет времени. Когти снова тянутся ко мне. Я уворачиваюсь, нога за что-то цепляется, и я падаю с криком, едва успевая перевернуться на спину, прежде чем оборотень оказывается на мне. Его мерзкое тело прижимает меня к земле. Я кричу и вслепую тычу ножом, но зверь выбивает его из моей руки.

Капля горячей гнилой слюны падает на мою щеку. Я стискиваю зубы и все же не могу сдержать стона ужаса. Отвратительное дыхание монстра обволакивает лицо, с каждым моим вдохом оно проникает в нос и глубоко в легкие. Я пытаюсь вывернуться, но оборотень только рычит, усаживаясь своей массивной тушей плотнее. Уродливые бедра прижимают мои к земле.

Он широко разевает пасть – слишком широко – и с мерзким клекотом опускает голову. Я зажмуриваюсь и отворачиваю лицо так далеко в сторону, как только могу.

Это конец.

Жду. И жду. Сердце колотится в груди – словно пытается вырваться, прежде чем мне перегрызут яремную жилу и вытолкнут из меня жизненную силу. Мерзкая вонь жжет горло. Липкая влага гниющей плоти оборотня просачивается сквозь платье.

Я все еще жду. Пока наконец не понимаю: он не двигается. Оборотень совершенно неподвижен, даже не дышит. Словно застыл.

Боясь ошибиться, я приоткрываю веки.

И вскрикиваю: прямо мне в лицо смотрят сверкающие золотые глаза Воланда. Он с любопытством смотрит на меня – его лицо прямо за лапой оборотня, упертой в траву у моего виска. Я моргаю. Воланд моргает в ответ. И я понимаю: он лежит на боку в траве, только я не вижу ни намека на зелень. Мы окутаны его тенями.

Прямо как на Купале, когда он остановил время, чтобы побыть со мной наедине.

Я медленно поворачиваю лицо, вижу застывшего надо мной оборотня и задыхаюсь. Зверь собирался укусить меня, но Воланд остановил время. Пасть чудовища широко открыта, внутри рта влажно блестит красно-черная плоть.

Здесь должно быть темно – тени закрывают нас со всех сторон. Но, как и на Купале, я вижу все отчетливо. Приглушенный, неземной свет делает зрелище еще более ужасающим.

Сердце бьется все быстрее, разум отчаянно цепляется за то, что я еще жива. Я должна была умереть, и все же...

Я завороженно смотрю на каплю слюны, висящую на клыке оборотня. Кажется, вот-вот упадет – но она тоже застыла. Как и все вокруг меня.

– Наслаждаешься, девочка-мак? – со смешком спрашивает Воланд. – Крупный зверюга, да? Бьюсь об заклад: тебе нравится, когда он сверху.

Я поворачиваю голову – это единственное движение, которое я могу сделать без усилий, – обратно. Глаза дьявола щурятся, белые зубы сверкают в ухмылке.

– Ты отвратителен, – говорю я слабым, дрожащим голосом. – Зачем ты это делаешь?

Он тихо смеется. Я пытаюсь вылезти из-под оборотня, тянусь, тяжело дышу, но его вес слишком велик. Застывшего зверя сдвинуть еще труднее. Никакой податливости. Мохнатое тело как камень.

– Уже хочешь уйти? – насмешливо спрашивает Воланд.

Конечно, для него это всего лишь игра. Моя жизнь – его игрушка. Я не отвечаю, пыхчу и ерзаю. И все же сдвигаюсь. Ровно настолько, чтобы моя левая рука, прижатая к боку лапой оборотня, получила немного свободы.

Я сжимаю кулак, и пальцы смыкаются вокруг прохладной рыхлой земли.

– Давай, Яга. Ты знаешь не хуже меня: пытаться выползти бесполезно. Давай договоримся.

Я морщусь, понимая, что Воланд прав. Я в ловушке. Моя жизнь все еще висит на волоске, и в тот самый миг, когда дьявол запустит время, я умру.

Страх вспыхивает с новой силой, и каждый вдох наполняет нос гнилостной вонью. Я изо всех сил стараюсь дышать помедленнее, урывками, хотя это трудно. Но если я осмелюсь вдохнуть глубже, меня просто вывернет наизнанку. Я стараюсь глотать воздух ртом. Грудь сдавлена, внутренности бурлят от ужаса и отвращения.

Когда я поворачиваю голову к Воланду, он с тихим смехом посылает мне воздушный поцелуй. Я стискиваю зубы, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

С полной ясностью я понимаю: моя жизнь ничего не значит для Воланда. Все, что ему нужно, – развлечение. И он сделает что угодно, лишь бы как следует повеселиться. Даже натравит на меня бешеного зверя.

А когда я умру в его искореженных челюстях, будет хохотать во всю глотку.

Ухмылка Воланда становится шире, глаза сверкают весельем. А моя жизнь висит на волоске. И это все его рук дело. Даже если не он выкопал мои защитные кости, все равно именно Воланд не дал мне добраться до безопасной хижины. Он заставляет меня чувствовать себя такой бессильной, такой совершенно беспомощной, что хочется кричать. И сейчас я ненавижу его даже больше, чем когда он убил Богну.

Моя ненависть становится еще горяче́е, когда Воланд проводит по моей щеке пальцем. Мне некуда деться, и нет способа остановить его. Я даже не могу плюнуть ему в лицо, потому что не попаду. Все, что я могу, – смотреть испепеляющим взглядом. Когда Воланд подносит палец близко к моему рту, я клацаю зубами, пытаясь укусить.

Он с насмешливым видом убирает руку.

– Ты и сама немного зверь, не так ли, моя ведьма? – говорит Воланд, понижая голос до сладкого мурлыканья, которое обмануло меня на Купале. – Ты еще сможешь меня укусить. Ты получишь свою месть. Но сначала должна выжить.

Я не отвечаю, позволяя ненависти изливаться через взгляд. Воланд ухмыляется, его темные губы раскрываются, обнажая красный жар рта.

– И если хочешь выжить, ты должна уступить. Скажи, что ты моя, девочка-мак. Скажи это сейчас.

Глава 23

Нож

Я задыхаюсь, кашляю. Вонь, словно гигантский червь, скользит в горло. Воланд терпеливо ждет, пока я перестану содрогаться в приступах. А я судорожно сжимаю и разжимаю кулаки, ощущая рыхлую землю в левой руке.

Когда я снова вдыхаю, он нежно очерчивает пальцем мое ухо. Я поворачиваю голову, чтобы злобно посмотреть на него. Воланд неодобрительно мычит.

– Я спасаю твою жизнь, маленькая ведьма. Прояви хоть каплю уважения.

Мне хочется смеяться, но удается лишь слабо выдохнуть. Глаза слезятся от кашля, тело ломит от тяжести оборотня. И все же опасность по крайней мере проясняет разум. Я могу думать быстро. И я думаю: моя левая рука ощущает землю. Это помогает сохранять спокойствие.

Выражение лица Воланда становится нетерпеливым.

– Скажи это, или я сниму заклинание. И ты умрешь.

Я вновь стискиваю землю в кулаке, отчаянно пытаясь думать. Я должна что-то сказать, должна заставить его говорить, а тем временем заполучить хоть какое-то преимущество.

– Я обдумываю твое предложение, – говорю я, пытаясь вытащить, сильнее вытянуть левую руку.

Воланд снисходительно смеется.

– Обдумываешь? Тебе нужно подумать, хочешь ли ты жить, так, что ли? Яга, другого пути нет. Ты моя, и ты это знаешь.

Я шевелюсь, стараясь повернуться на бок. Мое плечо давит на неподвижную лапу оборотня.

– Но ты так и не сказал, что это на самом деле значит. Быть твоей.

Воланд мурлычет – звук животный и чувственный.

– Я бы показал тебе, но на тебе лежит столько собачатины. Есть так много вещей, которые я хочу сделать, когда заявлю на тебя права, девочка-мак. Жестокие вещи. Порочные вещи. Я заставлю тебя кричать от удовольствия, пока ты не потеряешь сознание.

Я кряхчу от усилия, ворочаясь под оборотнем. Мышцы горят, но, кажется, тщетно – тело едва меняет положение. И все же я не могу остановиться.

– Значит, будешь меня трахать, – выдыхаю я сквозь стиснутые зубы. – А что еще?

Воланд задумчиво мычит:

– Это зависит от тебя. Если будешь мне угождать, позволю сидеть у моих ног, заставляя всех завидовать твоему привилегированному положению. Если нет – наверное, позволю тебе делать что хочешь и буду призывать тебя, только когда ты мне понадобишься. Я всегда смогу найти тебя, когда станешь моей.

Я напрягаюсь, толкаю бок зверя – и внезапно моя левая рука освобождается. Достаточно, чтобы я могла поднять ее довольно высоко. Хотя сейчас я не пробую это сделать, опасаясь выдать Воланду свое жалкое преимущество. Хватаю еще одну большую горсть земли. Сердце мучительно колотится.

– Ты и так можешь меня найти, – шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Воланд тепло усмехается.

– Ну, это потому, что ты никуда не ходишь. Вечно торчишь в этой деревне, ужасно боясь зла, которое таится в большом мире, верно? Как только ты станешь моей, сможешь свободно ходить где угодно и ничто тебе не навредит. Я забочусь о том, что принадлежит мне, Яга. Подумай об этом. О том, что ты могла бы узнать и увидеть, – и в этом мире, и в ином.

Я сглатываю, тело дрожит сильнее. Пора. Я готова настолько, насколько это вообще возможно, и все же не могу заставить себя разрушить мгновение вне времени. Как только я скажу «нет», Воланд отменит заклинание. Я даже не знаю, есть ли у моего плана хоть какие-то шансы сработать.

Скорее всего, я умру.

– В ином? – спрашиваю я.

В голосе звучит неуверенность, в ушах гудит от неотвратимости того, что я должна сделать дальше.

– Мм, да. Когда ты станешь моей, сможешь ступать там, где ступают боги. Ты увидишь все это. Куда души уходят после смерти. Где мы правим и воюем с помощью магии. Бьюсь об заклад, даже твои непокорные силы станут сильнее в Славе. Подумай, что ты могла бы сделать.

Мои ладони судорожно сжимаются. Из всего, что Воланд говорит, это самое заманчивое. Увидеть землю богов, обрести настоящую магию, не сдерживаемую моим бессилием. Я позволяю себе помечтать об этом мгновение, дыша поверхностно, чтобы меньше ощущать вонь.

Все могло бы быть так легко. Моя жизнь в безопасности. Мое будущее – захватывающее.

Я представляю, каково это – быть под защитой Воланда. Дьявол пересекает миры без усилий. Он повелевает тенями, может проклинать людей по желанию и, самое главное, останавливает время. Он безумно могуществен. Я помню: даже Стрибог уступал ему.

Но захватывающее дух волнение исчезает почти сразу. Я не могу доверять его обещаниям. И кроме того, я никогда не прощу себе, если позволю ему заявить на себя права. Воланд должен мне жизнь, жизнь Богны. И если я отдам ему власть над собой, то никогда не стану достаточно сильной, чтобы отомстить за нее. Я всегда буду в его власти. Я это знаю.

Просто я так истощена, так боюсь смерти, что часть меня отчаянно хочет верить его лжи. Она хочет легкого пути. Но если жизнь меня чему и научила, так это тому, что у легкого пути всегда непомерная цена.

– Я обдумала твое предложение, – хрипло говорю я, сжимая комок земли в кулаке.

Я отворачиваю лицо от Воланда, заставляя себя посмотреть в разверстую пасть оборотня. Мне придется действовать быстро, в тот самый миг, когда он отомрет. Но даже тогда – как знать, верна ли моя задумка. Скорее всего, мне не победить.

– Смотри мне в глаза, когда говоришь это, – выдыхает Воланд, и я слышу в его голосе оттенок похоти. – Я хочу видеть это на твоем лице. Момент, когда ты станешь моей.

Я не поворачиваюсь. Сердце бьется все быстрее и быстрее – так быстро, что я не могу дышать. И все же с последним вздохом я выдавливаю тихий смешок, прежде чем сказать:

– Я лучше умру.

Воланд молчит. Я не смею на него взглянуть. Кислый пот заливает лицо, попадает в глаза. Дыхание становится хриплым и прерывистым, каждый вздох сопровождается горловым стоном. Вот-вот. Вот-вот оборотень укусит.

– Умрешь? – повторяет за мной Воланд, на этот раз слегка удивленно. Словно никак не может осознать мои слова.

Я с трудом делаю вдох, и еще один, и еще, отчаянно смаргивая щиплющий глаза пот. Я должна продолжать смотреть. Нельзя пропустить момент, когда это случится.

– Ты... Ты отвергаешь меня.

Я бы рассмеялась, будь у меня лишний воздух. Воланд сказал это почти капризно – как ребенок, которому не дали еще кусок хлеба с медом. Мое зрение затуманивается, разверстая пасть оборотня двоится. Я резко моргаю, кашляю. О боги! Сколько времени ему еще надо?

– Ты сумасшедшая, – зло шипит Воланд.

Хорошо. Я судорожно сглатываю, расширяю глаза, чтобы видеть каждую деталь, малейшее подергивание зверя надо мной, как только он оживет.

– Ты безумна, если предпочитаешь быть его... собачьей... а не моей.

Мне хочется спросить, почему Воланд считает это таким странным. После всего, что он сделал, я думаю, мой выбор – единственно разумный. Но мое дыхание поверхностное и горячее, горло горит.

Пожалуйста, ну пожалуйста! Пусть это закончится.

Но Воланд, кажется, намерен заставить меня страдать.

– Посмотри на меня.

Когда я не реагирую, он яростно рычит, обвивает тенями мое горло и хватает за волосы. Воланд с силой поворачивает мою голову, пока наши взгляды не встречаются. Что-то щелкает у меня в шее, а в глазах вспыхивает боль.

– Скажи это снова! – рычит он, его лицо искажено гневом.

Я молчу, и тени проникают в мой рот, скользят вниз по горлу, пока меня не начинает тошнить. Воланд рычит, выпуская их. Еще больше теней окутывает мое тело там, где могут достать под зверем. Они прижимаются к моей коже, словно пытаясь удержать на месте.

Воланд садится возле моей головы, и я мельком вижу его обнаженное тело. Потом он приближает разъяренное лицо к моему и рычит:

– Говори!

Он скалит зубы, его глаза горят – такие яркие, почти белые. Я никогда не видела его таким злым. Дрожь от нового страха сжимает внутренности.

И все же я не отказываюсь от своих слов.

– Я лучше умру, чем буду твоей.

Дьявол выпрямляется и ревет, запрокидывая голову. Его горло напрягается от усилия удержать вес рогов. Я пытаюсь отвернуться, но тени не позволяют.

Воздух вокруг меня вибрирует, звук проникает в кости, покалывает тело. Боль и страх пронзают позвоночник, пока я не готова умолять, чтобы это кончилось.

Потом все стихает. Воланд тяжело дышит – каждый выдох заканчивается тихим рычанием, – и мне хочется спросить, почему ему не все равно. Но это продлило бы пытку, а я просто хочу, чтобы все кончилось – так или иначе.

– Упрямая ведьма! – Воланд приближает свое лицо к моему так сильно, что я чувствую на губах его горячее дыхание. – Ты понятия не имеешь, что на кону, да? Так типично для смертных. Эгоистично и недальновидно.

Я бы обиделась, будь у меня возможность испытывать еще какие-то чувства, кроме ужаса и боли. Но я могу только прикусить язык и приготовиться к моменту, когда заклинание кончится.

Наверняка Воланд сделает это сейчас. Он так зол – не могу поверить, что позволит мне прожить еще секунду.

И все же Воланд не торопится. Он выпрямляется, фыркая от ярости и сверкая на меня глазами. Его тени движутся по моей коже – словно ему нужно продолжать касаться меня. Я на грани, с трудом сглатываю. Зубы стучат, голова раскалывается от боли, конечности трясутся в неконтролируемой дрожи.

– Просто... заканчивай... это, – выдавливаю я. – Я не... передумаю.

В ответ Воланд рычит, высовывая длинный черный язык. Я устала смотреть ему в лицо, поэтому опускаю глаза. Длинные, элегантные когти навязчиво выбивают ритм на голом бедре. Движение привлекает мой взгляд к его мужскому естеству – длинному и вялому, лежащему на колене, – шипы топорщатся вокруг основания.

Я двигаю головой, проверяя хватку Воланда, и тени сжимаются, давят на горло. Я замираю и сосредоточиваюсь на дыхании.

Потому что все кончено. Либо он снимет заклинание, либо я потеряю сознание. Уже мертва – в любом случае.

– Чтоб тебя.

Воланд глубоко вздыхает, вонзает когти в мускулистую плоть бедра и, когда показывается кровь, рычит.

В следующее мгновение его окровавленный коготь оказывается у меня во рту, и я чувствую горячий медный привкус. Я протестующе мычу и дергаюсь, но тени затыкают мне ноздри, заставляя проглотить кровь. Только когда я это делаю, Воланд убирает палец.

– Что... – хриплю я, но горло отказывает и голос срывается.

Я снова сглатываю, пытаясь успокоить жжение, и слишком поздно понимаю, что должна была выплюнуть.

Сердце ударяет так, что сотрясает ребра. Я вскрикиваю.

Внезапно вспышка заливает зрение. Тьма теней Воланда вокруг меня становится плотной и глубокой. Я стону от боли – что-то скользит в венах, мощное и горячее. Что-то чужое.

Моя кожа горит, горло пульсирует. Разум в огне. Я бьюсь от боли – и тело необъяснимо становится сильнее. Легче двигаться под тяжестью оборотня. Я все еще в ловушке, но внутри пульсирует ощущение силы.

Ясность наполняет разум, чувства обостряются. Как началось, так и кончилось. Сердце бьется в нормальном, естественном ритме. Мышцы напряжены и готовы.

У меня нет времени гадать, что произошло. Тени Воланда обвивают мою правую ногу и выдергивают ее из-под оборотня, разрывая платье от бедра до подола. Я вскрикиваю, но боль тут же притупляется, и недовольный сустав мгновенно успокаивается. Саднящая рана на груди перестает болеть. Я не понимаю, что происходит.

– Это тебе понадобится, – рычит Воланд низким злым голосом.

Затем я ощущаю его ладонь на своем бедре – он гладит вверх и вверх, почти до самого стыда. Я пытаюсь отползти, но тени удерживают меня на месте. Воланд не касается меня между ног: его когти бегут обратно вниз, пока не натыкаются на импровизированный ремешок для ножа.

Я моргаю, глядя в пасть оборотня. Комок грязи в свободной левой руке. Что-то холодное касается моей кожи. Воланд медленно просовывает что-то под ремешок. Я узнаю свой нож – его серебряное лезвие знакомо впивается в плоть.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, и голос звучит намного сильнее.

Мое тело гудит от энергии, искры силы пробегают вдоль позвоночника. Я понимаю: это, должно быть, из-за капли крови, которую Воланд заставил меня проглотить. Каким-то образом она стерла всю боль и усталость.

– Уравниваю шансы. – В голосе дьявола словно перекатывается гравий, выдавая его ярость и напряжение. Он резко, натянуто смеется. – Так будет веселее смотреть.

Я хочу что-нибудь ответить, но его когти щекотно очерчивают форму ножа на моем бедре – такие острые. Кожа покрывается мурашками. Воланд издает усталый вздох.

– Мы могли бы прямо сейчас трахаться, если бы ты не продолжала быть такой сложной, – бормочет под нос Воланд, словно разговаривая сам с собой. – Глупая ведьма.

– Я никогда не лягу с тобой, – цежу я сквозь стиснутые зубы, хотя мое тело теплеет от его прикосновений.

Подушечки пальцев гладят внутреннюю часть моего бедра, и я не могу с этим ничего поделать. Внутренности сжимаются в ожидании.

Воланд издает безрадостный смех.

– Тогда примешь меня стоя. Но не сегодня. Приготовься, девочка-мак.

Это все предупреждение, которое я получаю. Тени отпускают меня, и Воланд уходит. Я крепче сжимаю землю в левой руке.

Внезапно время возвращается. Воздух наполняется звуками – и я слышу каждый из них. Мой слух острее, чем обычно.

Что-то падает мне на щеку. Капля слюны из пасти оборотня.

Я не жду, не думаю, не смотрю. По широкой дуге поднимаю руку и швыряю землю в глаза зверю. Он рычит и отшатывается – ровно настолько, чтобы позволить мне освободить правую руку. Я хватаюсь за нож, но слишком поздно. Челюсти вновь раскрываются, и он бросается прямо к моему горлу.

Ведомая невероятным чутьем, я закрываю лицо левой рукой – мои движения необыкновенно быстры. Зубы оборотня смыкаются на моем предплечье. Я еще не чувствую боли – только благодарность. Я жива.

Используя несколько драгоценных мгновений, купленных ценой руки, я выдергиваю нож и вонзаю его в глотку оборотня.

На кулак брызжет горячая кровь. Рык, нарастающий в глотке оборотня, превращается в скулеж. На мгновение мы оба замираем, и глаза Пшемыслава на морде зверя наполняются болью.

Затем они закрываются. Оборотень выдыхает – и мне кажется, что в его дыхании есть что-то еще, что-то большее, чем просто воздух. Что-то тяжелое.

Его глаза остаются закрытыми, а лицо меняется. Шерсть исчезает, морда превращается в человеческие нос и рот. Зубы уменьшаются и отпускают мою окровавленную руку. Мой нож все еще торчит у него в глотке. У него в глотке. Потому что оборотень исчез. На его месте – человеческое тело Пшемыслава.

Он падает на меня сверху – тяжелый и безжизненный.

Я только что убила Пшемыслава.

Глава 24

Соперница

Я должна чувствовать облегчение, но это не так. Острая боль пульсирует в предплечье – я знаю, все серьезно. Теперь, когда челюсти оборотня больше не сжимают его, я могу взглянуть на рану, даже не пытаясь сбросить с себя Пшемыслава. Он тяжелый, но не такой, как оборотень. Я справлюсь.

Когда поднимаю руку, готовясь к худшему, боль становится острее. Я стискиваю зубы, но, увидев рану, несколько раз моргаю. Это не то, чего я ожидала. Во-первых, лишь несколько маленьких ранок, и... Я снова моргаю – убеждаюсь, что зрение меня не подводит.

Потому что то, что я вижу, не имеет смысла. Выглядит так, будто раны уменьшаются.

Я смотрю и смотрю, а боль медленно утихает. И в конце концов от раны ничего не остается – только зажившая, невредимая кожа, измазанная свежей кровью. Я не понимаю, что произошло. Это какая-то магия, которую я никогда раньше не видела.

– Наслаждайся, – говорит Воланд хриплым голосом.

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как он тает и сливается с тенями. Мгновение спустя становится понятно почему. С тропинки снаружи доносятся голоса, кто-то бежит к калитке. Я слышу Даробора и, к своему удивлению, Чеславу.

Меня пронзает страх. Что они сделают, когда увидят мертвого Пшемыслава на мне? Поверят ли, что он был оборотнем? А что насчет моего ножа? Он все еще глубоко в его горле. Даже если спрячу его вовремя, они спросят, как я убила мужчину.

Все это вертится в душераздирающем нервном водовороте. Я вдыхаю и выдыхаю, пытаясь обрести спокойствие... И вот мысли успокаиваются. Я рассуждаю ясно. Разум избавился от усталости, мучившей меня два дня. Тело сильное и полное жизни. Оно с легкостью справляется с тревогой.

Что же за магия в крови Воланда и, что важнее, зачем он дал ее мне?

Но нет времени размышлять над этими вопросами. Люди подходят, ахают и ругаются, когда видят меня. Чеслава взвизгивает – слишком пронзительно и фальшиво. Я скрежещу зубами.

Когда никто не двигается и все смотрят на меня издалека, словно я дикий зверь, готовый напасть, я теряю терпение.

– Ну что, поможете мне снять его или нет? – спрашиваю я, довольная тем, как уверенно звучит мой голос.

Хорошо. Здесь не место сомнениям.

– Вместе, – говорит Даробор, кивая Толимиру.

Они подходят и медленно скатывают с меня Пшемыслава. Я сажусь, вовремя вспоминая прикрыться там, где порвалось платье. Мужчины ахают, Чеслава вскрикивает.

Я встаю на ноги, стараясь двигаться не слишком быстро. Сила гудит в венах – пьянящая и мощная. Я чувствую, что могла бы обежать деревню десять раз и даже не вспотеть, но не могу это показать. Люди должны видеть меня измученной после битвы не на жизнь, а на смерть.

Они должны видеть меня обычной смертной, хотя я чувствую себя кем угодно, только не ею.

– Как выяснилось, – говорю я в напряженной тишине, обводя взглядом толпу, – оборотни после смерти превращаются обратно в людей.

Здесь восемь мужчин и Чеслава, и я слышу еще голоса, приближающиеся со стороны тропинки. Скоро вся деревня попытается втиснуться в мой огород и взглянуть на голое тело, истекающее кровью на моих огурцах.

– Ты хочешь сказать, что Пшемыслав был зверем? – спрашивает Чеслава, и в ее голосе сквозит притворное неверие.

Интересно, в какую игру она играет? Я стараюсь ничем не выдать свое возмущение: Чеслава провоцирует меня, а я не поддамся.

– Алина! – кричу я вместо ответа. – Можно выходить. И захвати полотенце, пожалуйста!

Мгновение спустя я слышу, как открывается входная дверь. Алина выходит из-за угла, неся мое льняное полотенце, – должно быть, сняла с крючка на стене. Толпа расступается. Она ахает, увидев тело.

– Это был он? О Перун! Яга, как ты это сделала? Я думала, оборотень разорвет тебя на куски!

– Ты видела оборотня? – спрашивает Даробор в тот самый момент, когда Чеслава фыркает, делая вид, что не верит.

Чего она пытается добиться, выставляя это так, будто я убила человека, а не зверя, которого все боялись?

– Да! – говорит Алина, слишком громко от волнения. – О Перун, было так страшно! Я спряталась в хижине со Светко, но Яга осталась снаружи. Я думала, она умрет, – зверь был таким ужасным!

– Ты уверена, что видела именно это? – язвительно встревает Чеслава. – Или, может, Яга просто сказала тебе, что приближается оборотень?

Алина – простая, прямая женщина, и намек Чеславы пролетает мимо ее ушей. Она хмурится, качает головой и глядит на знахарку как на дурочку.

– Я знаю, что видела. Шерсть, зубы, когти, и он был таким... таким, не знаю, искореженным. Словно больной. Я закрыла дверь, когда он вошел в калитку. Боги, Яга! Ты вся в крови. Ты в порядке?

Я киваю, корча гримасу боли, хотя чувствую себя лучше некуда. Удивительно, что кожа не светится.

– Я в порядке. Просто устала.

– Ага! – торжествующе восклицает Чеслава. – Значит, он пришел сюда? И ты признаёшь, что твои защиты не сработали?

Я смотрю на ее злобную улыбку, наконец понимая, зачем она это делает. Чеслава хочет опорочить меня, потому что я понемногу забираю все больше ее клиентов. Деревенские тоже считают меня знахаркой, а Чеслава ненавидит конкуренцию. Не говоря уже о том, что вчера я практически заставила ее лечить людей бесплатно.

Понимаю, что она могла затаить обиду.

– Кто-то нарушил мою защиту, – говорю я, глядя Чеславе прямо в глаза и наблюдая, как она отреагирует. – Я закопала кости ягнят, которые дал мне Вацлав, у своей калитки. Кто-то их выкопал – рискуя не только моей жизнью, но и жизнями Алины и Светко.

Вот оно. Легкая дрожь, напряжение вокруг глаз. Чеслава выпрямляется, пытаясь бросить на меня ледяной взгляд, но я вижу, что́ под ним. Я почти чувствую, как меняется температура ее тела. Ощущаю, как кровь приливает к щекам, когда они краснеют от стыда. Мои новые магические чувства делают ее обман очевидным.

– Что ты имеешь в виду? – воинственно спрашивает Чеслава сквозь стиснутые зубы.

– Ничего, – холодно отвечаю я, не отводя взгляда, чтобы она понимала: я все знаю. – Я просто объясняю, что случилось. Кто-то в нашей деревне сознательно подверг опасности жизни трех человек, убрав мою защиту. Меня тревожит мысль, что такой подлец живет среди нас.

Чеслава вздрагивает, словно от удара. Я слегка киваю ей. «Я вижу тебя, – говорит этот кивок. – Я до тебя доберусь».

Потому что так и есть. Ясно, что я не могу обвинить Чеславу без доказательств. Она будет все отрицать. Но есть другие способы справиться с такой хитрой лисой. Знахарские способы.

Чеслава пыталась меня убить. Разорвать в клочья лапами оборотня – и все из-за того, что завидовала моим небольшим успехам в общине. Такое нельзя прощать, и я даже не собираюсь пытаться. К тому времени, как я закончу с ней, Чеслава убежит обратно в свою родную деревню, а место знахарки будет моим.

– Спасибо, Алина.

Я поворачиваюсь, чтобы взять у нее полотенце, и накрываю им Пшемыслава как можно аккуратнее. Ноги торчат, но лицо и нагота по крайней мере прикрыты. А вместе с ними и мой нож.

Выпрямившись, я сосредоточиваюсь на встревоженных, испуганных взглядах, которые люди бросают на меня. Даробор и Алина смотрят с беспокойством, но другие явно не доверяют мне. Чеслава, по крайней мере, молчит – все еще потрясенная тем, что ее раскрыли.

– Все произошло быстро, – говорю я, позволяя недавнему ужасу просочиться в голос, но не слишком сильно. Знахарка не может бояться. – Зверь ворвался в калитку. Некоторое время он просто рычал и наступал на меня, как вчера на дороге. Я пыталась заболтать его, как Даробор. – Я бросаю на него благодарный взгляд, и он кивает. – Но не могла унять дрожь в голосе. Зверь разозлился и прыгнул. У меня в руке был нож для резки трав – это и спасло. И чистая удача. Потому что я подняла руку с ножом, чтобы защитить лицо, и как-то так вышло, что он попал оборотню в шею. Иначе я была бы мертва.

В конце концов именно Алина завоевывает мне всеобщее доверие, а затем и восхищенный трепет. Она подбегает ко мне, обнимает, не заботясь о крови и поте, всхлипывает и шепчет:

– Прости меня...

И я знаю: это за то, что она закрыла дверь. Алина чувствует вину, но она не знает, что Воланд все равно не пустил бы меня внутрь.

Это не ее вина. Так что я глажу Алину по спине и стараюсь быть не слишком жесткой в ее объятиях, хотя это кажется странным и неуместным. Объятия кого-либо, кроме Богны, мне чужды.

Когда Алина отстраняется, в ее глазах блестят слезы.

– Спасибо, – говорит она громко, низким голосом, сглатывая рыдания. – Сначала ты спасла моего мужа, а сегодня ночью рисковала жизнью, чтобы спасти нас обоих. Ты такая хорошая, храбрая женщина. Спасибо, Яга! Я обязана тебе жизнью.

Ее искреннее горе и благодарность – лучше всего, что я могла бы сказать или сделать. Я остро понимаю, какая я иногда неловкая: прячу свои слабости, часто кажусь надменной и холодной. Но Алина не скрывает своих чувств. Как Богна.

Острая боль вспыхивает в сердце – мое горе оказывается все так же свежо, как в ту ночь. Я безжалостно пользуюсь им, позволяя печальной усталости отразиться на лице.

– Спасибо за доверие, – говорю я. Мой голос громко разносится в наступившей тишине, потому что все только стоят и смотрят. – И я не сделала ничего особенного. Это долг знахарки – защищать своих.

Я слышу это, потому что жду. Чеслава возмущенно ахает. Я подавляю острое желание широко улыбнуться. Я никогда раньше не называла себя знахаркой, никогда не брала на себя эту роль – потому что она принадлежала Чеславе. Но это в прошлом. Чеслава еще не знает, но я заберу ее власть, ее средства к жизни и все уважение, которое она имеет в нашей деревне. Я устала бояться.

После этого все идет гладко. Толпа расходится, и по деревне разносятся сплетни. Яга убила оборотня, это был Пшемыслав, он мертв.

В минуту затишья я подхожу к телу Пшемыслава и осторожно вынимаю свой нож. Скоро тело заберут, а утром сожгут, как и Богну: те, кто умирает насильственной смертью, могут вернуться и преследовать живых. Сожжение должно это предотвратить.

Я смываю с рук кровь, проверяю Светко и даю ему еще отвара, чтобы оставался без сознания. Его еще нельзя перемещать, поэтому я позволяю Алине спать на моей кровати. Я все равно не устала. Кровь гудит от силы, и кажется, что я могу все.

Ненавижу сидеть взаперти с другими людьми, поэтому хватаю свежее платье и горшок с мылом и отправляюсь на луг, где проходили купальские гулянья. Полная луна высоко в небе освещает мне путь. Я уверена, что буду одна.

Многие люди купаются в реке в теплое время года, но никто – ночью. Темнота их пугает, но я ученица Весны – привыкла собирать травы в глухой ночи. И часто купаюсь после наступления темноты.

Спускаясь по тропинке, я наслаждаюсь прохладным воздухом. Сверчки наполняют ночь нетерпеливым громким стрекотом. Когда мои босые ноги утопают в траве, все еще влажной от вечерней росы, я с облегчением выдыхаю и расслабляюсь.

Все кончено. И я наконец одна. Могу отдохнуть.

– Как ты себя чувствуешь? Тошнит?

Я взвизгиваю и спотыкаюсь – так неожиданно у моего уха раздался голос Весны. Я останавливаюсь и дико оглядываюсь, сердце колотится. Но, конечно, она невидима. Здесь только ее голос.

– Нельзя подкрадываться ко мне вот так! – шиплю я как можно тише, хотя я совершенно одна на тропинке среди полей.

– Ох, глупости. Легкий испуг еще никому не вредил. А теперь ответь на вопрос, девочка. Как ты себя чувствуешь?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать поднимающийся гнев, и продолжаю путь.

– Прекрасно я себя чувствую! Где ты была, когда меня чуть не разорвали на куски?

Знаю, что не должна полагаться на Весну, но, ради Перуна, я сегодня чуть не умерла. Некоторая помощь от моей назойливой мертвой наставницы была бы кстати. И я признаю, что чувствую себя преданной и покинутой, ведь ее не было рядом.

– У меня есть и другие дела, кроме как присматривать за тобой, – сердито говорит Весна. – И вообще, ты должна была быть в безопасности сегодня ночью. Но я видела, что случилось. Ты хорошо справилась, девочка. Тебя тошнит?

– Нет! – рычу я в раздражении. – Почему меня должно тошнить? И мне не нужно, чтобы ты за мной присматривала. Я прекрасно справляюсь, когда оборотень и дьявол нападают на меня вместе. Как видишь, я жива и здорова. Уходи.

Я тут же ненавижу себя за эти слова, которые звучат так капризно и по-детски. Весна выявляет во мне худшее. Но она также единственный человек, который действительно знает меня до мозга костей, со всеми недостатками. Это она вырастила меня после того, как моя мать, не совладавшая с одиночеством и отвергнутая общиной, сдалась. Весна взяла меня к себе, когда мать умерла.

– Да, ты прекрасно справилась. А теперь слушай внимательно, потому что он вернется с минуты на минуту. Он слышит, что́ я говорю, и все время за тобой наблюдает.

Она имеет в виду Воланда. Я подавляю раздражение и сосредоточиваюсь – голос Весны тревожный, и я подозреваю, что у нее есть секреты, которыми она хочет поделиться. Так что я киваю и поджимаю губы, нетерпеливо ожидая, когда она заговорит.

– Он накормил тебя своей кровью, – совсем тихо бормочет Весна, словно боясь, что нас подслушают.

Я оглядываюсь, замечая перистые, освещенные луной облака, стену леса вдалеке и высокие травы, колышущиеся на легком ветру по обе стороны тропинки. Еще месяц назад я чувствовала бы себя в полной безопасности и одиночестве. Но теперь я знаю: существа из другого мира могут приходить сюда и наблюдать – невидимые и скрытые.

– Ты знаешь зачем? – шепотом спрашиваю я, и мой голос смешивается с шелестом трав.

– Подозреваю, но не в этом дело, – говорит Весна.

Когда я пытаюсь возразить – потому что причины Воланда кажутся мне жизненно важными, – она сердито шипит:

– Заткнись и слушай. Он божество какого-то рода, а это значит, что его кровь – мощное лекарство для смертных. Но есть кое-что большее. Магическая кровь увеличивает природную склонность к силе у смертного, хотя я не знаю, как долго это продлится. Часы, может, меньше. Так что тебе нужно кое-что сделать сейчас, пока его кровь еще в твоем теле.

Я хмурюсь, откладывая вещи в сторону на плоский камень у реки. Она лениво течет, поверхность посеребрена холодным светом Хорса.

– Что я должна сделать?

– Заклинание, – тревожно шепчет Весна. – Используй свою магию.

Это не имеет смысла.

– Зачем?

– Затем! – рычит она. – Просто доверься мне и сделай, как я говорю.

– Нет.

Я фыркаю, выскальзывая из платья. Захожу в реку с низкого берега, нежное течение ласкает ступни. Вода еще не слишком холодная. Самое то.

– Яга, это важно, – настаивает Весна.

– Объясни почему – и я сделаю, – говорю я, пожимая плечами и заходя глубже, пока вода не доходит до бедер. – Я устала ничего не понимать.

Течение ласкает кожу, как нежное прикосновение. Если бы не Весна, я, наверное, прикоснулась бы к себе. Во мне столько напряжения, от которого нужно избавиться.

– Потому что тебе нужна твоя магия, – сердито говорит Весна. – Сейчас больше, чем когда-либо. Я помню, какими слабыми выходили твои заклинания, когда я была жива. И ты не использовала ни одного с тех пор, как я начала за тобой наблюдать. Это заставляет меня думать, что ты нисколько не продвинулась, не так ли?

Я стискиваю зубы, но киваю. Последнее заклинание, которое я сделала, было для сохранения маков для Купалы – и тогда я чуть не потеряла сознание.

– Тебе нужно прорваться. И сейчас, с его силой в твоих жилах, ты сильна как никогда. Так что практикуйся. Выпусти свою магию.

– Зачем мне моя магия? – спрашиваю я.

Не потому, что не знаю. Я знаю, и Весна права. Я должна больше стараться. Но я никогда не рассказывала ей о женщине из будущего, которой пытаюсь стать. Весна не знает моих причин.

– Ради Перуна, девочка. Просто оглянись вокруг. Боги, демоны, оборотни... Если хочешь выжить, тебе нужно стать сильнее.

И я краснею – окончательно пристыженная. Я ненавижу горячий стыд перед своей наставницей, жгущий в груди, чувство, что сделала что-то не так. И поэтому я оправдываюсь, хотя знаю, что Весна это ненавидит:

– Ну, до недавнего времени я должна была выживать, скрывая свою магию. Так что я это и делала.

Она нетерпеливо фыркает.

– Да, а теперь тебе нужно другое. Все еще скрывай. Но ты больше не можешь быть беспомощной смертной – потому что это тебя убьет. Я серьезно, Яга. Сделай все, что потребуется, чтобы высвободить свою магию. Все что угодно.

Она права, и я сдаюсь. Я не могу спорить с Весной – она всегда выигрывает.

Я глубоко вдыхаю и погружаюсь в воду. Шок от прохлады, окутывающей тело, заставляет меня рассмеяться, и дыхание выходит пузырьками. Я выныриваю и захожу глубже, по самую грудь. Здесь течение ленивое, я чувствую себя намного чище – липкий пот растворяется в чистой воде.

– Ты права, – признаю я. – Хотя, если так обо мне заботишься, не должна ли ты поощрять меня умереть? Мы могли бы быть вместе вечно. В Нави.

Я смеюсь над своей мрачной шуткой – внезапно такая счастливая, что Весна здесь со мной. Мы часто сталкивались лбами, наши характеры никогда не подходили друг другу, и все же она моя семья. Даже больше, чем была моя мать.

После смерти Весны мне все время приходилось быть сильной. Я все еще чувствую это давление, это отсутствие поддержки. Даже когда ощущала слабость, я должна была притворяться – особенно перед самой собой. Я забыла, как это приятно: иметь кого-то, с кем можно говорить откровенно. Кого-то, у кого можно спросить совета, на кого можно опереться.

Я запрокидываю голову и улыбаюсь Хорсу в небе, благодаря богов за то, что вернули мне Весну, даже если это только ее голос.

– Не будь дурой, девочка, – ворчит она, и все же в голосе звучит улыбка. – Я буду помогать тебе оставаться в живых столько, сколько потребуется. Но терпеть тебя рядом с собой целую вечность? Вот еще! Живи долго и не беспокой меня, бесстыжая ты моя.

Я хихикаю и снова ныряю. Когда выныриваю, ночной воздух ощущается щекоткой, и что-то потрескивает на моей влажной коже, словно искры. На мгновение я думаю, что это из-за силы, пульсирующей во мне и делающей мою радость еще сильнее. Она гудит в жилах хмельным медом.

– Так какое заклинание сотворить? – спрашиваю я с улыбкой.

Но ответа нет. Весна молчит.

Я смахиваю воду с лица и смотрю на берег.

Из темноты мне подмигивают два хищных желтых огонька.

И почему он не может держаться подальше?

Глава 25

Имя

И вот – краткий миг радости сменился напряжением. Я смотрю вниз, убеждаясь, что грудь прикрыта, хотя это, наверное, уже не важно. Весна сказала, что он наблюдает за мной все время. Полагаю, это включает и купание. Воланд видел меня голой. Боги, да его рот был у меня между ног!

При этом воспоминании по коже бегут мурашки, я краснею и рявкаю на себя. Ненавижу, что границы между нами так размыты. Ненавижу его и уничтожу – но эта ненависть и жажда мести лишь одна сторона.

Есть еще похоть. Не могу ее отрицать – могу только сдерживать. И еще замешательство. Я до сих пор не понимаю, почему Воланд помог мне убить оборотня. Он ведь именно это и сделал: остановил время, дал свою кровь, вернул нож, когда я ему отказала, – это меня спасло.

Я не забываю, как он дал мне ту магическую воду. Самый непонятный его поступок. Будь это кто другой, можно было бы счесть за заботу. Но дьявол не способен на добрые, щедрые порывы. Значит, у него была иная причина.

Но что я о знаю о Воланде? Слишком мало.

Все это крутится в голове – сбивает с толку, бесит. Как мы танцевали. Как он зажал мне рот, чтобы я не предупредила Богну. Как целовал меня, угрожал, душил, пил мою кровь. И как поймал мой венок.

А теперь Воланд снова здесь. Показывается, но не говорит и не пытается приблизиться. Его неясные намерения сводят с ума. Я просто хочу знать, зачем он здесь. Но боюсь спрашивать. Во-первых, Воланд лжет. Во-вторых, я все еще намного слабее, моя магия едва искрит. У него все преимущество.

Я снова ныряю, отключаясь от мира, задерживаю под водой дыхание и думаю, что делать.

Одно ясно: я должна как-то отвечать. Ждать, пока Воланд остановится, бесполезно. Он будет возвращаться снова и снова, пытаясь заявить на меня права. Это хорошо, напоминаю я себе. Так у меня будет доступ к нему, когда я стану достаточно сильной, чтобы наказать его за смерть подруги.

Что еще я знаю?

Воланд хочет мою душу. Он меня желает. И если чутье не врет, ему нужно, чтобы я осталась жива. Это единственное правдоподобное объяснение, почему Воланд меня спас.

Я выныриваю и жадно глотаю воздух. С лица стекает вода. Дьявол сидит на берегу, его рога темнеют на фоне луны. Глаза, кажется, закрыты, и от этого я испытываю облегчение.

Его взгляд – как прикосновение, обжигающее и угрожающее. Когда же глаза Воланда закрыты, его присутствие не так давит.

Когда он поднимает лицо к небу, откидываясь назад на руках, у меня возникает такое чувство, будто он устал. Некоторое время не двигается, просто сидит. А я смотрю.

Я еще не могу его победить. Воланд не уйдет. Он будет охотиться, пока я не позволю ему себя использовать. Но, может, смогу использовать его в ответ.

«Он повелевает временем», – напоминаю я себе.

И если Воланд не хочет рисковать моей жизнью – возможно, этого достаточно, чтобы я перестала так бояться.

– Можешь передать мне мыло? – окликаю я не слишком громко. Мой голос плывет над водой.

Глаза Воланда распахиваются, словно загораются две золотые точки.

– Ты хотела творить заклинание, – отвечает он. – Используй магию и возьми сама.

Я раздраженно фыркаю. Моя магия – дерьмо. Ненавижу свою никчемность, но ничего не поделаешь. Я не собираюсь выходить голой на берег! Как бы комфортно Воланд ни чувствовал себя нагим, я не буду отвечать тем же.

Но волосы помыть хочется. Я почти уверена, что в них застряли куски оборотня.

Значит, заклинание. Я делаю глубокий вдох и медленный выдох, сосредоточиваясь. Магию можно творить словами или без них. Второе – намного сложнее. Сгибать мир силой мысли – тут нужно мощное намерение, и слова помогают его удержать.

Какие-то рифмованные заклинания я выучила от Весны. Но она учила: любые слова могут сработать, если в них вложить правильное намерение.

Воланд смотрит, как я поднимаю руки. Я уверена, что у меня ничего не получится, несмотря на уверения наставницы, будто его кровь сделает все проще. И чтобы не выглядеть дурой, я делаю свое маленькое колдовство дурацким. Как будто играю в детскую игру.

Представляю, что горшочек с мылом – это котенок, которого надо подозвать к себе.

– Кис-кис-кис, – маню я, раскрыв ладонь. – Иди сюда, мыло. Иди, кис-кис-кис.

Воланд удивленно кашляет и давится от смеха, его глаза вспыхивают ярче. У меня в животе трепещет странное возбуждение, а потом я чувствую натяжение, словно внутри разматывается нить. Горшочек с мылом поднимается над берегом и мягко плывет навстречу.

– Кис-кис, – с улыбкой шепчу я, поддерживая заклинание. Сердце колотится все быстрее от радости, и я приказываю горшочку лететь прямо в руку. – Да! Иди сюда.

Но он не долетает. Грудь пронзает острая боль, я вскрикиваю и хватаюсь за сердце. Горшочек качается в воздухе и плюхается в воду.

– Нет!

Я бросаюсь к месту, где он исчез, уже зная, что это бесполезно. Ночью не найти.

И тут мыло появляется – прямо перед глазами. Делает надо мной кружок и мягко вплывает в протянутую руку Воланда.

Разочарование и унижение камнями ухают куда-то в желудок. В голове стучит, а перед глазами все плывет. Я несколько раз моргаю, пытаясь прийти в себя, и вдруг меня накрывает ужасная усталость. Словно кровь Воланда служила для нее плотиной, а теперь преграда исчезла. Удар такой сильный, что я вздрагиваю и еле удерживаюсь на подкосившихся ногах.

Воланд тем временем заходит в реку и щелкает пальцами. В одно мгновение нас обоих окутывает мягкий золотой свет – нежный, мерцающий. Я часто дышу, пытаясь прийти в себя. Когда Воланд останавливается передо мной, вода едва прикрывает его бедра. Он подносит мой горшочек к лицу и с наслаждением втягивает запах.

– М-м-м. Любисток, – мягко говорит Воланд. – Охотишься за любовником?

Проклятье! Мне больно, стыдно и еще вдобавок ужасно досадно. Я хочу выхватить мыло из руки Воланда, но он со смехом поднимает его высоко над головой.

– Позови ласково снова – может, и отдам, – говорит он с насмешкой. – Но сначала ответь на вопрос.

– Любисток должен отгонять зло, – отвечаю я. Это чистая правда, именно поэтому я и кладу его в мыло. – Жаль только, на тебя не действует.

Воланд смеется, качая головой.

– А может, ты просто не хочешь меня отгонять.

Я фыркаю, и тут же голову пронзает такая ужасная боль, что лицо перекашивает, и я хватаюсь за виски.

– Значит, признаёшь, что ты зло? – еле слышно спрашиваю я.

Воланд не отвечает. Он берет мою руку и отводит ее от лица. Второй ладонью обхватывает мой затылок и запрокидывает мне голову, заставляя смотреть себе в глаза. Горшочек с мылом парит рядом, удерживаемый магией.

– Ты использовала все до капли? – спрашивает он, впиваясь в мое лицо взглядом. – Такая жадная маленькая ведьма. Я дал тебе дневную норму, а ты сожгла ее за несколько часов.

– Что?! – рявкаю я.

Боль слишком сильна, чтобы следить за манерами.

– Магию, – бормочет Воланд, проводя пальцами по моей шее. – Моя кровь – чистая магия. Ты потратила ее всю. Как опрометчиво.

Я закрываю глаза, еле сдерживаясь, чтобы не заскулить от боли. Голова кружится, тело становится пугающе легким. Я знаю, до обморока остались минуты, и если быстро не доберусь до берега – утону.

– Такая смертная, – шепчет дьявол, перебирая пальцами мои волосы. – Ты как один из своих маков, Яга. Моя магия держала тебя на плаву, а теперь посмотри на себя – вянешь на глазах. Приятно было чувствовать себя непобедимой? Божественной? Хочешь еще?

Я пытаюсь покачать головой, но за бровями с новой силой взрывается боль. Смотрю широко раскрытыми глазами – и ничего не вижу. Я словно ослепла и не знаю, что не так, и от этого по-настоящему страшно.

– Я прогоню твою боль, девочка-мак, – говорит Воланд.

Его губы шевелятся у самого моего уха, горячее дыхание щекочет, а рука обвивает талию, удерживая меня на ногах.

Я слишком слаба, чтобы стоять, и поэтому бесстыдно опираюсь на него.

Мне вдруг становится холодно, река буквально вытягивает из меня тепло. Я задыхаюсь и прижимаюсь к Воланду, тело которого так и пышет спасительным жаром.

Он издает удивленный звук, но прижимает меня к себе. Я приникаю к его длинным ногам и торсу, голова на груди, рука слабо обвивает поясницу. Его мужское естество твердеет, упирается мне в живот, но я слишком занята дрожью, чтобы волноваться.

– Хочешь, чтобы я заставил тебя чувствовать себя хорошо? – спрашивает он, гладя мне плечи и затылок. Его тело – горячее, сильное, словно якорь, удерживающий меня в сознании. – Я все исправлю.

Только с третьей попытки я выдавливаю, отчаянно стуча зубами:

– Н-не... отдам тебе... душу.

Воланд усмехается, гладит меня по мокрым волосам и спине.

– Сейчас, так и быть, не буду просить твою душу. Только немного крови в обмен на мою.

Я крепко зажмуриваюсь. Боль невыносима, но хуже – полное бессилие, абсолютная немощность. Я цепляюсь за Воланда, прекрасно понимая: если он оставит меня сейчас, я буду умолять его вернуться.

Это решает дело. Больше всего на свете ненавижу чувствовать себя слабой и беспомощной. Поэтому киваю.

– Да.

Мгновение – и его большой палец оказывается у меня во рту. Густая горячая кровь течет по языку, и я жадно сосу и глотаю, не заботясь о том, что член дьявола резко дергается и прижимается ко мне.

В одно мгновение внутрь просачивается здоровое сияние силы. Но этого мало. Я хочу больше. Я хочу так много, чтобы никогда больше не чувствовать слабости, никогда ни от кого не зависеть. И поэтому я сосу его палец, издавая от жадности бесстыдные, хлюпающие звуки.

Чем больше крови я беру у Воланда, тем тверже становится его член, и наконец он становится копьем, зажатым между нашими телами. Воланд издает низкий ободряющий звук, его ладонь поддерживает мою голову.

– Пей, маленькая ведьма. Чем больше возьмешь ты, тем больше возьму я. Продолжай.

В животе трепещет беспокойство, но тут же тонет в потоке блаженства. Я жадно сосу, все сильнее и сильнее. Божественная энергия пропитывает кости, делает меня легкой и могучей. Когда кровь иссякает и рана на пальце затягивается, я впиваюсь зубами, как зверь, чтобы заставить течь снова, быстрее, больше.

Воланд стонет от моего укуса, его бедра двигаются, рука соскальзывает с моего затылка вниз по спине. Он трется об меня – член скользит между нами, горячий и упругий.

А я все пью. Под закрытыми веками взрываются звезды. Лоно сводит судорогой удовольствия. Разум взрывается возможностями. Передо мной распахивается целый новый мир – словно один за другим снимаются покровы, обнажая ранее скрытое, магическое, забытое. Глаза закрыты, но я чувствую поток магии. Река – ленивое, сверкающее течение энергии. Небо – купол с крошечными отверстиями, в которые заглядывают звезды.

Где-то впереди – Древо. Его ветви достают до неба, корни уходят глубоко в сердце мира. Древо – это жизнь, энергия, творение и все сущее. Я чувствую ветер, играющий с его листьями. И мощную жизненную силу существ, гнездящихся в корнях.

Одно из них скользит по стволу. Я вижу это как вспышку энергии.

Позвоночник покалывают искры восторга.

Я на грани чего-то потрясающего. Ужасающего, великолепного озарения – оно здесь, прямо под подушечками пальцев. Это ответ на все вопросы, окончательная правда. Я делаю вдох, чтобы втянуть еще каплю и открыть последнюю часть, но Воланд с резким шипением выдергивает палец из моего рта.

– Хватит!

Я подаюсь к нему – слишком пьяная, слишком трезвая, слишком жаждущая. Мое тело гудит, живое и сильное. Разум сверкает, как сложная паутина, украшенная утренней росой на рассвете. Я держусь за него – за этого дьявола, за человека в основе всего. Он – секрет и ключ, вопрос и ответ.

Я хочу раскрыть его так же, как только что раскрыла весь мир.

Когда Воланд хватает меня за волосы и оттягивает мою голову назад, заставляя смотреть ему в лицо, я смеюсь. Боль – не боль, а удовольствие. Потому что я – все и ничто, весь мир. Я решаю, чему быть.

Его глаза горят. Тени вьются вокруг, как дым. Прошлое, настоящее и будущее сплетаются в одно единое время.

– Моя очередь, – рычит Воланд – такой яростный и возбужденный, что весь покрывается серебряными крапинками.

Я высовываю язык, пытаюсь наклониться и слизнуть с него хотя бы одну сияющую искорку. Он стонет, его эрекция пульсирует. Воланд хочет меня – и все же не берет. Только повторяет:

– Моя очередь.

– Тогда пей, – говорю я.

Мой голос звучит сложной мелодией, которая сливается с ночью.

Я слышу все. Десятки сверчков, поющих свои похотливые песни. Я слышу, как шепчет трава, как черви пашут землю, как птицы спят в гнездах. И в эту общую песню вплетается сердцебиение Воланда, словно темный, настойчивый барабанный ритм, придающий всему смысл.

– Назови меня по имени, – хрипло говорит он.

Что-то отчаянное и голодное горит в его глазах.

Я слышу невысказанное «пожалуйста». Это меня разрывает.

– Воланд.

Он рычит – зверь и все же человек. Склоняется надо мной. И когда его имя вырезает рану на моем языке, Воланд прижимается ртом к моему и тянет.

Не целует. Пожирает. Мой язык у него во рту, зажатый тисками губ. Воланд сосет его, вытягивая кровь из раны. Я стону – он проглатывает звук. Я извиваюсь, горячая, нуждающаяся в освобождении, – он обвивает меня тенями, поднимает выше и выше, так что я оказываюсь верхом на его бедрах и он может целовать меня, не наклоняясь.

Слишком скоро рана заживает. Это все магия. Я сама стала магией. Воланд рычит, отрывается от моего рта.

– Скажи мое другое имя.

– Дьябел.

И вновь во рту расцветает боль.

Воланд втягивает ее в себя вместе с моей кровью, всасывает, мычит от удовольствия. Я смутно осознаю движение, плеск воды, кружащийся мир.

– Еще.

– Кусый.

В следующий раз, когда я произношу его имя, он укладывает меня на мягкую траву. Прижимает мои запястья к земле своими большими грациозными руками. Пьет из моего рта, словно из источника чистейшей воды. Его бедра устраиваются между моих ног. Я голая и мокрая, теплая и гудящая. Когда Воланд прижимается членом к внутренней поверхности моего бедра, я жалею, что он не такого роста, чтобы и скользнуть внутрь, и продолжать пить.

– Еще!

– Чарт.

Я теряю счет времени. Полностью во власти его рук, теней, диких требований. Массивное тело надо мной заслоняет небо, но мне не нужно смотреть на звезды. Внутри меня целое море звездного света.

Потребность нарастает – горячий, настойчивый пульс внизу. Я закидываю на Воланда ногу и бесстыдно приподнимаюсь. Мышцы сильные и полные жизни благодаря его магии.

Я трусь о его напряженную, горячую кожу – взад-вперед, как зверь в течке. Воланду больше не нужно меня подталкивать – я сама шепчу его имя прямо ему в губы, преследуя свое удовольствие, ненавидя мысль, что он может остановиться. Воланд яростно целует меня, обвивает хвостом мою лодыжку, вталкивает свой язык мне в рот – словно должен продолжать завоевывать меня, словно одного раза или даже десяти недостаточно.

Когда тени собираются у моего лона и проникают внутрь, я стону, не отрывая губ от его пожирающего рта. Дьявол рычит, его язык проникает глубже – так глубоко, что я давлюсь. В этом неземном, бесконечно темном месте, без воздуха и границ, я разбиваюсь для него вдребезги. Наполненная его языком и тенями, пьяная от его крови, полностью распустившаяся.

Когда я опускаюсь на землю, губы Воланда прижимаются к моим, но не целуют. Мы дышим учащенно, рывками.

– Воланд, – шепчу я, и он вздрагивает.

Мой язык не кровоточит.

Мой ясный, светлый разум проводит связь. Я понимаю, что случилось.

Он заставил меня принять его имя. Как и обещал.

И мне это понравилось.

Глава 26

Сделка

Воланд прижимается лбом к моему, а его рога упираются в землю по обе стороны от моей головы. Его член все еще твердый, и в этом напряжении я чувствую отголоски боли. Словно мы разделены, но ощущения все равно просачиваются от него ко мне – так же, как мы втекали друг другу в рот.

Внезапно кажется, что он слишком близко. Кожа зудит в тех местах, где мы соприкасаемся. Я в ловушке под ним, его тело как клетка. Ненавижу это. Лучше пересплю с ним, чем буду делить это интимное, невозможное пространство. С кем угодно.

Мой порыв – протянуть руку и прикоснуться к Воланду, чтобы сделать это телесным, а не душевным. Но когда пытаюсь пошевелиться, он с рычанием вдавливает меня в землю.

– Лежи, – низко, угрожающе шипит Воланд.

Я сгибаю руки, проверяя хватку. В его груди вибрирует предупреждающий рык. Но я больше не могу оставаться неподвижной. Довести его до конца было бы легко, но это – совместное послевкусие удовольствия, когда вкус его крови и моей все еще остается на языке, его дыхание касается губ... Это невыносимо.

Я ерзаю и извиваюсь. Нога, все еще закинутая на него, падает. Я втягиваю живот, чтобы не касаться кожи Воланда, а он поднимает голову и смотрит на меня дикими глазами. Я зажмуриваюсь.

Это все, что я ненавижу: близость, душевность. Я должна остановиться, чтобы все это не проникло внутрь. Должна помнить, кто он.

Или, лучше, кто я.

Потому что это не я – это странное, невинное создание, боящееся взгляда Воланда. Я сильнее этого. Я ведьма, какой бы ужасной ни была. И знахарка. И сегодня ночью я убила оборотня.

Это не я.

Поэтому открываю глаза и скалю на него зубы.

– Слезь.

Глаза Воланда сужаются. Вместо того чтобы сделать, как я сказала, его тени скользят вокруг моих ног живыми веревками.

– Мы обменялись кровью, – говорит он. – Мы теперь связаны, нравится тебе или нет. И будь я проклят, если не возьму то, что принадлежит мне по праву.

– И что это? – спрашиваю я, судорожно сглатывая, – страх покалывает спину. Я растворяюсь. Воланд так близко, мои границы стираются. Я теряю себя.

Он наклоняется, бедра двигаются, член упирается в мое бедро. Губы касаются моих, когда он говорит:

– Твое тело подо мной, где ему и место.

Покалывания страха становятся горячими и настойчивыми, расползаются по животу, нетерпеливо сжимают горло. Я не знаю, где кончается тревога и начинается похоть, – меня в равной степени обуревают оба чувства. Тело Воланда тяжелое и сильное сверху, кожа горячая и гладкая. Я отчетливо сознаю, как он тверд.

Это я могу принять.

И все же Воланд не делает ни движения, чтобы войти в меня. Вместо этого он трется носом о мой висок, а потом ниже – скользит по щеке. Повторяет путь губами, оставляя горячие поцелуи, пахнущие кровью.

– Прекрати, – шепчу я, ощущая, как в груди поднимается что-то... нежное?

Я никогда не была близка ни с кем, кроме него. Потому что – а как? Все меня боялись и презирали. У меня нет опыта в этом, нет способа защититься, когда вспыхивают чувства – напряженные, болезненные.

Воланд – это существо с невообразимой силой, созданное из магии. И он прикасается ко мне, словно я драгоценность. Я одновременно жажду и ненавижу это. Но ненависть сильнее. Он дьявол. Убил мою подругу и наслал кровожадного монстра на мою деревню.

Когда я пытаюсь оттолкнуть Воланда магией, он смеется и трется носом о мое ухо:

– Используешь мою же силу против меня, маленькая ведьма? Ты должна разбираться в этом получше.

Я качаю головой, пытаясь уклониться от его мягких ищущих губ. Во мне растет разочарование, потому что скорлупа моего одиночества – моя защита и оружие – трещит под его натиском.

Воланд довольно мычит, отстраняется и смотрит мне в глаза.

– Так вот чего ты не можешь вынести? – спрашивает он насмешливо и хищно. Белые зубы сверкают в хитрой улыбке. – Ты пила мою кровь и терлась об меня, позволила придушить и кончила. Ты добровольно порезалась о мое имя и позволила себя целовать. Но когда я делаю вот так, – он целомудренно целует меня в лоб, – хочешь бежать?

– Будь чем-то одним! – рявкаю я – злая, испуганная, затопленная тоской, которая выбивает дыхание из груди. – Будь моим врагом! Как и должен!

– Но я никогда не собирался быть твоим врагом, – говорит Воланд. Уголок его рта приподнимается в усмешке.

– Нет. Просто моим владельцем.

Я извиваюсь под ним, отчаянно пытаясь освободить руки. Воланд только смеется, сверкая глазами.

– Я предпочитаю слово «хозяин».

Самое странное чувство – это когда отвращение смешивается с желанием в животе. Хозяин. То, как он это говорит, звучит удивительно привлекательно. И все же сама мысль о том, чтобы быть во власти другого, заставляет меня содрогаться.

Я стискиваю зубы и собираюсь с силами. Интересно, что нужно сделать, чтобы Воланд отпустил? И быстро. Иначе я перестану себя контролировать.

Приказываю телу замереть, потому что лоно покалывает от потребности, ноги хотят обвить Воланда и притянуть внутрь.

– Зачем ты хочешь владеть мной? – спрашиваю я, когда он лениво двигает бедрами и вжимается членом в мое бедро.

Глаза дьявола сверкают, он склоняет голову набок.

– Зачем ты хочешь отправиться в прошлое?

Я стону. Опять оно. Воланд усмехается, его большие пальцы гладят мои запястья.

– Давай заключим сделку, Яга.

Я мгновенно напрягаюсь.

– Нет.

Он ухмыляется, ничуть не смущаясь.

– Если продолжишь так говорить, у меня может развиться пристрастие к этому слову, – соблазнительно рокочет Воланд. – Никто никогда не отвергал меня так, как ты.

– И ты все еще здесь, – цежу я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но, думаю, Воланд знает, как на меня действует его присутствие. Мельком думаю: не действует ли сегодня магия, как на Купале? Но если да, я ее не чувствую.

Скорее всего, это мое собственное тело сходит с ума, мысли в беспорядке. Ненавижу себя за то, что наслаждаюсь его прикосновениями, – даже если наслаждение окрашено ненавистью.

– Здесь, – подтверждает Воланд. – И я буду возвращаться, пока ты не станешь моей. Это забавно, но ты будешь видеть меня меньше, когда скажешь «да». Может, это тебя убедит, красивая ведьма.

Нет, не убедит. Не потому, что я хочу, чтобы он продолжал приходить, – хотя если быть с собой полностью честной... Нет. Не буду. Не сегодня. Я и так достаточно себя ненавижу.

Но если то, что говорит Воланд, правда, я не могу согласиться. Мне все еще нужна месть.

– Нет? – спрашивает он, поднимая бровь, когда я сжимаю губы и молчу. – Все равно выслушай. Если ты отдашься мне, я дам тебе силу странствовать в прошлом. Я поклянусь в этом прямо сейчас – чтобы ты знала, что сдержу слово.

Я недостаточно хорошо скрываю свою реакцию. Рот Воланда расплывается в ленивой ухмылке. Он выглядит таким уверенным, что поймал меня.

И на миг это так. Решение такое простое. Если я скажу «да» – все мои проблемы решатся. Я спасу себя, избавлюсь от него, а потом смогу построить себе здесь хорошую жизнь. Превратить ее в то, о чем всегда мечтала. Я уже неофициальная знахарка, а как только Чеславы не станет, получу старый дом Весны. У меня будут уважение и цель.

Воланд потеряет интерес. Я понимаю, кто он теперь: хищник, который преследует ради чистого удовольствия. Однажды я видела такую собаку. Она прекрасно охотилась на кроликов, но не потому, что была голодна. Как только добыча умирала, собака бросала ее и трусила прочь, уже скучая по погоне.

Вот кто Воланд. Он заявит на меня права, немного порадуется – и бросит.

И у меня будет то, чего я всегда хотела.

– Ты должен был сделать это раньше, – говорю я, рассеянно сгибая ногу и прижимаясь к боку Воланда. – Я бы согласилась.

До того, как он манипулировал мной столькими способами. До того, как из-за него погибла Богна. До оборотня.

По его лицу пробегает тень.

– Ты должна ценить, что я вообще сделал тебе предложение, – говорит Воланд, отпуская мою руку, чтобы обхватить мое лицо. – Я не заключаю сделок. Я просто беру что хочу.

Сейчас тихо, спокойно. Воланд ждет – уверенный, – и все же я вижу, как он колеблется, как мечутся его мысли. Он сомневается. И я понимаю почему.

Воланд был так уверен сегодня ночью, когда я лежала под оборотнем, был убежден, что я не откажу. И тот факт, что я отказала, потряс его до основания. Теперь он думает, что у него есть правильный козырь, – и все же не может предугадать, что я сделаю.

Это место ощущается как власть. Мы оба хотим чего-то друг от друга. Но Воланд хочет меня больше. Мне он не нужен. Потому что я помню будущую себя, которая пришла меня спасать. И она не была чьей-то рабыней. Да, я точно знаю: она ему не уступила. И это делает мое решение еще легче.

– Тебе нужно, чтобы я осталась жива, – размышляю я. Голос мой мягок, когда я касаюсь лица Воланда, и его веки трепещут от моего прикосновения, лоб морщится. Словно он с чем-то борется. – Ты не можешь убить меня или позволить мне умереть. И тебе нужно мое осознанное словесное согласие. Ты не можешь вынудить меня пытками. Полагаю, ты мог бы обмануть меня, но я научилась тебе не доверять. Правда, Воланд?

Я улыбаюсь. Та власть, которую я над ним имею, вздымается во мне, как сладкая победа.

– Сделка – твой единственный выход.

Он вздыхает – дыхание горячо оседает на моей коже. В нем нет гнева, но нет и смирения. Отсутствие понятной реакции выбивает меня из колеи.

Воланд ухмыляется, видя мое разочарование.

– Не единственный, нет, – говорит он. – Я могу повторить то, что уже делал однажды. Ты все еще скорбишь о подруге, не так ли? Она умерла, потому что ты не восприняла меня всерьез, когда я сказал, что́ сделаю. Но теперь ты знаешь меня лучше. Что ж, Яга, видимо, мне остается только ждать. Ты заводишь так много новых друзей. В твоих интересах принять мою сделку.

Я шиплю и отдергиваю руку от его лица, чтобы ударить. Но недостаточно быстро. Теневая веревка обвивается вокруг моего запястья и прижимает руку к траве. Я тяжело дышу, глядя на него. Воланд ухмыляется.

– Решай. У нас сделка? – невыносимо самодовольно говорит он.

Но это не конец. Я никогда не позволю ему победить. Поэтому я возвращаю Воланду улыбку и приподнимаю бедро, прижимаясь к все еще твердому члену.

– Нет, нет у нас никакой сделки.

Перемена, происходящая с ним, быстрее молнии. Улыбка исчезает, зубы скалятся в рыке, глаза темнеют и становятся словно тлеющие угольки. Рука, обхватывающая мое лицо, скользит к горлу. Длинные пальцы с легкостью обхватывают мою шею и сжимают, перехватывая дыхание. Я выгибаюсь Воланду навстречу.

В прошлый раз, когда он меня душил, я кончила.

Воланд, кажется, тоже это помнит. Он рычит и ослабляет хватку, а потом его рот захватывает мой. Он прикусывает мне губу, пока на ней не выступает кровь, и толкает мне в глотку длинный язык.

– В следующий раз это будет мой член, – угрожает он.

Его голос – чистая магия, потому что Воланд не может говорить, пока целует меня.

И поцелуй ли это? Так жестоко. Мои глаза закатываются – порочное сильное удовольствие накатывает волнами. Я невольно приподнимаю бедра, но его тени хватают мои ноги и прижимают к земле. Мое тело беспомощно распластано и открыто.

Когда я готова раскашляться, его язык отступает. Воланд скользит вверх – гибкий, как змея, – и головка его члена утыкается между моих ног. Он опирается на руки, глядя на меня сверху вниз с дикой сосредоточенностью.

– По крайней мере, с моей магией внутри ты быстро заживешь, – резко говорит он. – Но все равно будет больно. Это наказание, девочка-мак.

Я смотрю на его стоящий член. И да, он длиннее и толще, чем те члены, которые я когда-либо видела, – а уж я много повидала, пока училась знахарству. Но шипы, что окружают его основание, лежат плоско по кругу – как пшеница, прижатая к земле сильным ветром. Я замечала это раньше. Шипы безвредны, когда он возбужден.

Но да, первый раз, как говорят, должен быть болезненным. Хотя я не уверена, что Воланд имеет в виду именно это.

И все же, когда он трется об меня, скользя сквозь влажность и дразня нас обоих, – мне все равно. Воланд твердый и тяжелый там, где я мягкая и нуждающаяся. Это желание зрело во мне с ночи нашей встречи. Оно становилось только горячее, и ненависть и страх добавляли глубины похоти.

Я стону, приглашая его войти. Воланд издает горловой звук и двигается, покрывая член моей влагой, а его тени скользят по моим рту и груди.

– Я возьму тебя, – выдыхает он, располагая член у моего входа. Я чувствую каждую частичку кожи там, где его влажная, широкая головка касается меня, дразня. Почти внутри. – Так или иначе, ты будешь принадлежать мне.

Воланд отстраняется, готовясь к толчку. Я прикусываю губу, готовая к боли и в то же время ожидая удовольствия.

Он напряженно рычит, вздрагивает, и внезапно в его глазах на кратчайшее мгновение вспыхивает багровый оттенок. Я понимаю, что что-то не так, еще до того, как Воланд слезает с меня и встает, – грациозный, гибкий, как всегда.

– Я должен идти, – говорит он, не глядя на меня.

Я моргаю.

А когда открываю глаза – его нет.

Глава 27

Аист

Мне потребовался целый день, чтобы как следует вычистить хижину после того, как в ней побывали Светко с Алиной. Это мое пространство, мое единственное убежище. Я чувствую, что его осквернили. Поэтому работаю до тех пор, пока от гостей не остается и следа.

Оттираю кровь с пола и стола, меняю солому в тюфяке, окуриваю все шалфеем и пижмой. Возилась бы меньше, но каждые полчаса меня отрывают от дел. Людям любопытно – вот они и наведываются под предлогом, что им нужны травы от разных хворей.

Я держу раздражение при себе и обслуживаю всех с достоинством. Единственное, что сдерживает меня от проявлений грубости, – это цель: опорочить Чеславу и занять ее место. Если буду грубить клиентам – ничего не выйдет.

Но это не значит, что я не могу обратить этот огромный интерес к моему знахарству себе на пользу.

– Передайте, пожалуйста, другим, – говорю я первой матроне, которая пришла и заявила, что ее мужу, перепившему медовухи, нужны травы от несварения, – мне нужно хорошее льняное полотно на платья и полотенца.

Одно из двух моих полотенец сегодня утром сожгли вместе с трупом Пшемыслава, а платье порвалось во время схватки с оборотнем. Мне отчаянно нужны новые вещи. Еще придется нашить мешочки разных размеров и собрать побольше сушеных трав – запасы на исходе.

Столько всего нужно сделать!

Но я благодарна за работу – по крайней мере, есть чем заняться.

Весна, которая сегодня ходит со мной, возмущенно ахает, когда я заговариваю о полотне. Знахарки не должны назначать плату. Но я считаю это глупостью. Как иначе люди узнают, что приносить?

Людвика, моя клиентка, воспринимает это спокойно.

– Конечно, – хихикает она. – Я принесла тебе дюжину яиц и кружку сливок. Скажу остальным. Слушай, Яга, а это правда? Это ты убила оборотня?

Я отмеряю травы, стараясь выглядеть спокойной. Мое лицо напряжено от злости и разочарования с тех пор, как ушел Воланд. Прилагаю усилие, чтобы расслабить мышцы, потому что лицу становится больно.

– Да. Он прыгнул, а у меня в руке был нож. Лезвие случайно попало ему в шею. Повезло.

Матрона подозрительно вглядывается в меня, ее пышная грудь вздымается от волнения.

– Повезло? Знаешь, что говорят о везении?

Я стискиваю зубы, и в висок отдает боль.

– Нет, не знаю, – говорю я, едва сумев скрыть яд в голосе.

– Что это магия, – шепчет Людвика, наклоняясь ближе. – Магический дар от богов.

– Я бы об этом знала, – отвечаю я, протягивая ей мешочек с травами. – Завари и дай мужу выпить. Если не поможет, пусть придет ко мне сам.

Она надувает губы, недовольная моим резким ответом, но уходит. У нее больше нет предлогов задерживаться. Я оставляю дверь открытой и возвращаюсь к уборке – до следующего клиента.

За день приходит довольно много людей. Большинство приносят полотно – это немного поднимает настроение. Я обслуживаю их, даю одни и те же ответы на любопытные вопросы. К вечеру я просто вибрирую от злости, которой некуда выплеснуться. Необходимость поддерживать вежливое общение здорово выматывает. Все, чего я хочу, – увидеть Воланда и плюнуть ему в лицо.

После наступления темноты я иду к реке искупаться и постирать одежду, надеясь, что он там. Но Воланд не приходит.

К тому времени, как заканчиваю стирку, я готова кричать в ночное небо. Меня трясет от ярости и ненависти к себе. Я думаю, что ненавижу себя даже больше, чем Воланда. Потому что знаю: я не была бы в таком положении, не мучилась бы от такого унижения, если бы не хотела его видеть.

Я должна радоваться, что Воланд перестал меня преследовать. Должна быть счастлива. То, что жду его, как влюбленная дурочка, – вот что бесит по-настоящему.

– Он вернется, – говорит Весна, когда я с громким плеском швыряю камни в реку.

Я раздраженно рычу в ответ – так хочется ее увидеть!

– Мне все равно! И если не все равно, то только потому, что хочу разорвать его на куски!

Некоторое время Весна молчит. Я знаю: она меня осуждает. Закрываю глаза, загоняю злость обратно в живот – туда, где держу ее взаперти. Собираю мокрую одежду и мыло, иду к хижине. Легкий вечерний ветерок сушит кожу и играет с подолом чистого платья.

– Ты слишком слаба, чтобы по-настоящему причинить ему боль, – мягким голосом говорит Весна после паузы.

Я поджимаю губы и заставляю себя не ругаться. Как будто я не знаю.

– Так что тебе нужно стать сильнее, – спокойно продолжает наставница, останавливая меня на полпути.

– Как?

– У тебя есть магия, Яга. Знаю, ты считаешь ее слабой и никчемной, но это неправда. Пойдем внутрь, я расскажу. Сейчас он занят, не будет подслушивать.

Меня бесит, что его отсутствие или присутствие диктует, о чем я могу говорить. Единственное мое личное пространство – это когда Воланду есть чем заняться, кроме меня. Это правда бесит. И странным образом обижает.

– Есть способ спрятаться от него? Чтобы не все было на его условиях?

Весна вздыхает.

– Тебе, наверное, понадобится его кровь. Это единственный верный способ воздействовать на такое могущественное существо. Но даже будь у тебя его кровь для защитного талисмана, все равно нужно много силы, чтобы его использовать. С твоей нынешней магией это невозможно.

Я иду быстрее – смятение и любопытство подгоняют вперед. Весна молчит. Мне хочется засы́пать ее вопросами. Что такого в моей магии, что знает она, а я – нет? Что удерживает Воланда? Я ничего о нем не знаю, ничего о том, чем он занимается в жизни. И меня поражает, как сильно я жажду этих знаний.

Но сейчас лучше не спрашивать. Если Весна сказала, что поговорит дома, значит, так и будет.

Вернувшись к хижине, я развешиваю одежду на веревке между двумя деревьями. Вытираю ноги о порог, убираю мыло, но не сажусь – слишком взвинчена, чтобы сидеть смирно.

– Ну? Что там с моей магией?

Весна неодобрительно цокает.

– Какая ты нетерпеливая! Выпей чего-нибудь и поешь, девочка. Тебе нужно поддерживать силы.

Меня бесит, что мне указывают. В этом минус присутствия Весны. Я привыкла быть хозяйкой своей жизни после ее смерти, а теперь она вернулась и обращается со мной, как когда мне было пятнадцать.

– Я не голодна.

На самом деле я не помню, чтобы ела сегодня. Я все еще сильна и полна энергии после прошлой ночи, хотя не сомкнула глаз и работала с утра до вечера.

– Знаю, что не голодна! – рявкает Весна. – Ты не голодна, не хочешь спать, не устала и вообще не чувствуешь ничего, что положено смертному. Но тебе все равно нужно заботиться о себе. Как думаешь, что будет, когда его кровь перестанет действовать? Хочешь узнать?

Я вздрагиваю, вспоминая тот приступ слабости в реке, когда магия Воланда иссякла. Нет, Весна права. Лучше подстраховаться. Иду к колодцу, достаю сыр и мясную нарезку, полученные от клиентов. Опустошаю ведро, снова опускаю его за водой.

После того как я скромно поужинала и заварила мелиссовый чай – чтобы успокоиться и потом заснуть, – Весна наконец довольна.

– Пей чай, пока горячий, – говорит она. На этот раз я подчиняюсь без ворчания. – А теперь успокойся и слушай. И помни: не кричи. Соседи услышат.

Я хмурюсь.

– С чего бы мне кричать? Все так плохо?

Весна хихикает, и в ее смехе звучит чистое злорадство и веселье. Я с тоской вздыхаю. Годы прошли с тех пор, как я слышала этот смех в последний раз.

– О, очень плохо. Ты меня возненавидишь, поэтому я тебе и не сказала при жизни. Даже не буду оправдываться – ты не образумишься, пока не успокоишься. Так что просто помни: веди себя тихо.

Душу давит тяжелое предчувствие, в венах потрескивает злость. Я заставляю себя сидеть и смотреть на угли в очаге. Хотела бы я видеть Весну, пока она сообщает дурные вести.

– Хорошо. Говори.

– Сначала убери кружку.

Я рычу от раздражения, но делаю, как велено, а заодно убираю со стола все лишнее.

– Я уже думаю, что ничего из того, что ты скажешь, не будет хуже, чем твои попытки меня подготовить, – бормочу я, снова садясь с фырканьем. – Еще что-нибудь?

– Я запечатала твою магию, когда ты была младенцем.

Я моргаю – не уверена, что правильно поняла. Откровение Весны кажется не таким уж впечатляющим после всех тех словесных кругов, которые она тут наворачивала. Но, может, потому, что я не знаю, что это значит.

– Запечатала мою магию? – переспрашиваю я. – Как?

– Есть заклинание. Марика, моя учительница, научила меня ему. Знахарки делают это время от времени, если занимаются колдовством. Чтобы оно оставалось скрытым.

Я обдумываю ее слова. Да, понимаю, как это может пригодиться. Особенно тем знахаркам, которые каждый год проходят испытание купальским огнем.

– Значит... Ты наложила на меня заклинание. Когда я была младенцем.

Я все еще не понимаю важности этого. Если только...

– Поэтому моя магия не работает? – спрашиваю я, и мой голос дрожит от осознания предательства. – Когда ты учила меня заклинаниям и они оборачивались против меня, ты всегда говорила, что мне просто нужно время. Что моя магия должна созреть.

– Ну конечно. Я тогда в это верила – иначе не учила бы тебя. Я была уверена, что ты сможешь сломать печать. Заклинание, которое запирает магию, обратимое. В большинстве случаев. Почти всегда.

Весна сконфуженно запинается и умолкает. Я сжимаю кулаки, с неохотой радуясь, что она заставила меня убрать кружку. Мне хочется что-нибудь разбить.

– Значит, ты не можешь его снять? – спрашиваю я, стараясь сохранить голос спокойным.

– Конечно нет. Я мертва, девочка. То, что я могу тебя видеть и быть услышанной, – это только благодаря... А, проклятье!

– Благодаря кому?

Боги, у меня голова идет кругом. Я никогда по-настоящему не задавалась вопросом, как возможно, что Весна здесь. Сначала я думала, будто свихнулась. А когда поняла, что это правда моя наставница, началась вся эта история с оборотнем. Я не могла ни на чем сосредоточиться.

Весна молчит. Я рычу от нарастающих подозрений.

– Почему ты здесь, а не в Нави, Весна? Кто тебя послал?

Если это Воланд – значит, я не могу ей доверять. Мой гнев становится горячее, усиливается глухим чувством беспомощности. Как бы я ни старалась управлять своей жизнью, не могу отделаться от мысли, что в игре участвуют высшие силы и решают мою судьбу за меня.

– Не он, Ягуся. Я знаю, о чем ты думаешь, но я никогда бы на это не пошла. Меня послал... друг. Это все, что я могу сказать. Но, пожалуйста, поверь, я бы никогда не стала выполнять его приказы. Я на твоей стороне. Всегда была, с того самого дня, как аист сел на крышу дома твоей матери.

– Ты никогда не рассказывала мне об этом, – говорю я, все еще подозрительная, но спокойнее. – Ты знала меня еще до моего рождения?

– Тот аист был особенным, – вздыхает Весна. – Я проходила мимо дома твоих родителей в тот день и увидела, как он сел. Он посмотрел прямо на меня, и взгляд был такой многозначительный. Он все время топорщил перья и громко щелкал клювом, словно волновался. Я тогда поняла: этот аист принес из Вырия могущественную, магическую душу. Несколько недель спустя родилась ты, я сразу это в тебе увидела. Такой спокойный ребенок. Ты не плакала – в отличие от большинства новорожденных, которые ненавидят покидать материнское лоно. Ты была тихой. Будто довольной тем, что родилась в этот мир. Как будто знала, что это твоя судьба.

Я удивлена – Весна часто пренебрежительно относилась к поверьям об аистах. Люди говорят: аист на крыше – скоро будет ребенок. Зимой аисты живут в ветвях Великого Дуба в Вырии, а весной приходят в мир смертных, неся с собой новые души, и распределяют их среди будущих матерей.

– Но ты говорила, что аисты не приносят души. Ты говорила, что это чушь, в которую верят люди, потому что большинство женщин беременеют весной, когда аисты возвращаются с юга.

Весна фыркает.

– И это в основном правда. Я никогда не видела аиста над большинством домов, где принимала роды. Но ты была особенной. Поэтому я поверила легендам, когда речь зашла о тебе.

У меня голова идет кругом. Я тру виски. Когда это не помогает, встаю и хожу от двери к очагу и обратно. Вот они, мои успокаивающие травы. Не думаю, что смогу заснуть, пока не разберусь во всем, что сказала мне Весна.

Она знает: мне нужно немного тишины, чтобы переварить новую информацию. Поэтому молча ждет.

– Ладно, – говорю я, останавливаясь у шкафа. Наливаю себе кружку ежевичного вина и пью маленькими глотками. – Поэтому ты взяла меня в ученицы? Потому что думала, что я... ну, не знаю... особенная?

Весна вздыхает – я думаю, она рада, что я не в ярости.

– Я взяла тебя по многим причинам. Но в основном потому, что ты была смышленой, наблюдательной и быстро училась. Помогло и то, что с тобой никто не хотел играть, – так что тебе нечем было заняться, кроме учебы.

Ее прямой ответ вызывает у меня смех. Да, это Весна в лучшем виде – честная до мозга костей. Ее слова могут показаться оскорбительными, но я знаю, каким было мое детство. Я не бегу от правды.

– Это разумно, хоть и довольно бессердечно, – говорю я. – Расскажи о запечатывании магии.

– Хорошо. Помнишь, я рассказывала тебе о твоей первой купальской ночи? Когда твоя мать подошла с тобой к огню и были искры. Когда я позже говорила с ней, она сказала, что почувствовала огромный страх. Словно там было что-то ждущее, чтобы пожрать ее ребенка.

Я киваю, садясь за стол. По спине пробегает дрожь, потому что я прекрасно понимаю, что чувствовала моя мать. Я тоже ощутила этот страх всего месяц назад. Купальский огонь безжалостен.

– Я поняла, что происходит. В тебе была магия – мощная, очевидная, – и огонь тянулся к ней. Мне это показалось несправедливым и злым. Ведь не по своей же воле ты родилась с этой магией. Если кто и должен был гореть на том костре, я бы выбрала сестер Рожаниц. Это они дали тебе такую судьбу. Но сама ты была невиновна. Поэтому я взяла тебя у матери, прошептала заклинание и пронесла через огонь. И это сработало.

Я прерывисто выдыхаю, наконец полностью поняв, что́ сделала Весна той ночью. Заклинание – вот недостающий кусочек. Я осознаю, как сильно она рисковала, спасая мне жизнь. Если бы кто-то увидел, как она творит магию, или если бы заклинание не сработало – она сгорела бы вместе со мной. Я обязана Весне всем.

– Почему я должна злиться, что ты использовала заклинание? – спрашиваю я, вставая, чтобы налить еще вина. Проклятье, не думаю, что переживу это на трезвую голову. – Ты спасла меня. Я благодарна.

– Ну... Это был только первый раз. Мне приходилось часто обновлять заклинание, и наконец я разработала более... постоянную формулу.

Я замираю с кружкой у губ:

– Что?

– Ну, твоя магия росла очень быстро и была такой сильной, – торопливо говорит Весна, и я буквально вижу, как она размахивает руками, оправдываясь. – Та печать ломалась снова и снова. Твоя мать приходила ко мне и говорила, что ты разговариваешь с животными и они слушаются. Что ты поджигаешь вещи, просто цокнув языком. И всякое другое... Нехорошее. Если кто-то тебя обижал, на следующий день у него появлялись ужасные нарывы или за одну ночь выпадали все зубы. Это было опасно. Поэтому я запечатывала твою магию каждые несколько месяцев, пока... Пока мне это не надоело.

– Я понятия не имела, – бормочу я, глядя в кружку. – Я ничего этого не помню.

– Ты была слишком маленькой. Я запечатала твою магию насовсем, когда тебе было четыре. После этого все прекратилось. А потом ты стала учиться у меня, и вот с тех пор я за тобой приглядывала.

Я отпиваю вино, размышляя. Если то, что говорит Весна, правда – это объясняет, почему все в деревне меня боялись. Я-то думала, что это началось с того случая у костра, когда я была младенцем, и из-за моей внешности. Но, честно говоря, это было не так уж серьезно. Однако если дети, которые меня обижали, заболевали – тут совсем другая история. Понимаю, как можно заработать такую репутацию.

– Значит, моя магия запечатана насовсем? – спрашиваю я.

Весна мычит, не отвечая сразу. Когда я издаю нетерпеливый звук, она с досадой цокает на меня языком.

– Пей свое вино. Ты хорошая девочка. Так, на чем я остановилась? Ах да, постоянное заклинание. Видишь ли, однажды ты прорвалась сквозь него – и именно так я поняла, что ты можешь сделать это снова.

Я выпрямляюсь, качая головой.

– Когда? Я не помню ничего подобного.

– Не помнишь? Когда тебе было двенадцать, у тебя глаза поменяли цвет. Такие вещи не происходят сами собой, ты прекрасно знаешь. А потом, после того как ты вернулась из леса с тем шрамом на животе, а трое твоих обидчиков навсегда исчезли, я поняла: случилось что-то магическое. Без обид, но ты не могла причинить им вред своими тощими ручонками. Поэтому я дождалась, пока ты уснешь, и снова тебя запечатала. И с тех пор твоя магия не проявлялась.

– Значит... Ты знаешь? Что случилось той ночью? – осторожно спрашиваю я.

Я никогда не рассказывала об этом Весне. Никому не рассказывала. Но кто знает, какие знания она почерпнула в загробной жизни.

– Я подозреваю, но ничего не знаю. Ты никогда мне не рассказывала, помнишь? Но если хочешь, я с радостью выслушаю. Нет ничего постыдного в том, чтобы защищаться.

Значит, Весна думает, что это я убила Яромира, Дагу и Мирослава? Это сбивает с толку. Мне было двенадцать, я была совершенно беззащитна. И все же... убила их. По крайней мере, другая я.

Я раздумываю, рассказать ли Весне, что произошло на самом деле, но решаю пока этого не делать. Она говорит, что сейчас безопасно разговаривать: Воланд чем-то занят. Но вдруг есть способы, о которых она не знает, и он все-таки подслушивает? И кто этот друг, который позволил Весне прийти в мир смертных и присматривать за мной? Я не собираюсь делиться своим самым большим секретом, если не пойму, что это совершенно безопасно.

Я качаю головой.

– Достаточно честно. Итак, хочешь покричать? Если да – засунь в рот тряпку. Это приглушит звук.

Я невольно улыбаюсь, тронутая практичностью Весны.

– Я не хочу кричать. Но мне нужно все обдумать. Сложить воедино, чтобы понять смысл.

– Ну, ты всегда была в этом хороша. Складывать разбитые кусочки. Поэтому я оставляла вправление костей тебе.

Я улыбаюсь похвале, но от всего этого голова идет кругом. К тому же действуют травы и вино: я наконец чувствую сонливость. Надеюсь, получится отдохнуть. Но перед тем как лечь, я хочу узнать еще кое-что.

– Ты знаешь, чем он занят? – спрашиваю я, перебирая в пальцах подол фартука. – Воланд?

Весна испускает многострадальный вздох:

– О, Яга. Тебе лучше выкинуть его из головы и сосредоточиться на важных вещах.

Я скрежещу зубами:

– На чем, например?

В ее голосе слышны ликование и решимость:

– На том, чтобы разблокировать свою магию и выдать этой сучке Чеславе то, чего она заслуживает.

Мне хочется обиженно надуть губы, но как обижаться, если Весна так ставит вопрос?

По голосу я понимаю, что она ухмыляется. И я ухмыляюсь в ответ.

Это я могу.

Глава 28

Женщина

Следующие два дня проходят как в водовороте: шью, собираю травы, принимаю больных. Моя слава все еще гремит после победы над оборотнем, потому что других новостей, которые бы всех волновали, попросту нет. Я стараюсь показываться на людях, даже иду на похороны Пшемыслава. Его обгоревшие кости сложили в глубокую яму, а череп зарыли отдельно – чтобы не встал из мертвых.

Дело было утром, народу пришло мало. Большинство мужиков, да и многие бабы уже в лугах и в полях, работают с рассвета. Погода слишком хорошая, чтобы ею не пользоваться. Похороны – для богатых, потому что другие работают на их земле, или для тех, кто кормится иначе, как я.

Ярота выбрал место у леса, далеко за деревней, но люди все равно шепчутся – мол, слишком близко. Поэтому я советую посадить вокруг живую изгородь из боярышника. Не потому, что верю, будто кости Пшемыслава волшебным образом обрастут мясом и отрастят клыки, а потому, что, когда есть защита, на которую можно положиться, людям спокойнее.

Это тоже знахарство. Дать деревенским способ почувствовать себя в безопасности в этом страшном, опасном мире. К тому же боярышник и вправду работает. Я сама его использую.

Когда я даю этот совет, Чеслава бросает на меня ядовитый взгляд. Несмотря на мою новую славу, она выглядит ничуть не хуже: одежда по-прежнему отличного качества, фигура упитанная, кожа свежая. Слишком хорошо выглядит, на мой вкус. Кажется, и правда стоит поторопиться с ее наказанием за то, что пыталась меня убить.

Когда после похорон все возвращаются в деревню, я специально иду рядом с Идой и многозначительно на нее смотрю. Она улыбается и отправляет подруг вперед – говорит, ей нужно обсудить со мной личное дело.

– Слышала, у тебя сейчас дел невпроворот, – говорит она без лишних слов, и в голосе слышится радость.

Это именно то, о чем я хочу поговорить.

– Стало оживленно, – подтверждаю я. – Сегодня днем, когда солнце будет высоко, пойду собирать травы для приворотных зелий. А мой напиток от несварения, кажется, очень помогает. Интересно, как там Чеслава все эти дни? Ты ничего не слышала?

Конечно, она слышала, и конечно, ей хочется мое приворотное зелье. Потому я о нем и упомянула. Глаза Иды вспыхивают, а полные губы изгибаются в понимающей усмешке.

– Многие люди ей верны, – говорит она, понижая голос: двое деревенских проходят мимо по травянистой тропе. – Она ни в чем не нуждается, это точно, и люди все еще ходят к ней с серьезными делами. Помнишь мою подругу Олю? Ну, она беременна и хотела прийти к тебе, да свекровь запретила. Сказала, Чеслава опытнее, она настоящая знахарка.

– Вот как? – бормочет Весна, и в голосе ее слышится угроза.

– Благослови Мокошь Олю и ее дитя, – торжественно киваю я. – Пусть хранит их обоих. А как думаешь, есть люди, которые предпочли бы прийти ко мне – роды принимать или с покойником сидеть? Или я для них просто любопытная новинка?

Ида улыбается – красивая, с ямочками на щеках. Я замечаю, что смотрю на нее не с завистью, как бывало раньше, а с радостью. Она и вправду дивная красавица и уж точно не нуждается в моем зелье. Но все равно хочет его.

– Ну, моя мать на твоей стороне, и я тоже, хотя с Янеком, который в последнее время ни на что не способен, звать тебя мне ни к чему. Я уговариваю подруг, но сама знаешь, как оно бывает. Старейшины решают самые главные вопросы, и для них знахарка – та, кто живет в доме знахарки.

Я задумчиво киваю. Получить тот дом – моя первая цель. Он должен был стать моим после смерти Весны.

– Спасибо, что сказала. А как сама? – спрашиваю я и останавливаю Иду, кладя руку ей на плечо.

Мы одни среди лугов, высокие травы колышутся на горячем ветру позднего летнего утра. Вдалеке виднеется несколько согнутых спин, на солнце ярко сверкают серпы.

– Дома все хорошо?

Ида вздыхает и закатывает глаза.

– Сама не знаю. Ненавижу поить Янека этим зельем – он после него такой бездушный, сам не свой. А не поить боюсь. Он и правда... То, что он делал...

Она вдруг оглядывается, настороженная и напряженная, и у меня екает сердце. Красивая, живая Ида, купальская королева, заслуживает лучшего, чем жестокий муж.

– Он несколько раз брал меня силой, – бормочет она, стыдливо отвернувшись. – Мне не хотелось из-за того зуда, а он просто... Он просто зажимал мне рот рукой и делал свое дело. Я сопротивлялась, но... я слабее. Женщине, которая бьется за свою честь, никогда не сравняться силой с мужиком, который хочет... ну, ты понимаешь.

Ида горько смеется. Я не знаю, что сказать, разве что проклясть ее мужа, но это не поможет. Поэтому молчу, и мы обе стоим, окруженные успокаивающим шелестом ветра в травах.

– Мать сказала: просто дай ему в следующий раз и притворись, что нравится, пусть кончит быстрее, – с горечью добавляет Ида, все еще не глядя на меня. – Он все-таки мой муж. Он имеет на меня право.

Я скриплю зубами. Хочется сказать ей, что это неправда, что она сама себе хозяйка и не обязана потакать мужниным хотениям, но... это ложь. Женщина принадлежит мужу и телом, и душой. До свадьбы это звучит красиво, и девушек оберегают от уродливой правды – что на самом деле означает такая собственность.

– Так быть не должно. Мне очень жаль, Ида, ты этого не заслужила.

Она удивленно поднимает взгляд, но качает головой.

– Не жалей. Ты и так больше всех мне помогла. Просто... как я хотела бы обойтись без лекарств! Он может быть милым, знаешь, и добрым ко мне. Не все так плохо. Но зелье словно вынимает из него все – и плохое, и хорошее. Он просто... пустой. Будто ему все равно. Но так я чувствую себя в безопасности. Не знаю. Может, я была бы счастливее, роди ему детей. Мама так говорит. Она сама была несчастна, пока не родила меня и моих братьев с сестрами.

– Хочешь забеременеть? – спрашиваю я. – Можно подправить дозу, чтобы он немного ожил, но это опасно.

Я перехожу к делу, потому что слов утешения у меня нет. Ничего, кроме обещания отравить ее мужа, не идет в голову, а я уже знаю от Богны: такое не говорят. Женщины странно защищают тех, кто делает им больно.

Пожалуй, я не лучше. Разве Воланд не делал мне больно, не грозил, не убил мою подругу у меня на глазах? Разве он не наслал на меня зверя? И я все равно раздвинула перед ним ноги.

Но это как раз то, о чем говорит Ида. Рядом с плохим есть и хорошее.

– Не сейчас, но спасибо, – говорит она и вновь надевает свою веселую, уверенную маску: поднимает взгляд и легко улыбается. – Я благодарна за передышку от его внимания, правда. Еще немного понаслаждаюсь, и тогда... К тому же моя сестра ждет первенца, и я не хочу отнимать у нее славу. Скажи, Яга, когда будут готовы приворотные зелья? Я бы хотела одно.

Я улыбаюсь, и мы идем дальше – деревня уже близко.

– Через семь дней. И ты получишь его даром, если согласишься быть моими глазами и ушами. Хочу знать, чем занята Чеслава и довольны ли люди ее услугами. Ты всегда в курсе дел, я знаю. Всем хочется с тобой поговорить, ты приятная собеседница.

Ида хихикает от похвалы, и на миг я вижу не разочарованную жену, а ту самую невинную и гордую девчонку из прошлого.

– Ну, я точно могу сказать, что она с удовольствием поливает тебя грязью, – фыркает Ида, и ее глаза сверкают от возбуждения: явно готовится поделиться тем, чего я не знаю. – Она говорит: мол, «Молодая знахарка вроде Яги и не знала бы, как это лечить» или «Это может только опытная знахарка» – или намекает, что ты ведьма. Все твердит, что обычная молодая женщина не сможет убить такое проклятое чудище, как оборотень, без магической подмоги... Эй, Яга, чему ты улыбаешься? Я бы на твоем месте злилась.

Да, я улыбаюсь. И хотя пересуды Чеславы меня тревожат – в основном потому, что я все еще до смерти боюсь обвинений в колдовстве, – они же приносят мне торжество.

– Так она сама называет меня знахаркой, – радостно поясняю я. – И раз даже признаёт, что я знахарка, значит, я ушла дальше, чем думала. Спасибо, Ида!

Она кивает, улыбаясь, и закидывает за плечо длинную косу цвета спелой пшеницы.

– Я буду слушать дальше. А ты прибереги для меня лучшее зелье, – говорит Ида с озорной усмешкой и убегает по тропинке между домами – сама юность и счастье.

Курица, роющаяся в пыли у дороги, испуганно кудахчет и заполошно отскакивает в сторону, когда мимо нее во весь дух проносится Ида. Я улыбаюсь – рада, что мы теперь подруги. Еще месяц назад я бы не поверила, что могу радоваться ее компании.

Но как только я это осознаю – что Ида мне нравится, что она доверяет мне свою самую сокровенную боль, – улыбка застывает у меня на губах.

Проклятье!

Мне нельзя заводить друзей: Воланд их убьет, если я буду ему перечить. Видел ли он нас сейчас? Я украдкой оглядываюсь, твердо веря, что увижу проблеск его усмешки или тень хвоста, но все спокойно.

– Весна? – тихо спрашиваю я, проходя в калитку. – Его все еще нет?

– Да, – сразу отвечает она. – Не бойся.

Я кусаю губу и открываю дверь пошире – впустить хоть немного ветерка, хотя толку от этого мало. День невыносимо жаркий, и я, наверное, проведу его на улице, в тени сливы.

– А когда он приходил ко мне на реку, – осторожно спрашиваю я, боясь ответа, – ты смотрела?

– До поры, – фыркает Весна. – Я, знаешь ли, не какая-то грязная старуха, которая возбуждается, подглядывая. Я ушла, когда стало ясно, чем вы двое занялись. Это опасная игра, Яга. Тебе бы держаться от него подальше, но ты все равно меня не послушаешь, ведь так?

Я качаю головой – она во всем права. Да, надо бы держаться подальше, но даже когда я стараюсь, Воланд подбирается слишком близко, сметает мою защиту и забирается под кожу, как заноза. Я не могу удержать его на расстоянии.

– Он сказал, что убьет моих друзей, если они у меня появятся, – бормочу я. – Если я не дам ему заявить на меня права.

Весна фыркает:

– И в чем проблема? Ты же ненавидишь людей. Просто показывай им это почаще, и, я уверена, дружить с тобой никто не захочет.

Я криво улыбаюсь и молчу. За годы я привыкла к жестокой прямоте и деловитости Весны, так что ее слова редко меня ранят. Но то, что она сказала сейчас, открывает в груди глубокую ноющую рану.

Да, я все время твержу, что хочу быть одна, что всех ненавижу – и они меня тоже. Но сколько ни повторяй, правдой это не становится. Дружба с Богной была мне так дорога потому, что я всем нутром жаждала человеческой привязанности. Я бы умерла за нее, и, если бы Воланд тогда, когда Пшемыслав занес камень, остановил время и велел мне признать его хозяином, я бы согласилась.

Но он не остановил, а я была слишком обезумевшей от ужаса, чтобы даже попробовать с ним торговаться. Впрочем, не думаю, что это помогло бы. Воланд хотел сделать мне больно, потому что я посмела его отвергнуть, – и сделал.

И я не могу допустить, чтобы это повторилось.

– Готова творить заклинание? – спрашивает Весна.

Я выпиваю кружку воды и заставляю себя съесть немного хлеба, хотя не чувствую ни голода, ни жажды. Магия Воланда все еще сильна в моих жилах, и я думаю: не так ли всегда чувствуют себя боги и демоны? Без груза телесных нужд, всегда сильные и отдохнувшие. Что бы я не отдала, чтобы стать такой! И все же знаю: к этому нельзя привыкать. Слишком легко попасть в зависимость. Вот почему мне нужно добраться до собственной силы, а для этого надо творить магию каждый день, в надежде, что хоть одно заклинание наконец пробьется.

Я уже боюсь этого.

– Думаю, да, – вздыхаю я. – Ладно, есть у меня одна мысль насчет Чеславы. Заклинание бы помогло. Но придется подождать до обеда, чтобы она меня не видела.

Сейчас сенокос, так что большинство мужиков и баб с детьми в лугах: косят, ворошат траву, чтобы сохла равномерно. Они спешат – в полях уже синеет лен, скоро его убирать, как и пшеницу. До той поры надо успеть заготовить и убрать сено.

Но Чеслава в полях не работает и в основном сидит дома, кроме тех дней, когда ее зовут на обед. Есть несколько семей, которые принимают ее к столу, и Чеслава их чередует.

Я беру плетеную корзину и иду за травами – теми, о которых говорила Иде. Весна всегда насмехалась над приворотными зельями – мол, не лекарство, а баловство, – но мне нравилось их готовить. Сваренные как надо, они делали кожу мягче и ровнее, губы – яркими, волосы – блестящими и крепкими.

Сегодня, поговорив с Идой, я придумала, как извлечь из них еще одну пользу. И вот я иду в луга, останавливаюсь там, где, как я знаю, растут нужные травы. Собираю коровяк – одну из самых полезных трав, она молодит. Растения выше меня ростом, мягко качаются на летнем ветру, а я срываю маленькие желтые цветы и пучок листьев. Потом иду за полынью. Она растет повсюду, и я быстро наполняю корзину этой невзрачной травой с мелкими белыми и бурыми цветами.

Затем захожу на льняное поле Вацлава и беру несколько стеблей с синими цветами. Говорят, лен надо красть с поля того, у кого одни сыновья. Там он самый сильный и делает женщин, которые его носят или используют, много краше.

И наконец возвращаюсь к своей хижине и срезаю почти весь любисток с огорода. Когда я заканчиваю, руки пахнут пряно и свежо. Воланд насмехался над моим мылом, и отчасти он был прав – любисток, помимо прочего, растение любви. Но это еще и сильная защита от разной нечисти, сглаза и бесов.

Но я хочу добавить любисток потому, что он делает людей, которые его используют, более привлекательными и убедительными. Действие его тонкое, но я надеюсь, что женщина, которая возьмет мое зелье, получит хоть каплю власти в собственном доме. Может, ее наконец услышат.

Глава 29

Порчи

– Она только что ушла, – говорит Весна днем, прерывая мои сборы для зелий. – Если пойдешь сейчас, времени хватит.

Я киваю, вытираю руки о фартук и иду в сад по соседству с моей хижиной. Он принадлежит семье Даробора, и деревянный забор наполовину сгнил, изъеденный жуками-древоточцами. Я знаю, что в следующем году его собираются менять, так что совесть меня не грызет – возьму немного себе.

– Дальше иди. Там большая шаткая доска.

Весна направляет меня, и я слушаюсь, пока не вижу ту самую доску – расшатанную, в мелких дырочках.

Оглядываюсь – никого, и с хрустом выдираю ее.

– Давай, твори заклинание, – взволнованно говорит Весна. – Если почувствуешь слабость – просто иди домой. Ничего страшного. Помни, как я учила. Всего несколько слов. Не надо мудрить.

Я приседаю так, чтобы забор и разросшаяся зелень сада скрывали меня от того, кто может пройти по тропинке. Меня трясет от возбуждения, но кровь Воланда все еще течет в жилах и дает силу. Закрываю глаза.

– Ешьте и плодитесь, – шепчу я, представляя, как из ладоней в темную доску течет сила.

Я думаю о крошечных тварях, которые живут в древесине, о том, как им хорошо, надежно спрятавшимся внутри, с едой вдоволь. Моя цель – нарушить их покой. Сделать их жадными.

– Ешьте и плодитесь, – шепчу я, хмурясь: ладони становятся горячими, на затылке выступает пот. – Будьте голодны. Будьте похотливы. Растите, размножайтесь, съедайте все. Но не расползайтесь. Жрите только ту древесину, которая рядом. Будьте ленивы, маленькие черви. Будьте голодны, похотливы и ленивы.

Что-то трещит, и через руки вырывается поток силы. Я задыхаюсь, распахиваю глаза – из доски доносится сердитое жужжание. Она чуть вибрирует, словно внутри что-то быстро-быстро движется.

Рой.

– Уходи! Пока они не съели доску дотла.

Я иду задней тропой – сейчас она должна быть пуста. Те, кто в полях, не возвращаются домой обедать и едят то, что принесли с собой в корзинах да узелках. А кто в деревне – те обедают, как и Чеслава.

Я обхожу главную дорогу и через несколько минут добираюсь до задворок знахаркиного дома – вспотевшая, запыхавшаяся. На такой жаре бежать тяжело.

Моя цель – уродливый деревянный сарай, который Чеслава поставила вскоре после переезда. Он в глубине ее большого участка, она принимает больных только там, чтобы их кровь, болезни, боль или слезы не оскверняли ее дом.

Весна, как только начала со мной говорить, долго жаловалась на это. Что Чеслава ставит свой уют выше жизни больных. Отправляя их в отдельное строение, она покупает себе покой, но рискует их благополучием.

Весь смысл знахарства – чтобы самые тяжелые больные были рядом, чтобы их стоны будили тебя ночью и ты могла помочь незамедлительно. А Чеслава предпочитает спать до утра.

Но я собираюсь лишить ее этого уюта.

– Ешьте и плодитесь, маленькие черви, – шепчу я и перебрасываю доску через изгородь. Она падает в крапиву у задней стены сарая, и оттуда, где я стою, едва слышно слабое жужжание. Доску не видно.

– Хорошо, что я заговорила от червей крышу хижины. Они съедят только сарай – и поделом им, – с удовлетворением говорит Весна, пока я иду домой. Ладони покалывает от выпущенной силы. – Как ты себя чувствуешь? Слабость уже есть?

– Нет, – говорю я с удивлением. – Это было... Это было легко. Естественно. Словно я и правда могу творить магию.

Весна сочувственно фыркает.

– Это была его магия. Твоя запечатана намертво. Думаю, сначала придется истратить все, что он дал, а потом уже приниматься за снятие печати.

Меня пробирает дрожь, когда я вспоминаю, как чувствовала себя после заклинания с маками. Головокружение, слабость, сердце колотится неровно, больно. Казалось, я умираю, и боль была невыносимой.

– Может, после того, как у меня пройдут месячные, – бормочу я. – Они вот-вот начнутся, а больше одной боли за раз я не вынесу.

– Хм.

Весна замолкает.

Я дохожу до хижины и снова берусь за зелья: чищу и режу травы, складываю в большие глиняные бутыли. Потом заливаю яблочным уксусом, завязываю горлышки чистой тканью, чтобы не лезли мухи. Теперь зельям надо просто настояться.

Я не смею шептать над ними заклинаний – не хватало еще, чтобы у женщин в следующем году купальский огонь пошел не так. Магия трав и благословение Мокоши – вот и довольно.

– Пора есть, – напоминает Весна, когда я убираюсь. – И завари себе тысячелистник с красным клевером.

Я вздыхаю, но послушно кладу сухие травы в кружку.

– Ты же знаешь, они почти не помогают.

Месячные у меня мучительные – с двенадцати лет, как только начались. Я знаю причину, это не лечится. Перепробовала все, и только от тысячелистника с клевером есть хоть какой-то толк. Боль становится терпимой, особенно если спокойно лежать в постели.

– Все равно завари. Ведьмовская магия сильнее всего, когда идет кровь, так что прости, но попытаться придется. Это важно, если не хочешь полагаться на дьявольскую кровь.

Я киваю и развожу огонь в очаге, чтобы согреть отвар. А пока раскладываю тонкие лучины и сухую щепу, чтобы занялось побыстрее, сосредоточенно размышляю. Что-то в нашем разговоре задело краешек памяти, и я пытаюсь ухватить эту мысль, высекая искры кресалом.

Когда искры падают на щепу и она вспыхивает, я наконец понимаю.

– Значит, ты думаешь, что печать сломалась, когда у меня поменялся цвет глаз? – спрашиваю я, дуя на огонь.

– Да. А что?

– Ну, я тогда не заметила – дел было много, – но первые месячные у меня пошли вскоре после этого. Не знаю точно, сколько прошло: может, меньше месяца, может, недели две.

– Ты хочешь сказать, что печать сломалась, когда ты впервые стала способна зачать, – говорит Весна. – Когда стала женщиной.

Я сажусь на пятки, пытаюсь вспомнить побольше из того времени.

– Такое возможно? Ты же сказала, что ведьмовская магия сильнее всего во время месячных, а как насчет тех нескольких дней, когда можно зачать?

– Хм, да. Мы обычно не обращаем на это внимания – мало кто из женщин может точно сказать, когда это случается. Но это время, когда ты особенно сильна в творчестве. Мощное время.

Мощное время. Да, наверное. И все же, если бы это было так, разве печать не ломалась бы каждый месяц? Ведь она сломалась однажды. Но то был единственный раз, когда мое тело работало правильно. Я не могу отделаться от мысли: раз я не совсем целая, может, и магия моя не может работать как надо.

Может, она останется запечатанной навсегда. И я не смогу спасти себя – ту, двенадцатилетнюю. Если только не уступлю и не пойду на сделку с дьяволом.

Я не делюсь этими мрачными мыслями с Весной и стараюсь прогнать их из головы.

Подкладываю в огонь еще полешек и, когда крупные дрова разгораются, иду за водой для котелка. Пью отвар, когда он готов, а потом собираю смородину – на настойку от простуды. Благодаря недавней славе у меня хороший запас водки, и я пускаю ее в дело.

Весь день гадаю, как там мои маленькие черви. Надеюсь, они очень, очень голодны.

На следующее утро, когда я расчесываю волосы, ко мне стучится Ида. Впускаю ее, а девушка стоит с открытым ртом и не отвечает на мое приветствие.

– Ида? Доброе утро, – повторяю я, и она встряхивается.

– Тебе бы мужа найти, – говорит Ида, и я от неожиданности смеюсь.

– Мужа? Зачем?

Она осторожно протягивает руку, берет прядь моих рыжих волос, гладит.

– Чтобы он мог каждый день на это любоваться. Кто-то же должен, – говорит Ида, и в глазах у нее озорная улыбка. – Ты всегда так туго заплетаешь и закалываешь. А они такие красивые, когда распущены.

Я отмахиваюсь от похвалы, бормочу спасибо. Мои волосы – одна из причин, почему люди относятся ко мне с опас-кой, почему считают ведьмой. Не собираюсь я их выставлять напоказ.

– Хватит про мои волосы. Что стряслось?

Ида хлопает в ладоши и смеется, глаза ее сияют.

– Сарай Чеславы ночью рухнул! Сын Лотты только что забегал к нам рассказать. Говорит, она в ярости, кричит, что ее прокляла ведьма. А мальчишка говорит, мол, заглянул в сарай, а доски все изъедены насквозь. Мать Янека говорит, что Чеславе надо лучше защищать свои постройки в следующий раз, а не на ведьм валить.

Я смеюсь – радостно, злорадно, – и Весна подхватывает.

Ида кивает, довольная и гордая, что принесла мне новости.

– О, и я рассказала подругам про твои приворотные зелья. Так что убедись, что у тебя их много, – говорит она с заговорщическим блеском в глазах. – Ну, мне пора. Я еще не завтракала!

– Эта точно тебя любит, – бормочет Весна после ухода Иды.

Я молчу, только зубы стискиваю. Мне надо держаться подальше от Иды, и я решаю, что так и сделаю, как только отдам ей обещанное за помощь зелье. При этой мысли в груди ноет, но это необходимо, если я хочу ее защитить. А я хочу – отчаянно. Не знаю, каково это – иметь младшую сестру, но, может, похоже.

– Ну что ж, куй железо, пока горячо, – бодро говорит Весна. – Готова сегодня ночью сделать одно гадкое заклинание? Давай жечь эту дьявольскую магию.

Той ночью я жду, когда Весна скажет, что все спят. Мне надо незаметно пробраться в сад Чеславы и обратно, а раз есть вероятность, что после заклинания я ослабею, нужно, чтобы никто не увидел, как я плетусь домой. Знахарка наверняка будет настороже и, если учует мою ночную вылазку, сразу заподозрит.

Она и так уже подозревает. Ида забегала днем еще раз и сказала, что Чеслава всем, кто слушает, рассказывает, что это я ее прокляла. К счастью, никто не принимает ее всерьез. Большинство сплетников считает, что Чеславе просто стыдно за свою нерадивость, – собственный дом от вредителей уберечь не смогла.

И все же этого мало, чтобы унять мой гнев, – она ведь пыталась меня убить. Я хочу, чтобы Чеслава ушла.

И ради этого я пожертвую даже новой парой обуви. Я сшила их сегодня из мягкой кожи и хорошего льна и, пока жду команды Весны, шепчу маленькое заклинание.

Дарить обувь – верный способ навсегда отослать кого-то прочь, а это заклинание призвано усилить мой подарочек. Я улыбаюсь: губы и кончики пальцев покалывает – значит, магия действует.

– И пусть ты упадешь там в глубокую яму и никогда не вылезешь, – добавляю я шепотом, и по жилам разливается мрачное веселье.

Чеслава думает, что я ведьма? Что ж, я докажу, что она права.

Когда Весна шепчет: «Пора», я хватаю мешочек с ягодами омелы и, тихая, как тень, иду задами к знахаркиному дому. Деревня замерла, все окна темные, только белье на веревках колышется на ветру.

Я приказываю петлям калитки молчать, открываю дверцу, и они слушаются. Тело покалывает, жар разливается по спине и икрам, магия течет свободно. Интересно, хватит ли у меня еще? Воланд говорил, что та маленькая капля, которую он дал мне, когда я лежала под оборотнем, – это дневная норма. А я выпила куда больше у реки. Но хватит ли этого?

Отгоняю сомнения и иду по тропе. Что-то колет подошву – я шиплю, гляжу вниз. Тропа усеяна шипами.

– Она и вправду верит, что за ней охотится ведьма, – бормочет Весна. – Это ловушка для тебя.

Я вытаскиваю шип из ступни, отбрасываю в сторону и качаю головой. Остаток пути прохожу осторожно, ступая между шипами. На крыльце приказываю дверным петлям молчать, и они подчиняются. Кладу пару обуви в маленькую прихожую Чеславы – они хорошо вписываются в длинный ряд ее туфель.

Немного рискованно, ведь знахарка может заметить незнакомую пару, но я знаю, что обуви у нее много. Что значит еще одна пара?

– А теперь к колодцу.

Заклинание колодца – это идея Весны. Огибаю дом и замечаю развалины сарая. В ночной тишине над руинами разносится жужжание – мои черви доедают остатки дерева.

Колодец открытый, без навеса, как и было, когда здесь жила Весна. Когда Чеслава пойдет за водой, она наверняка заглянет внутрь, а значит, заклинание сработает как надо. Я открываю мешочек с омелой и бросаю ягоды, которые издают тихий, далекий всплеск. Их не хватит, чтобы отравить воду, но я и не хочу этого. Ягоды – это якорь, чтобы привязать заклинание к этому месту.

Закрываю глаза, кладу обе руки на сруб и шепчу заклинание, которому научила меня Весна:

Повторяю трижды, и магия выходит из тела мощной волной жара. Когда заканчиваю, меня трясет, зубы стучат. Я не чувствую себя такой обессиленной, как тогда у реки, но близко к тому.

– Иди домой, Ягуся. Иди спать. А завтра еще поколдуем.

Вернувшись в свою хижину, я сплю крепко до утра, не зная, что эта ночь – последняя, которую я проведу одна и в покое.

Глава 30

Змора

– Заживает хорошо, – говорю я, едва сдерживая усмешку. В глазах Светко отчетливо читаются и бессильная злость, и обида. – Теперь можешь двигаться. Дам тебе масло – будешь втирать в шрамы, чтоб не стягивало и не болело.

Он мычит в ответ, а я прикрываю свой злой смешок кашлем. Светко сидит на табурете у моего стола, ерзает, как дитя с глистами в заднице. Ни слова не сказал с тех пор, как они с Алиной вошли. Как и думала, он ненавидит быть у меня в долгу.

А я бессовестно наслаждаюсь его неловкостью. Он обзывал меня последними словами – и за что? Захотелось над кем-то поизмываться, а я оказалась рядом, маленькая беззащитная жертва? Пусть теперь расплачивается.

– Огромное тебе спасибо, Яга, – говорит Алина, сжимая мои руки. – Была бы вдовой без тебя.

В глазах у нее блестят слезы радости, и я решаю дать девушке еще один повод порадоваться – заодно и Светко помучается.

– Будете пытаться зачать? – спрашиваю я.

Светко вскидывает голову, Алина энергично кивает.

– Надеюсь! Пройдет несколько лет, пока дети смогут по дому помогать, но, думаю, мы справимся. Я всегда хотела детей и очень надеюсь, что теперь наконец получится.

– М-м-м. А лекарство, которое давала тебе Чеслава, не помогло, да? Долго его принимала?

Светко сверлит меня взглядом. Я бросаю на него успокаивающий взгляд. Он обязан мне жизнью, а я пытаюсь помочь ему и его жене. Нет у него права жаловаться, даже если от моей помощи его воротит.

– Больше года, – вздыхает Алина, качая головой. – И я собиралась просить у тебя другого снадобья. Люди судачат, сама знаешь. Мол, средства Чеславы не всегда помогают, потому что ей хочется, чтобы мы возвращались снова и снова.

Я пожимаю плечами – неопределенно, чтобы показать, что согласна с людской молвой, но прямо не подтверждая. Теперь, когда Чеслава поливает меня грязью при каждом удобном случае, я должна быть выше этого – пусть люди сами увидят разницу.

– Ну, некоторые средства от бесплодия и впрямь портят мужское семя, – говорю я. – Так что даже если копье, скажем так, встанет, все равно не попадет в цель.

Я горжусь собой за эту охотничью присказку и смотрю на Светко – как он отреагирует. Жилка на его челюсти дергается, он смотрит на меня с чистой ненавистью, но молчит.

«Хороший мальчик», – беззвучно шевелю я губами.

Светко встает, покачнувшись – слабость все еще дает о себе знать, – и выходит, не оглядываясь. Алина бросает на меня виноватый взгляд.

– Он такой ранимый, – говорит она. – Но я бы хотела это лекарство. Светко сам хочет наследников, как и я. Сколько это будет стоить? Могу еще мехов принести, если...

– Оставь свои меха, – перебиваю я, качая головой. – Ты и так уже достаточно принесла. Вам сейчас свое добро беречь надо. Я тебе бесплатно сделаю, а когда забеременеешь, буду давать поддерживающие травы. Вы оба заслуживаете счастья после такого испытания.

«Неудобство Светко – прекрасная плата», – добавляю я про себя.

Алина горячо меня благодарит, я машу ей на дверь и на миг задумываюсь: не со мной ли что не так? Потому что мучения Светко приносят мне куда больше радости, чем доброе дело для Алины.

Хотя, с другой стороны, я не великую жертву приношу, не беря платы. Мне и не нужно набивать себе цену – моя слава взлетела выше некуда. Вчера Чеслава всем, кто хотел слушать, рассказывала, что это я разрушила ее сарай для больных. Так что сегодня люди идут узнать мою версию.

– Есть у тебя что-нибудь от полудницы? – спрашивает Майя, старшая сестра Иды. Она раскрасневшаяся, беременный живот большой и тугой. – Я вчера в поле работала и почувствовала слабость, так что сегодня дома. А руки нужны все. Думаю, может, полудница виновата.

– Если бы она и вправду увидела полудницу, ей бы гадать не пришлось. Она бы знала, – говорит Весна. – Просто жара.

Я критически осматриваю Майю – наверное, уже восьмой месяц. Весна, конечно, права, и эта жара смертельна не только для беременных. Майе и вовсе бы в поле не выходить, пока погода не переменится, но реальность никогда не бывает идеальной.

Женщины часто рожают прямо в поле – работают до последнего. Так уж повелось.

– Лучшая защита от жары – носить шляпу или платок все время и пить помногу. Но не воду пей. Лучше крепкий отвар цикория с медом. Маленькими глотками в течение дня, как можно чаще. От этого будешь меньше потеть и чувствовать себя сильнее. А от полудницы, если появится, беги. Прячься в дом или в тень. Они на солнце очень сильны, и ты мало что сможешь сделать, если не спрячешься.

Майя бросает на меня испуганный взгляд, но кивает.

– У меня еще вопрос. Как распознать ведьму?

Она нервно ломает руки, но в глазах горит огонек возбуждения. Сейчас Майя так похожа на Иду – лицо оживленное, глаза яркие, хоть щеки у нее полнее и осанка усталая от беременности.

Я говорю правду:

– Проще всего выявить ведьму купальским огнем. Потому все женщины и должны хотя бы раз в году стоять к нему близко, понимаешь? Забавно только, что с мужчин этого не спрашивают, хотя они вполне могут творить черные заклинания.

Глаза Майи широко распахиваются от удивления:

– Правда? Никогда не думала, что такое возможно!

– Да, мужчины тоже могут колдовать. Так что самый простой способ – смотреть, кто не подходил к купальскому огню. Потому что у того, кто его избегает, точно есть что скрывать.

– Это было довольно умно, – усмехается Весна после ухода Майи. – Теперь вся деревня будет вспоминать, кто подходил к огню, а кто нет.

– И все видели, что я подходила, конечно, – говорю я с улыбкой. – А вот Чеслава – не думаю. Я ни разу не видела ее у огня. Видно, чувствовала себя слишком гордой и особенной, чтобы проходить испытание. Что ж, посмотрим, что намелет мельница сплетен.

Ближе к вечеру я выбиваюсь из сил и наконец хочу есть. Выпиваю несколько кружек козьего молока, съедаю толстый ломоть хлеба с медом – всё подношения больных. Но когда я тянусь за шпильками, чтобы распустить волосы перед сном, Весна неодобрительно цокает языком:

– Не так быстро. Сначала сделай заклинание.

Я стону, а она цокает снова:

– Это важно, Яга. Ты противостоишь могущественному врагу. Кто знает, что́ он еще попытается против тебя сделать? Ты такая беззащитная, просто смотреть больно.

Я сжимаю челюсти, злюсь, но не могу с ней спорить. Весна права. Нельзя позволять, чтобы отсутствие Воланда убаюкало меня ложной безопасностью. Нельзя забывать о двух главных целях: отомстить за подругу и спасти себя – ту, двенадцатилетнюю. Для обеих мне нужна магия.

– Ладно. Попробую вскипятить воду.

Весна неодобрительно хмыкает:

– Не ленись. Нечего использовать магию для того, что можно сделать честным трудом.

Я в отчаянии вскидываю руки. Кажется, я забыла, какая Весна бывает придирчивая и бесячая, но она, конечно, спешит напомнить.

– Тогда, может, мне тебя изгнать? – рычу я сквозь стиснутые зубы. – Этого честным трудом не сделаешь, верно? Если только не смогу вымести тебя метлой.

Я хватаю метлу и угрожающе трясу так, что от злости дрожит все тело. Я очень благодарна Весне, правда, но в такие минуты хочется сбежать от нее хоть ненадолго. Когда она была жива, было куда проще.

– Не дерзи мне, девочка. Мы обе знаем, что ты слишком слаба, чтобы меня прогнать. А мне здесь слишком весело, чтобы уходить. Теперь делай, как я говорю, потому что я даю хорошие советы.

Я убираю метлу и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. У меня так хорошо шли дела: я принимала больных, готовила новые отвары... Как настоящая знахарка. Но рядом с Весной я часто чувствую себя ученицей. Словно не способна быть и никогда не буду настоящей знахаркой, потому что, как бы ни старалась, она всегда найдет, к чему придраться.

Со вздохом я сдаюсь и оглядываюсь – чего бы такого потребовать магией, но своими руками не сделать? Взгляд падает на сальную свечу. Скоро придется ее зажечь, если захочу что-то делать после темноты.

Терпеть не могу эти свечи. Воняют горящим салом – ну, сало есть сало, – хижина от них наполняется маслянистым, противным дымом. Я бы предпочла дорогие восковые, которые приятно пахнут, но пока не могу себе их позволить.

А что, если попробовать получить чистый, без запаха, магический свет? Это уж точно своими руками не сделаешь.

Я иду к шкафу и возвращаюсь с маленькой металлической миской. Весна, к счастью, молчит. Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь: представляю маленький золотой свет, будто крошечный луч солнца, запертый в моей миске. Призываю мельчайший осколок щита Дажьбога, крохотную частицу света, который будет гореть как свеча, но не будет ни давать тепло, ни источать вонь...

– Свет, – шепчу я. – Свет.

Что-то движется во мне, кровь шипит от силы.

– Свет, – настаиваю я.

Руки, держащие миску, нагреваются, нагревается и сама миска. Металл еще не жжет, но близко к тому. В груди колет, возникает чувство падения, но я прорываюсь сквозь него. Это печать мне сопротивляется, и я шепчу себе под нос: «Свет, свет, свет» – и заставляю силу выйти наружу и творить.

Сквозь закрытые веки пробивается яркий золотой свет. Я открываю глаза – он гаснет. Только сверкающий отголосок задерживается на миг в воздухе, а потом исчезает и он.

Грудь пронзает внезапная боль, сердце сжимается в комок, легкие наполняются тяжелой тьмой, и я начинаю задыхаться. Миска выскальзывает из рук, я теряю нить силы. Заклинание распадается, и все, что я могу, – лежать на полу и скулить, пока боль и поражение с каждым хриплым вздохом врезаются глубоко в живот.

К тому времени, как я могу принять полусидячее положение, снаружи уже совсем темно. В хижине нет света: ни магического, ни какого другого. Я ругаюсь, забираюсь на кровать, иглы боли пронзают каждый сустав.

Я почти засыпаю, когда Весна шепчет:

– Завтра будет новый день.

Но когда я просыпаюсь, завтра еще не наступило. Я лежу в кромешной тьме своей хижины, чувствую огромную тяжесть на груди и чужое дыхание – не мое, хрипящее прямо надо мной.

Пытаюсь пошевелиться – тяжесть становится сильнее, и хрип переходит в пыхтящий нечеловеческий рык. Я замираю. Воспоминание об оборотне, прижимающем меня к земле, встает перед глазами, яркое и ужасное. Открываю рот, чтобы заговорить, позвать на помощь, но воздух словно выдавили из меня. Существо становится все тяжелее и тяжелее, вес смещается на мне.

Грудь сплющивается и начинает болеть, живот вдавливается, дышать становится все тяжелее и тяжелее. Меня душат в моей собственной постели. Тело онемелое и свинцовое, застывшее от страха. Не могу пошевелиться.

– Что... – выдавливаю я хрипло, едва слышно.

Тяжесть давит, воздух выталкивается из меня. Существо теперь такое тяжелое, что я не могу вдохнуть. Ребра гнутся под давлением, и места внутри становится слишком мало. Рот открыт, как у рыбы, вытащенной из воды, хватаю ртом воздух, но он не идет. Не идет. Не...

«Свет! – думаю я из последних сил. Пыхтение отдаляется, сознание угасает. – Свет!»

Грудь чуть не разрывается от боли, и в тот же миг хижину озаряет яркая вспышка. Раздается визг, возня – и тяжесть исчезает с моей груди. Я хриплю, сдавленные легкие едва наполняются, ребра ноют от боли, голова кружится от ужаса.

В той единственной вспышке света я увидела существо, которое на мне сидело: болезненно-бледное, с парой злобных узких глаз и широко раскрытой пастью, полной игольчатых зубов. Голова огромная – слишком большая для его худощавого тела. Оно сидело на моей груди, как кошка: когтистые лапы покоились на груди, остальное тело – на животе.

Маленькое с виду, а вес – несоразмерный. На свету оно блестело, будто мокрое от странной вязкой слизи. На лысой голове торчало несколько пучков черных и седых волос, измазанных этой слизью.

Отвратительное и ужасное. Я не знаю, как оно попало в мою хижину, и от этого становится мучительно страшно. Я дрожу, не в силах двинуться и тараща в темноту глаза.

Не знаю, сколько времени проходит. Сердце медленно успокаивается, пока я лежу в постели, не двигаясь, в ужасе – а вдруг эта тварь вернется? Вслушиваюсь – тихо. Ни возни, ни пыхтения. Но темнота заставляет чувствовать себя уязвимой и беззащитной, а я боюсь покинуть постель.

В своем доме я всегда была в безопасности. Даже не знаю, что это за нечисть, хотя первая мысль: от Воланда.

– Весна? – тихо шепчу я, когда уже достаточно владею дыханием, чтобы не задыхаться. – Ты где?

Она не отвечает, и меня накрывает новая волна ужаса. А что, если эта тварь навредила ей, прежде чем наброситься на меня? Я не знаю, что это было, но вполне может статься, что оно способно навредить существу из Нави. О боги! Я не вынесу мысли, что Весна снова исчезла. Я едва вернула ее.

А ведь моими последними словами ей была глупая угроза – выгнать.

– Весна, пожалуйста, – говорю я чуть громче. – Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.

Грудь все еще болит, но терпимо. Думаю: встать или нет? Зажечь огонь в очаге, чтобы был хоть какой-то свет? Если монстр вернется, я точно хочу его видеть. Но покидать постель не хочется, даже если это то место, где на меня напали.

– О, Весна, – всхлипываю я, слабая и разбитая.

Не могу притворяться сильной, когда я совсем одна в темноте.

– Чего ты зовешь меня среди ночи? – доносится рассерженный голос наставницы. – Ты должна спать, а у меня в Нави свои забавы, так что... Погоди. Что это за мерзкая аура?

Мгновение я слишком ошеломлена, чтобы говорить. А потом хрипло смеюсь от облегчения, даже голова идет кругом. Весна ворчит, но когда ее неспешные утешения вроде «Ну-ну, все хорошо» не помогают, она просто ждет, пока мой приступ пройдет. Наконец я затихаю, только изредка нет-нет да и вырывается маленький смешок.

– Рассказывай, кто здесь был, – говорит Весна, когда я достаточно прихожу в себя.

Я объясняю, что случилось, стараясь держаться спокойно, хотя воспоминание о твари заставляет меня дрожать от страха. В тот миг я чувствовала себя по-настоящему беспомощной – слабой, готовой умереть. Прямо как много лет назад в лесу, когда у меня в животе торчал нож и я поняла, что меня не спасти.

Кажется, я не могу убежать от той ночи, как быстро ни бежала бы. Неважно, что в конце меня спасли, – потому что спасительницей должна была стать я сама, а я недостаточно сильна. Слишком часто я боюсь, что никогда и не стану достаточно сильной.

Весна слушает, не перебивая, и наконец смеется – совершенно невозмутимо:

– О, Ягуся. Это была просто змора. Уродливые они, да и приставучие, а в общем-то безвредные. В следующий раз, как навестит, пригласи ее на завтрак.

Я уже хочу возмущенно объяснить, что эта тварь чуть меня не убила и ни разу не безвредная, когда до меня доходят последние слова Весны.

– Погоди, что ты сказала? Как это – на завтрак?

Глава 31

Освобождение

При свете утра я чувствую себя дурой и стыжусь своего ночного страха. Ну конечно, это была змора. Я должна была узнать ее.

Змора – это нечисть, что рождается из лютой ненависти к другому человеку. В отличие от многих демонов, это не смертный, обернувшийся тварью после насильственной смерти, и не тот, кого прокляли боги. Нет, змора – это сама ненависть, которая вышла наружу. В большинстве случаев ее порождают бессознательно и избавиться от нее почти невозможно – разве что убить того, кто ее создал.

Я довольно хорошо знаю, кто мог бы ненавидеть меня настолько, чтобы наслать эту нечисть. Беда в том, что это может быть не один человек. Главные подозреваемые – Чеслава и Светко. Но даже если бы я знала, кто это, легче бы не стало. Я не собираюсь их убивать. Они и сами могут не ведать, что послали тварь в мою хижину.

К тому же не хочу слепо верить преданиям.

Ни Весна, ни ее наставница никогда не имели дела с настоящей зморой – да и с любой другой нечистью, если на то пошло. Все, что я знаю, – из Весниных уроков, а те сказания стары, передавались из поколения в поколение, и кто знает, сколько правды в них осталось.

Некоторые детали могут быть неверны. А если за всем этим стоит Воланд, бороться со зморой может оказаться куда сложнее, чем учат. Все это заставляет меня быть осторожной, хотя пока я могу опереться только на рассказы Весны.

Из народной молвы я знаю: змора приходит ночью – обычно когда ее создатель спит и его ненависть ничем не сдержана. Она пробирается в постель к жертве и садится на грудь, придавливая ужасом. Плохо то, что зморы не так безвредны, как говорит Весна. Я помню: всего нескольких визитов хватит, чтобы сердце жертвы остановилось от страха. А если нет, жертва чахнет на глазах, не может спать, слабеет от страха и может угаснуть за несколько недель.

Весна говорит, есть простое решение, но увы, оно не так просто, как кажется.

– Как я должна пригласить ее на завтрак, если не могу дышать? – спрашиваю я, скручивая волосы в тугой узел из кос.

– Очень просто. Спроси ее, прежде чем она выдавит из тебя весь воздух.

Я медленно киваю, втыкая последнюю шпильку. Я голодна как волчица и устала, ребра все еще болят после вчерашнего. Всего-то и хочется: немного сочувствия, дельного совета, а потом сытный завтрак.

– Значит, когда я просыпаюсь с сердцем, готовым выскочить из груди, в моей кромешно-темной хижине, с рычащей на груди тварью, я должна проявить вежливость и пригласить ее в гости? Пока она меня душит?

– Ты преувеличиваешь, – фыркает Весна. – Ты же знахарка? Давай, Яга. Ты отреза́ла человеку руку и смеялась. Я знаю, ты сможешь.

Я поджимаю губы. Лучше бы не думать о том мгновении – и обо всех других, когда мне было страшно или больно, а я хохотала. Не знаю, что это обо мне говорит, кроме одного.

Что-то во мне ужасно сломано.

– А если я лягу спать головой в изножье кровати? Это запутает змору?

Я почти вижу пренебрежительный взмах Весниной руки, слышу, как она цокает языком.

– Ты знаешь не хуже меня: это лишь на время. Глупая запутается на пару ночей. Умная сразу унюхает, откуда идет твое дыхание.

– Верно. Но это даст мне немного времени, чтобы заговорить.

Той ночью я ложусь наоборот. Это странно, и я не только тревожно жду змору, но и вся хижина кажется чужой, перевернутой, даже когда становится слишком темно, чтобы видеть.

Мне и вправду страшно, и это меня удивляет. Я пошла на оборотня с одним ножом, я позволила дьяволу пускать мне кровь и тереться об меня, а этой мелкой домашней нечисти боюсь? Но оборотень никогда не был в моем доме, где я распускаю волосы и прячусь от осуждающих взглядов. Воланд никогда не пытался забраться ко мне в постель.

Наверное, потому, что не поместился бы. Мой соломенный тюфяк узкий – такой, как я люблю. Кровать для одной.

Ночь становится глубже, темнее, тише, а я все ворочаюсь, солома хрустит при каждом повороте.

– Ты же знаешь: чтобы она пришла, тебе надо заснуть? – сухо спрашивает Весна.

Я чуть не подпрыгиваю от ее голоса.

– Знаю! Боги, ты меня напугала! Нельзя же просто... просто говорить что-то ни с того ни с сего!

– О, прости, в следующий раз помашу рукой, чтобы ты знала, что я собираюсь открыть рот.

А теперь она зла. Я слышу в голосе ядовитое раздражение.

– Просто... не знаю. Я пытаюсь уснуть.

– Ты не сделала свое заклинание.

Я закрываю лицо рукой и впиваюсь зубами в кожу от закипающего разочарования.

– Я думала, змора сегодня важнее.

– Так и есть. Сделай заклинание – тогда сможешь отключиться и не ерзать.

– Изыди, ворчливый дух, – шепчу я, но силы в слова не вкладываю.

Весна усмехается. Я улыбаюсь, закатываю глаза.

– Ладно. Попробую сделать постель удобнее.

«Мягко, – думаю я. – Мягко и гладко. Ровная постель. Никаких жестких торчащих соломинок. Мягко и удобно, и лучший в мире сон».

Сила просачивается в руки, поднимается в груди, но, когда она уже готова выплеснуться, что-то дергает ее обратно. Сердце пронзает острая боль, в голове быстро нарастает туман. Я теряю сознание – как и хотела Весна.

Просыпаюсь утром от солнечного света, льющегося в единственное окно. Весна бормочет что-то себе под нос, слов не разобрать, но в голосе полно раздражения.

– Дай угадаю, – говорю я, протирая глаза. – Я ее проспала.

– Да. Тварь, тупая как пробка. Целый час обнюхивала хижину, потом сдалась. Сегодня ночью спи как обычно. Покончим с этим.

Днем я все еще сонная – занимаюсь делами, принимаю нескольких больных, делаю новые настойки к осени и зиме. Если собираюсь заменить Чеславу, нужно всерьез взяться за запасы.

Чувство долга – единственное, что заставляет меня двигаться, даже когда дневная жара навевает желание свернуться клубочком в тени дерева и проспать до вечера. Не помогает и то, что у меня вот-вот начнутся месячные, – первые спазмы уже дают о себе знать, пока терпимо.

Я изнываю от жары в своей хижине, попивая холодный отвар тысячелистника с медом, режу, чищу и раскладываю свои травы.

Как молодая незамужняя девица, я не должна носить платок, но все равно повязываю его, чтобы пот не заливал глаза.

К сумеркам я уже едва стою на ногах от усталости и, хотя знаю, что сразу вспотею, все равно иду быстро окунуться в реку. Несколько девушек, которые там плещутся, – будущие купальские девы – бросают на меня любопытные, но настороженные взгляды, пока я раздеваюсь и ныряю в воду.

Позволяя течению размять затекшие мышцы и успокоить разгоряченную кожу, я думаю о Воланде. Мне бы радоваться, что его нет, но вместо этого я ловлю себя на том, что скучаю по нему. Это нелепо.

– Ты ненавидишь его, – шепчу я себе, и это правда. Я чувствую эту ненависть – она гудит глубоко в животе, запертая до поры до времени, готовая вырваться наружу.

Но я не могу отрицать и влечения. Воланд мне льстит. В том, чтобы быть желанной добычей бога – или демона, я до сих пор не знаю, кто он, – есть что-то притягивающее. Даже сейчас его отсутствие, его занятость более важными делами ранят мое самолюбие. Я уже привыкла к вниманию и желанию.

Но, видно, не так уж Воланд меня и хочет. Я стараюсь не думать об этом, и все же спазмы, общая сварливость и усталость берут свое. И я вспоминаю, как лежала под ним, широко раздвинув ноги в приглашении. Как дрожала, когда он собирался лишить меня девственности.

Но не сделал этого. Отвернулся. Меня отвергли и отбросили, и чем больше я думаю об этом, тем уродливее и злее себя чувствую. Эти чувства дурацкие, я не должна хотеть Воланда. Не должна ждать и жаждать его желания.

И поэтому заталкиваю все это поглубже и запираю. Но тело выдает меня. Я рада полумраку раннего вечера, который скрывает мой стыдливый румянец.

Вернувшись в хижину, я делаю заклинание света и проваливаюсь в сон без сновидений. Просыпаюсь от рычащей прямо в лицо зморы.

Я лежу неподвижно, держу глаза закрытыми – все равно слишком темно, чтобы видеть. Вес зморы на груди болезненный, но терпимый, я еще могу дышать. Хотя каждый медленный вдох словно душит меня и все, чего хочется, – глотать воздух огромными глотками, я стараюсь дышать ровно.

Как только она почует, что я проснулась, начнутся пытки. Нужно говорить быстро и четко, но горло сжато страхом, поэтому я жду.

Что-то влажное и холодное касается моей щеки. Я едва не вздрагиваю, сдерживаюсь из последних сил. Вес на мне смещается, холодные лапы царапают простыни и ночную рубашку. Пыхтение зморы становится нетерпеливым, из глотки вырывается заунывный рык. Тварь усаживается поудобнее, напирая на грудную клетку.

Сейчас.

– Не соблаговолите ли вы завтра пожаловать на завтрак? – спокойно спрашиваю я.

Змора вздрагивает и взвизгивает. Я распахиваю глаза и в лунном свете, падающем в окно, вижу ее большую голову, нависшую надо мной. Тварь фыркает и давит сильнее. Я кряхчу, легкие так сдавлены, так жаждут воздуха, а сердце колотится от ужаса.

Я задыхаюсь.

– В-весна, – выдавливаю я. – Почему она... все еще здесь?

Разве приглашение на завтрак не должно было решить дело? Так говорят предания. А змора все сидит на мне, прогибает грудину внутрь, и я начинаю бояться, что кости сломаются. Не могу дышать. Меня раздавливают.

В отчаянии у меня возникает нелепое желание – позвать Воланда. Я прикусываю язык до крови. Нет.

– Потому что она тебя ненавидит, – говорит Весна. – Думала, испугается, если ты завтрак упомянула? Сделай свое маленькое заклинание света и прогони ее!

Пытаюсь сосредоточиться – бесполезно. Белые вспышки пляшут перед глазами, разум плывет в тумане ужаса. Тело сводит судорогой, а нечисть неумолимо вдавливает меня в тюфяк. «Я умираю», – эхом отдается в голове. Меня победила тупая змора.

С огромным трудом я вырываюсь из мыслей о неминуемо подступающей смерти. Отчаянно пытаюсь думать о свете, чтобы отпугнуть тварь, но разум ускользает, накатывает новый ужас. Ребра стонут, сгибаясь до предела.

«Мне нужен свет, – думаю я отчаянно. – Мне нужен свет!»

В сжимающейся груди вспыхивает слабый огонек силы. Мелкие искры блестят перед глазами, на миг освещая разверстую пасть зморы. Она морщится, отшатывается, но не слезает, а огоньки слишком слабы и гаснут в следующее мгновение.

Пыхтение твари становится возбужденным, ее хрип – все громче и громче, вскоре заглушает даже стук крови в ушах.

Я беспомощна. Я сейчас умру.

Я не принимаю этого.

Что-то рушится в моем сознании. Клетка, в которой я удерживала худшие части себя. Я всегда так крепко держала все это, едва позволяя проявляться в словах или даже мыслях. Так много всего сдерживалось оковами. Так много частей меня, которые я не смею показывать миру.

И теперь все это вырывается наружу. Мое зло свободно, и у меня нет ни сил, ни воздуха, чтобы остановить его.

Значит, змора рождается из ненависти? Ненавидеть я умею лучше всех.

Почти без усилий я выпускаю чувства, которые сдерживала с самого детства. Ненависть к тем, кто издевался надо мной и унижал меня и мою мать, ненависть к моему отсутствующему отцу, к Воланду и ко всем мужикам, которые усмиряют своих жен кулаками.

Я ненавижу Чеславу за то, что она пыталась меня убить, заняла мое место, живет в доме, который был обещан мне, и распускает сплетни, когда у меня наконец появился шанс на нормальную жизнь. Я ненавижу ее за каждый пренебрежительный взгляд и насмешку, что она бросала в мою сторону с того самого дня, как ступила в деревню. Она становится средоточием моей ярости – ее самодовольное, надменное лицо плывет перед глазами, пока я балансирую между жизнью и смертью.

Внезапно змора взвизгивает и отпускает меня. Я делаю судорожный вдох, и ребра с мучительной болью возвращаются на место. Это тоже ее вина. Все это ее вина.

Боль только разжигает меня сильнее. Моя ненависть изливается наружу – шипящий, мерцающий, темный поток, который я вижу наяву. Он движется в залитой лунным светом темноте моей хижины, собирается в тугой ком, перестраивается, то появляясь, то исчезая, пока наконец не замирает.

Змора визжит и бросается к двери, но та заблокирована.

Что-то стоит на пути.

– О, Ягуся, – шепчет Весна, и в ее голосе настоящий страх.

Во мне все гудит от энергии и магии. Моя ненависть – сверкающая, прекрасная нить тьмы – соединяет меня с существом, которое загородило дверь. Я еще не вижу его – туда не достает лунный свет, – но чувствую. Оно питается этой темной бесконечной энергией, которую я только что открыла.

Эти запасы хранились во мне годами. Готовые к использованию.

Существо делает шаг вперед, являя себя.

– Значит, вот как делается змора, – шепчу я, разглядывая странное темное создание, рожденное моей ненавистью.

Она больше другой зморы, которая теперь жмется к очагу, так далеко от моего монстра, как только может. Моя змора крупная и скла́дная, руки длинные и мускулистые, грудь полная и темная. Кожа кажется темно-синей – не то что бледная, болезненная кожа той, другой.

Моя змора похожа на человека, но им не является. Длинные, мощные ноги, кажется, могут сгибаться в другую сторону, шея длинная и жилистая, а глаза с кошачьими зрачками сверкают красным.

Когда она делает медленный, размеренный шаг к другой зморе, та взвизгивает от ужаса и забирается в мой очаг, пытаясь вылезти наружу через дымоход. Моя змора хихикает – звук высокий и жуткий, – а затем с размаху бьет длинной рукой.

Меньшая змора летит на пол.

Пальцы рук и ног моей оканчиваются кроваво-красными когтями. И волосы у нее красные, будто пылающий в небе закат. Длинные, кажутся такими мягкими, что хочется погладить, – ничего общего с мокрыми жалкими прядями той, другой. Я сразу понимаю, почему волосы такие. Это еще одна часть меня, которую я прятала. То, что я вынуждена была подавлять.

Когда моя змора открывает пасть, чтобы зарычать, у меня по коже бегут мурашки, и все же мне не страшно.

Она – часть меня.

– Изгони ее! – с отчаянием в голосе настаивает Весна. – Пока она не устроила погром!

Погром? Я склоняю голову набок и смотрю на свою могущественную, странно красивую, ужасающую змору. Словно смотрю в магическое зеркало – оно показывает не просто отражение, а правду о том, кто ты есть в своей основе.

Кажется, это я. Прямо сейчас я сразу могу сказать, что́ она делает, когда приседает перед маленькой зморой и скалит длинные клыки в злобном рыке.

Она играет с едой.

Меньшая змора скулит, пытается отползти, но моя тварь ухмыляется и, присев, хватает ее за горло. Медленно выпрямляется, держа за горло жертву, и ноги той едва достают до пола.

– Вот так, – бормочу я. – Души эту суку.

Моя змора смеется – низко, удовлетворенно, – и ее кулак сжимается. Сила впечатляет: теперь она держит меньшего монстра на весу, мышцы рук напряжены. Я упиваюсь ею, завороженная этой силой.

– Яга! Что ты делаешь? Ты должна остановить ее!

Весна в панике, но она ничего не может сделать. Она просто голос, парящий в воздухе, и на этот раз я не позволю ей помешать мне получить то, что я хочу. А я хочу справедливости. Эта уродливая ноющая тварь забралась ко мне в постель, угрожала мне в моем собственном доме. Она хотела меня убить – и теперь заплатит.

– Она повредила мне ребра, – шепчу я своей зморе, морщась от боли при глубоких вдохах. – Как думаешь, что нам с ней сделать?

Моя змора даже не смотрит на меня. Она отводит свободную руку и наносит мощный удар в бок маленькой зморы. Хрустят кости, тварь взвизгивает от боли.

– Думаю, ты сделала ей больнее, чем она мне, – говорю я, подбираясь ближе. – Одобряю.

Боги, я заворожена! Это создание, рожденное из тьмы и ненависти, источает магию и силу. Она кажется непобедимой – и именно такой должна стать я. В ее осанке, в ее безоговорочной жестокости я вижу отголоски той Яги, которая спасла меня.

– Ты великолепна, – шепчу я, с благоговением гладя змору по волосам.

Она рычит на меньшую тварь – хрипящую, бессильно обмякшую, с выпученными глазами. Кулак моей зморы сжимается все крепче и крепче, пока наконец не раздается влажный хруст и шлепок. Тело маленькой зморы падает на пол, а голова катится под стол.

– Боги!

Это все, что может сказать Весна. Не думаю, что когда-либо знала ее такой испуганной, и это доставляет мне болезненное удовольствие – понимать, что на этот раз я ее шокировала. Я не просто девчонка, которой можно помыкать и к которой можно придираться. У меня тоже есть сила.

Хижину наполняет вонь тухлых яиц, и останки мертвой зморы растворяются в густом желтоватом дыму, который вскоре рассеивается. Моя змора поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга, и – хотя ее черты чудовищны, глаза змеиные, клыки длинные и острые – я улыбаюсь. Любовь и нежность поднимаются в моей ноющей груди, когда я смотрю на эту тварь, искренне сожалея, что прятала ее так долго.

– Ты заслуживаешь быть свободной, – шепчу я. – Такая сильная. Ты заслуживаешь править миром.

Змора ухмыляется в ответ – явно разумная, понимающая меня. Внезапно она бросается ко мне, обхватывает руками, крепко и в то же время нежно, чтобы не повредить ребра. Я сглатываю, теряясь в этом чувстве силы и уюта. Словно меня наконец увидели и поняли.

Словно я наконец нашла свое место.

Когда я обнимаю змору в ответ, она вплавляется в меня, и мы снова становимся одним целым.

Глава 32

Удар

– Никто не придет, – холодно говорит Весна утром, когда я подкладываю дрова в огонь, чтобы вскипятить воду для цикория. – Весь смысл был в том, чтобы змора вернулась к своему хозяину и передала приглашение. А ты убила ее, прежде чем она успела это сделать.

Весна злится на меня за то, как я все обернула. Но когда я спросила прошлой ночью, что именно ее беспокоит, она не ответила. Видимо, я сама должна догадаться. А если не догадываюсь – значит, во мне изъян.

Несмотря на осуждение, я твердо знаю, что поступила правильно. Я спасла себя. Не могу поверить, что Весна на меня обиделась из-за этого.

Сейчас я только улыбаюсь, и наставница раздраженно стонет. А я все же думаю, что хозяин зморы придет. Потому что знаю, каково это – иметь змору. Это не отдельное существо, а продолжение человека.

Я чувствовала отголоски всего, что делала моя змора, и в конце концов контролировала ее. У того, кто наслал змору на меня, то же самое. И это делает меня куда менее милосердной, чем раньше.

Даже если они только думали, что причиняют мне боль в своих снах, они все равно заслуживают расплаты за удовольствие, которое от этого получали. А получали они его достаточно. Та змора была настроена меня убить.

Когда я разливаю отвар по двум кружкам и проверяю, что еда разложена красиво, раздается нерешительный стук в дверь. Я открываю с широкой улыбкой и вижу на пороге Чеславу.

– Добро пожаловать, – говорю я, пока Весна ругается у меня за спиной. – Я так рада, что ты пришла.

Чеслава выглядит ошеломленной. Волосы выбились из-под платка, словно она их как следует не заколола, в глазах пустота, губы дрожат, будто она собирается что-то сказать, но не знает что.

Я задерживаю взгляд на чирьях, которые вскочили у нее на щеках и лбу с тех пор, как я видела ее в последний раз. Это мое колодезное заклинание сработало. Каждый раз, как Чеслава заглядывает в колодец, вылезает новый чирей. Они усеяли ее лицо – жирные, набухшие. Теперь она сама похожа на ведьму. Такова цена за злобные сплетни.

А наказание за попытку меня убить оказалось куда лучше, чем я могла задумать. Похоже, Чеслава совсем сломалась. Не думаю, что она оправится.

Смотрю вниз и замечаю: на ней те самые туфли, которые я оставила в ее прихожей. Значит, скоро уйдет из деревни. Надеюсь, навсегда.

Я приглашаю знахарку войти и закрываю дверь, чувствуя себя победительницей.

– Никогда не слышала, чтобы змор убивали, – бормочет Весна, и голос у нее мрачный. – Но, похоже, у этого есть последствия.

Я довольно хорошо понимаю, что произошло. Я видела, чем была моя змора: сила, жестокость, непоколебимая решимость. И знаю: я лучше бы умерла, чем потеряла ее. Она – все, что делает меня сильной, все, что заставляет двигаться вперед. Похоже, змора Чеславы тоже была для нее источником силы. Без нее она – пустая оболочка.

Хмуро сидя за моим столом, знахарка бросает рассеянные взгляды по сторонам и то порывается заговорить, то сникает. Я приятно улыбаюсь, жду колкости или оскорбления – и знаю, что ничего не последует.

Как и я, Чеслава питалась амбициями и соперничеством, теперь я это вижу. А еще – мелочностью и жадностью. Без всего этого она пропала.

Я знаю, есть люди, сила которых – в других источниках: например, Идой движет тщеславие, а Даробором – долг. Такие, наверное, не смогли бы создать змору, а если бы и создали, то, умри она, не потеряли бы главную движущую силу.

В этом есть предостережение и для меня. В будущем меня может потянуть призвать свою змору, но нельзя рисковать ее потерять.

– Ты пьешь цикорий с молоком? – спрашиваю я.

Чеслава рассеянно кивает, я наливаю ей напиток.

Приглашаю поесть. Она с непонимающим видом смотрит в тарелку, ковыряет сыр. Отсутствие аппетита добавляю в мысленный список примет.

– Итак, Чеслава, – приятным голосом говорю я, съев несколько кусков, пока гостья только гоняет еду по тарелке ложкой. – Ты навещала меня последние три ночи. Помнишь?

Она поднимает взгляд, смотрит на меня, несколько раз моргает и наконец кивает.

– Я приходила, когда ты спала, – говорит она тусклым голосом. – Знала, что это ты прокляла мое лицо и разрушила сарай. Потому и пришла тебя наказать.

Я киваю. Она говорит без всякого чувства, без ненависти.

– Ты знала, что виновата я, или только подозревала?

Она снова моргает, подносит кружку к губам, но не пьет.

– Знала. Ты оставила кровь на шипах.

Я хмурюсь, но сразу вспоминаю. Да, шипы, которые Чеслава рассыпала на своей тропинке. Один уколол мне подошву – видимо, по нему меня и нашли. Запоминаю на будущее. Может пригодиться.

– Значит, ты знала, что делаешь? Со зморой?

Чеслава шевелит губами и медленно кивает.

– Я собиралась тебя убить. Ты ведьма и забираешь моих клиентов. Ты заслуживаешь смерти.

Знахарка морщится, и в ее глазах вспыхивает искорка гнева. Но когда она моргает, все пропадает, и Чеслава снова смотрит озадаченно.

– Поэтому ты выкопала кость, которая защищала мою хижину от оборотня? Потому что думала, что я заслуживаю смерти? – спрашиваю я. В моем голосе нет злости, только любопытство.

Но злость есть во мне – кипит прямо под гладкой поверхностью. Моя змора шевелится во мне, точит когти. Знать, что она там, внутри, – уже утешение.

Чеслава смотрит в свою тарелку, сцепляет руки, расцепляет. Наконец поднимает на меня пустые глаза.

– Нет. Ты унизила меня и усомнилась в моем умении. Я хотела доказать, что ты неправа.

Я так потрясена, что вместо проявления гнева просто удивленно фыркаю:

– Ты хотела, чтобы меня разорвал оборотень, потому что я выставила тебя в дурном свете? – переспрашиваю я.

Весна рычит, бормочет ругательства в адрес Чеславы. Моя наставница явно на моей стороне в этом деле.

– Ты ведьма. – В голосе Чеславы слышится недовольная нотка, но она все еще слишком тусклая, чтобы звучать по-настоящему гневно. – Крадешь моих клиентов, заставляешь их думать, что можно отделаться малой платой, и творишь грязную черную магию, чтобы продвинуться.

С меня довольно. Ножки табуретки громко скребут по полу – я отодвигаюсь и встаю. Не колеблясь, перегибаюсь через стол и хватаю Чеславу за горло – как моя змора прошлой ночью. В глазах женщины вспыхивает страх, она хватает меня за пальцы, но не сопротивляется.

Чеслава еще может дышать, хоть и с трудом. Одной рукой душить трудно, а моя змора делала это так легко.

Но я не хочу душить Чеславу. Я просто хочу, чтобы ей было больно.

– Жадная старая карга, – шиплю я, и ярость кипит так сильно, что не сдержать. – Твои клиенты пришли ко мне, потому что ты их обманывала! Ты давала им неправильные снадобья, чтобы они возвращались снова и снова. Тебе угрожала не магия, а мое умение. Как только я начала предлагать настоящее лечение, ты поняла, что твоя уловка провалится. И поэтому хотела меня убить. Чтобы и дальше обманывать людей и жиреть на их плате. Жалкая тварь!

Я отпускаю ее и отшатываюсь, тяжело дыша. Чеслава просто смотрит на меня и часто моргает, а на шее у нее уродливый красный след.

– Вот что будет. – Я обхожу стол и оказываюсь прямо перед ее лицом. – Ты соберешь свои вещи. Оставишь все знахарские принадлежности, которые достались тебе после Весны. И уйдешь. А если кто спросит, скажешь правду: что ты обманщица и лгунья.

Она напрягается, в глазах вспыхивает сопротивление – на миг кажется, что старая Чеслава вернулась. Но через несколько мгновений она обмякает и кивает. Словно у нее больше не осталось ничего: ни сил, ни цели.

Когда Чеслава уходит – не съев ни куска, – вся энергия покидает меня. Хочется торжествовать, но менструальные боли становятся такими сильными, что я знаю: ближайшие дни от меня не будет толку. Я надеваю особый пояс, сшитый из мягкой впитывающей ткани, ложусь и отчаянно надеюсь, что никто не придет.

В хижине жарко. Я то проваливаюсь в беспокойный сон, то выныриваю из него, пока где-то после полудня в дверь не стучат. Я сползаю с кровати и, согнувшись пополам от боли, открываю.

– Выпрямись, – говорит Весна, но я не могу.

Мне ужасно страшно: вдруг, если выпрямлюсь, внутренности разорвутся.

На пороге Ида. Она выглядит расстроенной – глаза бегают, губы плотно сжаты.

– Что случилось? – спрашиваю я, мгновенно настораживаясь. – Тебе нужна моя помощь?

Она переминается с ноги на ногу и наконец поворачивается ко мне. Я замечаю, что она какая-то зажатая, в глазах беспокойство.

– Ты... Яга, ты... Что ты сделала с Чеславой?

Ох. Не знаю, что ответить. Правду я ей точно сказать не могу. Я кое-как пожимаю плечами.

– С ней что-то стряслось?

Ида пристально смотрит на меня – теперь скорее подозрительно, чем настороженно.

– Похоже, тебе больно.

Я киваю.

– Женские дела. Такие, с которыми травы не помогают. А что с Чеславой? Она уже ушла?

Слишком поздно я понимаю, что сказала лишнее. Проклятье! Все из-за боли – она мутит мысли. Мне правда не следует разговаривать с людьми во время месячных.

Ида качает головой, отступает на шаг. Подозрение в ее глазах сменяется страхом.

– Ты это сделала, – шепчет Ида, прижимая дрожащие руки к лицу. – Вот почему ты хотела, чтобы я шпионила, да? Ты хотела от нее избавиться. А теперь она какая-то странная, безжизненная – словно душу у нее украли – и уходит. А тебе больно. Как будто... как будто ты перенапряглась. Ты что-то сделала.

Я сильнее прижимаю руку к животу, словно это может унять пульсирующую боль. Качаю головой, судорожно сглатывая, – лишь бы не стошнило. Ида вскидывает руки, будто защищаясь от меня.

– Не могу поверить, что я тебе доверяла, – говорит она дрожащим от слез голосом. – Ты и есть та, кем они тебя всегда называли!

Ида поворачивается и бежит, но останавливается у моей калитки. Не оборачиваясь, она бросает:

– Ты мне помогла, так что я не разболтаю. Но больше никому не вреди.

Ида уходит, не давая мне возможности оправдаться. Я стою в дверях, гляжу ей вслед – и теперь у меня болит не только низ живота. Сердце, кажется, тоже кровоточит.

Я правда думала, что мы подруги.

Медленные хлопки за спиной заставляют меня обернуться так быстро, что боль пронзает словно ножом. Посреди хижины кружатся сгущаются тени – и вот уже проступает он.

Воланд.

– А я-то думал, она станет твоей следующей Богной, – говорит он, в голосе жестокое веселье. – Ан нет, рухнул мой план. Но не волнуйся. У меня есть другие.

Я морщусь и захожу внутрь. Дверь за мной закрывается сама, и хижину наполняет горячий, душный полумрак.

– Оставь меня, – бормочу я без особой надежды и морщусь: каждый шаг заставляет внутренности содрогаться от боли.

Вот бы лечь – все бы прошло. Я просто утону в боли, не буду думать, не буду двигаться. Это было бы прекрасно. Единственное препятствие между мной и постелью – Воланд. Стоит такой высокий, что рога касаются потолочных балок. Хвост покачивается из стороны в сторону – то ли от возбуждения, то ли от нетерпения. А лицо совершенно ликующее.

Терпеть не могу его хорошее настроение. Лучше бы он мучился, как я.

– Уйди с дороги, – цежу я сквозь зубы, слишком измотанная, чтобы сейчас возиться с ним.

– Но я хочу тебе помочь, – говорит Воланд с невинной улыбкой.

Только он меня не обманет. Такой улыбке не место на его демоническом лице.

– Уйди.

Воланд раздраженно фыркает – и вот я уже в его руках. Он плавно опускает меня на кровать. Я сворачиваюсь клубочком. Когда Воланд гладит меня по волосам, я рычу, жалея, что нет сил оттолкнуть его.

Воланд убирает руку. Я зажмуриваюсь, надеясь прогнать его просто силой воли. Воланд древний, за его плечами сотни жизней развлечений. Ему, наверное, быстро становится скучно.

Но время идет, я покачиваюсь в своем маленьком коконе боли, а он наконец говорит необычно мягким голосом:

– Я могу это убрать. Хочешь одну маленькую каплю? Бесплатно.

Я выдыхаю – внутренности скручивает еще туже. О боги, как же я хочу! Я знаю, что́ творит со мной его кровь: я словно меньше смертная, не обремененная голодом и усталостью. Она может убрать боль.

Одна маленькая капля. Неужели так плохо, если я возьму?

Я жажду легкости, облегчения, мне нужны сила и удовольствие от вкуса крови Воланда. Но в голове звучит едва слышный, упрямый голосок: «Нет». Потому что я уже намного слабее Воланда. И каждый раз, когда позволяю ему приблизиться или беру что-то, что он дает, ослабляю себя еще больше.

С кровью Воланда в жилах я чувствую себя сильной, но эта сила никогда не позволит мне одержать верх.

И я пережила много месячных, так что и с этими справлюсь.

– Нет, – хрипло шепчу я.

Он тяжело топает копытом. Я не поднимаю взгляда, только сворачиваюсь плотнее. Воланд рычит от злости.

– Я просто предлагаю облегчить твою боль!

Я бы рассмеялась, если бы не думала, что от смеха станет только хуже.

– С тобой ничего не бывает просто.

Слышу выдох – долгий, размеренный. Я знаю, он пытается сдержать гнев. Если бы у меня так страшно не болел живот, я бы наслаждалась тем, как раздражаю Воланда. Отказывать ему – такое удовольствие.

– Ты права, – прохладно говорит Воланд спустя некоторое время. – Я не просто хотел помочь. Я хотел смягчить удар.

В его голосе мне слышится нотка угрозы, и я открываю глаза. Но не шевелюсь. Сейчас мне так удобно, как только может быть, и я лучше останусь в этой позе как можно дольше.

– Какой удар?

Воланд смеется, неприятно и холодно. По моей спине пробегает дрожь. Я знаю: то, что грядет, не будет хорошим. Отчаяние заливает грудь, и впервые за долгое время хочется плакать от бессилия и злости.

Но я собираюсь с духом и не показываю отчаяния. Воланд не увидит моих слез. Не позволю.

– Твоя маленькая наставница снова в Нави, – мягко, вкрадчиво шепчет он, но я знаю: это не сочувствие, а обман. – Ее вообще не должны были выпускать, но я позволил. Надеялся, она тебя вразумит. Но прошли недели, а ты все такая же упрямая, как в ту ночь, да? Теперь ты сама по себе. Посмотрим, сколько пройдет, прежде чем ты начнешь умолять меня, чтобы я тебя принял.

Я моргаю, пытаясь осмыслить, что он сказал. Живот пульсирует все сильнее и сильнее, и в конце концов я просто крепко зажмуриваюсь и сжимаю кулаки.

– Весна? – шепчу я в пустоту.

Воланд фыркает. Я игнорирую его, все еще глупо, наивно надеясь...

Жду... и жду... но она не отвечает.

Весна правда ушла. В тот самый миг, когда я нуждаюсь в ней больше всего. Ида считает меня ведьмой. Я вот-вот останусь единственной знахаркой в деревне. А дьявол все еще настроен заявить на меня права.

Я совсем одна.

Глава 33

Торг

Воланд неотлучно сидит в моей хижине до самых сумерек. Словно ждет, когда я развалюсь на куски, чтобы нанести удар. Неплохая уловка. Я держусь на плаву только благодаря той внутренней силе, которую теперь знаю как свою змору. Она тоже чувствует мою боль, но та только делает ее сильнее.

Я держусь за это.

Воланд сидит на полу, беззаботно откинув голову на стену, одна нога согнута, другая вытянута. Само воплощение расслабленной порочности – и все же хвост нервно подергивается от напряжения. Когда я говорю, его желтые глаза распахиваются и впиваются в меня.

– Почему ты просто не оставишь меня в покое? – спрашиваю я хриплым голосом.

– Не могу, – говорит Воланд. – Так много всего, чего ты не знаешь, ведьма-мак. Столько поворотов судьбы. Ты вплетена в саму ткань всего этого, нравится тебе или нет.

– Значит, я важна? – шепчу я.

Это и так понятно. Зачем еще Воланду возиться со мной? Но я понятия не имею, насколько важна и зачем нужна ему.

– Важна, – повторяет Воланд с тихим фырканьем. – Возможно. Беда в том, что я не знаю точно, какова будет твоя роль. Может статься, что ты будешь ценнее мертвой, чем живой, если не дашь мне того, что я хочу.

– Моя... моя роль? – переспрашиваю я, пропуская мимо ушей угрозу. – Роль в чем?

Воланд вздыхает и закрывает глаза, выбивая когтями беззвучный ритм на колене.

– Грядет война, – говорит он наконец, когда я уже решаю, что не ответит. – Настоящая война. Не то что ваши жалкие смертные стычки за клочок земли или еще что-то, из-за чего вы убиваете друг друга.

Воланд замолкает. Тени вытекают из него, ползут по полу и забираются на кровать. Я слишком слаба, чтобы двигаться, поэтому, когда они заползают под тонкое одеяло и давят на конечности и живот, я даже не пытаюсь их стряхнуть.

Мгновение спустя по спине пробегает волна мощного облегчения. Я стону – вдруг стало прохладно, легко и приятно. Боль все еще здесь, но тени Воланда вливают в меня что-то такое, от чего мышцы расслабляются, а тело становится мягким. Ужасная ноющая тяжесть в животе отпускает.

– Спи, – говорит Воланд, и в его голосе звучит такая усталость, какой я у него никогда не слышала.

– Та война... – бормочу я, борясь с глубоким блаженным покоем, который тянет меня в сон. – Она в Славе?

Воланд горько смеется, откинувшись назад. Рога царапают беленую стену.

– Слава, Вырий, Навь... Эти названия ничего для тебя не значат. Просто слова, которыми вы, смертные, утешаете себя, когда кто-то умирает. Слова, которые выкрикиваете во время ваших празднеств, а те всего лишь повод переспать с кем захочется.

Он замолкает на мгновение, а потом продолжает, и голос становится все тише и тише:

– Вы бы предпочли, чтобы они не были настоящими местами, верно? Это трогательно, право слово. Твоя наивность. Пока я не появился, для тебя это была просто сказка. А для меня – явь, в которой я живу каждый день. Пока ты делаешь свои зелья и творишь свои маленькие заклинания, я вынужден смотреть, как мои друзья истекают кровью. Зная, что мог бы остановить это в любой миг, если бы только...

Воланд резко замолкает и садится прямо, со сверкающими злобой глазами.

– Если бы что? – шепчу я, завороженная.

Он зло скалит зубы и не отвечает. Только тени сжимаются вокруг моих лодыжек и запястий, словно кандалы. В меня вливается еще больше силы – и тьма поглощает меня целиком. Я засыпаю.

Когда просыпаюсь на следующее утро, Воланда нет. И я чувствую себя лучше, чем когда-либо во время месячных. Пульсирующие спазмы все еще есть, но такие слабые, что о них легко забыть. Я беру воду из колодца, моюсь в тазу, выливаю кровавую воду под свою вишню – на ней всегда лучшие ягоды в деревне.

Но когда возвращаюсь в хижину, Воланд снова здесь. Стоит, прислонившись к стене, и смотрит с таким напором, что это трудно вынести. Я отвожу взгляд.

– Уходи, – бросаю я сквозь зубы, зная, что он не послушается. Честно говоря, я удивлена, что Воланд дал мне уединиться, чтобы помыться. – Мне нужно заняться волосами.

– Тогда я останусь, – говорит он с усмешкой. – Может, даже помогу.

Я качаю головой, а рука сама тянется в сторону очага.

– Тронешь меня – огрею кочергой.

– Кажется, ты снова в боевом духе. Полегчало, значит. Где мое «спасибо», девочка-мак?

Я распускаю косу и начинаю расчесывать волосы.

– Я не просила тебя помогать.

Я жду насмешливого или обиженного ответа, но Воланд молчит. Я удивленно поднимаю взгляд и вижу, что он следит за движениями гребня, который шуршит по моим рыжим прядям. Его немигающие глаза словно подернуты пленкой. Я уже хочу спросить, в чем дело, когда Воланд встречается со мной взглядом, и странное, мягкое выражение скользит по его лицу.

– Твоя маленькая подруга была права, – тихо говорит он. – Ими должны любоваться каждый день.

Моя рука замирает. Я понимаю, что́ Воланд имеет в виду.

– Значит, ты все слышал? Весь мой разговор с Идой?

Проклятье! Что еще он знает? Знает ли про мою змору? У меня были смутные, недодуманные планы – использовать ее, чтобы напасть на Воланда, когда он меньше всего ждет. Но если в этом плане нет внезапности, о нем можно забыть.

– Тебе следует усвоить раз и навсегда, девочка-мак, – говорит Воланд, глядя на мои волосы, отталкивается от стены и приближается ко мне, мягко стуча копытами по половицам. – Я никогда по-настоящему не ухожу.

Он забирает гребень из моей руки и поворачивает меня, пока я не оказываюсь к нему спиной. Я напряжена, меня раздирают противоречия: то ли обернуться и ударить Воланда, то ли позволить делать все, что он хочет.

Он забрал у меня Весну в придачу ко всему, что сделал. И все же... Меня словно тянет к нему, и я бессильна остановиться.

Когда гребень проходит по моим волосам, а следом – рука Воланда и когти мягко царапают спину через платье, я едва сдерживаю вздох удовольствия. Мои волосы – часть моей зморы, символ всей той ненависти, которую я всегда вызывала и чувствовала. Моя мать была единственным человеком, кто когда-либо касался их, и ее прикосновения всегда были торопливыми и сдержанными.

Она расчесывала и заплетала мои волосы, потому что должна была, но я чувствовала ее обиду в каждом быстром, деловитом движении пальцев. Когда мне исполнилось семь лет, я стала ухаживать за своими волосами сама. После этого мать больше к ним не прикасалась. И была этому рада.

То, как дьявол расчесывает мои волосы, граничит с благоговением.

– Яга, позволь мне подсластить сделку, – бормочет Воланд, гребень с каждым ровным движением идет от затылка до копчика. – Я дам тебе способность ходить между мирами. Дам тебе возможность отправиться в прошлое – за чем бы ты туда ни стремилась. И верну тебе твою наставницу и твою мертвую подругу.

Я напрягаюсь. Воланд делает вид, что не замечает, медленно расчесывает – пальцы следуют за гребнем, когти перебирают пряди.

– Вернешь... Богну?

Это что-то новое. Не уверена, способен ли он на такое. И уж точно я ему не доверяю, хотя мне хочется. О, как хочется!

Я наконец понимаю, что же меня привлекает в Воланде. Он единственный, кто видит меня такой, какая я есть. Знает мои темные стороны: те, что я прячу, те, что Весна пыталась вырвать из меня, как сорняки, – и он их одобряет. Дьявол смотрит на зло, бурлящее во мне, и приветствует его. Так же, как принимает мои волосы и осмеливается видеть в них красоту.

Вот чего я жажду. Вот что заставляет меня хотеть согласиться. Может, если я смогу стать его, мне не придется прятаться. Может, я смогу быть той, кто я есть на самом деле. Той Ягой, которая владеет стихиями, дает отпор, превращает души врагов в прах и смеется.

– Да. Вернуть ее в моей власти, и я это сделаю. Более того, позволю тебе пить мою кровь в обмен на твою – так часто, как захочешь.

Воланд опускает голову, пока губы не касаются места, где моя шея переходит в плечо. Рога нависают на краю моего зрения. Его губы двигаются по коже – мягкие и теплые, когда Воланд шепчет:

– Как мы делали у реки. Мы можем закончить то, что начали.

У меня вырывается дрожащий вздох. Да. Да, я хочу всего этого. Силы, его, этого... Дрожь пробегает по спине, потом еще одна. Воланд целует мою шею и плечо, осторожно, чтобы не поранить рогами. Его рука обвивает мою талию, удерживая на месте, и меня накрывает знакомая горячая беззащитность.

Я не могу пошевелиться, но быть в этой ловушке так сладко. Я уже собираюсь сказать «да», когда во мне, предостерегающе рыча, поднимается моя змора.

Она говорит: не доверяй ему. Она говорит: проверь его, посмотри, что он сделает. Она говорит: испытай.

Если Воланд пройдет испытание, я всегда смогу согласиться.

Я остаюсь в его объятиях еще на миг – впитываю его близость, его силу, то, как он держит меня, словно я драгоценность. А потом говорю. Голос мой так мягок. Так любопытен.

– Ты, должно быть, слишком отчаялся, раз предлагаешь мне все это. Интересно, сколько еще я могла бы получить, если бы мы торговались.

Воланд замирает, губы в волоске от моей кожи. По ней бегут мурашки от его горячего дыхания на месте, увлажненном поцелуями.

– Чего бы тебе еще хотелось? – спрашивает Воланд. Голос напряжен, но вежлив.

– Молодости и бессмертия, – сразу отвечаю я с колотящимся от возбуждения сердцем.

Воланд выпрямляется, рука смещается на мои ключицы, прижимая мою спину к его груди.

– Пока пьешь мою кровь, смертность на тебя не действует.

Я задумчиво мычу. Это полезно знать, но такое положение не совсем то, что я хочу.

– И я хочу свободы, – добавляю я, любопытствуя, что он скажет. – Например, хочу быть уверена, что смогу ослушаться, если ты станешь мной командовать.

Воланд фыркает, пальцы сжимаются от гнева.

– Это противоречит смыслу заявления прав на тебя, не так ли, маленькая ведьма? Но не волнуйся. Я не буду часто тобой командовать. Только когда ты будешь у меня на пути.

Я улыбаюсь – и хотя спазмы усиливаются, потому что благотворное влияние ночи в объятиях теней ослабевает, мне весело.

– Итак, это заявление прав. Ты однажды сказал, что убьешь моего мужа, если я выйду замуж. Это вроде как... брак?

Воланд глубоко вздыхает и наконец отступает. Я поворачиваюсь и смотрю на него: желтые глаза пылают жаром, хвост поднят и подергивается, шипы топорщатся вокруг основания его мужского естества.

– В некотором роде, – отвечает Воланд. – Когда я заявлю на тебя права, ты будешь принадлежать мне. Только мне. Ты будешь верна.

Я склоняю голову набок, наблюдая, как сжимаются его кулаки, раздуваются ноздри. Потом киваю, подавляя нелепое желание рассмеяться.

– И ты тоже будешь верен, надо полагать?

Его рот кривится от отвращения.

– Это я заявляю на тебя права, девочка-мак. А не наоборот. К тому же ты смертная. Даже с моей кровью ты не выдержишь всего, что я люблю делать с любовницей. Но я буду поддерживать в тебе довольство – это могу обещать. Ты никогда не посмотришь на другого.

В этот момент меня прорывает. Я разражаюсь смехом – живот напрягается слишком сильно, спазмы увеличиваются, но я не могу остановиться. Сгибаюсь, схватившись за живот, слезы текут по щекам, и я смеюсь и смеюсь, пока не кончается воздух, а потом смеюсь еще.

Воланд рычит, подходит ближе. Я поднимаю руку, останавливая его, задыхаясь.

– Просто... минуту... О боги милостивые!

Меня накрывает новый приступ хихиканья. Кровь, насквозь пропитав пояс, течет по ногам, и все равно я не могу остановиться. Это так нелепо. Он нелеп. И хотя я знаю, что у Воланда достаточно силы и злобы, чтобы вырезать всех в моей деревне, и еще останется, я не чувствую страха.

– Ты будешь... поддерживать во мне... довольство! – выдыхаю я сквозь слезы. Смех нарастает, все тело трясется, боль становится невыносимой – и все равно я смеюсь. – И ты хочешь... чтобы я была верна... пока ты...

Я издаю несколько последних смешков, поднимаю взгляд, вытираю слезы. С широкой недоверчивой усмешкой заканчиваю:

– ...Гуляешь налево и направо.

На миг мне кажется, что Воланд меня ударит. Вокруг него темной, угрожающей мантией клубятся тени, глаза горят яростью, зубы оскалены. Но когда он бросается на меня, то просто хватает за горло, прижимает к стене и поднимает, пока ноги не отрываются от пола. Я задыхаюсь, а Воланд впивается ртом в мой, зубы мгновенно вонзаются в нижнюю губу.

Он целует меня, высасывая мою кровь, и я целую в ответ. Это, кажется, злит его еще больше. Поцелуй становится неистовым, и все, что я могу, – цепляться за сознание, пока его длинный демонический язык завоевывает мой рот.

Когда тьма подступает к краям зрения, Воланд опускает меня и ослабляет хватку. Я жадно глотаю воздух.

– Ты принадлежишь мне! – рычит он. – Я покажу тебе прямо сейчас, как это будет.

Я все еще тяжело дышу, но с дразнящей ухмылкой смотрю снизу вверх на его лицо.

– О да, пожалуйста. Покажи мне, как хорошо ты будешь поддерживать во мне довольство.

Его рука снова сжимается на моем горле, тени сковывают запястья. Я беззвучно смеюсь, с безрассудным вызовом глядя Воланду в глаза.

– Я покажу – и тебе это не понравится, – шипит он. – Я сделаю тебя своей, девочка-мак, нравится тебе это или нет.

Когда Воланд позволяет мне вздохнуть, я хрипло говорю:

– Но мне понравится, дьяволенок, так что делай худшее из возможных. Думаю, нам обоим будет весело. Только знай: я никогда не отдам тебе свою душу. Если ты можешь гулять налево и направо, то и я тоже.

О, какой у него взгляд! Воланд в совершеннейшей ярости, и я думаю, будь он драконом, извергал бы пламя. Мелькает мысль, что он может меня убить, но я только смеюсь, словно пьяная, так громко, как позволяет больное горло.

Я бы спросила Воланда, доводил ли его кто-нибудь до такого бешенства раньше, если бы думала, что ответит.

Воланд не убивает меня и не причиняет боли. Вместо этого закрывает глаза, раздувает ноздри при сдержанном вдохе, медленно, палец за пальцем убирает руку с моего горла и делает маленький грациозный шаг назад. Копыто мягко касается пола.

Лицо дьявола напряжено, глаза сужены до щелок.

– Ты не можешь рисковать, убив меня, не так ли? – спрашиваю я, глядя на Воланда снизу вверх.

У меня такое чувство, что ему физически больно так жестко держать свой гнев на привязи. И все же он это делает. Потому что не может позволить мне умереть.

– О, поверь мне, – говорит Воланд низким голосом, осторожно подбирая слова, словно и на язык набросил ошейник. – Если бы тебя можно было убить, ты уже сто раз была бы мертва.

Я ухмыляюсь, хотя это мне дорого обходится. Внутренности словно разрываются на части, и если бы я не знала, что для меня это обычно, очень обеспокоилась бы.

Воланд склоняет голову набок, скрещивая руки на груди, и только раздувающиеся ноздри выдают, как он все еще зол.

– Ты только посмотри на себя! – насмешливо фыркает он. – А будь ты моей, никогда бы не страдала от этой боли. Я бы о тебе позаботился.

– Чтоб тебя лихо побрало, – бурчу я, морщась.

Воланд отворачивается, и вокруг него собираются тени, на миг принимая форму расправленных, слишком широких для тесной хижины крыльев. Он смотрит на меня через плечо.

– Ты не оставляешь мне выбора.

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, Воланд исчезает.

И тут в дверь стучат.

Глава 34

Рожаница

– Сейчас, сейчас! – кричу я и быстро вытираю ноги.

Боги, до чего же стыдно! Мне бы весь день в постели проваляться, как всегда.

Я изо всех сил стараюсь не выглядеть развалиной, когда открываю дверь. На пороге стоит Даробор и касается пальцами своей соломенной шляпы.

– Доброго здоровья, знахарка. Хотел предложить помощь с переездом. С сеном мы почти закончили, и до уборки конопли есть немного времени. Могу выделить несколько часов после обеда.

Я растерянно моргаю, отчаянно пытаясь сообразить, что к чему. Значит ли это, что Чеслава уже ушла? Он хочет, чтобы я переехала в ее хижину? Или... меня изгоняют? Ида что-то сказала, несмотря на свое обещание? О боги!

– С переездом? – переспрашиваю я наконец, надеясь, что он объяснит.

Даробор поглаживает усы.

– Ну да. Чеслава сегодня утром уехала, а ты у нас теперь единственная знахарка. Или ты хочешь остаться здесь?

Надеюсь, облегчение у меня на лице не слишком заметно.

– Да, конечно. Послезавтра? Вам удобно будет?

Даробор касается полей шляпы с легким поклоном.

– Как скажешь. Попрошу дочку помочь. Ей полезно будет увидеть знахарский дом и все такое.

Я тупо киваю – пока не хочу комментировать насчет дочери.

– Тогда до встречи. Спасибо, – выдавливаю я.

Даробор снова кланяется и уходит.

Я закрываю дверь и сползаю по ней на пол, закрыв лицо руками. А потом плачу. Долго и сильно – все тело сотрясается от рыданий, низ живота болит еще сильнее, так же, как когда я смеялась. И так же, как тогда, я не могу остановиться. Руки мокрые от слез, лицо горит, глаза щиплет, а я плачу все сильнее. В последний раз я плакала так пять лет назад, когда нашла Весну холодной и бездыханной в ее постели.

Хотя я знаю, что она в Нави, целая и невредимая, я скорб-лю и горюю, словно потеряла ее заново. Наверное, слезы будут наворачиваться еще долгое время, ведь мне так больно – тело на пределе.

Все шиворот-навыворот. Я должна праздновать. Чеслава уехала, как я и хотела. Теперь я знахарка и все будут приходить ко мне с большими и малыми бедами. Наконец-то я буду в безопасности среди своих, несмотря на подозрения и сплетни. Это все, о чем я когда-либо мечтала. А теперь эта цель кажется пустой и ненастоящей.

Теперь, когда я знаю, что боги и демоны реальны, когда точно знаю, что есть жизнь после смерти, тихий быт деревенской знахарки уже не то, что мне нужно. Я жажду всего, чем соблазнял меня Воланд. Магии, странствий, силы.

Вдобавок я не могу перестать думать о том, как ужасно не готова. Я думала, Весна будет со мной, поддержит, когда я буду входить в новую жизнь. А теперь Воланд замышляет новую пакость, а я совсем одна и отвечаю за всех в деревне.

Знания и навыки у меня есть. Но что, если мне снова придется столкнуться с нечистью или – лихо его знает – с чем похуже?

Наконец я с проклятием поднимаюсь с пола. Приношу еще ведро воды из колодца, крепко стискивая зубы, чтобы не застонать от боли. Я выплакала свою норму слез на следующие пять лет. Хватит слабости.

Моюсь, заплетаю волосы, завариваю свой травяной отвар, чтобы оставаться на ногах.

А потом начинаю планировать.

В последующие два дня Воланд не появляется. Я провожу их в основном в постели, обдумывая переезд. Это отвлекает от боли.

Оба дня идет дождь. Люди, наверное, рады и благодарят жреца за хорошие молитвы – урожай отчаянно нуждался в воде теперь, когда сено убрали. Я рада прохладной погоде и свежей, влажной чистоте воздуха. Дождь после засухи всегда пахнет божественно.

В день, когда должен прийти Даробор, я снова в порядке: кровотечение почти кончилось. Я упаковываю свои скудные пожитки и снимаю травы, которые сушились под крышей, чтобы забрать с собой.

Когда мы идем через деревню – все мое добро в тележке, которую тащит Дароборов осел, – его пухлощекая дочь Сара, прыгая по лужам, забрасывает меня вопросами.

– Это правда, что ты была в священном кругу в купальскую ночь? – спрашивает она, и ее голубые глаза сверкают любопытством.

– Да. Так вышло случайно.

– И ты видела Стрибога вблизи? И Рожаниц?

Я вздыхаю и киваю. Нет ничего сильнее детского любопытства.

– Стрибог много улыбался, а Рожаница – ни разу. Он был очень красивый: волосы золотые, борода. И когда он дул, вот так, – я поджимаю губы и выдыхаю тонкую струю воздуха, – создавал ветер.

Сара, не отрывавшая восхищенного взгляда от моего лица, чуть не падает в лужу. Я хватаю ее за руку и удерживаю.

– Осторожнее, а то искупаешься в грязи, – говорю я с ласковой улыбкой. – А ты знаешь, кто такая Рожаница?

Сара качает головой. Даробор бросает на меня одобрительный кивок, я отвечаю тем же. Он не просто так привел дочь помогать с переездом, и мне это безмерно льстит. Очень помогает и то, что девочка такая любопытная и живая. Она мне уже нравится.

– Есть три сестры Рожаницы, – объясняю я. – Они тройняшки – родились в один день и похожи как две капли воды. Мать у них Мокошь, а отец Род. Это бог, который направляет души предков в Вырий.

Я поглядываю на девочку и ее отца, потом пожимаю плечами. Весна никогда не скрывала от меня взрослых вещей в своих рассказах, а в одиннадцать лет Сара достаточно взрослая, чтобы их слышать.

– И Род на самом деле еще и сын Мокоши, – говорю я, снова взглянув на Даробора. – То есть он соединился со своей матерью и сделал ее беременной. Так родились богини Рожаницы.

– С матерью? – Сара недоверчиво морщит нос. – Фу!

Я ухмыляюсь.

– Вот и Перун, муж Мокоши, так же подумал. Его даже не особо разозлило, что Мокошь спала с другим мужчиной, ведь она это постоянно делает. У нее, например, была долгая связь с Велесом, братом Перуна. Род, вообще-то, сын Мокоши и Велеса; может, поэтому Перун его недолюбливает. А официально он не мог вынести, что три богини родились от кровосмесительного союза. Инцест – это когда близкие родственники сходятся. Боги его запретили.

Даробор молчит, но не выглядит расстроенным этими уроками для его дочери.

Сара хмурится, перепрыгивая через лужу.

– Но если запрещено, почему Мокошь и Род это сделали?

– Ах, в том-то и дело. Боги могут устанавливать правила и законы, но когда дело доходит до их соблюдения, считают себя исключением.

– Правила для крестьян, – бормочет Даробор, и я киваю.

Сара, задумчиво хмурясь, переводит взгляд с отца на меня и обратно.

– Это значит: те, у кого власть, устанавливают правила для тех, у кого ее нет, – объясняю я. – А сами их нарушают. Вернемся к сестрам. Когда Перун о них узнал, он в наказание отправил их в Навь. Навью, как ты знаешь, правит Велес. Говорят, там целое подземное царство: пещеры, сверкающие драгоценности и даже ужасные крылатые змеи.

Сара надувает губы:

– Не похоже на наказание. Я бы хотела туда попасть!

– И попадешь, – обещаю я. – Все туда попадают после смерти. Но сестер Рожаниц отправили в Навь маленькими девочками и запретили им выходить на свет. Они выросли в пещерах, бледные и замкнутые. Когда они стали молодыми женщинами, Перун о них вспомнил и в милостивом настроении снял наказание.

– Значит, теперь они могут выходить? – Щеки у Сары раскраснелись от быстрой ходьбы, глаза горят любопытством.

– Да. Но бледность, которая окутывала их в детстве, так и не прошла. Они бледные, печальные, серьезные и редко говорят. К тому же Перун не по-настоящему их освободил. Они не такие, как Стрибог: тот может ходить куда хочет и дни напролет задувать ветер под юбки женщинам. У сестер Рожаниц есть работа.

– Стрибог правда так делает?! – возмущается Сара.

Я фыркаю от смеха, но замечаю, что мы почти у знахарского дома. Моего дома. Нужно закончить рассказ.

– Подозреваю, что да. А Рожаницы должны присутствовать у колыбели каждого новорожденного. Их работа – решать судьбу младенца в этом мире. Как решат, оставляют невидимую метку на лбу, и ничем ее не смыть. Это навсегда. Рожаницы решают, за кого ты выйдешь замуж, сколько у тебя будет детей, когда ты умрешь. Все. Все записано в этой маленькой отметине.

Сара делает несколько шагов, глядя на меня с открытым ртом, но тут тележка останавливается и осел фыркает. Даробор хлопает его по боку и поворачивается к дочери.

– Беги скажи матери, что я почти закончил. Она даст тебе сладких сливок за хорошую работу.

Девочка подпрыгивает от радости и бросается бежать, но, прежде чем скрыться за поворотом, останавливается.

– Спасибо, знахарка! Хороший был рассказ!

Я киваю и машу ей. Когда Сара убегает, поворачиваюсь к ее отцу.

– Что ж, мне очень нравится эта девочка. У нее есть характер.

Даробор касается полей шляпы.

– Я на это и надеялся. Сара любопытная, учиться хочет. Мы с Яной подумали: может, ты захочешь взять ее в ученицы.

Я так и думала. И все равно мне льстит, что Даробор и его жена хотят, по сути, отдать мне своего ребенка. Это знак огромного доверия – такого, о каком я и не мечтала. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Я только начинаю, – говорю я, внимательно глядя на него. – Почему вы не отдали ее к Чеславе? Сара уже достаточно взрослая.

Даробор опускает голубые глаза, насупливает густые брови и чешет затылок.

– Ну, мы не могли себе позволить Чеславину плату, – отвечает он наконец. – Но теперь я рад, что не могли. Я хочу, чтобы Сара училась у тебя. Ты доказала, что хорошая знахарка, Яга. Со Светко.

Я не могу не рассмеяться.

– Ты видел, как я отрезала ему руку, и это убедило тебя, что я буду хорошей учительницей для твоей дочери?

Даробор серьезно смотрит мне прямо в глаза и качает головой.

– Нет. Я видел, как ты спасла жизнь врагу, хотя у тебя был повод этого не делать. В тебе есть честность и мужество – редкие качества в наши дни. Вот почему я хочу, чтобы Сара училась у тебя. Если мы сможем себе это позволить, конечно.

Я фыркаю, ощущая, как в животе от его похвалы разливается тепло. Уважение Даробора значит для меня больше, чем чье-либо еще. И хотя в груди грызет неприятное чувство, что я не заслуживаю этого – потому что мне, в конце концов, понравилось кромсать Светко, – я все равно принимаю похвалу.

– Знахарки не берут платы за учение, – говорю я, решительно кивнув. – Она будет работать за свое содержание. Так заведено. Но, Даробор, ты должен знать: я не буду ее беречь. Сара увидит много боли, а когда подрастет – узнает постыдные сокровенные тайны о соседях и даже о своей семье. Быть знахаркой нелегко. Подумайте хорошенько и, если не передумаете, приходите осенью.

Он кивает. Мы разгружаем тележку – все мои пожитки аккуратными кучками лежат на столе для больных в первой, самой просторной комнате. Когда все перенесли, Даробор касается шляпы и уходит. А я просто стою и оглядываюсь, прижимая руки к груди.

Я не была здесь пять лет – с тех пор, как умерла Весна. Комната почти не изменилась: видно, Чеслава редко ее использовала.

Все те же два окна делают эту комнату самой светлой в доме.

У стены стоит маленькая железная печка, неровная труба для дыма вставлена в отверстие в стене. Посредине – большой стол, у стен – высокие шкафы и скамья для приготовления снадобий.

Половицы приветливо скрипят, когда я медленно подхожу к шкафу и открываю его. Старые Веснины инструменты все еще здесь – и много банок, горшков, корзин, чистое льняное полотно для перевязок. Я заглядываю в каждый ящик и угол, составляя список того, что у меня есть. Совсем неплохо. Чеслава, похоже, оставила немного своих трав – настоек и зелий нет.

Два дверных проема в стене напротив входа ведут в другие комнаты. Дверь справа – в спальню с большой кроватью и несколькими полками для одежды, а слева проем без двери, там видна кухня с большим очагом, встроенным в смежную со спальней стену, – значит, кухонный огонь греет и ее.

Дом сложен из хорошего камня, потолочные балки крепкие, а солома на крыше, должно быть, свежая – ставили этой весной. Если повезет, я доживу здесь до старости. Могу умереть в той же постели, где умерла Весна.

Еще два месяца назад это было мечтой, теперь стало явью. Так почему же я не могу порадоваться?

Я вздыхаю, вытираю лицо и принимаюсь за работу.

К тому времени, когда наступает ночь, дом и весь прилегающий к нему участок окурены пижмой и шалфеем. Колодец благословлен и очищен ягодами облепихи. А кучу древесной трухи, которая осталась от сарая, я закапываю в яму и сажаю сверху молодой боярышник.

Не хватало еще рисковать.

Только когда место как следует очищено, я сажусь ужинать. С трудом проглатываю салат из рубленой крапивы – его всегда едят после месячных, чтобы восполнить кровь, – и запиваю густым кислым молоком. Потом иду в постель, приказывая своей зморе сторожить мой сон.

Хотя дом мне сейчас чужой, слишком большой и непривычный, я засыпаю сразу.

В последующие дни заходят все, кто может, оставляют маленький подарок и приветствуют меня на моей новой должности. Сначала приходят те, кто поддерживал меня в последние недели, а потом и остальные. Даже те, кто насмехался надо мной, называл ведьмой или травил в детстве.

Любка, что плевала у моего порога перед купальскими гуляньями, приходит со своими тремя дочерьми. Они все улыбаются и подносят мне дюжину яиц. Я принимаю, но моя улыбка – лишь легкое сжатие губ, чтобы они поняли: я не простила. Но, заметив сыпь на лице младшей девочки, даю им примочку. Позже в тот же день Любка присылает еще дюжину яиц.

Так строятся мосты, так восстанавливаются отношения.

Для меня это время торжества, то, о чем я мечтала годами. Быть у власти. Видеть, как те, кто меня презирал, ползут на коленях обратно, умоляя о прощении.

Но ничто из этого не приносит мне радости.

Приходят все беременные – и Идина сестра, и другие женщины, и почти все купальские девы заходят, – просят заменить Чеславу. Мои приворотные зелья раскупают за день. Я оставляю одно – безнадежно жду Иду, но она так и не появляется.

Все это гораздо менее захватывающе, чем я ожидала. Пока однажды, чуть позже полудня, на дороге не поднимается шум. Я выхожу, вытирая мокрые руки о фартук, и вижу: трое мужчин несут четвертого, кричат, чтобы люди расступились, чтобы помогли, позвали знахарку.

Я бросаюсь открывать калитку и провожу их внутрь. Но еще до того, как они укладывают пострадавшего на мой стол, я уже знаю: он мертв. Лицо бледное и холодное, рот синий и сухой, глаза ввалились. Когда я спрашиваю, что случилось, один из его спутников достает из-за пазухи простой деревянный оберег на шнурке, целует его дрожащими губами и шепчет имя нечисти:

– Полудница.

Глава 35

Полудница

– Все, кто сейчас в полях, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и твердо, хотя это дается с трудом, – должны немедленно вернуться домой. А тем, кто пойдет их звать, нельзя оставаться под прямыми солнечными лучами. Пока Дажьбог не спустится с самой высокой точки, всё еще опасно. Все должны быть в тени. Под деревом – хорошо, а дома или в сарае – лучше всего.

Мужчины кивают и выбегают, но один задерживается на пороге и оборачивается.

– Я скажу его жене, чтобы пришла сюда.

Я благодарно киваю и смотрю на мертвого. Я смутно его знаю, это Яцек. Он переехал сюда с женой несколько лет назад. Детей у них не было, жили тихо, были работящими.

– Похоже, ты будешь моим первым покойником, – бормочу я, вздыхая.

До вечера нужно его обмыть, а потом сидеть с телом до утра – сторожить душу, чтобы никакая нечисть не украла ее раньше, чем Род придет забрать ее в Навь.

Весна говорила, что это просто обычай и души уходят задолго до того, как она вообще бралась за мытье тел. Но теперь, после всего, что случилось, я не так уверена. Как и другие предания, истоки этого обычая в правде. Поэтому я приношу из кухни железную кочергу и держу свой серебряный нож наготове на рабочем столе.

Если какая нечисть явится за ним, ей придется пройти через меня.

Вскоре я слышу с дороги гул встревоженных голосов. Люди возвращаются с полей – сейчас они напуганы, но еще любопытны и взволнованы. Они перебивают друг друга, расспрашивают тех, кто видел полудницу, как она выглядела, обсуждают, откуда она взялась, и так далее.

Несмотря на смерть Яцека, никто по-настоящему не испуган, и я знаю почему. Сейчас избежать полудницы кажется просто – и это так. Лишь оставайся в тени.

Но эта простота обманчива.

Сейчас сезон жатвы пшеницы, да и лен почти поспел. Чтобы собрать весь урожай, людям придется работать в полях с рассвета до заката, а если делать трехчасовой перерыв в середине дня, много не наработаешь. Придется выбирать между безопасностью и сбором урожая – чтобы было что есть и чем торговать. Я не верю, что те, у кого большие семьи и много ртов, которые нужно кормить, будут сидеть дома всю середину дня. Так что, если не разобраться с полудницей, либо пропадет урожай, либо будет больше смертей.

Тихий стук в открытую дверь вырывает меня из мрачных мыслей. Это Магда, жена Яцека. Глаза у нее красные, но сухие. Она тихая, незаметная, и даже одежда – светло-коричневое платье, темно-коричневый платок поверх каштановых волос – словно делает ее невидимой.

– Заходи, милая, – говорю я, мгновенно подражая Весне. Она была добра с овдовевшими. – Он здесь. Душа его все еще с нами. Можешь попрощаться.

Я обнимаю Магду за плечи и подвожу к столу. Она дрожит, но не плачет. Я стою рядом, как всегда делала Весна, и обнимаю Магду. Важно дать скорбящему человеческое тепло в первые мгновения – иначе его собственная душа может соблазниться уйти следом.

И поэтому я удерживаю Магду в мире живых, пока мы обе молча стоим над телом ее мертвого мужа. Минут через десять она осторожно высвобождается из моих объятий и поворачивается ко мне. Лицо изможденное – эти десять минут сделали Магду на двадцать лет старше.

Хотела бы я, чтобы она плакала. Слезы приносят облегчение. Но, может, она из тех, кто никогда не плачет на людях.

– Спасибо, – еле слышно шепчет Магда. – Ты можешь мне сказать... Богдан говорил, что это была... нечисть. В полях.

– Я не знаю наверняка, – предупреждаю я. – Но мужчины сказали: полудница. Узнаем, когда жрец выслушает их рассказы и подтвердит. Но если это и вправду она, значит, твой муж умер быстро и без боли. Полудницы усиливают силу солнца, собирают ее в одну точку. Сияние и жар Дажьбога становятся такими сильными, что убивают мгновенно.

Магда смотрит на меня, и я отчаянно жалею, что рядом нет Весны. Пытаюсь вспомнить, что она говорила в таких случаях. Ей обычно приходилось сообщать новости, когда больной умирал у нее на руках после долгой болезни. Весна говорила вдове, что он умер во сне, даже если это было не так. Говорила, что ушел легко.

Я сказала Магде правду. Интересно только, не переборщила ли, объясняя, как именно умер ее муж? К счастью, она встряхивается, сглатывает и умоляюще глядит на меня.

– И почему она выбрала его?

Теперь в голосе Магды слышатся слезы. Скоро заплачет, надеюсь.

– Не знаю. – Я качаю головой. – Полудница – это нечисть. У нее нет мыслей, у действий нет причин – только жестокость. Нет в этом справедливости. Все, что я знаю, – твой муж не заслужил смерти. И ты не заслужила его потерять.

Магда начинает плакать, падает в мои объятия и трясется, заливая слезами мое платье, а я бережно держу ее. Она плачет, пока не входят несколько мужчин – Даробор среди них – и не откашливаются в маленькой прихожей.

Магда отворачивается, вытирает лицо, прерывисто дышит. Я выхожу, оставив дверь открытой.

– Все вернулись, – тихо сообщает Даробор. Вацлав рядом кивает. – И мы подумали: может, соберем нескольких мужиков и избавимся от нечисти? Вот только Ярота не знает, как убить полудницу.

Я тоже не знаю. Проклятье. Все бы отдала, чтобы Весна сейчас была со мной!

– Я знаю одну историю про полудницу, – медленно говорю я. – Она была молодой девушкой, умершей от разбитого сердца. Ее любимый обещал жениться, а ушел к другой. Отвергнутая девушка скончалась и вернулась следующим летом – бродить по полям. Она продолжала убивать мужчин, пока ее любимый однажды не пришел в поле, и тогда она забрала его. Это ее и остановило. Но... мы не знаем, кем была наша полудница при жизни. В этом году или в прошлом в деревне не умирало молодых женщин.

Даробор задумчиво гладит усы.

– Ну, даже если б знали, не думаю, что захотели бы приносить в жертву парня, чтобы ее остановить. Есть другой способ?

Я поднимаю взгляд – солнце светит так ярко, что высасывает цвет из неба, делая голубизну блеклой.

– Она черпает силу от Дажьбога, – говорю я. – Поэтому нападает около полудня, когда он выше всего в небе. В затененные места полудница не пойдет по своей воле. Тень – лучшая защита.

Я смотрю на мужчин, хмурясь в раздумье.

– Так что, может, заманить ее в тень? Или связать и затащить туда, где нет солнца? Но это слишком рискованно. Если приблизиться, она убьет взглядом. Или как она убила Яцека? Прикасалась к нему? Вы видели?

Богдан – один из тех, кто принес Яцека, – выступает вперед.

– Она не то чтобы прикасалась. Скорее... он сам пошел к ней. Я поднял взгляд – его рядом нет, огляделся, а он медленно так идет к белой фигуре, словно бредет по воде. Она была далеко, лица я не разглядел. Но казалась... не знаю... жуткой. Платье колыхалось, хотя ветра не было.

– Понятно. Ты окликнул его? – спрашиваю я, пытаясь сложить все воедино, чтобы найти хоть какую-то зацепку.

– Да. Он не отозвался.

Я вздыхаю, потираю лоб.

– Что ж, скорее всего, она как-то околдовала Яцека. Вопрос: может ли она сделать то же самое с несколькими людьми сразу? Но проверять не хочется. Пожалуйста, скажите всем: завтра около полудня пусть сидят по домам. Я знаю, сейчас это худшее из решений, но передайте им так: всякий, кто останется в полях в полдень, рискует жизнью, а значит, оставляет свои семьи без кормильца.

Надеюсь, это продержит людей дома на день или два. Но если нам потребуется больше времени, чтобы справиться с полудницей, у меня будет больше тел для ночных бдений.

Мужчины уходят разносить вести, а я делаю глубокий вдох и возвращаюсь в дом. Магда с пустыми печальными глазами благодарит меня, обещает щедрую плату и уходит.

Я расставляю травы для окуривания и очищающие масла и принимаюсь за работу.

Очищение тела – это не столько пот и грязь (хотя я и их смываю), сколько избавление от всех смертных остатков, чтобы ничто не мешало душе уйти. Я обмываю тело Яцека водой с уксусом, благодаря Рожаниц за судьбу, которую они ему дали. Потом окуриваю его, прося дым унести все земные привязанности покойного. И наконец умащаю маслом шиповника, прося Рода следовать за его запахом, чтобы оно привело бога к душе Яцека.

Перед закатом приходит Магда и оставляет корзину, полную восковых свечей и чистой одежды – обрядить мужа. Она не заходит, просто ставит корзину в открытую дверь и уходит, не отвечая на мою благодарность.

Я одеваю Яцека, мою руки своим самым крепким мылом и беру целую охапку крапивы, чтобы заварить несколько кувшинов освежающего отвара. Он поможет не спать всю ночь. С наступлением сумерек приходят Даробор с Яротой. Я провожу их через комнату для больных, где они молча отдают дань Яцеку, затем на кухню и угощаю своим вином.

Мы обсуждаем, как справиться с полудницей, но ни у кого нет идей, пока Даробор не спрашивает:

– А куда она уходит? Ну, сейчас, когда солнце село. Где она может быть?

Ярота смотрит на меня. Я качаю головой.

– В сказаниях, которые я знаю, об этом ничего нет. Если она дух без тела, может, просто исчезает до следующего полудня. Или, может, следует за Дажьбогом во время его пути по небу. Но если у нее есть тело и она не может просто исчезнуть, это дает нам надежду. Значит, она где-то прячется в часы, когда слаба. Если мы найдем логово полудницы, можно напасть, когда она без силы.

Даробор согласно кивает.

– Я послежу за ней завтра.

– Нет! – Я мотаю головой. – В историях полудница всегда забирает мужчин. Даже если будешь держаться на расстоянии, она может заманить тебя какой-нибудь хитростью. Пойду я.

– Яга, милая, это очень опасно, – говорит Ярота.

Но я уже приняла решение. Только мне имеет смысл идти, хотя я не могу сказать мужчинам почему. Потому что Воланду нужно, чтобы я осталась жива. Он не позволит полуднице меня убить. Из всех людей в деревне я в наибольшей безопасности.

Итак, решено. После их ухода я позволяю себе маленькую кружку вина, а потом сажусь в углу комнаты для больных на табурет: в одной руке кружка с крапивным отваром, в другой – нож. У тела горит одинокая восковая свеча, заливая бледную кожу Яцека золотым светом.

Деревня снаружи затихает, только стрекот сверчков разносится в ночном воздухе. Я сижу не двигаясь и гляжу на лицо Яцека, пока оно не расплывается, не становится слишком большим, а потом слишком маленьким. Пытаюсь смотреть как бы сквозь него – как когда-то учила меня Весна, – чтобы увидеть невидимое.

Хочу увидеть отметину Рожаниц у него на лбу. Но как я ни щурюсь и ни напрягаю глаза, кожа остается чистой. Судьба Яцека либо стерлась после того, как свершилась, либо просто не открывается таким, как я.

Свеча догорает медленно, ее медовый аромат смешивается с запахом масла и курительных трав. Он такой знакомый и успокаивающий. Я сидела с несколькими покойниками в прошлом, но Весна всегда была в своей спальне, в пределах слышимости. Хотя она и не принимала всерьез рассказы о душекрадах, все равно велела будить ее, если что случится. Так я чувствовала себя в безопасности.

Теперь здесь только я и мертвец. Когда мерцает свеча, по спине пробегает дрожь и мне кажется, что тени движутся, но это лишь игра света. Я несколько раз моргаю, чтобы взгляд оставался свежим.

Интересно, увижу ли я Рода, когда он придет? Столько странного случилось, что не исключено. Однако с Купалы единственным богом или богоподобным, кого я видела, был Воланд.

Или Дьябел. Я перебираю про себя его имена, не произнося их вслух, и вспоминаю, как отчаянно он хотел услышать от меня хотя бы одно. И заставил произнести их все.

Каким же древним он должен быть. Как его боятся – столько имен, каждое проклято и избегаемо. Каждое имя – оружие.

– Он только первый из многих.

Я подскакиваю, чуть не опрокинув табурет, когда Воланд появляется из своих теней в ногах стола. Сердце, такое спокойное еще миг назад, трепещет, но почти сразу же успокаивается. Он стал настолько привычным, что я даже не боюсь.

– Я разберусь, – уверенно говорю я. – Как с оборотнем.

Воланд не отвечает, медленно обходит комнату, разглядывая мою мебель. Он кажется погруженным в свои мысли, и я на несколько минут оставляю его в покое. Но потом меня осеняет, что, может, от него-то я и должна сторожить Яцека.

– Прости, – спрашиваю я, сжимая нож. Много ли с него проку? – Ты промышляешь кражей душ?

– М-м?

Воланд отворачивается от шкафа, где рассматривал ряды моих горшочков с мазями – некоторые даже с интересом крутил в руках. Теперь он моргает, сбитый с толку, и, бросив взгляд на Яцека, наконец качает головой.

– Я не мамуна и не другая нечисть, которая крадет души предков ради силы. И я не Род, чтобы уводить души в Вырий. С какой стати мне делать работу за него? – говорит Воланд с легким презрением и отворачивается, но затем смотрит на меня через плечо, мышцы шеи напряжены от усилия. – Ты бы подумала уступить, если бы я пригрозил украсть его душу?

Я поднимаю нож:

– Я бы подумала ударить тебя.

Воланд слабо улыбается и кивает, поворачиваясь обратно, чтобы понюхать мазь из календулы.

– Род получит его.

И теперь мы молчим, а я наблюдаю, как он изучает мои запасы. Так не должно быть, но присутствие Воланда приносит мне покой. Теперь, когда Весна ушла, кажется, что он единственный, кто по-настоящему меня знает. Я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы Воланд остался надолго, составил мне компанию во время бдения. Но это так неправильно – хотеть этого. Я качаю головой, ругая себя.

Воланд замечает движение, поворачивается ко мне, прислоняется спиной к шкафу и скрещивает руки.

– Я бы очень хотел, чтобы ты была пострашнее, – говорит он с недовольным видом. – Полудницу труднее всего убить. В нее бессмысленно стрелять, потому что нельзя ранить. Серебро не возьмет, железо тоже. Она будет продолжать убивать, пока я не остановлю ее. Потому что это я привел ее сюда.

Я знала. И все равно меня выбивает из уютного оцепенения. Я смотрю на Яцека и понимаю, что он мог бы быть сейчас жив. Но он мертв. Из-за Воланда.

Он, должно быть, видит перемену во мне, потому что мрачно улыбается.

– Вот именно. Видишь, как изменились твои приоритеты? С оборотнем ты пыталась предотвратить любую смерть. Теперь один уже мертв – и скоро будут еще, – но тебя это не тревожит. Всего три слова, Яга. Три слова – и все эти люди будут в безопасности. Никакая нечисть больше никогда не придет им вредить.

Я стискиваю зубы, дышу ровно, бросаю на Воланда взгляд, полный ненависти. Только я больше не могу ненавидеть его, как раньше. Теперь я знаю его лучше. Я кое-что о нем понимаю. И моя змора – все злое, темное и необдуманное во мне – тянется к нему с удивительной силой.

Это стало игрой. И Воланд прав. Мои приоритеты изменились. Потому что моя свобода значит для меня больше, чем жизни смертных в этой деревне. И все же я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить их. Все – кроме этого.

– Вот твои три слова! – рявкаю я, сверля Воланда взглядом. – Я. Решу. Сама.

Он вздыхает, закатывает глаза, а потом... падает передо мной на колени.

Глава 36

Душа

Я смотрю, ошалев от такой неожиданности, как Воланд забирает кружку из моей руки, ставит на пол, а потом обхватывает мой нож обеими руками. Глазам не верю, какие же у него большие и при этом ловкие кисти. Контраст между моей человеческой кожей, которую лижет золотой свет свечи, и его темно-серой – разительный. И до чего же приятный!

Я невольно представляю, как мы, должно быть, выглядели у реки, когда наши обнаженные тела переплелись.

Воланд стоит на коленях, и его голова находится почти на одном уровне с моей. Я вздрагиваю, видя его лицо так близко, – желтые глаза впились в меня, не отрываясь. Я все еще держу нож в правой руке, и приходится сжать его покрепче, чтобы пальцы перестали дрожать.

– Я не побрезгую мольбой, – говорит Воланд, но его тихий голос вовсе не умоляет. Он низкий, соблазнительный, а глаза пожирают меня с тем голодом, который я так хорошо знаю и которого жажду. – Пожалуйста, Яга. Давай покончим с этим, здесь и сейчас. Пойдем со мной сегодня ночью. Я покажу тебе всё: все миры, магию и силу. Для тебя там столько всего. Пожалуйста.

Я моргаю, прикусываю язык, потому что «да» так и вертится на его кончике, готовое сорваться.

– Ты... Ты не должен так менять свое поведение, – говорю я сухим, хриплым голосом. Меня мучает жажда, но я понимаю, что вода тут не поможет. – Ты сам себя выдаешь.

Воланд смеется, поворачивает мою руку в своей хватке, большим когтистым пальцем гладит мое запястье, а другой коготь тем временем чертит линии на внутренней стороне ладони. Меня пробирает дрожь – это его прикосновение до того нежное, до того пьянящее.

– Но я и есть лжец. Отгадай загадку, девочка-мак: если я показываю тебе свою врожденную лживость, разве это не делает меня честным? Разве не было бы ложью, если бы я притворялся стойким, искренним мужчиной?

Я качаю головой – в ней сплошной туман.

– Не знаю.

Воланд ухмыляется – ослепительно, красиво – и до крови колет меня в центр ладони острым когтем. Я даже не вздрагиваю. Никакой боли.

– Тогда поверь мне на слово.

Мы оба смотрим, как медленно сочится кровь, наполняя чашу моей сложенной ладони. Когда вот-вот перельется через край, Воланд опускает голову – очень осторожно – и лакает алое своим длинным быстрым языком. Я вздрагиваю от того, как его шершавая поверхность ласкает нежную кожу.

Его рога заключают меня в клетку, мягко упираясь мне в руки. Внутри разливается слабость, по жилам течет сверкающее желание. Я смотрю на Воланда, склоняющегося над моей ладонью, и жажду. Каждое прикосновение его языка раздувает пламя, каждый взгляд его золотых глаз заставляет меня трепетать.

– Мы бы делали это каждый день, – шепчет Воланд, облизывая мое запястье. Ладонь чиста, раны нет, кровь больше не идет. – Я бы пил от тебя, ты бы пила от меня.

Его острые зубы впиваются в мое запястье, и я задыхаюсь. Мощная дрожь пробирает все тело, ноги раздвигаются шире, слабые и беспомощные. Воланд придвигается ближе, бедрами раздвигая мои колени. Тени задирают мне платье, чтобы не мешало. Мы кожа к коже.

– П-почему ты не носишь одежду? – спрашиваю я, отчаянно пытаясь взять себя в руки.

Я знаю его трюки. Воланд доведет меня почти до самого конца, а потом остановится и потребует верности. Или пригрозит. Или уйдет прямо перед тем, как... Или...

– Я не мерзну, – бормочет он, отрывая губы от раны.

Кровь сочится, Воланд слизывает ее, трется носом о мое предплечье, глубоко вдыхая.

– Разве ты носишь одежду не для украшения? – спрашиваю я, крепче сжимая нож, когда Воланд прижимается губами к моему запястью и делает долгий, дурманящий глоток прямо из вены.

Он снова всасывает, потом отпускает, нежно лижет мелкими касаниями языка, а взгляд устремлен на мое лицо. Мои губы приоткрыты. Я тяжело дышу. Понимающая улыбка кривит алые губы Воланда.

– Зачем украшать совершенство? – спрашивает он с порочным блеском в глазах.

Я фыркаю от сдавленного смеха:

– О, как ты тщеславен.

Воланд облизывает губы и ухмыляется:

– Не тщеславен. Просто знаю себя.

Я снова смеюсь, закатываю глаза от его наглости и тут же натыкаюсь взглядом на мертвое тело, за которым должна приглядывать. Замираю, чувствуя, как в животе поднимаются отвращение и стыд. Боги, что я делаю? Смеюсь с дьяволом и позволяю ему пить мою кровь, а в пяти шагах от меня лежит мертвец! Если бы Весна увидела меня сейчас, лишила бы своего благословения.

– Яга.

Воланд привлекает мое внимание обратно. Я медленно смотрю на него, униженная и злая. Он сделал это снова. Окутал меня своими чарами, обвел вокруг пальца. Все для одной цели: чтобы я ему отдалась. Все, что наговорил Воланд, наверное, ложь, но почему-то я перестала разбирать каждое его слово еще некоторое время назад.

Я попалась. Сама позволила этому случиться. После всего, что он сделал, после всех обещаний, данных себе.

Это – его ласки, мой ответный смех на его слова – должно прекратиться.

Пальцы крепче сжимаются на рукояти ножа. Воланд медленно моргает – раз, долго и тяжело, – и что-то меняется в его лице. Оно больше не игривое, не очаровательное.

Я замахиваюсь ножом на его лицо. Воланд хватает мое запястье – рука быстрее тени. Кончик ножа замирает в волоске от щеки.

Что-то хищное и темное мелькает в его глазах. Я пытаюсь вырвать руку, но хватка Воланда становится сильнее, и тонкие кости моего запястья, кажется, начинают прогибаться под его пальцами. Я стискиваю зубы и, стараясь не показывать страха, смотрю на Воланда с вызовом.

Когда он говорит, голос у него мягкий, с праздным любопытством:

– Не лучшее место для удара, если ты и вправду хочешь мне навредить, дорогая. Не то чтобы такой нож – даже серебряный – мог меня убить. Давай покажу.

Хватка Воланда мучительно больно сжимает мое запястье, и он направляет руку ниже. Я сопротивляюсь, задыхаясь от усилия, но как будто и не пыталась вовсе. Воланд прикладывает острие ножа к своей шее, я сопротивляюсь, но он только ухмыляется и направляет. Медленно, палец за пальцем, нож входит в его плоть.

Я смотрю на это с ужасом и отвисшей челюстью. На его плечо брызжет темная кровь и течет вниз, а Воланд продолжает ухмыляться. Его лицо – маска жестокости и безумного веселья. Воланд всаживает лезвие все глубже и глубже, пока оно не уходит в плоть по самую рукоять. Шея у него такая толстая, что кончик острия не выходит с другой стороны.

– Видишь? – говорит Воланд, ухмыляясь еще шире.

В его словах я не слышу и отголоска боли, даже несмотря на то, что кровь течет ровной струей.

– Прекрати, – шепчу я, в ужасе оттого, что моя рука лежит на рукояти ножа, который сейчас торчит из тела Воланда. Я никогда не резала человека, чтобы сделать ему больно или убить. – Пожалуйста.

– А теперь умоляешь ты, – медленно произносит Воланд, смакуя каждое слово. – Но я тоже умолял тебя. На коленях. И ты отказала.

Я кричу и кричу, когда он резко дергает мое запястье, вырывая нож из шеи, когда вонзает его обратно, когда красная кровь булькает в ране, когда он смеется – демонически, жутко, – заставляя меня снова и снова втыкать нож ему в шею. Мои пальцы липкие от горячей крови.

Когда нож наконец падает на пол – не потому, что я победила, а потому, что Воланд меня отпустил, – его лицо искажается гримасой, злой, лютой, раны закрываются, поток крови останавливается, плоть срастается.

Воланд закрывает глаза, глубоко вдыхает и встает одним грациозным движением. Повинуясь движению его пальца, кровь с кожи, с пола, с лезвия ножа – вся течет в потрясающий хрустальный флакон треугольной формы. К нему крепятся длинная цепочка и короткая, с пробкой, словно его предназначено носить как ожерелье.

Когда вся кровь оказывается внутри, длинные пальцы Воланда крепко обхватывают сверкающий флакон.

Дьявол бросает на меня долгий, выжидающий взгляд и смеется при виде того, как моя рука дергается от жадного порыва.

– Это могло бы быть твоим, – говорит Воланд, поворачивая ладонь. Флакон исчезает. – Ты могла бы владеть этим и многим другим. Ну что, Яга?

Я качаю головой. Он улыбается, словно ждал такого ответа.

– Жаль, – нарочито вздыхает Воланд. – Что ж, дорогая. Мы попробуем еще. Но есть кое-что, что я хочу, чтобы ты знала. Я нашел способ заставить тебя. Грубо, конечно, и свяжет нас сильнее, чем мне бы хотелось, но я это сделаю. Не побрезгую пожертвовать своим бессмертным покоем, чтобы получить тебя. Считай это своим первым и последним предупреждением.

У меня все еще кружится голова. Меня мутит после того, как я против воли снова и снова вонзала в Воланда нож. Сердце – трепещущий мотылек, бьющийся в клетке. И все же я заставляю свое пересохшее горло говорить, несмотря на новую волну страха.

– Каким образом?

Воланд ухмыляется, отворачиваясь. Его хвост хлещет меня по колену, и я дергаюсь от удара.

– О, пусть это будет сюрпризом. Просто знай: нож тебе не поможет. Ничто не поможет – и ты станешь моей.

С этими словами он растворяется в тенях, а потом исчезают и они. Я остаюсь совершенно одна, дрожащая, разбитая, мои мысли в бешенстве мечутся: что же он такое понял?

Может, это снова ложь. Блеф, чтобы заставить меня уступить. Но если Воланд говорит правду, это пугает.

И теперь я горько жалею, что забросила свои магические упражнения после ухода Весны. Хотя мало верю, что моя сила пробьется, сколько бы заклинаний я из себя ни вымучивала.

– Дела выглядят довольно мрачно, – говорю я, глядя на труп Яцека. – Надеюсь, там, куда ты направляешься, будет получше.

– Он направляется в Вырий, – отвечает глубокий мужской голос – голос, который я не знаю.

Я вскакиваю на ноги и дико оглядываюсь, жалея, что нож на полу, а не в руке. Здесь никого – только я и тело Яцека. И это явно не его голос.

Моргаю. Вон там. На фоне двери мерцает очертание мужской фигуры. Я снова моргаю – и теперь вижу, что здесь стоит мужчина.

– Кто ты? – зло рявкаю я от страха.

Я сразу понимаю: он не смертный. У него та же стать, та же искра в глазах, что и у богов на Купале. Короткие черные волосы тронуты сединой, как и коротко стриженная борода. Глаза темные, глубоко посаженные – лицо от этого кажется жутко проницательным. На нем черный плащ поверх коричневых штанов и рубашки, белой как снег. Сапоги почти до колен, черная кожа начищена до блеска.

– Ты не знаешь? – спрашивает он серьезным певучим голосом.

Что-то в форме бровей и в опущенных уголках рта кажется знакомым. Я щурюсь. Сходство едва уловимо, но он напоминает мне Рожаницу.

– Род, – шепчу я, отступая на шаг. – Почему я тебя вижу?

Он не отвечает, вместо этого смотрит на Яцека. Подходит ближе, протягивает руку, кладет на сердце мертвеца. Закрывает глаза и вздыхает. Я невольно думаю, что Род слишком красив, как и все боги.

В нем покой и достоинство. Стоит прямо, каждое движение размеренное и безупречное – именно так.

Но пока я разглядываю Рода, одна мысль не дает мне покоя, искажая восприятие.

Ничто не затмевает того, что он спал с собственной матерью. В горле зарождается нервный смешок, и я крепко обхватываю себя руками, отчаянно пытаясь сдержаться. Не могу же я смеяться, пока бог вечного покоя забирает душу мертвеца в Вырий! Не могу.

Род издает долгий щемящий звук и поднимает руку. Рот Яцека открывается и выпускает птицу – коричневую, маленькую, – которая садится на его нижнюю губу.

Я сглатываю – смеяться больше не хочется, мысли кружатся, – щурюсь и смотрю как бы мимо, краем глаза. Птица превращается в скелетообразную тварь без плоти и перьев. Глаза у нее слишком большие для такой головы и черные как смоль. Смотреть в них – все равно что смотреть в вечность.

Она прыгает на протянутый палец Рода. Пение затихает, и дом наполняет мертвая тишина. Я не смею дышать.

Птица чирикает. Быстрый, вопросительный звук. Род кивает:

– Да, в Вырий. Прощай, знахарка.

Я выдавливаю «прощай» – и они оба исчезают. Сначала становятся бледнее, тают, пока не остаются только очертания, а потом и их нет.

Вот тогда я выдыхаю и падаю на колени, тяжело дыша и тихо смеясь. Я видела Рода! И человеческую душу! Это мгновение – такое короткое – было более пронзительным и важным, чем вся моя жизнь до сих пор.

Потом я сажусь, мысли заполняют голову. Если я увидела его однажды, наверняка он придет снова? Внезапно я не могу дождаться следующих похорон. Интересно, все человеческие души выглядят одинаково или у каждой свой облик? Разного ли они размера? Или разных птичьих пород?

А если я видела Рода, увижу ли я и Рожаниц, когда буду принимать роды? Что еще может случиться? Сколько богов вообще заглядывает в мир смертных?

Хотя сторожить уже нечего – душа Яцека покинула тело, – я не сплю эту ночь. Расхаживаю по дому, думаю о произошедшем. О богах и смертных, душах и загробной жизни, Воланде и его угрозах.

Когда рассветает и маленькие птицы приветствуют появление Дажьбога в небе, я полна лихорадочной радостной силы. Даже то, что сулит этот день, не может испортить мое хорошее настроение.

До полудня.

Глава 37

Полдень

Я спряталась среди ветвей высокой груши на меже между полями Богдана и Даробора. Они уже много лет спорят из-за этого дерева, хотя и мирно. В какой-то момент Ярота предложил срубить его, а древесину поделить между владельцами, но, к счастью, оба любят свой грушевый самогон больше, чем справедливость.

Так что дерево стоит. А я залезла на него, чтобы хорошо видеть место, где вчера появилась полудница. Дажьбог поднимается все выше по небу, и пока что я вижу только золотую пшеницу, которая волнами перекатывается под легким ветром.

На мне соломенная шляпа, с собой есть фляга, из которой я делаю маленькие глотки, пока наблюдаю. Все ушли с полей. Тихо, пусто, обманчиво безопасно.

Затем краем глаза я замечаю белое пятно. Поворачиваюсь, отодвигаю маленькую ветку, чтобы лучше видеть. Вот она.

Как и говорил Богдан, женщина в белом. Она стоит ко мне спиной. Я вижу распущенные золотистые волосы, но не лицо. Кажется беззаботной, идет среди пшеницы, ее ладони гладят колосья.

До меня доносится звук. Что-то жуткое, но знакомое... Колыбельная! Мгновение спустя полудница подплывает ближе – лицо все еще отвернуто, – и я слышу слова.

Хотела бы я увидеть ее ноги, чтобы понять, как она движется, но нижняя половина тела скрыта пшеницей. Кажется, полудница не идет, а плывет сквозь нее все ближе и ближе. Похоже, она движется задом наперед. Или волосы закрывают лицо? Щурюсь, вцепившись в ветку, чтобы удержаться.

Сердце ускоряется, металлический привкус страха наполняет рот.

Она подходит еще ближе. И ближе. Теперь я вижу детали. Рваное кружево на коротком рукаве. Грязь и колтуны в волосах. Нездоровый, лиловый оттенок пальцев, которыми она гладит кончики колосьев.

Полудница все еще поет – один и тот же куплет снова и снова. Хотя я знаю, что в этой колыбельной больше восьми разных куплетов, чем ближе к концу песни, тем неприличнее они становятся. Это песня о женщине, которая обманом заставила мужа своей сестры переспать с ней.

Чтобы отвлечься от ужаса, поднимающегося в животе и леденящего изнутри, я пытаюсь вспомнить последний куплет. Мгновение спустя он всплывает в памяти.

Полудница здесь. Она входит в высокую траву на меже. Я мельком вижу ее длинное платье – и вот она почти под деревом, парит прямо на грани тени.

Я перестаю дышать. Горло сжало от ужаса. Я должна постоянно твердить себе: Воланд не даст мне умереть. Я слишком важна для того, что́ ему нужно. Он спасет меня, если она нападет.

Я не умру, я не умру, я не умру.

Я в безопасности. И все же, когда полудница наконец поворачивается, я вскрикиваю от ужаса.

Ее лицо чудовищно. Глаза молочно-белые, кожа грязная, в струпьях. Но больше всего поражает рот. Он широко открыт, разорван до самых щек, челюсть вывихнута. В этой сырой красной пасти сверкают острые белые зубы. Полудница стоит почти подо мной и смотрит. Дьявольский рот раззявлен, словно она не может его закрыть.

Она выглядит ужасающей и беспомощной одновременно: длинные золотистые волосы и белое невинное платье так не вяжутся с разорванной пастью.

Я заставляю себя умолкнуть и дышать. Слезы текут по лицу, но я не смею их сморгнуть. Полудница совершенно неподвижна – даже платье не колышется, хотя трава вокруг нее качается.

Она смотрит и смотрит. Я смотрю в ответ – слишком испуганная, чтобы говорить. Но я должна что-то сделать. Мой нож на бедре, и мне все равно, что Воланд говорил о ее неуязвимости. Если окажусь на расстоянии удара – попытаюсь.

Все тело дрожит. Мне кажется, я могу упасть. Полудница так неподвижна, что похожа на картину. Чем дольше я смотрю на искаженные черты лица этой твари, тем влажнее становятся мои ладони. Пальцы скользят, и приходится перехватить ветку.

– Чтоб тебя, – шепчу я под нос.

У меня мелькает нелепая мысль: если бы Весна была здесь, она бы отчитала меня за ругань. Сразу после того, как закончила бы кричать. Или, может, она бы не кричала. Нет, она бы сказала, что полудница безвредная, – как змора.

Но я знаю лучше. Это нечисть, убившая Яцека. И теперь она уставилась на меня своими молочными глазами.

Полудница смотрит. Я смотрю в ответ. Песня кончилась, и вокруг тихо.

Дажьбог в зените – значит, она на пике силы.

– Иди и возьми меня, – хрипло говорю я. Думаю, сработает ли это, – и боюсь, что сработает. – Я здесь. Тебе просто нужно подойти ближе.

Полудница вздрагивает – и все ее тело одним рывком двигается ко мне. Но когда на волосы твари падает легкая тень, она с шипением отшатывается. Слюна капает с подбородка – прозрачная и светло-розовая на солнце, словно окрашенная кровью.

– Давай, – подгоняю я чуть смелее. – Я очень вкусная. Просто подойди ближе. Ты можешь схватить меня и утащить обратно на солнце. Это всего лишь небольшое неудобство.

Мой план прост: как только полудница войдет в тень, я наброшусь на нее и буду держать под деревом, пока она не ослабеет.

Тварь издает тот же шипящий звук. Волосы поднимаются и хлещут вокруг лица, словно их разметало сильным ветром. Я сглатываю, не сводя с нее глаз. Полудница, кажется, покачивается на ногах – вперед-назад. Может, думает.

Внезапно она разворачивается. Это не человеческое движение – скорее рывок всем телом. Теперь она смотрит в другую сторону, и песня начинается снова. Я не знаю, откуда идет звук, – полудница не может петь с таким ртом.

Я смотрю в ту же сторону, и сердце сжимается от ужасной догадки. Через поле идет Магда – с непокрытой головой и сурово сжатым ртом. Она направляется прямо к нечисти.

У меня нет времени гадать – пришла она отомстить или умереть. Я слишком занята: скольжу вниз по дереву, платье цепляется за ветку и рвется. Полудница плывет к Магде, песня становится громче от возбуждения.

– Магда! Беги! – спотыкаясь, кричу я.

Необъяснимо, но полудница уже на полпути к Магде и приближается с каждым моим морганием. Я бегу. Пшеница хлещет по бокам. Магда останавливается – думаю, она застыла от ужаса. Слишком поздно, слишком поздно.

– Нет! Стой! – говорю я голосом, срывающимся от бега в такую жару.

Полудница замирает, оглядывается на меня через плечо. Я ускоряюсь – хотя бок взрывается вспышками боли с каждым шагом. Легкие горят, горло сжимается. Я делаю отчаянные, слишком маленькие вдохи, пробираясь сквозь пшеницу.

Я почти рядом с полудницей, когда она поднимает свою лиловую руку, и Магда вдруг поднимается над землей. Ее спина выгибается тугой дугой, голова запрокинута, тело сводит судорогой. Но она не издает ни звука.

Я врезаюсь в полудницу на полной скорости, и мы обе падаем в пшеницу. Я рычу, сажусь на нее сверху, хватаю за затылок и вдавливаю лицом в сухую землю.

Тварь визжит – несмотря на то, что рот прижат к земле, – и ее колотит. Она трясется так сильно, что я едва держусь.

Моя тень – короткая и приземистая под полуденным солнцем – падает прямо на нее. Я наваливаюсь с еще бо́льшим усилием, убеждаясь, что тень покрывает ее голову. Визг становится громче: тень причиняет ей боль.

Если бы у меня была веревка! Я продолжаю давить обеими руками, чтобы удержать нечисть, и даже не могу достать нож. Я не знаю, что делать, не знаю, смогу ли продержать ее здесь достаточно долго, чтобы солнце ушло из зенита.

Внезапно мое зрение взрывается белым и меня опаляет ужасный, обжигающий жар. Я кричу, скатываясь с полудницы. И все еще горю. Хотя глаза закрыты и веки плотно сомкнуты, я ослеплена невыносимым светом. Все тело сжимается, вода испаряется сквозь кожу. Разум кипит в жару. Сердце борется – каждый удар все медленнее и медленнее.

Моя кровь как грязь – густеет по мере того, как вода уходит. Жар поднимает ее в небо паром. Меня варят заживо.

– Нет.

Это слово – и в то же время нечто иное. Что-то взрывается, приминая пшеницу надо мной, и внезапно я снова могу дышать. На глаза опускается тьма, сердце снова бьется быстро, качая кровь. И хоть каждый удар приносит боль, мне легче: я в прохладном, влажном месте, чувствую, как остывает тело, и вижу, как от меня завитками поднимается пар.

Я не смею двигаться. Все болит. Кожа горит, разум расколот болью. Я тяжело дышу, но и горло тоже обожжено, словно жар влился через рот прямо в легкие и желудок, сжигая все на пути.

– Не могу решить: ты полная дура или хитрая лиса, – доносится откуда-то поблизости холодный голос Воланда.

Этот звук – чистейшее облегчение.

Я стону от того, как это приятно. Его голос – как прохладное одеяло, облегчающее боль.

– Не издавай таких звуков, – говорит Воланд. – Я зол на тебя. Достаточно зол, чтобы приступить к последней стадии своего плана.

– Ч-что это? – Я пытаюсь говорить смело, но изо рта выходит лишь сухой шепот.

– О, ради Нави! – рычит он. – Как ты можешь быть такой смертной, когда ты...

И с проклятием Воланд обрывает себя на полуслове. Я пытаюсь открыть глаза, но не уверена, что получается. Я почти не чувствую век. Темнота вокруг чернее черного и так успокаивает после ослепляющего света и жара, которыми меня окатила полудница.

Мгновение спустя большая прохладная рука Воланда ложится мне на лоб. Мощное облегчение растекается от нее в мозг, вниз по позвоночнику – в каждый уголок меня. Я вздыхаю и стону. Пальцы подергиваются, носки вытягиваются от удовольствия. Воланд ругается и, как только поток блаженства истончается до струйки, отдергивает руку.

И внезапно я чувствую себя нормально – кроме головной боли и нежного места прямо между ключицами. На этот раз, когда я открываю глаза, я вижу мягкую текстуру теней вокруг. Надо мной нависает лицо Воланда со светящимися глазами.

– Я оставил тебе немного боли в надежде, что это чему-то тебя научит, – говорит он с досадой. – Это было за гранью всякой глупости, Яга. Я не всегда смогу тебя спасти.

– Я знала, что ты придешь за мной, – говорю я с глупой ухмылкой – отчасти чтобы еще больше его разозлить, отчасти чтобы выразить облегчение и благодарность. – Спасибо. Хотя это полностью твоя вина, что я пострадала.

Воланд рычит себе под нос, проводит рукой по лицу:

– Если бы ты только уступила, тебе бы никогда больше не было больно.

Я фыркаю.

– А что, если мне нравится, когда мне больно время от времени?

Он открывает глаза, бросает на меня оценивающий взгляд:

– Вот как?

Внезапно Воланд обхватывает мое горло длинными пальцами и постепенно сжимает сильнее и сильнее, пока я не начинаю задыхаться от его хватки. Он не отпускает. Его губы изгибаются в хищной улыбке.

– Нравится, девочка-мак? – шепчет Воланд, и я дрожу всем телом от его голоса.

Я с трудом киваю. Мое разорванное платье задирается на бедрах, пальцы Воланда уже там – щиплют меня, пока я хрипло дышу и задыхаюсь. Это не должно возбуждать, это должно быть чем угодно другим. Но я откликаюсь на прикосновения Воланда с постыдной готовностью.

Ноги раздвигаются. Я выгибаюсь, вжимаясь лоном в его руку, словно кошка, просящая погладить.

Глаза Воланда затуманиваются. Он сжимает мое горло сильнее, даже когти чуть впиваются в кожу. Нехватка воздуха и сильное удовольствие мутят разум, и – я не уверена, но, кажется, он колеблется.

– Всего один, – бормочет Воланд. Его прикосновения становятся жестче, настойчивыми до боли. – Просто чтобы увидеть.

Я дрожу, отчаянно пытаясь вдохнуть. Он сжимает мой бугорок лучшим из возможных способом, и мое тело сотрясает болезненный, яркий оргазм. Крик удовольствия и муки не может покинуть мое горло: Воланд сжимает его так, что его пальцы смыкаются вокруг моей шеи.

По мне прокатывается еще одна волна удовольствия, ударяет вверх по позвоночнику, заставляет глаза закатиться. Я судорожно сжимаюсь – на грани смерти от блаженства. Внезапно все кончается, и я снова могу дышать. Горло саднит, все еще сжато, всю меня трясет. Но, боги...

Это была магия или умение? Не знаю. Все, что я знаю, – я никогда не смогу повторить это сама. Никто другой тоже не сможет.

Я смотрю на Воланда затуманенными глазами. Все мое существо удовлетворено и пьяно тем, что он мне подарил. Дьявол избегает моего взгляда, его истинные чувства скрыты под маской равнодушия. Когда я смотрю вниз, его мужское естество твердое и пульсирует, возбуждение стекает по нему.

– Ты хочешь... – пытаюсь спросить я, но выходит только хрип.

Я хочу спросить: может, Воланд хочет, чтобы я к нему прикоснулась? Руки покалывает от желания ощутить его член в ладони, доставить ему удовольствие.

Но Воланд закрывает глаза, беззвучно шевеля губами:

– Чтоб тебя.

Когда он открывает глаза, он выглядит холодным. И все попытки соблазнения умирают у меня на языке. Воланд касается моей шеи одним пальцем, исцеляя. А потом тени рассеиваются, унося его прочь.

Я сажусь, моргая. Одна в залитом солнцем пшеничном поле.

Прямо передо мной лежит Магда – бледная и безжизненная. Полудницы нигде не видно.

И теперь моя очередь ругаться.

Глава 38

Знание

Еще одна ночь, еще одно бдение. Я подавляю зевок, глядя на тело Магды, распростертое на моем столе, который, похоже, теперь предназначен не для больных, а для мертвых. Я одела ее в длинное коричневое льняное платье и заплела волосы в свободную косу. Она выглядит такой умиротворенной и слишком молодой, чтобы быть здесь.

– Зачем ты это сделала? – шепчу я, протирая глаза. – Неужели оно того стоило – умереть из-за мужчины?

Магда не отвечает. Но если бы ответила, я бы даже не удивилась. После всего, что случилось вчера и сегодня, границы моего восприятия раздвинулись, включив в себя многое.

Например, то, что Воланд подарил мне удовольствие, не требуя ничего взамен.

Спасение моей жизни я могу понять. Он ясно дал понять, что хочет, чтобы я жила. Но тот оргазм был совершенно незаслуженным – и целиком для меня. О, Воланд получал удовольствие, душа меня, я уверена. Но мог бы взять гораздо больше. Он мог бы утолить свою похоть мной, и я бы отдала ему все. И все же Воланд не взял. Только отдавал.

Я комкаю платье на коленях, раздраженно выдыхаю. Я сижу, позволяю себе неподобающие, непристойные мысли, в то время как должна охранять душу. Что, если Род придет и как-то прочтет мои мысли? Все эти боги, кажется, так много знают – это не так уж невероятно. Может, они видят мысли смертных. Я закрываю лицо руками и стону.

Впрочем, еще рано. Наверное, я в безопасности. Но мое тело ощущается заряженным и готовым к новым ласкам, и я не могу стряхнуть эту чувствительную потребность, что бы ни делала.

Я благодарна лишь за то, что Воланда нет рядом.

– Ждешь Рода, девочка-мак?

Я открываю глаза и смотрю сквозь пальцы. Воланд склонился над Магдой и критически оглядывает ее со всех сторон, словно крестьянин, оценивающий новорожденного теленка. Я моргаю и откидываюсь к стене, расправляя платье на коленях.

Сегодня мои руки пусты. Я усвоила урок – не размахивать ножами рядом с демонами.

– Зачем ты здесь? – спрашиваю я. Звучит скорее устало, чем требовательно. – У тебя что, нет своей жизни?

– В настоящее время, дорогая Яга, ты и есть моя жизнь.

Я фыркаю. Его тон ясно дает понять, что он шутит. К тому же Воланд снова не ответил на вопрос. Все как всегда. Словно не может общаться ясными, прямыми словами, только загадками.

Воланд смотрит на Магду еще мгновение, а потом грациозно выпрямляется, касаясь рогами потолочной балки. Я наконец замечаю, что он одет. Длинная, похожая на юбку одежда низко сидит на бедрах, ниспадая до ног. Верхняя часть тела все еще обнажена – поджарый торс и блестящая темная кожа выставлены напоказ, но мужское естество скрыто.

Интересно, связано ли это с тем, что он сделал со мной сегодня? Пытается ли Воланд установить границу между нами? Или, может, это потому, что прошлой ночью я спросила его о наготе? Конечно, это может быть совершенно не связано со мной, хотя сомневаюсь.

– Зачем юбка? – выпаливаю я, чувствуя себя неуютно, сама не зная почему.

– Потому что ты продолжаешь на меня пялиться.

Я вскакиваю на ноги, задыхаясь от возмущения:

– Я пялюсь?! Это у тебя нет стыда! Ты разгуливаешь со своим хозяйством наружу, словно это общественное достояние!

Когда Воланд разражается низким теплым смехом, я понимаю, что попалась. Он хотел вывести меня из себя, и у него получилось. Теперь Воланд наклоняется к Магде и шепчет ей на ухо – достаточно громко, чтобы я слышала, потому что это предназначено для моих ушей. Разумеется.

– Бьюсь об заклад: ты первая смертная, которая удостоилась того, чтобы слово «хозяйство» было произнесено вслух во время ее бдения. Теперь дважды. Счастливая.

Я сажусь – смущенная и злая. Воланд выпрямляется и одаривает меня очаровательной довольной усмешкой. У меня возникает детское желание затопать ногами, которое я подавляю огромным усилием.

Бдение – не место для истерик. Да я и так нанесла достаточно урона.

Мне так стыдно, но в то же время хорошо, что Весна ничего не видела. Она бы восстала из мертвых, чтобы надрать мне уши, как делала, когда я была девчонкой.

– Выходит, ты знаешь, что прошлой ночью я видела Рода? – спрашиваю я, чтобы сменить тему. Голос звучит неожиданно капризно, ненавижу такое.

– Конечно, – говорит Воланд, медленно поворачивая ладонь в сдержанном жесте.

Рядом со столом с мягким стуком появляется большое, удобное на вид кресло. Воланд садится, широко раздвигая ноги, и опирается локтем на стол – прямо у головы Магды.

Я знаю: если попрошу его убрать локоть, он укажет на то, что я уже осквернила бдение непристойными словами. Поэтому я молчу. Он ухмыляется, словно точно знает, о чем я думаю. Когда Воланд устраивается поудобнее, юбка – которая, как я понимаю, просто обернута вокруг бедер, – распахивается. Я вздыхаю и отвожу взгляд.

– Чего ты хочешь, Воланд? – спрашиваю я, глядя на ладонь Магды – открытую и безжизненную, со слегка согнутыми пальцами.

– Разгадать тебя, девочка-мак. Поверь, я хочу избежать принуждения так же сильно, как, наверное, и ты. Я слишком стар для этого. Должно быть что-то еще, что тебя убедит.

Когда я смотрю на Воланда, он кажется честным и любопытным – его глаза изучают меня со смелой оценкой. Я качаю головой.

– Я и сама не знаю, что могло бы «разгадать» меня, как ты говоришь. Ты начал неправильно, а потом продолжал делать только хуже. Я не простила тебя за убийство моей подруги и никогда не прощу.

Воланд нетерпеливо вздыхает и пренебрежительно машет рукой.

– Простишь, когда встретишь ее. Какие у тебя еще возражения?

Я недоверчиво смотрю на него.

– Когда встречу ее?

Воланд коротко кивает:

– Когда отведу тебя в Навь. Что еще ты имеешь против?

Я молчу некоторое время, переваривая информацию. Его глаза буравят меня так, словно он жаждет не больше и не меньше, чем получить ключ к моему сердцу и разуму. Это неприятно – быть объектом такого пристального внимания. И все же мне льстит.

– Вот это, – говорю я наконец, указывая рукой в его сторону. – Ты продолжаешь предполагать, что я позволю тебе владеть мной и принимать за меня все решения. Да, ты предлагал мне свободу, но мы оба знаем: только на твоих условиях. Я против того, чтобы быть твоей рабыней.

– Но ты не против, – бормочет Воланд. Его золотые глаза приобретают сверкающую глубину, он подается вперед, сцепляя когтистые руки перед собой. Его хвост поднимается сбоку, кончик напряженно подергивается. – Тебе нравится быть в моей власти. Когда я лишаю тебя воздуха и заставляю получать удовольствие – не лги. Тебе понравилось.

Воланд смотрит на меня не мигая. Я неловко ерзаю. И все же заставляю себя встретить его взгляд – я не буду съеживаться, как бы мне ни было стыдно.

– Да, – отвечаю я.

Он слегка обмякает – словно ждал другого ответа.

Я поднимаю палец:

– Но это был секс. В реальной жизни мне это не нужно.

– Разве секс – не реальная жизнь? – спрашивает Воланд, поднимая бровь.

Сейчас он выглядит утонченным философом. Странно и даже поразительно, что Воланд заинтересовался мной. Я особенная, но не настолько.

Я уже привыкла к его вниманию и не задаюсь вопросами, но мне правда стоит выяснить, зачем я ему.

– Это часть жизни, – признаю я. – Маленькая часть, отдельная от других, таких как... еда, работа или путешествия в другие миры.

Глаза Воланда сверкают, когда он смеется, откидываясь назад. Его локоть возвращается на стол. Я еле сдерживаюсь, чтобы не скорчить гримасу.

– Ошибаешься по каждому пункту, моя невинная смертная девочка. Это не маленькая часть жизни, а огромная. Это легко может включать в себя еду, путешествия и даже работу. О, у меня появилось несколько идей. Ты ведь сейчас работаешь, не так ли? И все же мы занимаемся словесной прелюдией. Это часть секса.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Бросаю тревожный взгляд на Магду. О, ради Перуна, он прав! Этого не должно происходить.

– Ты должен уйти, – говорю я. К сожалению, мой голос дрожит.

Воланд хищно ухмыляется. Я знаю: он не послушается. Никогда не слушается.

– В смысле я не могу здесь находиться, потому что ты не можешь сдержать свою похоть, когда я рядом?

Я бормочу под нос проклятие, и Воланд элегантно вскидывает бровь. Ненавижу, что он так меня бесит. Я бы предпочла быть спокойной и холодной, как он. Но это моя вторая бессонная ночь после ужасного дня, полного страха и потрясений. Я на пределе.

– Ты бы этого хотел, да? – отвечаю я, стискивая зубы. – О, пожалуйста, просто уйди. Или хотя бы веди себя прилично.

Воланд устраивается поудобнее с довольной улыбкой, словно я сказала именно то, что он хотел.

– Я могу это сделать, знахарка. Буду совершенно вежлив. Но если мы проведем беседу без непристойностей, а ты к ее концу все еще будешь смотреть на меня с такой же тоской – ты признаешь, что хочешь меня.

На этот раз я не краснею. Просто смотрю на Воланда так холодно, как только могу, и коротко киваю.

– Я хочу тебя. А теперь, пожалуйста, давай поговорим о чем-то подобающем для бдения.

Его зрачки расширяются. Воланд молчит мгновение, прежде чем наконец кивает в ответ.

– Очень хорошо. Тебе любопытно, почему прошлой ночью смогла увидеть Рода?

Я заинтересованно подаюсь вперед. Знакомое подозрение – что Воланд, наверное, солжет – шевелится в глубине сознания. Но я отгоняю его. По крайней мере, он не даст мне заснуть, развлекая разговором.

– Да. Расскажи.

Дьявол улыбается, устраиваясь в кресле еще удобнее, в еще более расслабленной позе. Юбка соскальзывает дальше, и мне кажется, что я вижу слабый намек на длину его члена под краем ткани. Мои ноздри раздуваются от досады и... веселья. Воланд игриво соблазняет меня, и это так отличается от его обычного поведения, что я заинтригована.

И все же не могу позволить себе забыть, где мы находимся. Я и так ужасная знахарка и отчаянно надеюсь, что никогда не встречу Магду или Яцека в загробной жизни, потому что, если встречу, не смогу смотреть им в глаза.

– Это благодаря мне, – говорит Воланд с довольной усмешкой. – Я прихожу сюда так часто, что границы между мирами истончились и стали пористыми, особенно вокруг вашей деревни – вокруг тебя. Я бог, Яга. Куда бы ни пошел, там собираются бурные потоки магии. И именно она и это истончение границ позволяют тебе видеть скрытое.

У меня нет способа проверить, правда это или нет, потому что все, что рассказал Воланд, выходит далеко за рамки историй, которые мне рассказывала Весна. Я решаю принять его объяснение.

– То есть другие люди тоже могли бы его увидеть? – спрашиваю я. Мне интересно, какие еще есть последствия.

Воланд качает головой:

– Нет. Им не хватает одной... особенности, которая есть у тебя, моя дорогая.

Я раздраженно выдыхаю – злюсь, что он не хочет сказать прямо, в чем дело.

– Какой особенности? Магии? Быть избранной дьявола? Иметь определенное количество веснушек?

Воланд усмехается и не отвечает, с большим вниманием изучая свои когти. Я сжимаю челюсти и начинаю трясти ногой – даю раздражению хотя бы этот маленький выход. Воланд поднимает взгляд, его улыбка полна удовлетворения от знания того, чего не знаю я.

Он не скажет, если не захочет. Но есть и другие вещи, о которых я могу спросить. А в моей голове роятся вопросы.

– Ладно. Можешь ли ты сказать, почему одни души забирают прямо в Вырий, а другие попадают в Навь? Меня это беспокоит. Я знаю, что Весна в Нави. И Богна тоже, как ты сказал. Но Род сказал Яцеку, что забирает его душу в Вырий. Почему?

Воланд становится серьезным. Он задумчиво постукивает по подбородку, глядя на меня, – словно решая, говорить или нет. Я задерживаю дыхание, пока он не кивает.

– Хорошо. Давай обсудим двойственность души. Но предупреждаю: то, что я скажу, не является официальной версией преданий.

– Двойственность? – Я хмурюсь. – То есть... две души? Как? И что за официальная версия? Я никогда об этом не слышала.

Воланд мрачно улыбается и поднимает раскрытую ладонь. Над ней появляется миниатюрная фигурка летящего аиста. Он несет в клюве маленький темный сверток.

– Но ведь слышала. Ты веришь, что аисты приносят души из Вырия, не так ли?

Я медленно киваю:

– Ну да. Но это одна душа на человека.

Воланд ухмыляется. Над его ладонью появляется другое изображение – силуэт беременной женщины. В ее животе горит маленький золотой огонек. Аист пролетает над ней, кружит и роняет темный сверток. Он падает в женщину – и теперь в ее животе два огонька, один тусклее и меньше другого.

Воланд молчит, позволяя мне разобраться самой. Я обдумываю увиденное, но все это слишком странно. Я смотрю, как два огонька мягко пульсируют внутри призрачной женщины, их ритмы чередуются и слегка не совпадают.

– То есть у младенца уже есть своя собственная душа до того, как он получает вторую из Вырия?

Воланд сжимает кулак, и иллюзия исчезает.

– Да. Как только смертный зачат, он возникает сразу в обоих мирах: физическом и духовном. Вы, смертные, самодостаточны. Вам не нужна специальная доставка из Вырия, чтобы быть цельной личностью.

– Нет. Погоди. Это неправильно.

Как повитуха, я прослушала несколько долгих, серьезных уроков от Весны о душах младенцев. Считается, что зачатый ребенок не обладает душой с самого начала, он получает ее только по прошествии определенного времени. Это означает, что выкидыш касается лишь тела, это чисто физическое действие.

Он не связан со смертью.

Весна всегда особо это подчеркивала. Она была убеждена, что эта вера делает ситуацию намного легче для женщины, у которой случился выкидыш.

Воланд склоняет голову набок:

– Правда? Почему ты считаешь, что это неправильно?

– Ну, что происходит, если у женщины случается выкидыш на ранних сроках? – спрашиваю я, в волнении быстрее тряся ногой.

Он пожимает плечами:

– Ничего. Ребенок умирает, и, поскольку у него еще нет родовой души, Род не приходит. Врожденная душа покидает тело в момент смерти и отправляется в Навь. Выкидышная душа становится навкой. О них заботится Ния.

Я качаю головой, думаю. Что-то шевелится на задворках сознания, отголосок какого-то воспоминания. Наконец я понимаю.

– Погоди. Разве Стрибог не говорил, что она растит навок, чтобы они стали ее... армией?

Воланд фыркает от отвращения.

– Он еще и не то бы сказал! Стрибог – капризный ребенок, который негодует, если кто-то достаточно смел, чтобы хотеть перемен. Идет война, Яга, и Стрибог предпочел не активничать. У других нет такой привилегии. Но Ния никого не принуждает. Она предлагает выбор. И большинство, когда подрастают, выбирают обучение военному делу. Но что бы они ни выбрали, она хорошо о них заботится. У навок в Нави жизнь намного лучше, чем могла бы быть здесь, как бы трудно это ни было принять.

Это трудно принять.

Я обдумываю объяснение Воланда и наконец снова задаю вопросы:

– Но в чем смысл? Какой смысл, что у них есть души, если они даже не познают жизнь?

Весна так много говорила об этом – и это явно было очень важно.

Воланд смеется – долго и искренне, запрокинув голову, словно я рассказала ему самую смешную шутку. Я сжимаю кулаки, кипя от злости. Ненавижу чувствовать себя невежественной, но, похоже, я знаю очень мало о действительно важных вещах.

Он наконец успокаивается и смотрит на меня с нежностью.

– Смысл в том, моя дорогая невинная, что смертные совокупляются и делают детей. Одни дети живут, другие умирают. Так устроена смертность. Независимо от того, когда ты умрешь, твоя врожденная душа отправляется в Навь, а твоя родовая душа забирается в Вырий. Душа в Нави может жить столько, сколько пожелает. Некоторые остаются навсегда. Некоторые выбирают вечный сон.

– А родовые души? Что с ними происходит?

– Они гнездятся на Великом Древе, пока Перун не отправит их обратно сюда, – говорит Воланд, и его нежная улыбка исчезает. – Он использует их снова и снова. Они служат одной цели.

По спине у меня пробегает холодок. В голосе Воланда есть что-то жесткое, что-то злобное, но оно направлено не на меня. Он напрягается, копыто постукивает в ритм с моей ногой.

– Какой цели? – спрашиваю я, ожидая, что он не ответит.

Но Воланд стряхивает ярость, что на него накатила, и смотрит прямо на меня.

– Знаешь ли ты, как были созданы первые смертные? – спрашивает он, подняв бровь.

Я медленно киваю. Я действительно знаю эту историю, но не уверена, сколько в ней правды. Воланд скрещивает руки и ободряюще кивает.

Я вздыхаю и вкратце пересказываю историю:

– Однажды Перун купался в озере. Когда он вышел, он обтерся соломой и выбросил ее на берег. Мокошь была с ним – жаждала его внимания, но он оставил ее одну. Как только он ушел, Велес, брат Перуна, вышел из озера. Он дал Мокоши то, чего она хотела, – переспал с ней, – а затем, вместе, они сделали маленькие фигурки из соломы и грязи. Велес вдохнул свою магию в фигурки, но ничего не произошло, поэтому он ушел, злой и униженный. Вскоре вернулся Перун и увидел соломенные фигурки. Их было две: одну сделал Велес, другую – Мокошь. У Перуна возникла та же мысль, что и у брата, и он вдохнул в фигурки животворящее дыхание. Они зашевелились. Так были созданы первые мужчина и женщина.

Воланд медленно кивает, его челюсти сжаты.

– Ах да. Официальная версия. Хорошо.

– Ну а какая неофициальная? – спрашиваю я, скрестив руки.

Он встает, поднимая руки так высоко, что они почти касаются соломенной крыши. Я снова поражаюсь тому, насколько Воланд велик.

– Неофициальная, то есть правдивая, версия заключается в том, что после того, как Велес вдохнул в фигурки свое дыхание, они ожили, – говорит он, отворачиваясь от меня.

Воланд смотрит на тело Магды, и я не вижу его лица. Но его голос спокоен.

– Видишь ли, Велес повелевает магией. Он отдал соломенным фигуркам лучшее, что у него было: свою хитрость, свою любовь к свободе, искру своего магического дара. Он сделал так, чтобы эти качества могли передаваться по наследству детям первых людей. Так происходит и сейчас – эта искра множится с каждой новой смертной жизнью. Таким образом, когда зачинается ребенок, он получает эту искру – дыхание Велеса. У него есть врожденная душа.

Я не двигаюсь, глядя на затылок Воланда, завороженная рассказом. Это так отличается от того, чему меня учили. Во всех сказаниях Велес – тот, кто всегда уступает брату, кто проказничает, кто владеет черной магией и посылает ужасных тварей угрожать Вырию.

История Воланда рисует совершенно иную картину темного бога.

– Сразу после того, как Перун узнал, что его пренебрегаемая жена переспала с его братом, – продолжает мягко Воланд, – он увидел эти ходящие и говорящие маленькие фигурки. Он был в ярости. Но гнев Перуна никогда не бывает внезапным. Он вынашивает его и планирует – убеждаясь, что придумает способ, который причинит боль не один раз, а навсегда.

Воланд замолкает. Я не смею его торопить, поэтому жду – любопытство снедает меня. Воланд вздыхает и проводит рукой над телом Магды. Из ее груди доносится мягкая вопросительная трель.

– И тогда Перун придумал, как испортить творение своего брата, – говорит он. – Он схватил соломенные фигурки и, хотя они боролись и умоляли отпустить, силой раскрыл им рты и вдохнул в них собственное дыхание. Они, мгновенно покорившись, обмякли в его руках. Перун рассмеялся, поместив их в этот мир, чтобы наблюдать, что из этого выйдет. Но быстро потерял интерес, ведь фигурки были безжизненными и апатичными, словно лишенными собственной воли. Он знал: Велес будет в отчаянии, когда увидит причиненный урон. И этого было достаточно.

Воланд наконец поворачивается и бросает на меня долгий пронзительный взгляд.

– Это все неофициально, Яга. Как только окажешься в Славе – никогда не говори об этой истории. Тебя казнят за ересь.

Я фыркаю, удивленная его серьезностью.

– Но это всего лишь... сказание... – Я замолкаю, понимая, что говорю чушь.

Нет, это не просто сказание. Я встретила Рода. Я видела родовую душу. Я знаю, что боги существуют. Значит, где-то в Славе живут Перун, Велес и Мокошь. И по какой-то причине Перун хочет, чтобы все верили в ту версию истории, которой учили меня.

– Я не буду об этом рассказывать, – обещаю я. – Но что случилось дальше?

Воланд устраивается в своем кресле поудобнее, но не так соблазнительно развалившись, как раньше.

– Велес делал все возможное, чтобы исцелить свои творения от недуга, которым проклял их Перун. Он преуспел. Смертные люди начали размножаться. Прошли века, и их число выросло. Когда Перун понял, как их много и как они прославляют Велеса – который ходил среди них и обучал своему искусству, – он пришел в ярость.

Я сжимаю края табурета, нетерпеливо ожидая продолжения. Но Воланд поднимает руку – мгновение спустя мой шкаф распахивается, и к дьяволу плывут чистая кружка и бутылка вина. Он наливает себе и отправляет вино обратно.

– Извини, что не предложила тебе напиток, – говорю я сквозь стиснутые зубы, разозленная таким бесцеремонным обращением с моим домом, но слишком любопытная, чтобы рисковать, отчитывая Воланда.

Он признает мои слова грациозным наклоном подбородка и делает несколько глотков.

– Перун и Велес сразились. Велес проиграл, – говорит Воланд. – Но род людской был слишком велик, и многие знали магические искусства. Они были угрозой для Перуна. И он решил превратить их в своих союзников – и ненавистников Велеса. Разработал новую, улучшенную версию своего животворящего дыхания и заставил Рода – сына своего брата, зачатого в тот день у озера, – работать на свое дело.

– Родовые души, – тихо говорю я. – Но... я не понимаю. Что они делают?

Воланд мрачно улыбается и снова проводит рукой над Магдой, вызывая еще одну трель – на этот раз более приглушенную. Явный признак родовой души, все еще сидящей внутри мертвого тела. Хотя врожденная душа Магды, очевидно, покинула ее в момент смерти.

Внезапное чувство неправильности холодом сдавливает грудь. Я никогда не задавалась вопросом, почему души остаются внутри тел после смерти. Теперь, когда я думаю об этой маленькой птичке – творении Перуна, спокойно сидящей внутри холодного трупа вместо того, чтобы улететь, как, должно быть, сделала природная душа, – у меня волосы встают дыбом от отвращения. Существо, которое терпеливо ждет в таком холодном, жестком месте, должно быть мерзостью.

– Они накладывают ограничения на смертных, – говорит Воланд, и его глаза сверкают, как желтый янтарь. – Они внушают любовь к свету и страх темноты, тягу к Перуну и его богам – и неприязнь к Велесу и тем, кто служит и поддерживает его. И, наконец, они создают страх перед магией и блокируют способность владеть искусством Велеса у любого смертного, у кого она есть. Другими словами, убивают все, что является могучим и свободным в человеке. Родовая душа – не дар.

Глаза Воланда горят гневом, когда он смотрит на тело Магды с устройством контроля Перуна, чирикающим внутри.

– Это яд.

Глава 39

Хорс

– Кстати, Род скоро будет здесь и заберет эту маленькую птичку, – говорит Воланд, вставая. – Ее используют снова, то есть пошлют управлять другим смертным, еще до того, как тот родится. А теперь, моя дорогая, позволь напомнить: ты можешь прекратить страдания своих людей всего тремя маленькими словами. Как только скажешь их, я верну полудницу туда, откуда она пришла.

Я с улыбкой качаю головой:

– Нет. Это не сработает.

Воланд вздыхает, потягивая шею:

– Ну конечно нет. А как насчет меньшего обмена? Могу дать тебе кое-что, чего ты отчаянно хочешь, а взамен попрошу всего лишь крошечную услугу.

Я сжимаю губы и подозрительно смотрю на него. Он ухмыляется своей волчьей ухмылкой, подходит ближе и кладет ладонь мне на щеку.

Пальцы зарываются в волосы, растрепывая туго заплетенную прическу.

– Тебе понравится оказывать мне эту услугу, маленькая ведьма. Так что выслушай.

Я изо всех сил стараюсь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце бешено колотится от его прикосновения. О, как я жажду его! Этого не скрыть.

– Хорошо. Что за услуга?

Воланд прижимает большой палец к моим губам и гладит, пока они не раскрываются. Низким гипнотизирующим голосом он излагает условия обмена:

– Я хочу, чтобы твой рот был на моем члене и сосал до тех пор, пока я не кончу тебе в горло. Взамен я открою тебе секрет магии времени.

У меня перехватывает дыхание. Я не знаю, какая часть обмена заставляет меня гудеть от большего возбуждения. Воланд прав: мне и вправду нравится эта услуга.

Он улыбается, видя, что я потеряла дар речи.

– Считай это знаком моего уважения к твоему упрямству. Ты заставила меня встать на колени – чем не может похвастаться ни один смертный – и все равно сказала «нет». Мне хотелось бы показать тебе, насколько сильно это меня впечатлило.

Его ухмылка становится шире, глаза сверкают хищным намерением. Я дрожу – страх и предвкушение пульсируют в жилах. Я уже знаю, что не стоит принимать сделку за чистую монету. Воланд не хочет наградить меня за то, что я отвергла его. Нет, куда вероятнее, он хочет меня наказать. Но как? Я не вижу подвоха, но он должен быть, я уверена в этом.

Сделка кажется слишком выгодной для меня – дает то, в чем, как Воланд знает, я отчаянно нуждаюсь. Но что он получает от этого? То, что бесчисленные женщины – смертные или нет, – несомненно, могут сделать с куда бо́льшим мастерством, чем я.

Это ловушка. И я все еще хочу это сделать.

Воланд наклоняется и целует мой подбородок прямо под нижней губой. Поцелуй такой целомудренный, что я моргаю в замешательстве.

– Подумай об этом.

Он исчезает в тенях, оставляя меня потрясенной и взволнованной, как всегда. Интересно, куда Воланд ушел? Что будет делать сейчас? Как, где, с кем проведет свое время? Я знаю, что не должна думать о нем – потому что эти мысли только заставят меня чувствовать себя плохо, – но не могу остановиться.

По его собственному признанию, у Воланда ненасытные аппетиты и, наверное, бесчисленные любовницы. Он хочет того, чего я не могу дать. Бесполезно ревновать.

И все же я не могу с этим справиться, как и со своим желанием Воланда. Это такая тонкая грань, по которой я иду: держать его на расстоянии, чтобы он возвращался, и в то же время подпускать достаточно близко, чтобы утолить свою тягу.

Скоро, совсем скоро я провалюсь. Но не уверена, пугает это меня или волнует.

Родовая душа Магды издает одинокую трель. Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Род материализуется у двери.

– Здравствуй, – приветствую я его, намного более собранная, чем прошлой ночью.

– Добрый вечер, знахарка.

Род смотрит на меня мгновение, не приближаясь к Магде. Я сглатываю. Вчера он не ответил на мой вопрос, но я снова хочу о чем-нибудь спросить.

– Могу ли я попросить у тебя совета, о могущественный?

Я не уверена, как правильно обращаться к Роду, но это, кажется, работает. Уголки его серьезного рта чуть приподнимаются.

– Спрашивай.

– Как лучше всего избавиться от полудницы?

Он мягко фыркает и качает головой.

– Мне не следует действовать против моего господина.

– Твоего господина?

Мои глаза округляются. Думаю, он имеет в виду Воланда, и все же тот сказал мне, что Род служит Перуну, – потому что у него нет другого выбора.

Прежде чем я успеваю спросить об этом, он добавляет:

– Но ты спросила меня уважительно, и я в хорошем настроении. Мне очень редко выпадает случай поговорить с такой живой женщиной.

Я несколько раз моргаю, ошеломленная комплиментом.

– Э-э, спасибо, могущественный.

Род кивает с улыбкой:

– Полудница черпает силу от Дажьбога. Попроси Хорса помочь тебе. Он – противоположная Дажьбогу сила.

Я тупо киваю и благодарю его, гадая, как должна просить бога луны о помощи. Услышит ли он вообще оттуда, сверху? Но Род уже стоит возле Магды, его улыбка исчезла. Бог выманивает родовую душу наружу, и я сразу замечаю, что она такая же бледная и большеглазая, как и душа Яцека. В свете того, что́ рассказал мне Воланд, это имеет смысл. Поскольку у всех родовых душ одна цель, неудивительно, что и выглядят они одинаково.

– Прощай, Яга, – говорит Род, исчезая вместе с жуткой маленькой птицей, послушно сидящей на его пальце.

Когда несколько минут спустя я выхожу наружу, то невольно благодарю всех богов, что месячные у меня прошли. Я провела в постели достаточно времени, чтобы хоть как-то отдохнуть после всех бессонных ночей.

Я уже знаю, что этой ночью мне не будет покоя.

Небо ясное, Хорс – яркий полумесяц прямо над головой. Там, наверху, он не выглядит как бог. Просто луна, как и Дажьбог не выглядит как божественное присутствие. Я не знаю, как это работает. Неужели эти боги действительно находятся в небе, совершая утомительное путешествие каждый день? Это не очень похоже на богов. Они будто слуги своих обязанностей.

Я пытаюсь вспомнить, есть ли в известных мне сказаниях объяснение, как пригласить бога поговорить со смертным.

В одной истории женщине, желавшей попасть в Навь, было сказано: следовать за Хорсом много дней, пока он не приведет ее к большому озеру, и там, когда он соберется погрузиться в воду, попросить взять ее с собой. Она так и сделала и вошла в Навь через озеро. В этом сказании Хорс был одновременно и луной в небе, и человеком.

Рядом нет озера, только наша река. Я даже не уверена, нужна ли вода, чтобы призвать бога, но берег реки кажется местом не хуже любого другого. Я опасаюсь разговаривать с Хорсом в своем саду. Если кто-то услышит, то подумает, что я сошла с ума или, что еще хуже, занимаюсь колдовством.

Это напоминает мне, что пора сотворить заклинание. Но, пожалуй, не сегодня.

Я иду к реке. Луна, кажется, следует за мной по небу – всегда остается прямо над головой. Я думаю о сказаниях про Хорса. Согласно одному из них, после того как Перун отправил своего сына Дажьбога в небо, чтобы тот давал свет, Велес позавидовал и тоже создал себе сына. Рожденный из неподвижных темных вод Нави, Хорс был бледен и серьезен.

Велес отправил его в небо следовать за Дажьбогом и проливать свет на землю, но тот возненавидел соперника. Дажьбог столкнул Хорса с неба и запретил ему есть в течение пятнадцати дней, именно поэтому луна становится меньше на полмесяца – потому что Хорс не может есть. И поэтому он выходит только ночью – чтобы избежать гнева Дажьбога.

Другое сказание гласит, что волки ненавидят Хорса. Когда он яркий и полный, они воют на него и преследуют, откусывая куски каждую ночь, пока он не становится меньше и наконец не исчезает, чтобы возродиться из вод Нави.

Я не знаю, какое из сказаний правдиво – или правдиво ли хоть одно, – но оба оставляют неприятный привкус. Они такие жестокие. Что Хорс сделал, чтобы заслужить такую участь? Сказания ничего об этом не говорят, они просто описывают его как печального стройного человека, который каждую ночь путешествует по черному небу.

Его всегда презирают, он одинок. И все же Хорс помогает смертным. Без него ночи были бы бесконечно темнее и страшнее.

У реки я сажусь на плоский камень – тот самый, на котором сидел Воланд, когда наблюдал за моим купанием. Некоторое время я просто смотрю и дышу, слушая тихий шепот воды, ощущая прохладный влажный воздух на языке. Здесь всегда так свежо, словно сам воздух очищается рекой.

Когда я готова, запрокидываю голову и смотрю прямо на серебряный полумесяц. Он нависает надо мной – далекий, но такой яркий. Я щурюсь, пытаясь разглядеть человека в луне, но, сколько ни смотрю, лица не вижу.

Я не знаю, как его призвать, поэтому начинаю с самого простого способа. Опасливо, но в то же время взволнованно я бормочу под нос:

– Хорс.

– Род сказал, что ты позовешь.

Я вздрагиваю, подавляя крик удивления, потому что его голос раздается прямо рядом со мной. Когда я поворачиваюсь, Хорс сидит там с наклоненной головой, глядя на меня. Изящная ладонь опирается на камень между нами.

Он захватывающе красив.

Волосы темные и длинные, мягкими волнами обрамляют лицо. Кожа мерцает, словно покрытая серебряной пылью, подчеркивающей красивые скулы и гладкий лоб. Глаза – большие, с длинными ресницами. Серебристые, светящиеся радужки окружают зрачки, расширенные в темноте. Все в нем пропорционально, грациозно, стройно. Все дышит непринужденной красотой.

Я смотрю. Хорс с серьезным и немного меланхоличным видом тоже изучает меня. Он сидит достаточно близко, и, если бы я чуть сдвинулась, мое бедро коснулось бы его мизинца.

На нем черная рубашка и штаны, все искусно расшито серебряной нитью.

А голос такой мелодичный и хрипловатый, что мне сразу хочется слышать его снова и снова. Это наконец побуждает меня заговорить.

– Вы с Родом непохожи.

Он задумчиво мычит, поднимая лицо к луне, которая все еще в небе, хотя Хорс сидит рядом со мной. Полагаю, то, что я сказала, не совсем верно – у них одинаковые темные волосы, но в остальном Хорс совсем не похож на брата.

– Может, потому, что у него мать – богиня, а у меня нет. Моя мать – вечная река, – задумчиво говорит он.

Журчание воды меняется, подстраиваясь под ритм его голоса. Я тихо ахаю. Река, кажется, перестала течь. Теперь маленькие волны набегают на берег, словно тянутся к Хорсу. Словно река хочет коснуться его.

– Вода любит тебя, – шепчу я, завороженно наблюдая, как волны бьются о берег, требуя его прикосновения.

– Я рожден из воды, – говорит Хорс, лениво протягивая руку.

Несколько сверкающих капель поднимаются с поверхности, плывут к нему по воздуху и падают в раскрытую ладонь. Хорс улыбается.

– Как луна все еще на небе, когда ты здесь? – выпаливаю я.

Разум опустошен неземной красотой этого мужчины. Я забыла, о чем должна была спросить. Я только знаю, что хочу быть в его обществе столько, сколько он позволит, и слушать его голос.

Хорс смотрит на меня, мягко улыбаясь.

– Луна – это не я. Но она существует, потому что существую я. Это отражение моей силы, так же как солнце – отражение силы Дажьбога.

Я не понимаю, но все равно киваю. Хорс отводит взгляд, глядя на отражение луны в реке.

– Это правда? – спрашиваю я, хотя знаю, что это чувствительная тема. – Сказания о том, как волки откусывают от тебя куски?

Хорс фыркает и смотрит на меня как на дурочку. Внезапно он кажется намного более настоящим: его брови хмурятся со слегка насмешливым изгибом, рот изогнут в усмешке.

– Единственная правдивая часть – это то, что я бегаю с волками, а они бегают со мной, – говорит он. – Я похож на объеденного?

– Ну нет, – отвечаю я, защищаясь. – Но это потому, что сейчас ты растешь. Не уменьшаешься после полнолуния.

Хорс один раз кивает, признавая мою правоту. Я прикусываю язык, но раз он уже считает меня идиоткой, может, задать еще один вопрос?

– А насчет того, что Дажьбог велел тебе голодать?

Уголки рта Хорса опускаются, хмурый взгляд становится жестче. Еще больше воды поднимается из реки и падает в его раскрытую ладонь. Он сжимает кулак, словно хочет удержать ее. У меня возникает нелепое чувство, что Хорс черпает в этом утешение. Словно это прикосновение.

Вода стекает по его кулаку и предплечью, маленькие капли темнеют на камне, на котором мы сидим.

– В этом есть доля правды.

Я колеблюсь мгновение, но Хорс выглядит таким одиноким, таким красивым и хрупким, что у меня возникает желание утешить его. Я обхватываю пальцами влажную, прохладную ладонь бога и мягко сжимаю. Он вздрагивает и смотрит на меня своими серебряными бездонными глазами.

– Спасибо.

Я не хочу отпускать, и Хорс тоже не высвобождается. Я упиваюсь его красотой бесстыдно, трепеща без меры. Часть моего разговора с Воландом эхом отдается в сознании – то, как он описывал Велеса намного более значительным, чем меня учили.

Глядя на его сына, чья красота заставляет мою грудь ныть, я понимаю: Воланд, должно быть, прав. Тот, кто породил это создание, не может быть злым и темным.

Может, Воланд сказал правду сегодня ночью. Может, все смертные – всего лишь игрушки Перуна, и мы совершенно неправильно понимаем, кто добрый, а кого следует бояться.

Хорс вздыхает и высвобождает руку. Я опускаю свою на колени и моргаю, просыпаясь от оцепенения.

– Прости, – говорю я. – На тебя просто такое удовольствие смотреть.

Он слабо улыбается:

– Не извиняйся. Немногие люди, знаешь ли, смотрят на меня. Какая тебе нужна помощь?

– Ах да. – Я отвожу взгляд, чтобы собрать разбегающиеся мысли. – Ну, в полях возле нашей деревни появилась полудница. Она уже убила двух человек и чуть не убила меня. Я просто хочу с ней покончить, но не знаю как.

Хорс смеется. Мягкий хрипловатый звук плывет над водой, которая плещется о берег, стремясь подойти ближе. Я в смущении чешу щеку, гадая, за какую глупость он меня высмеивает.

– Ты играешь с дьяволом и просишь помощи у меня? – говорит Хорс с недоверчивым весельем. – А ты смелая.

– Род сказал, что ты можешь помочь, – бормочу я, глядя на свои сцепленные на коленях руки.

Я не понимаю шутки. Должно быть, это еще одна из тех вещей, которых смертные не знают. Может, Хорс и Воланд как-то связаны, но я не могу понять как, потому что не знаю никаких сказаний о Воланде, кроме того, что он дьявол.

А поскольку имя дьявола нельзя произносить, сказания про него весьма скупы.

Хорс качает головой, на его губах играет улыбка, скулы при этом движении мерцают.

– Я помогу тебе – хотя бы за то, что ты меня рассмешила, – говорит он. – Дай левую руку.

Я колеблюсь, но делаю, как он велит. Хорс бережно сжимает мое запястье – словно боится повредить, – поворачивает мою ладонь внутренней стороной вверх, кладет свой палец чуть выше запястья и надавливает. Кожа в этом месте становится холодной, ее покалывает, рука невольно дергается, но я не отнимаю ее.

– Готово, – мягко говорит Хорс, убирая палец.

Там, где раньше была чистая кожа, теперь красуется серебристый полумесяц в окружении трех крошечных звезд. Он мерцает, как лицо Хорса. Я медленно поворачиваю ладонь, поражаясь блеску рисунка.

– Теперь полудница не сможет причинить тебе вред своей солнечной силой, – говорит Хорс. – Удерживай ее, пока луна не взойдет в небе. Мой свет выжжет из нее Дажьбога. Она станет безвредной.

Я все еще не уверена, смогу ли так долго удерживать нечисть. Но, по крайней мере, теперь она не сможет меня сжечь. С этим можно работать. Я и вправду могу покончить с полудницей навсегда.

– Спасибо, – говорю я с изумлением, отводя взгляд от красивого знака. – Ты очень щедр.

Хорс фыркает – игривые искры появляются в его глазах всего на мгновение.

– Не благодари. Лучше пообещай рассказать в подробностях, как он отреагирует, когда увидит на тебе мою метку. Прощай, Яга.

Бог исчезает во взрыве серебристого тумана. Я моргаю, внезапно почувствовав беспокойство. Снова смотрю на метку и тру ее большим пальцем. Она не стирается – ни капельки, словно вросла в кожу.

И теперь мне интересно: действительно ли Хорс хотел мне помочь, или я просто пешка в божественной игре, которую не понимаю.

Глава 40

Ожог

Я сплю несколько часов до рассвета, а утром прихожу на похороны Магды. И ее, и Яцека хоронят на кладбище за деревней – Ярота решил, что их смерть не была достаточно насильственной, чтобы сжигать останки.

Если нет кровавого месива, значит, смерть мирная, по его мнению. Я решаю присматривать за их могилами на всякий случай. С Воландом, который строит против меня козни, я не доверяю мертвецам. Еще превратятся в упырей или в кого похуже.

По крайней мере, с ними справиться легко. Нужно просто выкопать останки днем, когда упырь спит, отрубить голову и положить ему между ног. Так он навсегда застрянет и не сможет выходить сосать человеческую кровь.

На похоронах мало народу. Все в полях, стараются сделать как можно больше работы до полудня. Солнце жаркое и яркое – погода самая подходящая для жатвы.

Иды здесь нет, но это неудивительно. Скорее всего, она в поле Янека, жнет вместе со всеми. Даже малые дети и старики, которым обычно не приходится выходить в такую жару, работают с рассвета.

Я киваю соседям Яцека и Магды и другим деревенским, кто пришел, потому что у них нет своей земли. Собемир, плотник, машет мне рукой, пока Милка, его жена, гонит их четверых детей по тропинке обратно в деревню.

Когда он со мной здоровается, я с трудом держу лицо. Образ его жены, сосущей член Яроты на Купале, все еще стоит перед глазами. И все же, кажется, это не принесло никакого вреда. Если и были какие-то раздоры между мужем и женой, они остались за закрытыми дверями.

– Доброго здоровья, знахарка, – говорит Собемир, пока я иду по тропинке за его семьей. – Я собирался зайти. Найдешь время обновить защиту от древоточцев в моей мастерской? Чеслава делала это недавно, но с тех пор, как ее сарай рухнул...

Он замолкает, не желая говорить плохо о моей предшественнице.

– Конечно, – отвечаю я.

Я мельком думаю, где сейчас Чеслава, добралась ли благополучно до своей родной деревни. Искорка торжества согревает грудь: Чеслава ушла, а я на ее месте, несмотря на то, какими ужасными были мои шансы до Купалы.

Она проиграла. Я выиграла.

– Я сделаю тебе скамью или маленький столик в благодарность, – обещает Собемир, теребя светлые усы с проседью.

Я киваю.

– Спасибо. Зайду завтра. Сегодня у меня есть одно дело – и оно, скорее всего, займет время до заката.

Вернувшись домой, я просматриваю приготовленные вещи, убеждаюсь, что у меня все есть. Нервы напряженно гудят, и я расхаживаю по хижине, ожидая полудня. Когда больше не могу терпеть, хватаю узелок – холодный крапивный отвар, веревку, молоток и три толстых ржавых гвоздя, каждый длиной с мое предплечье, – и выхожу из дома.

Мысль о том, чтобы использовать гвозди, заставляет меня сжиматься от страха, но не отступать же теперь. Полудница уже убила двоих. Я полна решимости избавиться от нее раз и навсегда, без помощи Воланда.

Мимо проходят люди, возвращаясь с полей. Некоторые выглядят злыми из-за вынужденного перерыва, некоторые, наоборот, довольными. Я прохожу мимо Иды. Она поддерживает старую бабушку Янека, та идет неуверенно, пот блестит в ее глубоких морщинах.

Ида даже не смотрит на меня. Интересно, вернется ли она, когда кончатся травы, или будет терпеть требования мужа?

Последним я встречаю Даробора. Он стоит на тропинке, ведущей в поля. Смотрит на еще не сжатые полосы золотой пшеницы, прикрывая глаза от солнца рукой. Я присоединяюсь к нему и тоже смотрю. Фигуры в белом пока нет.

– Мне не по себе оттого, что ты идешь одна, – говорит Даробор, поджав губы. – Она убивает и женщин. Вчера это могла быть ты.

– Магда хотела умереть, – твердо говорю я.

Я не хочу, чтобы он сейчас был совестливым защитником. Даробор непременно попытается мне помочь, если я не остановлю его. Я хочу, чтобы он был в безопасности. Даробор – один из немногих людей, которых я по-настоящему уважаю и кому доверяю. Хотя, уверена, если бы он узнал правду обо мне, то возненавидел и испугался бы.

Тем больше причин хорошо прятаться.

– Вчера я была в безопасности, потому что все время оставалась в тени, – лгу я. – Буду в безопасности и сегодня. Надеюсь, завтра все смогут работать до полудня, хотя я бы предпочла, чтобы дети и старики оставались дома в самый сильный зной.

Как бабушка Янека. Она должна быть дома, сидеть в тени и пить холодное пиво.

Решаю завтра обойти поля и проверить всех, у кого слабое здоровье. А если кто-то будет выглядеть больным, просто прикажу идти домой. Никто не осмелится ослушаться знахарку.

Но сначала нужно поймать полудницу.

Без крови явно не обойдется. Я бы предпочла, чтобы никто этого не видел, особенно Даробор. Наблюдать, как я ампутирую раздробленную руку, – одно. Но когда он увидит, что я сделаю с полудницей...

– Иди домой, – приказываю я резче, чем следовало. – Скажи всем, чтобы сегодня держались подальше от полей. Завтра угрозы не будет. Вот как ты можешь помочь. Иди и проследи, чтобы меня никто не отвлекал. Я знахарка, Даробор. Обещаю, что буду в безопасности.

Его рот сжимается, гнев вспыхивает в голубых глазах. Но через мгновение он резко кивает.

– Оставляю тебя.

Я убеждаюсь, что Даробор действительно ушел, и только тогда отправляюсь к груше на меже. Узелок нетяжелый, но давит на плечо.

В этот момент я страстно ненавижу Воланда за то, что он пытается меня принудить. Ненавижу, что я здесь, и это он виноват. Да, я убью полудницу и продолжу говорить ему «нет». Но это будет мне чего-то стоить.

Я рычу под нос, забираясь на дерево. Лучше сосредоточиться на гневе и не думать о том, что́ придется сделать. Удержать полудницу до темноты – дело хитрое. После вчерашнего я знаю: одной мне не справиться. Она слишком сильна.

Поэтому я и придумала свой план. Но, боги, как же я его ненавижу!

– Иди к мамочке, уродина, – бормочу я под нос, стараясь переплавить гнев в уверенность. – Давай покончим с этим.

Я жду. Сияние Дажьбога – как назвал это Хорс – достигает высшей точки в небе, ослепляет своим жаром, когда я проверяю его положение. Мне становится не по себе, я вглядываюсь сквозь ветви. Неужели полудница сменила место охоты? Неужели Воланд перенес ее, чтобы помешать мне?

Чем дольше жду, тем больше потею. Голова чешется под нахлобученной на самый лоб соломенной шляпой. Мне страшно. Но если бы я могла, то просто сделала бы все сейчас и ушла. Ожидание убивает.

Наконец я замечаю вдалеке что-то белое.

Полудница плывет все ближе и ближе, слабые отзвуки ее песни танцуют в горячем воздухе.

Я подбираюсь. Полудница кажется обманчиво медленной, но оказывается на меже в считаные мгновения. Останавливается там, куда не достает тень, и молча смотрит на меня. Песня кончилась. Я сжимаю узелок влажной рукой, разглядывая рот твари.

Боги! Я очень надеюсь, что ее челюсть не может закрыться. Если она укусит...

Я отбрасываю эту мысль, пока меня не вывернуло. Откладывать – только делать хуже. Я соскальзываю с дерева под пристальным взглядом молочно-белых глаз. Когда я оказываюсь в траве, то осторожно подхожу. Один шаг. Еще один маленький. Солнце прямо над головой, и дерево дает мало тени.

Нечисть издает высокий тоскливый звук, когда я останавливаюсь вне пределов ее досягаемости.

– Я избавлю тебя от страданий, не волнуйся, – говорю я.

Она бьет меня рукой – быстрее, чем я ожидаю. Я отпрыгиваю, едва избегая лиловых пальцев. Ногти недлинные, но грязные. Готова поспорить: эта грязь кишит всякой заразой.

– Не тронь!

Полудница с шипением убирает руку. Ее кожа бледнеет там, куда упала тень. Рука местами становится призрачно-белой.

Я сжимаю челюсти. Внутренности скручивает от ужаса, когда я смотрю на ее зубы. Только, пожалуйста, не дай ей меня укусить.

Подавляя отчаянный крик, рвущийся из горла, я покидаю защиту дерева. Одним прыжком оказываюсь почти возле полудницы, но внезапно она перемещается на десять шагов, шипит, волосы неистово развеваются, хотя ветра нет.

Я едва успеваю отступить обратно в тень, когда полудница появляется там, где я только что стояла. Челюсть раскрыта еще шире, нечеловеческий скрежещущий вопль вырывается из горла.

Это отвратительно. Я вижу, как вибрирует ее небный язычок.

– Ты усложняешь дело нам обеим! – рычу я, подпрыгивая от прилива энергии и готовясь к новой атаке.

Я бросаюсь на нее – она уворачивается. В одно мгновение полудница здесь, в следующее – на несколько шагов левее, кричит, волосы хлещут по лицу. На этот раз я не бегу обратно в укрытие. Погружаюсь ногами в землю, стискиваю до боли зубы, пока полудница несется на меня. Ее руки вытянуты, пальцы согнуты – готовы царапать.

Нечисть двигается слишком быстро. Я пытаюсь схватить ее, когда она набрасывается, но полудница ускользает, и ногти полосуют мою левую руку. Мучительный жар лижет кожу. Я отшатываюсь под дерево, хватаюсь за руку, хриплю. Боль растет и растет, ноги слабеют, и я падаю на колени.

Полудница перестает кричать и просто стоит, глядя на меня. Думаю, она ухмыляется, хотя с таким ртом трудно понять.

– Смейся, пока можешь, – шиплю я, осторожно убирая руку, чтобы взглянуть на рану.

Ее вид заставляет внутренности скрутиться от ужаса. На мгновение я боюсь, что меня вырвет. Отвожу взгляд – не помогает. Дышу так часто, что кружится голова. И все же снова смотрю, пытаясь привыкнуть к этой мерзости.

По моей руке тянутся три глубокие, абсолютно черные раны. Плоть не просто обожжена, она обуглена. Боль разливается от ран, рука немеет. Перед глазами все плывет, и мне приходится несколько раз моргнуть.

Видно, метка Хорса не защищает от прикосновения полудницы. Мог бы и упомянуть.

Я поднимаю взгляд. Она хихикает – звук жуткий, неприятный. Мой гнев вспыхивает огнем, пожирающим страх.

Я ухмыляюсь в ответ, скаля зубы.

– Зря ты это сделала.

Полудница снова хихикает, словно маленькая девочка во время игры. Я с ревом выпрыгиваю на нее. Тварь уворачивается, но я тоже разворачиваюсь, держа узелок с оружием как щит. Ее зубы сверкают на солнце, слюна капает с подбородка. Полудница бросается на меня с вытянутыми руками. Я отпрыгиваю, скрежеща зубами, когда боль заставляет меня споткнуться.

Полудница пытается оцарапать мне лицо. Я блокирую удар узелком. Он разваливается – молоток и гвозди падают в пшеницу. Я не позволяю себе отчаиваться, просто запоминаю место.

Я достану эту суку. И не позволю Воланду снова меня спасать.

– Да, ты быстрая, – выдыхаю я, смаргивая пот с ресниц. – Давай, иди сюда.

Когда полудница бросается ко мне со злобным визгом, я стою на месте. Она снова целится в лицо, но в последний миг я пригибаюсь и врезаюсь головой ей в живот. Визг обрывается резким выдохом, и мы обе падаем в пшеницу.

Но, в отличие от вчерашнего, полудница лежит лицом вверх. И у меня нет времени схватить ее руки.

Все происходит в одно мгновение. Разинутая пасть изгибается в ухмылке. Красный туман застилает молочные глаза.

Она вонзает пальцы в мои раны.

Я вою от боли и падаю на бок, сворачиваясь клубком, чтобы защититься. Горячая агония жрет руку. Жар такой обжигающий, что кажется живым огнем. Я умираю. Болит не только рука, болит все. Словно гниль с каждым ударом сердца распространяется по всему телу.

Разум разрывается от боли. Тело пылает, словно я горю заживо. Я не смею смотреть, не смею открыть глаза – боюсь увидеть, как моя кожа и мышцы распадаются. Боль настолько яркая, что все остальное исчезает. Я могла бы погрузиться в нее и жить в этой бесконечной агонии, навсегда застрять, сгорая, пока не останется только вечное пламя.

Но я еще не умерла.

С силой воли, о которой не подозревала, я выцарапываю себя из беспамятства обратно в реальность.

Это не могло длиться дольше нескольких секунд. Но теперь я отмечена. Такая боль должна повреждать душу.

Когда я возвращаюсь в сознание, что-то твердое впивается мне в щеку. Я знаю: нет времени. С мычанием перекатываюсь, едва избегая очередного взмаха когтей.

Я слишком слаба, чтобы встать или перекатиться снова. А полудница слишком быстрая.

Она оседлывает меня, тяжело дыша. Розовые капли горячей слюны падают мне на грудь и прожигают платье. Я шиплю, когда они попадают на кожу. Каждая – крошечный взрыв мучительной боли. И все же это ничто по сравнению с гниющим, шипящим пламенем, пожирающим левую руку.

Полудница высоко поднимает руки, хихикая. Беспомощная ярость обрушивается на меня. Но как бы ни старалась сбросить ее, ничего не получается. Дела выглядят скверно.

Воланда нигде не видно.

Мое сердце колотится от боли и злости. Я дергаюсь, чтобы сбросить полудницу, потом пытаюсь перекатиться влево, и на одно блаженное мгновение боль застилает взор чернотой. Потом я возвращаюсь, но чувствую себя намного слабее. Сквозь стиснутые зубы вырывается долгий низкий стон. Нечисть сидит на мне, склонив голову набок. Она не может говорить, но я понимаю.

Она надо мной насмехается.

Я тянусь правой рукой над головой, лихорадочно шаря по пшенице. Там была та штука, я знаю. Она должна быть где-то здесь.

Полудница делает вид, что атакует, – когти летят к моему лицу. Когда я отшатываюсь, она хихикает и снова поднимает руки, насмешливо шевеля пальцами.

Вокруг шуршит пшеница. Я ищу и ищу, тянусь дальше, насколько хватает руки. Но ничего. Только сухая, твердая земля и жесткие стебли. Полудница делает еще один ложный выпад. Из моего горла вырывается рыдание.

Я не могу найти. Та твердая вещь под моей щекой – я, должно быть, откатилась слишком далеко. Я не смогу спасти себя. Полудница засунет пальцы мне в глаза и вскипятит мозг.

– Воланд, – выдавливаю я.

Когда вчера я звала Хорса, он пришел сразу. Это должно сработать. Я жду. Сердце разрывается от надежды. Воланд придет. Конечно, придет. Он спасет меня, потому что я слишком важна.

Полудница медленно поднимает голову. Я с облегчением сглатываю – уверена, она, должно быть, увидела Воланда. Сейчас он сшибет ее с меня. Исцелит.

Тварь поворачивает голову влево и вправо. Снова хихикает. Смотрит вниз на меня, склонив голову набок. На меня капает еще больше обжигающей слюны. Полудница издает еще один звук – что-то насмешливо-жалостливое – и вытирает капельку влаги с моей щеки. Слезу.

Ее прикосновение жжет. Я кричу, бьюсь, но полудница ужасно сильная для такой худой девушки.

Я все еще шарю правой рукой по пшенице, хватаюсь за стебли, зарываю пальцы в рыхлую землю. Левая рука бесполезно лежит рядом. Хотела бы я отрезать ее. Было бы меньше боли.

Полудница качает головой. И затем ее песня раздается снова – ясная, громкая. Язык и небный язычок, которые я вижу, когда тварь наклоняется надо мной, не двигаются, как и губы, но прямо в лицо мне льется сладкий женский голос.

Полудница вновь оглядывается – медленно, торжествующе – и затем смотрит на меня. Хриплый смех вырывается из ее горла, диссонирует с песней.

Я наконец понимаю. Воланда нет. Он не придет.

Нечисть кивает – видит отчаяние и боль на моем лице. Мои пальцы в последней отчаянной попытке дергаются в сторону и... касаются прохладного железа.

О боги!

Песня становится громче, ноты набухают сладкой страстью. Это песня искусительницы. Я ненавижу ее больше всего на свете. Я сделаю все что угодно, только бы эта проклятая мелодия не стала моим похоронным плачем.

Ярость мощной волной хлещет по венам. И я даже не на полудницу злюсь. Я в бешенстве от поведения Воланда. Он пытается меня принудить, а сам бросил. Еще больше я ненавижу богов, которые проклинают тех, кто умирает насильственной смертью, словно ужасная смерть – недостаточное наказание.

Больше всего я в ярости на себя – за то, что оказалась здесь.

Я могу лучше.

Песня полудницы умолкла. Наступила тишина. Даже ветер не шелестит пшеницей. Тварь смотрит в небо, подняв руки, словно возносит хвалу Дажьбогу.

Когда она опускает их, то целится мне в лицо. Пальцы согнуты, чтобы вонзиться в плоть. Игры кончились.

Я хватаю с земли толстый гвоздь и всаживаю его в глаз нечисти.

Глава 41

Тишина

Этот визг – самое ужасное. Нечисть бьется в судорогах и падает, а я, стиснув зубы, со стоном поднимаюсь на колени. Левая рука бесполезна, поэтому я лихорадочно шарю правой. Тварь ничего не замечает и продолжает кататься по земле. Ее крик становится все пронзительнее.

Наконец я нахожу еще один гвоздь. А потом – молоток.

Перед глазами пляшут черные пятна, я часто моргаю, но не помогает. Глубоко дышу, пытаясь вдохнуть хоть немного силы в свое шаткое тело. Меня так сильно трясет, что молоток выпадает из руки. Он слишком тяжелый.

Я тупо смотрю на него.

Верно. Не могу пользоваться молотком и гвоздем одной рукой.

Я сжимаю гвоздь и, шатаясь, поднимаюсь на ноги. Мир вокруг качается, я сгибаюсь, делаю глубокие, успокаивающие вдохи.

Нельзя потерять сознание сейчас. Нужно продолжать.

Мгновение спустя я стою достаточно ровно, чтобы пройти несколько шагов до полудницы. Падаю на колени рядом с бьющейся, визжащей нечистью и, когда она переворачивается на живот, забираюсь сверху.

Она замирает, чувствуя меня на себе. Из ее горла вырывается жалобный скулеж.

– Не двигайся, и боль прекратится, – лгу я. Голос такой хриплый, что едва ли громче шепота.

Но полудница слышит меня. Когда я хватаю ее правую руку и вытаскиваю из-под ее груди, тварь не сопротивляется, только скулеж становится более громким и словно умоляющим. Полудница не двигается, когда я кладу ее ладонь плашмя на сухую землю, между стеблями пшеницы.

Когда я приставляю острие гвоздя к центру ее ладони, она замолкает.

Я надавливаю правой рукой, вкладывая всю свою силу. Гвоздь проходит сквозь ладонь полудницы и вонзается в землю. Тварь кричит так громко, что у меня закладывает уши. Гвоздь прошел сквозь сухой, рыхлый слой и вошел в плотный – и продолжает идти. Я давлю и давлю, вкладывая все силы, пока гвоздь не уходит по самую шляпку.

Полудница визжит и борется со мной, но не пытается вырвать руку. Думаю, боль слишком сильна.

Она в ловушке. Я победила.

Я издаю вздох облегчения и сажусь полуднице на спину, облизывая сухие губы. Агония прокатывается по левой стороне, черные пятна застилают зрение, но я знаю: это еще не конец.

Дажьбог высоко в небе. До ночи еще несколько часов.

– А теперь ждем, – говорю я полуднице.

Она тихо скулит, как раненое животное, лежит, побежденная, под моим весом.

Интересно, куда укатилась фляга. В горле пересохло, тело слабое, шляпа пропала. Я умираю от жажды. Мысль о том, чтобы просидеть здесь еще несколько часов, без тени и воды, мучительна.

Но я не могу пойти домой или даже отойти. Один гвоздь не удержит полудницу, если я уйду. Я чуть не умерла, ради Перуна. И доведу дело до конца.

И все же сидеть в безжалостно палящем поле без шляпы и воды – невероятное безрассудство. Это именно то, от чего я предостерегала людей. Я знаю, насколько смертоносным может быть зной, особенно сейчас, когда я ранена.

Но я всегда заканчиваю то, что начала.

Устраиваюсь поудобнее, стискиваю зубы, чтобы не закричать. Клянусь, боль усиливается с каждым вздохом. Раны пульсируют обжигающим жаром, и всякий раз, когда солнечный свет падает на мою руку, становится только хуже. Я стараюсь прикрыть ее, не касаясь обугленной кожи. Даже не смотрю – меня может вырвать остатками воды в желудке, если я это сделаю.

Думаю, это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать.

Но, несмотря ни на что, я тихо смеюсь, полубезумно. Если солнечный удар убьет меня сейчас, это будет просто невероятно. Полудница здесь, и она не может ударить меня своей силой, но я все равно могу умереть от того, что́ она вызывает, – только медленнее. Интересно, оценил бы Воланд иронию?

Почему он не пришел?

Время идет, отмеченное мучительно медленным движением солнца по небу. Я нахожусь где-то между бодрствованием и сном. Яркий свет жжет глаза, скулеж полудницы вгрызается в уши, как черви. Боль пульсирует: слабее, сильнее, слабее, сильнее...

Уверенность в том, что со мной случится к концу дня, медленно заползает в сознание. Я отгоняю ее. Не сейчас. Думай о чем-нибудь другом.

Время никогда не двигалось так медленно. Может, в этом и состоит секрет управления им. Пытки, жара и угли.

Жаль, что я не узнаю этот секрет. И не доставлю ему удовольствие в обмен.

Мысли кружатся в голове: одни ясные, другие такие мимолетные, что я забываю их, едва успев подумать.

Если бы Воланд пришел спасти меня сейчас, я бы, наверное, сдалась. Это было бы таким облегчением.

Когда день наконец доползает до позднего вечера, полудница ерзает подо мной, и ее скулеж становится более отчаянным. Она слабо бьется, и мне удается удержаться на ней, хотя я качаюсь от изнеможения. Это трудно, но не из-за ее сопротивления. Полудница слишком слаба, чтобы сбросить меня.

Трудно потому, что я постоянно забываю, зачем сижу на ней. В чем вообще смысл? Я помню мгновение, а потом забываю, и мне приходится постараться, чтобы вспомнить снова. Я только знаю, что это важно, поэтому и остаюсь.

Но я бы хотела лечь рядом с полудницей и спросить, зачем она пела ту песню. Я хочу вытереть кровавую слюну с ее подбородка и пообещать, что она наконец обретет покой.

Это так странно – двое существ, уходящих вместе. Может, мы возьмемся за руки по пути.

Я ничего ей не говорю. Сижу на полуднице – немая, отупевшая, – пока из нее вытекают последние силы. Когда солнце приближается к горизонту, окрашивая небо в золотой и розовый, нечисть затихает, издавая тонкий скрипучий звук, полный неутолимой муки.

Я бы спела с тобой, милая. Если бы только могла.

В горло словно насыпали сухого песка. Рука онемела так, что я знаю: это очень плохо. Интересно, кто отрежет ее, если я прогнала Чеславу? Сделает ли это для меня Даробор?

Тело становится невесомым и отстраненным. Теперь я мало что чувствую, даже боль отошла куда-то далеко. Мои мысли реальнее, чем мои кожа, сердце, плоть. Словно я готовлюсь покинуть смертную оболочку. Разум мчится к свободе. Я почти свободна.

Физические ощущения доходят откуда-то издалека – и, кажется, они принадлежат кому-то другому.

То, как бьется мое сердце, очень странно. Словно оно не может выбрать ритм. Тук-тук, тук, тук-тук-тук...

Или, может, уже слишком поздно отрезать руку, размышляю я, признавая очевидную, неостановимую правду, которая бьется в замедляющемся пульсе моей крови. Некротическая, обожженная хворь – в моих венах, распространяется внутри тела. Может, меня уже не спасти.

Всепоглощающий жар наконец отступает. Глубоко в животе зарождается холод, распространяясь наружу. Я приветствую его. Какое облегчение!

Интересно, что почувствует Воланд, когда увидит меня? Надеюсь, ему будет жаль, ну хотя бы немного. Я знаю, что нужна ему не как личность, а как орудие в какой-то войне, которую он ведет.

Мое дыхание становится чаще, поверхностнее – воздух слишком горячий, чтобы проникать глубоко в остывающее тело. Я не могу вдохнуть достаточно.

И все же я надеюсь, что значу для него хоть что-то. Может, достаточно, чтобы Воланд погрустил несколько мгновений, когда поймет, что я ушла навсегда. Не потому, что потерял орудие, а потому, что потерял меня.

Я хватаю и хватаю ртом воздух, но он уже не доходит до легких.

Но тогда я не уйду. Я буду в Нави.

Весна надерет мне уши за то, что я умерла так глупо.

Жду не дождусь.

Что-то в груди успокаивается и отпускает. Внутри тихо. Слишком тихо.

На востоке восходит луна.

Полудница молчит. Я навалилась на нее сверху, и мое сердце не бьется. Но все же я еще здесь. Глаза горят – и видят. Уши слышат что-то вроде рева, доносящегося издалека.

Внезапно на внутренней стороне ладони пульсирует метка Хорса – прохладная и успокаивающая, как вода в реке ночью. Я пытаюсь поднять руку, чтобы посмотреть, но она не слушается. Я просто разум, запертый в теле. А оно, всегда такое послушное, отказывается мне подчиняться.

Но я чувствую все. Я чувствую хворь внутри себя. Она в каждой части меня – маленькие черные частицы, которые оседают в органах и плавают в каждой вене, словно тина. Все так неподвижно. Так тихо.

Рев становится громче. Метка на ладони перестает болеть.

Я пытаюсь моргнуть, но глаза, конечно, не слушаются. Они горят, слезы собираются в уголках, но, по крайней мере, я вижу.

Я вижу, как полудница рассыпается подо мной в прах. Я падаю вперед, лицом в землю. Если бы я дышала, то вдохнула бы полные легкие пыли, оставшейся от нечисти.

Мое существо становится тоньше, свободнее. Я чувствую зов – отделиться и улететь. Взглянуть на все сверху. Увидеть мир. Все миры.

И все же я не уверена. Должна ли уйти? Или, может, есть еще что-то, ради чего стоит остаться?

Воспоминание возникает передо мной – такое ясное, словно это случилось вчера. Маленькая Яга, ей двенадцать. Скользкие от крови руки сжимают рукоять жертвенного ножа. Как же ей страшно! Хотела бы я защитить ее.

Рев исчез. Меня окружила тишина. Интересно, перестали ли работать мои уши? Что это вообще был за звук? Но глаза все еще открыты, хотя я ничего не чувствую. Я все еще внутри своего тела, поэтому, когда кто-то грубо переворачивает меня на спину, я вижу, как из поля зрения уходит земля и появляется небо.

А потом и это меняется. Надо мной Воланд, его лицо искажено горем и страхом. Он так не похож на себя, что мне хочется смеяться.

Он что-то говорит, но я не слышу. Воланд повторяет это снова и снова, с таким невероятным отчаянием. Его глаза широко раскрыты, они пылают чувствами, но в прохладной, приятной манере. Не как солнечный жар. Не как боль, терзавшая меня последние несколько часов.

Жар в его глазах – хороший и утешительный. Я бы хотела улыбнуться, чтобы показать свою благодарность. Я благодарна, потому что последнее, что я увижу, – это его лицо.

Оно такое выразительное. Нейтральная маска, которую Воланд иногда носит, исчезла. Без нее он потрясающий. Даже красивее Хорса.

Выражение лица Воланда меняется – горе уходит, открывая что-то более глубокое.

Я вижу тот самый момент, когда его страх превращается в ярость. Отчаяние испаряется, сменяясь решимостью. Его полные губы сжимаются в тонкую линию, глаза сужаются в сосредоточенности, в золоте глаз кружится гнев. Воланд кладет обе руки мне на голову, но я не чувствую прикосновения.

А потом – чувствую.

Я взрываюсь тысячью осколков, раскалываясь в агонии сильнее любой боли, которую когда-либо испытывала.

Мое тело разрывается на части. Я становлюсь множеством – куски меня рвутся и рвутся, распадаются, но все они связаны толстыми пульсирующими нитями жестокого страдания. Они сходятся обратно и формируют очертания моего тела. Каждая частица так мала. Каждое место, где она соприкасается с другой, болит невозможной агонией.

Я – замысловатое лоскутное одеяло пытки, сшитое огнем. Но куски не сходятся, и поэтому меня снова разрывают, превращая в туман из кровавых кусков. А потом снова собирают – и это не сходится. Я кричу, но у меня нет горла. Я плачу, но у меня нет глаз.

Это происходит снова и снова. Мое существо разрывают и перестраивают. Связующее вещество, удерживающее мое тело, – это боль. Я теряю счет тому, сколько раз это происходит. Вечность. Пытка, которая никогда не прекратится, никогда не ослабеет. Я пропитываюсь болью, тону, погружаюсь в нее.

Звуки доносятся до меня в короткие мгновения, когда я цела. Это слова. Я должна понимать их, но не понимаю.

«Еще немного».

«Храбрая девочка».

«Я спасу тебя».

Будь у меня тело, я чувствовала бы такую боль, что потеряла бы сознание или умерла. Но я уже мертва. Некуда идти – кроме как сюда. Нечего чувствовать – кроме боли.

Все красное. Мир утопает в крови – и это моя кровь. Потоп, заливающий поля. Снова меня разрывают и сшивают. Снова куски не сходятся.

Снова. Снова. Снова.

«Ты почти справилась».

«Я позабочусь о тебе».

«Живи ради меня».

Я со вздохом открываю глаза. Воздух кажется навязчивым, нежеланным в легких – поэтому я кашляю и кашляю. Чья-то рука на моей спине, чье-то тело вокруг моего. Я задыхаюсь от кашля, а потом меня вынуждают сделать еще один вдох – и это так же больно, как первый.

Я зажмуриваюсь – и глаза болят. Сжимаю кулаки – и они отвечают болью. Но это ничто по сравнению с тем, что было раньше. Эта боль – просто пустяк.

– Тише. Маленькими вдохами. Тише, давай.

Слова простые и тихие. Я понимаю их. Мой разум, кажется, работает. Медленно я приоткрываю глаза. Темно-золотое сияние – как свет свечи – окружает нас. Я смотрю на колени, где лежат мои руки. Шевелю пальцами – обе руки слушаются. Я цела.

Следующий вдох отдает болью немного меньше. И следующий – тоже. Вскоре я уже дышу непрерывно и спокойно. Сердце сильно и ровно стучит в груди.

У меня даже не кружится голова.

– Вот так. Ты меня слышишь? Видишь?

Я медленно поднимаю голову. Оказывается, я сижу на коленях у Воланда: моя голова лежит у него на груди, его руки обвивают меня. Он сидит на земле, и мы не скрыты в тенях. Мы в пшеничном поле, и луна так высоко в небе.

Круг светящихся шаров – их свет золотой и теплый – окружает нас. Думаю, если бы кто-то увидел нас издалека, это выглядело бы как призрачное видение.

– Как долго я была мертва? – спрашиваю я.

Мой голос такой хриплый, что я тут же снова кашляю.

Грудь болит от кашля. Все... такое чувствительное. Как новая кожа под отпавшей корочкой.

– Недолго.

Я поднимаю взгляд. Лицо Воланда совершенно безразлично – маска крепко сидит на месте. У меня есть смутное воспоминание о том, как я видела его без нее, видела его в боли... Но оно размыто и скоро утекает из сознания – тем быстрее, чем сильнее стараешься удержать.

Так что я забываю. Может, это был сон.

– Ты не пришел.

На этот раз мой голос увереннее, хотя горло все еще горит. Словно голосовые связки не привыкли говорить. Может, так и есть. Может, он создал меня заново. Я тянусь к левой руке – под пальцами только гладкая, здоровая кожа.

Понимаю, что я голая.

– Я сражался, – говорит Воланд сквозь стиснутые зубы. – Я пришел, как почувствовал, что ты умираешь.

– О!

Я молчу, пытаясь собраться с мыслями, но они ускользают. Словно мой разум тоже переродился. Словно ему нужно учиться думать заново. Наконец у меня появляется мысль, которая кажется достаточно ясной, чтобы произнести ее.

Однажды Воланд сказал, что ненавидит смотреть, как истекают кровью его друзья.

– Но если ты ушел, с ними все будет в порядке? – спрашиваю я. – С твоими людьми.

Низкий рык вибрирует в его груди, отдаваясь вибрацией в моей щеке.

– Я не знаю. Мне все равно.

Горячность Воланда заставляет меня вздрогнуть и прижаться к нему. Он выпускает долгий вздох сквозь стиснутые зубы. Его руки, сжавшиеся в гневе, слегка ослабевают. Но Воланд все еще держит меня. Он не обязан. Я могу сидеть сама. Наверное, даже могу идти.

– Я звала тебя, – шепчу я.

Еще один долгий вздох. Еще одно сжатие рук – когти впиваются в мою голую плоть, – и еще одно осознанное мгновение, когда Воланд расслабляется.

– Я знаю. Я должен был понять, что ты не стала бы этого делать, если бы у тебя был шанс. Я должен был прийти сразу.

Я вздыхаю, устраиваясь поудобнее. Его сердцебиение медленное и уверенное. Оно как тихий барабанный ритм. Я слушаю его некоторое время, пока Воланд просто держит меня.

И я не злюсь. Должна бы. Вся эта боль, агония умирания и возвращения к жизни – и зачем? Потому что мы играем в эту игру. Воланд посылает опасность, чтобы напугать меня, а я борюсь с нею, чтобы доказать, что все могу сама, и тогда он посылает другую.

Воланд приходит и спасает меня. Но когда я ломаюсь и зову его, не делает этого. Словно плохо продуманный танец – ужасная история ошибок и упущенных возможностей. В чем вообще смысл?

Мое тело чувствительное, но болит меньше. Я прихожу в себя, дышу глубже, чувствую больше.

– Как ты это сделал? – спрашиваю я, не ожидая прямого ответа.

Воланд фыркает. Его рука гладит мою руку – так нежно, что кожа покрывается мурашками, – и останавливается на виске. Он гладит мои волосы. Они распущены, косы расплетены, шпильки исчезли, как и моя одежда.

Это заставляет меня задуматься, куда они делись, но, может, разумно, что мое тело полностью обнажено. Судя по тому, что я чувствовала, Воланд разрывал меня на куски и собирал заново множество раз. Одежда бы только мешала, думаю я.

Но откуда он знает, что сделал все правильно? Действительно ли все мои куски сложены верно? Или, может, его подмывало поменять кое-что местами?

– Я бог. Я могу многое. Это было просто.

Именно этого и ожидала, а потому не разочарована уклончивым ответом. Но слабое пламя гнева и надежды вспыхивает в груди.

– Что еще ты изменил? – спрашиваю я тихим, хриплым от чувств голосом.

Воланд молчит. Я пытаюсь сесть прямо, но он рычит и прижимает меня ближе – словно собака кость.

– Что еще? – шиплю я, не в силах выносить дуновение надежды и трепета.

– Ничего, – наконец отвечает Воланд. – Ты точно такая, какой была. Только невредимая.

Невредимая. Мои пальцы скользят по животу – я задерживаю дыхание, ощупывая кожу...

Из меня вырывается вздох, и я обмякаю в поражении. Шрам все еще здесь – кожа вмятая и неровная, слегка болезненная на ощупь. Значит, он залечил только свежие раны, а не старые.

Странная смесь чувств: облегчение и жестокое разочарование. Я делаю слишком быстрый вдох и так же быстро выдыхаю. Рука Воланда, гладящая мои волосы, замирает.

– Что не так?

Дьявол не дает мне ответов, и я ему тоже ничего не должна.

– Все, – просто отвечаю я. – Все это неправильно. Я умерла.

Он издает мягкий звук согласия.

– Я знаю. Поэтому теперь мы будем делать все иначе.

Воланд выпрямляется, его руки соскальзывают с меня. Я сажусь, глядя на его лицо. Прежде чем понимаю, что он делает, он нежно берет меня за подбородок большим и указательным пальцами, запрокидывая мою голову и приближая свое лицо к моему. Я жду, что Воланд поцелует меня. И он так и поступает. Но не в губы.

Поцелуй приходится на мой подбородок, прямо под нижней губой. Воланд целует меня так же, как в моей хижине, – только теперь есть краткий миг жара, шепот магии на моей коже. Когда он отстраняется, то оценивающе смотрит на место, которое поцеловал, и обводит его большим пальцем. Я вздрагиваю, когда прикосновение вызывает укол боли.

– Что ты сделал? – спрашиваю я настороженно и в то же время безразлично.

Я так сильно устала.

– То, что должен был сделать с самого начала, – говорит Воланд, и в его глазах горит решимость. – Спи, Яга.

Вокруг нас кружатся тени, и внезапно мы больше не в поле, а в моем доме.

Воланд укладывает меня на кровать. Я чувствую, что должна остановить его и задать вопросы – так много вопросов, – но мои веки опускаются, и все тело охватывает глубокое оцепенение.

Прежде чем уйти, Воланд говорит что-то, что для моего уплывающего сознания звучит так:

– Ты больше никогда не умрешь.

Глава 42

Клеймо

Я просыпаюсь на рассвете, чувствуя себя сильной и отдохнувшей. Тело рвется делать обычные утренние дела: принести воды из колодца, разжечь огонь для утреннего отвара, умыться, заплести волосы. Но разум все еще в смятении. Он хочет, чтобы я сидела в постели, пока не осмыслю все, что случилось. Но я уже знаю: это невозможно.

У меня нет всей правды. Слишком много недостающих кусков, чтобы даже пытаться понять.

Но я должна что-то делать, поэтому встаю с постели и иду в комнату для больных, где свет лучше всего. Я долго и тщательно осматриваю себя, изучаю каждый дюйм кожи, пересчитываю пальцы на руках и ногах.

Я ощупываю себя везде, куда могу дотянуться, проверяю шрамы, веснушки и родинки. Завожу руку за спину к большой коричневой родинке на пояснице и снова и снова обвожу ее пальцем.

Когда я смотрю на свою ладонь, серебряная метка, оставленная Хорсом, все еще там. Интересно, знал ли Воланд все мои части, когда возвращал меня к жизни, или нет. Хорс, казалось, думал, что он будет недоволен меткой, но Воланд не сказал об этом ни слова. Может, это значит, что он не знает.

Хорошо. Я лучше сохраню свои секреты.

Мое тело, кажется, точно такое же, каким оно было до вчерашнего дня, но я не останавливаюсь. Я взвешиваю груди в руках и внимательно смотрю на соски, а затем исследую себя между ног – потому что Воланд из тех мужчин, которым могло бы прийти в голову улучшить меня для своего будущего удовольствия.

Но либо я ошибаюсь насчет него, либо этого не вижу. Мои половые губы неровные, как и были, лобковые волосы жесткие и густые.

Странно вот так заново знакомиться со своим телом. Не думаю, что я когда-либо уделяла столько внимания всем своим деталям, – просто принимала себя как должное. Я знала, что это мое тело, знала, как оно выглядит и каково на ощупь.

Но сейчас, хотя все, кажется, в порядке, я по-прежнему не чувствую себя в своей шкуре как дома.

Однако когда я расчесываю колтуны и заплетаю волосы, мои пальцы летают по прядям – точно помнят, как это делается. Я закалываю волосы и надеваю простое платье с вышитым воротом.

Когда я надеваю туфли, они идеально сидят на ногах – приняли форму моей стопы и походки от частого использования. Но это все равно кажется неправильным. Когда я ем, еда на вкус такая же, как всегда, а может, даже лучше, потому что я так голодна.

Все так обычно, что хочется кричать. Потому что нет ничего отмечающего, через что я прошла. Никаких шрамов, которые можно было бы обвести дрожащими пальцами, когда воспоминание о той боли возвращается и вызывает тошноту. Ничего, что привязывало бы воспоминание к правде и убеждало, что все кончено.

Если бы та боль оставила раны на теле, все мое тело было бы покрыто шрамами – внутри и снаружи. Они нужны мне. Шрамы говорят, что испытание кончено. Они означают, что мне никогда не придется проходить через это снова. Но без них? Откуда мне знать, что это не повторится, когда я умру в следующий раз? Меня может убить следующая нечисть, которую Воланд пошлет по мою душу, или, может, я умру от болезни.

Вернет ли он меня снова, если это случится? Если так – жестокость дьявола превосходит мои самые страшные мысли. Подвергать меня такой боли только потому, что я могу поддержать его военные успехи, настолько зло, что я не в силах это постичь.

Воланду следовало дать мне умереть и найти другое удобное орудие. Кого-то, кто подчинился бы ему с первого раза. Только этого не случится теперь, когда я столько раз бросала ему вызов. Воланд так же упрям, как и я.

Он не отпустит меня. И теперь я знаю: даже смерть не разлучит нас.

Я закрываю лицо руками, но даже не могу заплакать. Прошлая ночь все больше и больше кажется сном.

Хотела бы я, чтобы Весна была здесь. Она бы сказала мне взять себя в руки и заняться чем-нибудь полезным. И еще, наверное, отчитала бы за то, что я забросила колдовство.

Искорка возбуждения вспыхивает в животе при этой мысли. А вдруг Воланд снял печать с моей магии, когда собирал заново? Вдруг я теперь могу использовать свою силу? Из того, что рассказывала мне Весна, она, должно быть, довольно мощная, если в детстве я по своему желанию проклинала людей.

Если бы только я могла получить доступ к своей магии, может, не была бы такой беззащитной. Может, нет причин бояться, что́ Воланд замышляет дальше, потому что на этот раз я смогу постоять за себя.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, а потом открываю их и иду в спальню, где окно самое маленькое, а прямо за ним растет густая вишня, скрывая его от взглядов снаружи. Я не хочу рисковать – чтобы кто-то заглянул и увидел меня. Все, что выглядит даже отдаленно похожим на магию, должно оставаться в тайне. Ида и так считает меня ведьмой, и уже одно это достаточно плохо.

Здесь нет Весны, которая сказала бы, что я не могу этого сделать, поэтому я решаю с помощью магии починить порванное одеяло. Я беру его в руки, соединяю разорванные края и сосредоточиваюсь.

Сила кружится в груди – знакомое тепло. Я улыбаюсь, уверенная, что на этот раз получится.

– Стань целым, – шепчу я одеялу. – Стань новым.

Магия поднимается и пенится в груди, кружась все быстрее и быстрее. Я пытаюсь вытолкнуть ее, направить в свое намерение. Когда кровь Воланда была в моем теле, это получалось без усилий. Его магия текла туда, куда я ей приказывала.

Но моя – нет. Знакомая боль – магия разбивается о стену – заставляет меня согнуться пополам с задыхающимся вздохом. Желудок сжимается, ноги дрожат, и я падаю на колени. Одеяло остается разорванным, и я не могу сдержать проклятий, ругаюсь самыми грязными словами, какие знаю.

И подумать только, после всего, что случилось вчера, я не могу получить даже это!

Мне требуется несколько минут, чтобы прийти в себя и решить: время чувствовать себя разбитой прошло. Я иду в огород и занимаюсь прополкой. Солнце печет спину. Ощущение неприятное и напоминает о долгих часах, проведенных на палящем солнце – раненой и умирающей.

И все же я стискиваю зубы и делаю это. Мне отчаянно нужен контроль над моей жизнью, потому что кажется, будто даже мое тело мне не принадлежит. Я со всем рвением работаю в огороде, тщательно выдергивая сорняки и осторожно поливая травы под корень. Если вода попадет на листья, их легко обожжет солнце.

Если мимо моей хижины кто-нибудь проходит, я окликаю его и велю распространить новости. Полудница исчезла. Работать в самый зной теперь безопасно. Люди радуются и спрашивают, что случилось, но я отмахиваюсь от них, ворча о состоянии своего огорода.

Это еще одна вещь, которой я научилась у Весны.

Я превращаюсь в нее.

Закончив с огородом, я готовлю несколько окуривающих пучков и иду к Собемиру в его столярную мастерскую. Окуривание – дело долгое, и я провожу его, думая о смерти и о том, о чем жалею больше всего.

Вот в чем дело: моим самым большим сожалением была не неудавшаяся месть за Богну, не поражение от Воланда и не моя неудача с магией. Мне не было грустно оттого, что я покидаю свое сообщество и пост знахарки, – это даже не приходило мне в голову.

Больше всего я жалела о том, что не спасла двенадцатилетнюю себя.

Я так надолго замираю после этого открытия, что вокруг меня сгущается дым от трав. Я чувствую, что заблуждалась, что была так глупа.

Из-за игр Воланда я потеряла из виду свою главную, самую важную цель. И это меня убило. Если бы я сосредоточилась на нужном деле, то сделала бы все иначе.

Я подвела себя, нынешнюю и прошлую. И все же надежда есть. У меня появился еще один шанс, и на этот раз я все исправлю.

Проводя окуривающим пучком над инструментами Собемира на верстаке, я решаю начать с того, чтобы принять сделку Воланда. Это может быть ловушкой, но моя миссия слишком важна, чтобы хотя бы не попытаться. К тому же что я теряю? Мой рот все равно мне будто не принадлежит. Может, использовать его с пользой?

К тому времени как я заканчиваю и Милка приглашает меня отужинать с ними сегодня вечером, я снова вхожу в колею. И хотя она и Собемир бросают на меня долгие любопытные взгляды, я не обращаю внимания. Скорее всего, я просто выгляжу более усталой, чем обычно.

Я с улыбкой принимаю приглашение на ужин и иду домой собирать корзину. Хотя я еще не смирилась со своей смертью и не жду, что перестану переживать это еще долго, сейчас мне лучше.

Когда есть цель, я держусь.

Вокруг деревни много полей, и я делаю полный круг, останавливаясь у каждого работника, чтобы проверить. Некоторые не покрыли головы, и я отчитываю их, заставляя повязать платки или надеть шляпы. Некоторые выглядят ошалелыми от жары, и я приказываю им несколько минут посидеть в тени и попить цикорного отвара, прежде чем возвращаться к работе.

Если они слишком молоды или слабы, я отсылаю их домой. Тем, кто нетвердо стоит на ногах, я помогаю. Некоторые люди бросают на меня любопытные взгляды. Я все время думаю, нет ли у меня грязи на лице. Но когда я провожу по коже пальцами, не вижу ничего липкого или засохшего. Наконец я решаю, что мне просто кажется, будто все смотрят, потому как мне все еще неловко в своем новом теле.

Уже ближе к вечеру я наконец дохожу до поля Даробора. Это было не намеренно – оставить его напоследок, – но все обретает смысл, как только я вижу проклятую грушу. Попеременно горячая и холодная дрожь пробегает по спине, ноги становятся свинцовыми от нежелания приближаться.

Я ненавижу это место. Если бы могла, я бы сожгла это поле дотла. И все же мне любопытно, и поэтому я наконец подхожу, ища любые следы того, что здесь случилось.

Но их нет. Пшеница должна быть вытоптана и залита кровью там, где я боролась с полудницей. И если природа моей смерти и возрождения должна была оставить здесь след, земля должна быть еще влажной от моей крови.

И все же ничего. Как и мое тело, поле выглядит нетронутым.

Даробор замечает меня и поднимает руку с серпом, чтобы заслонить глаза от солнца. Его жена и дети работают дальше в поле, и я сначала подхожу к нему.

– Сын Лотты обежал всех сегодня утром, – говорит Даробор, когда я подхожу ближе. – Сказал, что полудница исчезла. Так что большинство осталось в полях. И смотри – никто не умер!

Он ухмыляется. Я смотрю на Даробора и думаю, что никогда не видела, чтобы он так широко улыбался. Но когда я стою перед ним, улыбаясь в ответ, его лицо становится серьезным, брови хмурятся. Даробор протягивает руку, его палец останавливается, не дотрагиваясь до моего подбородка.

– Яга, что за нечисть? Она тебя заклеймила?

Я торопливо ощупываю кожу под нижней губой. Она гладкая и чистая. Я хмурюсь, собираясь спросить, что он имеет в виду, когда вспоминаю.

Это место поцеловал Воланд прошлой ночью. И тот поцелуй был наполнен магией, по крайней мере, я так думала. Но это было такой мелочью после всего, что я просто забыла.

– Да, – говорю я. Мой разум мечется от вопросов. – Полудница. Этого нельзя было избежать.

Я рада, что Даробор пришел к такому выводу, потому что сейчас не смогла бы придумать хорошей лжи. Он пристально смотрит на меня, словно собирается задать еще вопросы, но только кивает.

– Ты хорошо поработала. Когда-нибудь тебе придется рассказать нам всем, как ты это сделала. Чтобы мы знали, как справляться с полудницей.

Я выдавливаю улыбку и киваю. Даробор касается узких полей своей соломенной шляпы и возвращается к работе. Я проверяю остальных, прежде чем наконец ухожу домой.

Уже поздний вечер. У меня только хватает времени вымыть руки и лицо, прежде чем отправиться в дом Собемира на ужин. Но я все равно долго рассматриваю лицо в тазу со свежей водой.

То, что я вижу, приводит меня в ярость и пугает.

Действительно, на подбородке есть метка. Идеально ровная, ржаво-коричневого цвета моих веснушек – это странный знак, которого я никогда раньше не видела. Он похож на два скрещенных серпа, соединенных тонкой линией посередине.

Форма резкая и точная – словно выжженная на коже. Как и сказал Даробор, меня заклеймили. И все же шрама нет, выпуклости тоже – ничего, что отличало бы ее на ощупь. Она словно часть меня – цельно вросшая.

Хотя я знаю, что это не сработает, я мою ее своим самым крепким мылом и яростно тру грубой тканью. Все, чего я добиваюсь, – раздражаю кожу, и метка становится темнее и заметнее. Я останавливаюсь и просто смотрю, ненавидя Воланда и боясь новой дьявольщины.

Я уже знаю: это не благословение. Но что она дает? Понятия не имею.

Ужинать в доме Собемира достаточно приятно, но мне не по себе. Я знаю, Чеслава преуспевала в этом – переходила из дома в дом и сидела на почетном месте. Но я не уверена, чего именно от меня ждут. В конце концов я рассказываю детям Собемира безобидные маленькие истории о домовых. Говорят, они содержат наши дома в порядке и чистоте, если мы приносим им жертву во время строительства. Обычно хватает черной курицы.

– Они крошечные, – объясняю я, когда дети спрашивают, почему никогда не видели духов. – И выходят только ночью, когда вы спите. Домовой, который самый главный из них, держит всех духов в узде.

– А если я не лягу спать? – спрашивает шестилетняя Беня. – Я хочу их увидеть! Я сегодня не усну, пока не увижу домового!

Когда Милка бросает на меня встревоженный взгляд – боится, что дети будут капризничать перед сном, – я ободряюще улыбаюсь ей.

– Если не будешь спать, они не выйдут и не сделают своей работы. Есть одна старая история о человеке, который часто ложился спать очень поздно, потому что засиживался за бурдюком вина. Его домовым не хватало времени, чтобы заботиться о доме, скотине и остальном, – и все пришло в запустение.

Девочка упрямо насупливается, поэтому я ухмыляюсь во весь рот и таинственно шепчу:

– И знаешь, что еще случилось? В доме завелись крысы. Потому что духи обычно их не пускают. Но ведь тот человек долго не ложился спать, и духи не могли делать свою работу. И если ты тоже попытаешься не спать, чтобы увидеть домовых, однажды проснешься, а на твоем одеяле сидит жирная, вонючая крыса!

Дети испуганно и в то же время радостно визжат, а я смеюсь. Но когда я смотрю на Милку, чтобы увидеть, оценила ли она, как я убедила ее детей рано ложиться спать, она выглядит потрясенной. Вот тебе и благодарность.

В общем, ужин не удался, и я решаю поменьше ходить по домам. Впрочем, вряд ли будет много приглашений после того, как Милка расскажет всем матерям в деревне, что знахарка любит пугать детей глупыми историями.

Я иду домой, напевая под нос песенку. Мне странно спокойно: все решения приняты. Я готова увидеть Воланда и получить от него то, что смогу. Я плету непрочные, неверные планы на будущее. Одно несомненно: я устала быть жертвой и добычей в нашей игре. Я тоже хочу использовать его.

На этот раз, когда я зову Воланда по имени, он появляется сразу.

Глава 43

Поклонение

– Ты не умираешь, – раздраженно говорит он.

Я у реки, сижу на том же камне, где сидела с Хорсом. Похоже, это мое счастливое место для призыва богов и дьяволов. Но еще мне нравится река ночью. Здесь безопасно и уединенно, а воздух такой свежий.

После дня, проведенного в полях, которые я теперь страстно ненавижу, мне нужна эта передышка.

– Я помешала чему-то важному? – спрашиваю я, поднимая бровь.

Сегодня он обнажен, его кожа покрыта испариной. Мне очень интересно, чем он занимался.

– Вообще-то, да, – резко говорит Воланд. – У моих ног были три прекрасные вилы, которые лизали меня своими искусными языками.

Боль пронзает грудь. Затем – гнев. А потом я смотрю на его мужское естество, висящее вяло и невозмутимо. Я ухмыляюсь и готовлюсь ударить.

– Ты уверен, что тебе понравилось? – спрашиваю я, многозначительно глядя на его пах. – Или нужно снадобье, чтобы твой дружок встал? У меня есть подходящее зелье, так что только скажи.

Воланд смотрит на меня с недоверием. Он еще не злится, хотя я знаю, что будет. Пока он, кажется, не может поверить, что я сказала то, что сказала. Я упиваюсь его видом: широко раскрытыми глазами, слегка отвисшей челюстью, этим чувственным ртом – мягким, пока губы не сжимаются.

Лицо Воланда меняется медленно, и я слишком заворожена, чтобы испугаться. Брови опускаются, желваки на щеках напрягаются, зрачки сужаются, излучая холодную ярость. Его хвост хлещет воздух, и затем – резкое движение темного зверя, несущегося прямо на меня.

На кратчайший миг я думаю, убьет ли Воланд меня. Он мог бы. В конце концов, он может вернуть меня к жизни еще раз.

Дьявол хватает меня за горло одной рукой и поднимает. Я инстинктивно брыкаю ногами в воздухе, лицо на одном уровне с его. Воланд подносит меня к себе так близко, что горячее дыхание касается моих губ.

– Это все твоя вина, – низко рычит он, и звук вибрирует в моих костях. – Когда я смотрю на других женщин и они не ты, я не могу...

Воланд резко замолкает и закрывает глаза. Сожаление о том, что сказал лишнее, читается на его лице. Ноздри раздуваются, когда Воланд выдыхает преувеличенно размеренно. Он медленно опускает меня, и мои ноги касаются прохладной травы. Отпускает мое горло. Я судорожно вдыхаю.

Мне не страшно. Чувства, которые я испытываю, тягучие и смелые. И, может, я должна ревновать из-за попыток Воланда спать с другими, но я не ревную. Он никогда ничего мне не обещал. И все же у меня есть власть над ним – и это слаще победы или мести.

Моя кровь поет от торжества, и это делает меня до ужаса влажной.

– Зачем ты позвала меня? – спрашивает Воланд, не открывая глаз.

Когда я смотрю на его тело, то вижу, как он мучительно тверд. Его шипы лежат плоско, его естество – копье, указывающее прямо на меня. Трепетное понимание моей власти спускается в низ живота, жар нарастает.

Потому что я верю в то, что он почти признал. В гневе Воланд наименее сдержан, и ложь ускользает из его рук.

А это значит, что я единственная, кого он желает.

Я в восторге от возможности использовать это против Воланда.

– Объясни, что за метку ты оставил на моем подбородке? – требую я.

Он фыркает, с мрачным весельем качая головой. Мне трудно удерживать взгляд на его лице. Он то и дело опускается вниз, где на кончике члена мерцает в лунном свете капля влаги.

– Скоро узнаешь, – говорит Воланд с холодным смехом.

Думаю, ему нравится отказывать мне после того, как я только что надерзила.

Это неважно. Я устала плясать под его дудку.

– Я хочу принять твою сделку, – мягко говорю я, с любопытством наблюдая за его лицом. – Но взамен хочу две вещи: расскажи мне секрет управления временем и объясни, что означает эта метка.

Воланд сглатывает. Маска равнодушия скрывает выражение его лица, но ниже он не так сдержан. Его естество напрягается, твердое и влажное, и я знаю, что Воланд хочет меня.

– Сделка отменяется, – говорит он низким напряженным голосом. – И не думай, что сможешь водить меня за нос, используя мой член. Да, я жажду тебя. Но я жаждал многих самок – и смертных, и нечисть, и богинь. Я стар и знаю, что это пройдет. Тебе пора домой, Яга. Иди домой, занимайся своим знахарством – и скоро точно увидишь, зачем эта метка.

Мне хочется топать ногами от злости: ненавижу, как легко он отмел мою новообретенную власть. Но я еще не закончила. Воланд, может быть, стар, его опыт намного превосходит мой, но я полна решимости сделать то, что нужно.

И в конце концов, насколько трудно может быть соблазнить мужчину, даже если он древний дьявол? Я видела это несчетное число раз. Так часто достаточно просто приглашающего взгляда женщины или вида ее голой лодыжки – и мужчина уже готов.

Когда мне было около десяти, я видела кое-что, что убедило меня: женщинам даже не нужно прилагать усилий. Соседка Весны полола огород, стоя на коленях. Когда ее муж увидел ее сзади, он задрал женщине платье и взял прямо там в тот же миг. Ему даже не нужно было поощрения.

Не могу представить, чтобы Воланд в своей основе чем-то отличался от других мужчин.

Поэтому я подхожу ближе, распуская косу. Я перекинула ее через плечо, и она свисает до пояса. Я распускаю волосы медленно, и, несмотря на все сказанное, Воланд смотрит на меня с очевидным желанием.

Нужна смелость, чтобы вот так использовать свои волосы. Я слишком долго считала их некрасивыми и даже проклятыми, но не могу позволить своей неуверенности заслонить правду. А она в том, что, когда Воланд видел мои распущенные волосы, он был заворожен.

– Пожалуйста, Воланд, – говорю я, глядя снизу вверх и высвобождая волосы из косы, прядь за длинной прядью. – Мы можем помочь друг другу. Как ты сказал: я хотела бы оказать тебе услугу.

Его дыхание слегка сбивается – достаточно, чтобы я заметила. Воланд на мгновение закрывает глаза, стискивает зубы.

– Ты не хочешь принимать эту сделку, Яга. – Он выговаривает слова хрипло, с трудом, словно этот отказ многого ему стоит. – Поверь. А теперь иди домой. Скоро все закончится.

Я изо всех сил стараюсь не хмуриться, потому что ненавижу, когда мне говорят, чего я хочу или нет. Но челюсти Воланда сжаты, взгляд как кремень. В этом наша проблема: мы оба слишком упрямы, чтобы найти общий язык. Но у меня есть еще один трюк в запасе, и, надеюсь, он сработает.

– И все же ты до сих пор здесь, – шепчу я, распуская волосы.

Я подхожу слишком близко. Дрожь пробегает по телу, когда мы соприкасаемся. Естество Воланда вжимается в мой живот, и мне приходится сильно задирать голову, чтобы видеть его лицо. Рога – словно навес над нами.

Его ноздри раздуваются.

– Чтоб тебя. Ты не знаешь, во что играешь, ведьма.

Я склоняю голову набок:

– Не знаю?

Затем я поднимаю левую руку и кладу ему на щеку. Как только основание ладони касается его кожи, Воланд дергается прочь, ловя мое запястье. Он смотрит на серебряную метку, тени вьются вокруг нас, как дым. Они приобретают красноватый оттенок.

Я проглатываю тугой комок в горле, говоря себе, что вынесу его ярость и все остальное, что Воланд мне даст. Это то, чего я хочу. И все же, когда его глаза пылают золотом и зубы оскалены в рыке, я пытаюсь отступить на шаг.

Воланд не отпускает мою руку, удерживая меня на месте.

Когда я открываю рот, чтобы заговорить, – страх берет верх, – он рычит. Воланд тянет мою ладонь вверх так грубо, что я спотыкаюсь, приближаясь к нему. Он царапает мою кожу зубами. Я шиплю от боли, и Воланд делает это снова. И снова. Наконец он лижет это место своим темным языком, заставляя кожу щипать.

Серебряная метка исчезла, а на ее месте – несколько кровоточащих царапин.

Когда Воланд наконец говорит, его голос такой глубокий, что я чувствую его в подошвах ног. Это даже хуже, чем его обычный нечеловеческий хрип. Волосы на затылке встают дыбом.

– Если еще раз увижу на тебе метку другого бога, – утробно рычит Воланд, заставляя меня дрожать, – я прикую тебя цепью к своей постели и буду держать там. Заставлю смотреть, как я пересплю со всей Славой. Я видел боль в твоих глазах, когда говорил о своих любовницах. В эту игру могут играть двое, девочка-мак.

Во мне закипают ненависть и гнев.

– Как будто это причинит мне боль, – говорю я, старательно подпуская в голос насмешливые нотки. – Если ты это сделаешь, я буду знать, что у тебя встает только потому, что я рядом. Худшее, что может случиться, – я умру от скуки.

Дьявол шипит, тянет мою ладонь вверх и лижет кровь, выступившую на ранах. Я ухмыляюсь, видя, как его веки трепещут от удовольствия.

Когда Воланд отпускает мою руку, вместо этого хватая меня за затылок, его глаза холодны и жестоки.

– Хорошо. Тогда мы можем заключить сделку. Только помни: я тебя предупреждал.

Предупреждал? Я колеблюсь, но потом думаю, что все равно уже поздно. Лучше выдержать еще одну битву с полудницей, чем отступить, когда получила желаемое. Но все же мне нужно убедиться.

– И если я отсосу тебе, – начинаю я, мое лицо пылает, хотя голос тверд, – ты поклянешься, что расскажешь секрет управления временем и что означает метка на моем лице?

Рот Воланда кривится в жестокой ухмылке:

– Да. Клянусь своей кровью.

Он выглядит таким довольным и совершенно беззаботным, готовым раскрыть свои секреты. В голове звенят тревожные звоночки. Я смотрю на Воланда, облизывая губы. Его ухмылка становится шире, заставляя меня понять, что я, наверное, совершила ошибку. Воланд тихо смеется.

– Похоже, ты только болтать горазда, девочка-мак, – шепчет он, убирая прядь волос с моего лица. – Хочешь отступить сейчас? Вот тебе и твое слово.

Я сжимаю челюсти и опускаюсь на колени.

Сразу становится очевидно, что разница в росте между нами слишком велика, чтобы это было удобно. Я раздраженно выдыхаю и смотрю на горячий член, думая, как это осуществить. Должна ли я присесть? Склониться?

– Такая смертная, – шепчет Воланд, щелкая пальцами.

Позади него появляется широкое сверкающее черное кресло. Он удобно откидывается в нем и кладет руки на подлокотники. Высота кресла позволяет ему широко раскинуть ноги по обе стороны от меня. Я дрожу, чувствуя тепло его кожи на своих руках.

Еще один щелчок пальцев призывает несколько светящихся шаров, проливающих свет на нас обоих. Я моргаю, привыкая к золотому свечению. Воланд смотрит на меня с полной сосредоточенностью, и его внимание вызывает покалывание по всему моему лицу.

Я чувствую себя в ловушке. Когда я нервно сглатываю, взгляд Воланда заостряется, становится голодным и похотливым.

Я никогда не делала этого раньше, потому что – с кем? Я всегда представляла этот акт унизительным для женщины, и поэтому меня шокирует, когда мое лоно сжимается от потребности. Какая-то первобытная часть меня любит стоять на коленях у ног Воланда и смотреть на него снизу вверх.

Воланд похож на короля из старых сказаний, сидящего на троне. Но трон черный и жуткий, а не королевский.

Потому что, присмотревшись, я понимаю: он сделан из костей. Подлокотники увенчаны черными человеческими черепами, и ладони Воланда покоятся на их макушках, словно большие пауки. Присмотревшись, я понимаю, что ножки и сиденье кресла тоже сделаны из отполированных, сплавленных вместе костей. Бедренные кости, берцовые, тазовые... Все выглядит человеческим и блестит черным.

– Не очень-то рвешься, а? – спрашивает дьявол, насмешливо и при этом напряженно.

Я смотрю вверх. Его глаза буравят меня, голод на лице стал острее. Воланд сжимает круглые, отполированные черепа с такой силой, что я боюсь, они рассыплются.

– Любовалась твоим троном, – говорю я, проглатывая страх. – Со скольких могил ты его собрал?

Воланд мрачно смеется:

– Хватит тянуть. Подползи ближе.

Я подвигаюсь вперед на коленях, чувствуя себя неуклюжей и разгоряченной. Ноги Воланда длинные, и, когда я наконец останавливаюсь прямо перед краем кресла, его теплые бедра прижимаются ко мне с обеих сторон. Он кладет ладонь мне на голову и долго и пристально смотрит на меня, наконец выдыхая.

– Ты так хорошо сюда вписываешься. Словно создана для меня.

Я с трудом сглатываю – грудь становится горячей, как и все остальное. Это тоже должно казаться унизительным, и все же звучит странно близко к привязанности. Мои руки дрожат, когда я кладу их на бедра Воланда, глаза прикованы к твердому, напряженному члену. Я никогда не видела его так близко, и меня удивляет, насколько толстые жгуты вен обвивают его ствол.

На головке выступает прозрачная влага, стекает по боку. Я сглатываю, слегка испуганная и очень возбужденная от мысли слизать это.

– Если у тебя есть пожелания, скажи, – говорю я, надеясь на указания. Может, если Воланд скажет мне, что делать, моя неопытность не будет заметна.

– Дорогая, – мягко говорит он, гладя мои волосы, пока я не поднимаю взгляд.

У меня перехватывает дыхание, когда я погружаюсь взглядом в его золотые глаза.

– Есть только одна вещь, которую я хочу. Ты. Все прекрасно.

Я делаю дрожащий вдох и наклоняюсь, сердце колотится от нервов и возбуждения. Но Воланд хватает меня за волосы и мягко тянет обратно вверх. Когда наши взгляды встречаются, он дарит мне темную дразнящую улыбку.

– Я бог, а ты на коленях. А теперь поклоняйся мне.

Я тихо ахаю от гнева и удивления, но внутренняя потребность заставляет меня ерзать. И все же я не могу позволить Воланду оставить последнее слово за собой.

– Может, я укушу тебя, – говорю я с ухмылкой и ныряю к его члену.

Я беру его в рот, подражая женщинам на Купале, и пытаюсь вместить как можно глубже. Когда член упирается в заднюю стенку горла – ствол даже не полностью вошел, – меня тошнит, и я выпускаю его, слезы текут по щекам. Боги! Это унизительно.

И все же Воланд задыхается от удовольствия, его бедра напрягаются и двигаются, член снова касается моих губ. Я смотрю вверх и вздрагиваю, завороженная тем, как дьявол полностью сосредоточен на мне. Он ничуть не расстроен, не насмехается, и я с облегчением выдыхаю.

Ну что ж.

Я осторожнее беру в рот член Воланда – только головку, проводя по ней языком, исследуя. На вкус она как соль и дым. Когда я посасываю ее, пытаясь вытянуть больше вкуса, Воланд охает и напрягается. Когда я смотрю вверх, кажется, будто ему больно, но я знаю лучше.

Его руки так крепко сжимают черепа, что костяшки бледнеют до светло-серого.

Трепет проносится по позвоночнику. Я понятия не имела, что стоять на коленях может быть так... сильно. Внезапно я хочу, чтобы это длилось как можно дольше. Хочу увидеть, что еще можно сделать с Воландом. Можно ли заставить его говорить честно, как когда он в ярости?

Но теперь, когда я вижу, что это совсем не трудно, мне становится любопытно. Поэтому я отстраняюсь, облизывая губы, и обвожу самую большую вену, извилисто идущую по стволу прямо к кругу шипов у основания. Я провожу по ним пальцем. Они твердые и гладкие, а острые кончики выглядят неприятно.

Я надавливаю, и Воланд с шипением приподнимает бедра.

– Чтоб тебя!

Там, где я гладила, шипы слегка приподнимаются. На кончике одного появляется мерцающая капелька прозрачной жидкости.

– Оставь их в покое, если не хочешь, чтобы я тебя трахнул, – рычит Воланд, по-хозяйски кладя руку мне на затылок.

Но я не подчиняюсь сразу. Теперь мне действительно любопытно, и я беру эту капельку на палец и смотрю вверх, медленно поднося его ко рту. Воланд ругается и хватает меня за запястье.

– Нет! Это не для того.

Он вытирает жидкость с моего пальца, и я раздраженно фыркаю:

– Для чего тогда?

Воланд направляет меня обратно к своему члену – давление на затылке мягкое, но непреклонное.

– Узнаешь, если не повезет. Поклоняйся своему богу, маленькая ведьма.

Он тяжело дышит, глаза горят мистическим глубинным светом. Я продолжаю смотреть вверх, а потом опускаю лицо и целую член.

Бедра Воланда напрягаются, рука на затылке сжимается, когти впиваются в кожу. Я целую его снова – прямо во влажную головку, – а затем слизываю капельку его вкуса.

Воланд закрывает глаза, его брови хмурятся, словно ему больно. Поэтому я целую снова. И снова. Я покрываю поцелуями всю длину члена, и к тому времени, как заканчиваю, он весь истекает, так что я слизываю влагу длинными движениями языка.

Рука Воланда, все еще лежащая у меня на затылке, дрожит.

Я беру в рот так глубоко, как могу, не поперхнувшись, и сильно втягиваю. Воланд двигает бедрами, толкаясь глубже, а когда я пытаюсь отстраниться, давит меня вниз, так что я заглатываю больше, но все еще не полностью. Член слишком велик, чтобы поместиться у меня во рту.

Я давлюсь, слезы текут по щекам, и Воланд с проклятием отпускает меня. Когда я отстраняюсь, кашляя, он берет мой подбородок и заставляет посмотреть на него, упиваясь моим заплаканным лицом. Я сердито смотрю на дьявола, а он ухмыляется с королевским кивком.

– Ты хорошо мне поклонялась. Но пора научить тебя принимать меня глубоко. Сначала будет больно, как и с моим именем, а потом перестанет.

Я сердито вытираю слезы:

– Это не было частью сделки.

– Разве? – спрашивает Воланд, и его хвост изгибается вокруг него, так что ложится на бедро, треугольный кончик подергивается мелкими движениями. – Я почти уверен, что мы оговаривали: ты доставляешь мне удовольствие, пока я не кончу тебе в горло. Ну что, девочка-мак... Я не могу это сделать, ты же все время кашляешь, не так ли?

– Ты отвратителен, – говорю я, ненавидя, что вынуждена согласиться.

Пока Воланд не прижал меня и не заставил давиться, мне нравилось. Но эта часть все испортила, поэтому, конечно, он хочет еще.

– Позволь мне подсластить сделку.

Воланд колет палец и сжимает. Капля алой крови падает прямо в середину его ствола. Когда я наклоняюсь, чтобы слизать ее, – рот наполняется слюной в предвкушении глотка его силы, – он удерживает меня.

– Не лижи. Прими меня в горло. Только так ты ее получишь.

Я смотрю на Воланда, мое сердце колотится от унижения.

– Ты меня дрессируешь? Как собаку?

Он смеется – тепло и сердечно. Я знаю, что баланс наших сил изменился. Всего несколько мгновений назад Воланд дрожал от удовольствия, и я контролировала ситуацию. А теперь он возвращает себе власть. Думаю, Воланд не любит сдаваться так же, как и я.

Мы действительно плохая пара.

– Может быть, – признает он.

Хвост поднимается к моему лицу, чтобы коснуться щеки. Я ахаю. Понятия не имела, что он может двигаться с такой точностью.

– Но в этом удовольствие для нас обоих.

Я смотрю на каплю крови, которая медленно течет по члену и вот-вот упадет на сиденье кресла. У меня текут слюнки. Я не должна хотеть этого, но чувство уже поглотило меня, и я слишком слаба, чтобы остановиться.

Когда я беру член Воланда в рот, он медленно направляет мою голову. Я чувствую вкус крови, и дьявол продолжает, пока не упирается головкой в заднюю стенку горла.

– Впусти меня, – шепчет он, и в этот момент меня мутит.

Воланд с мягким смехом позволяет мне отстраниться и выдавливает еще одну каплю крови на свой член. На этот раз я не жду, пока она стечет. Я принимаю глубоко, мыча, когда медь смешивается с легким привкусом дыма. На этот раз я могу продержаться немного дольше – магия Воланда расправляет свои теневые крылья в моей груди.

Мы делаем это в третий раз. Когда меня опять тошнит, Воланд меня отпускает.

– Передохни немного, – говорит он, глядя на меня сверху вниз с темным удовлетворением. – Ты это заслужила.

Я опускаюсь на пятки и прижимаюсь головой к его бедру. Воланд издает удивленный звук и проводит когтями по моим волосам. Это слишком хорошо, чтобы можно было признаться. Мы остаемся в таком положении. Мгновение настолько мирное, что мне не хочется двигаться, боясь разрушить его. Трава мягкая и прохладная под коленями, а бедра Воланда по бокам от меня теплые. Я смотрю на его член, медленно дыша носом.

Он все еще твердый, хотя я не касаюсь его. Полагаю, предвкушение действует так же хорошо.

– Твой бог замерзает, – шепчет Воланд, и его рука замирает в моих волосах.

– Ты не мой бог, – фыркаю я, но возвращаюсь в позицию. В конце концов, это сделка, и я должна выполнить свою часть.

– Я бог для всех, – говорит Воланд.

На его член падает еще одна капля алой крови.

Я жадно проглатываю ее, и Воланд стонет, удерживая мою голову. Когда меня тошнит, он с проклятием отпускает.

– Мы вернемся к этому в другой раз, – говорит Воланд сквозь стиснутые зубы. – Поклоняйся мне хорошо, дорогая. Пока не примешь все.

Итак, у меня снова есть власть. Я лижу и сосу его, обхватывая рукой там, куда не достают губы. Его яйца висят, тяжелые и полные, и я тоже глажу их. Не думаю, что я очень умелая, но мне нравится изучать Воланда, и он, кажется, не против.

Его бедра дрожат, пока я работаю над ним. Голый живот напрягается, демонстрируя рельефные мышцы. Воланд издает непрерывные звуки – наполовину вздохи, наполовину рыки, перемежающиеся со словами «дорогая» и «девочка-мак». Когда я смотрю на Воланда, с усилием втягивая его член, он ругается и запускает когти в мои волосы.

– Не останавливайся. Вот так. Ты прекрасна.

И поэтому я продолжаю, пока он не издает самый громкий рык. Член разбухает у меня во рту, и дьявол крепко держит мою голову, трахая мой рот, – каждый толчок бьет все глубже и сильнее. Проходит мгновение, и горячее семя скользит в горло длинными струями, согревая желудок.

Воланд так глубоко, что я даже не чувствую его вкуса.

Глава 44

Дикарка

Я кашляю, держась за его колено, а Воланд тяжело дышит. Слабая дрожь пробегает по его ноге под моей рукой. Когда снова могу дышать, я поднимаю глаза и вздрагиваю – его хвост смахивает слезы с моей щеки.

Лицо Воланда мягкое и довольное. Он притягивает меня к себе на колени. Я забираюсь – немного неуклюже, немного растерянно. Устраиваюсь поперек его колен, кладу голову ему на грудь.

Воланд поддерживает мою спину рукой и засовывает другую руку мне под платье, его пальцы рисуют узоры на моей икре.

Это так странно – и все же удивительно правильно. Между нами есть близость, рожденная не дружбой и привязанностью, а постоянным притяжением и отталкиванием, нашим общим упрямством и желанием. Я ничего не знаю о нем, но я знаю его. И Воланд знает меня лучше, чем любой живой человек в моей жизни.

Я расслабляюсь в его руках, наслаждаясь этой новой нежностью. Это приятно.

Воланд большой и теплый, и его руки держат меня так надежно. Мое обычное одиночество отступает, его близость заполняет пустоту внутри.

Некоторое время Воланд гладит мою ногу, и мы оба сидим на его троне из черепов, глядя на лунный свет, разливающийся по реке.

– Пойдем со мной, – говорит он низким тихим голосом. – Мы можем уйти прямо сейчас. Все будет хорошо, Яга. Мы будем вместе, пока нравимся друг другу. А если нам надоест после войны, сможем разойтись. Я буду верен, пока мы вместе, если ты этого хочешь.

Теплое чувство связи обрывается и ломается. Я напрягаюсь в его руках. Потому что, конечно, Воланд снова это сделал. Все, что он делает, даже если это кажется нежностью и близостью, – для одной цели.

– Дай угадаю, – говорю я. Голос спокоен и тих, не выдает моего разочарования. – Это может случиться, только если я позволю тебе заявить на меня права.

Воланд вздыхает, опуская голову, пока его рога не заслоняют небо надо мной.

– Да, Яга. Но так должно быть, будем мы вместе или нет. И даже если ты не согласишься – уже запущены нити, чтобы все произошло, так или иначе. Ты бы избежала многих мук, если бы согласилась сейчас.

– А теперь ты мне угрожаешь, – шиплю я, пытаясь соскользнуть с его колен, но Воланд крепко держит меня. Я стону. – Ладно! Ты должен выполнить свою часть сделки.

Он вздыхает и выпрямляется, его хватка все еще крепка.

– Хорошо.

Я смотрю на Воланда. Его рот кривится в кислой полуулыбке, и мое сердце бьется быстрее от волнения. Наконец-то у меня что-то будет. Это не решит всех моих проблем, но приблизит меня к спасению двенадцатилетней себя.

– Сначала секрет времени, – говорю я, взволнованная и встревоженная одновременно.

Воланд протяжно вздыхает, сжимает губы в твердую линию и смотрит мне в глаза.

– Секрет управления временем очень прост, – наконец говорит он. Один уголок его рта изгибается, словно Воланд пытается ухмыльнуться, но не может. – Нужно просто быть старше самого времени. Все, кто родился до времени, легко могут им управлять.

Я смотрю на него разинув рот, лихорадочно прокручивая мысли в голове.

– Но... Но это...

– Совершенно бесполезно для тебя, – мрачно усмехается Воланд. – Я хотел наказать тебя, когда придумал эту сделку. Я говорил: не принимай ее.

Я захлопываю рот. Моя ярость поднимается, как прилив, но я могу винить только себя. Знала ли я, что Воланду нельзя доверять? Да. И все равно приняла эту сделку, как дура? Тоже да. Потому что после того, как он спас мне жизнь, мне показалось, что что-то изменилось.

Или я просто хотела поверить Воланду, потому что хотела до него добраться? Неужели я настолько жалкая? Стискиваю зубы, но это не помогает. Я так зла, что едва могу дышать.

– Метка на моем подбородке, – рычу я.

Еще один вздох. Воланд молча сжимает челюсти, глядя на меня с жалостью и сожалением. Наконец он почти извиняющимся тоном говорит:

– Я скажу тебе, только не сейчас. Ты же не уточняла, когда я должен это сделать.

Белое пламя ярости душит меня изнутри.

– А какое оправдание для этого? – злобно шиплю я, невольно сжимая пальцы от желания воткнуть их Воланду в глаза.

– Я хотел, чтобы ты отсосала мне, потому что ты единственный человек, который мне сейчас нравится, – говорит он с кривой усмешкой и все еще крепко держит меня. – Тебе следовало бы знать: не стоит заключать сделки с дьяволом, девочка-мак.

Я пытаюсь вырваться из хватки, яростно борюсь, но у Воланда хватает наглости крепко обнимать меня. Он даже не прилагает никаких усилий, пока я толкаю и царапаю его, использую локти, пытаюсь найти угол, чтобы укусить. Эта ярость обвивается вокруг позвоночника и взрывается в голове, превращая мысли в злое жужжание.

И все же Воланд держит меня.

– Я искуплю вину, Яга, подожди, просто остановись на мгновение и...

Что я слышу? Остановиться? Я только начала! Моя змора шевелится в груди, и я выталкиваю ее наружу, широко открывая двери для всей своей ярости и ненависти. Она вырывается в жизнь – великолепное создание с когтями и огненно-рыжими волосами.

– Что... – только и успевает сказать Воланд, когда змора набрасывается на него и ее когти полосуют его лицо.

– Да, – задыхаюсь я, чувствуя все, что чувствует она: кожа щеки Воланда разрывается под когтями, хлещет горячая кровь. – Вырви ему глаз.

Но у нее больше нет шанса изувечить его. Воланд с ревом встает, и я соскальзываю с его колен. Он набрасывается на мою змору, прижимает ее к земле. Она борется, плюясь и шипя, но Воланд прижимает ее ноги своими, его руки сковывают ее запястья.

– Что это у нас тут? – спрашивает он.

Кожа на щеке срастается.

Змора пытается освободиться, но я чувствую ее беспомощность. Он намного сильнее. Намного могущественнее. В груди поднимается тошнотворная, болезненная паника: если Воланд убьет ее... Если что-то с ней сделает...

Мне не следовало выпускать ее, но, конечно, я не могла себя контролировать. Если мы переживем это – змора и я, – мне придется научиться не устраивать истерик. Но если я потеряю ее, это будет конец. Она – то, что заставляет меня двигаться дальше.

– Воланд, пожалуйста, – говорю я.

Он смотрит на меня неожиданно сияющими глазами.

– Иди сюда, Яга.

Нет времени для споров или сопротивления. Я сразу следую команде, падая на колени рядом с Воландом. Я смотрю на свою змору, и мое сердце наполняется болью и ужасом сильнее, чем когда-либо. Не думаю, что была так напугана, даже когда умирала, ведь солнце и раны сделали меня нечувствительной.

– Прости, – выдавливаю я, глядя в ее глаза, полные беспомощной ярости.

– Не нужно извиняться, – говорит Воланд с тихим смехом, прижимая змору сильнее, когда она снова пытается вырваться. – Она прекрасна. Такая же, как ты.

Он бросает мне порочную ухмылку и в следующее мгновение целует змору – даже когда она кусает его с рычанием. Я чувствую все: ее ярость, ненависть и похоть – такие сильные, что ощущения проносятся сквозь меня, как ураган. Я задыхаюсь, вцепляюсь в траву, чтобы удержаться, пока Воланд целует шею моей зморы. Она долго и громко скулит, вкус его крови во рту заставляет ее парить.

Конечно. Ведь она – это я.

Воланд выпрямляется и хватает змору за горло, отпуская запястья. Свободной рукой он притягивает меня ближе и целует – его кровь и ее смешиваются у меня во рту. И я ненавижу Воланда, поэтому тоже впиваюсь в его губу, как и она. Он смеется.

– Дикарка, – говорит дьявол, отстраняясь. Его глаза сверкают от удовольствия.

Моя змора даже не борется – просто лежит, такая же ошеломленная, как и я. Воланд наклоняется, чтобы поцеловать ее еще раз, и встает, жестом подзывая меня к ней. Я сжимаю руку зморы, помогаю ей подняться, и мы обнимаемся, сливаясь обратно в одно целое.

Я стискиваю кулаки и поворачиваюсь к Воланду.

– Ты это заслужил! – цежу я, сверля его взглядом.

Он только ухмыляется, подходя ближе, и зарывается рукой в мои распущенные волосы.

– Мало кто из смертных может призвать свою змору в сознании. Я понятия не имел, что ты на это способна, – говорит Воланд, и в его голосе звучит что-то очень похожее на гордость. – Я думал, твоя магия слишком слаба. Молодец. Теперь я хочу тебя еще сильнее.

Я плотно сжимаю рот, чтобы ничего не выдать, потому что, видимо, Воланд не знает правды: моя магия не слаба, а запечатана. По крайней мере, я надеюсь, что она не слаба. Все, на что я могу опереться, – это оценка Весны из моего детства.

Это еще одно напоминание: Воланд постоянно мне лжет. Некоторое время назад он дал понять, что знает все, что происходит в его отсутствие, но это, очевидно, неправда. Он не слышал моего разговора с Весной и не видел мою змору.

Хорошо знать, что у меня есть секреты, которые можно использовать против него, даже если я только что раскрыла один в гневе.

– Ну, я тебя совсем не хочу и ненавижу. Уходи, – бурчу я, стискивая зубы.

Воланд становится серьезным, буравя меня золотыми глазами. Они завораживают, и я отчаянно хочу провалиться в них, но так нельзя.

– Может, еще одна сделка? – мягко спрашивает Воланд, и его большой палец обводит мою щеку. – Оргазм за оргазм. Я могу заставить тебя кончить прямо сейчас, и мы будем в расчете.

Я фыркаю, резко отворачивая голову, так что его рука падает.

– Нет. Скажи, что делает метка.

– Всему свое время.

Боги, мне хочется плюнуть ему в лицо и затопать ногами, но это было бы так недостойно. Я сегодня уже теряла контроль над гневом и получила хороший урок. Полагаю, я благодарна, что Воланд отреагировал иначе, чем я ожидала. Я правда думала, что он свернет зморе шею за попытку нападения.

Но вместо этого он был в восторге. Поцелуй, который Воланд подарил ей, все еще покалывает мне язык. В голове возникает внезапный образ: я и моя змора – обе верхом на нем. Одна на члене, другая на языке, ощущения смешиваются.

Затем я кусаю внутреннюю сторону щеки до острой боли, потому что ненавижу Воланда и мне лучше держать себя в руках.

Но, о боги, теперь мне хочется попробовать. И он единственный, с кем я могла бы это сделать. Смертный мужчина, очевидно, счел бы это колдовством и проткнул меня копьем, а не своим членом. И даже если бы я могла соблазнить бога, подозреваю, что все, кроме Воланда, сочли бы мою змору отвратительной.

Но она такая и есть. Она создана из тьмы, ненависти и гнева и содержит все мелкие, неприятные и мстительные части меня. Моя змора – то, что меня учили прятать, ведь ее уродство отталкивало бы людей даже сильнее, чем мои более приятные стороны. Я думала, никто, кроме меня, не сможет даже смотреть на нее без гримасы ужаса.

Но Воланд поцеловал ее. И сделал это с готовностью, без малейшего колебания.

Я чувствую ее в груди – излучающую тепло и довольство. Она хочет выйти снова и порезвиться с ним.

– Мне пора, – говорит Воланд со вздохом сожаления, прерывая мои мысли. – Но не волнуйся, ведьма-мак. Так или иначе, ты скоро будешь моей. Мы наверстаем упущенное.

– Прекрати! – рычу я, поворачиваясь к нему. – Прекрати притворяться, что ты... не знаю... увлечен мной. Я никогда в это не поверю.

Воланд улыбается, но улыбка выглядит натянутой.

– Хорошо. Никогда не поддавайся моим чарам.

Я открываю рот, чтобы сказать, что не это имела в виду, но он растворяется в воздухе, забирая с собой кресло и огни. Я одна на берегу реки, луна высоко в безоблачном небе, прохладный воздух вызывает мурашки. До осени еще недели, но ночи становятся холодными, даже если дни безжалостно жаркие. Теперь, одна, я чувствую этот холод, пробирающий до костей.

Чувствую себя сварливой и побежденной и плетусь домой.

Мой сон слишком короток, и я провожу его в плену кошмара. Огромный черный медведь пытается то съесть меня, то трахнуть. Я бегу так быстро, как могу, но он всегда в шаге от меня. Пахнет дымом и звериным мускусом.

Когда я просыпаюсь с тяжелым вздохом прямо перед рассветом, мне даже не нужно думать, что означает этот сон. Медведь – это Воланд. Ясно, что мой разум находит его невероятно угрожающим. Я усмехаюсь про себя, качая головой. Почему не было никаких кошмаров, когда я почти не знала Воланда и он угрожал изнасиловать меня, если выйду замуж за смертного?

Я помню, как меня вырвало на крапиву Вацлава. И все же теперь, когда я знаю Воланда, теперь, когда я была так близка с ним физически, после того, как он спас мне жизнь, – теперь мне снятся кошмары.

Интересно, не потому ли, что я подпустила Воланда слишком близко? Он может причинить мне боль, как никто другой. И это страшно, потому что Воланд непременно это сделает, если это поможет ему достичь цели. Я продолжаю отдавать ему частицы своей души, но ни одной из них нельзя доверять.

Мне никогда не следует забывать об этом.

День начинается словно в тумане. Я чувствую себя не очень хорошо. Перспектива снова ходить по полям вызывает тошноту. Наверное, я бы справилась, если бы хорошо выспалась, но Воланд и мои кошмары лишили меня этого.

Одевшись и заколов волосы, я иду за водой. По пути к колодцу останавливаюсь у огорода и гляжу на него в полном непонимании.

Все мои травы и растения завяли, некоторые даже почернели и осыпались пылью. Любисток был такой высокий и крепкий, а теперь от него осталась лишь сморщенная оболочка. С мятой и ромашкой случилось то же самое. После быстрого осмотра грядок понимаю, что ни одна трава не выжила.

Очевидно, кто-то сделал это нарочно. Слишком точно. Будь это естественное явление, пострадали бы вообще все растения. Но эта напасть коснулась только трав. Я резко поднимаю взгляд, вглядываясь в тропинку через изгородь. Была ли это шутка? Если так, шутника нигде нет, а жаль. Я бы с удовольствием отлупила его метлой за то, что сгубил огромную часть моего дохода.

Наверное, придется использовать трюк Чеславы: рассыпать шипы вокруг хижины. Если кто-то наступит на них, моя змора получит кровавый след для охоты.

Быстро позавтракав, я все утро перекапываю огород в поисках причины его гибели. Если кто-то проклял мои растения, он должен был оставить маленький предмет – носитель проклятия. Но проходят часы, и я ничего не нахожу.

Когда я занята тем, что вымываю грязь из-под ногтей, в дверь стучит Ярота. Я приглашаю его присесть в комнате для больных.

– Чем я могу вам помочь, жрец?

Он садится с кряхтеньем, опираясь на стол.

– У меня суставы болят. Чеслава делала мне мазь, но она кончилась.

Я киваю, вытирая руки о фартук.

– Не возражаете, если я взгляну на суставы, которые болят больше всего?

Ярота поднимает рясу, показывая мне колени, – они выглядят опухшими. Его пальцы тоже поражены. Он не может полностью их разогнуть. Я киваю, узнавая признаки.

– Это не вылечить, но я не дам боли усилиться и болезни прогрессировать. Пока смешаю вам травяной отвар для питья и сделаю свежую мазь из окопника. Занесу через несколько дней.

Ярота благодарно кивает, и я принимаюсь смешивать травы, думая, где недавно видела крепкое растение окопника. Скорее всего, у реки – окопник любит влажные места.

Когда я протягиваю Яроте мешочек с травами и объясняю, как готовить отвар, он внезапно сгибается пополам. Громкий, надсадный кашель вырывается из легких, и жрец хватается за колени, кашляя все сильнее и сильнее, пока не краснеет и слезы не текут по его лицу. Я даю ему кружку воды, когда приступ заканчивается, и встревоженно гляжу на него.

– Как давно вы так кашляете? – спрашиваю я, гадая, почему Ярота не упомянул об этом.

Он качает головой, ошеломленный.

– Не кашлял прежде. Это в первый раз.

Я с сомнением изучаю жреца – такой кашель указывает на запущенную хворь. Но спорить с ним я не буду. Беру маленькую бутылочку настойки из сосновой хвои – она сделана из молодых зеленых побегов сосны в начале лета, и у меня есть немного для себя. Я уже знаю, что в следующем году придется сделать больше.

– Это отличное лекарство от кашля, – говорю я, протягивая бутылочку Яроте. – Принимайте по одной ложке два раза в день – и все должно быстро пройти.

Жрец горячо благодарит меня и уходит, но не раньше, чем у него случается еще один приступ кашля в прихожей. Я смотрю на свой запас. Если хворь распространится, этого едва хватит на лечение нескольких больных.

Я решаю приберечь их для детей и тяжелых случаев. А пока смешаю замену из того, что есть под рукой. Я беру корзину и отправляюсь в лес, полная решимости собрать все необходимое и пару горстей шипов.

Глава 45

Признаки

День не такой жаркий, как предыдущие: небо затянуто большими пушистыми облаками, так что заниматься делами не так неприятно. Я собираю травы и выкапываю несколько красивых корней окопника, а после полудня захожу проведать самых старых деревенских, работающих в полях. В прохладную погоду все чувствуют себя хорошо.

Вечером я не иду к реке, только моюсь в большом тазу. Воланд не приходит, но я встречаю его в своих кошмарах – огромный черный медведь ревет мое имя, преследуя меня по лесу.

На следующее утро, после того как я пересаживаю немного трав из сада при моей прежней хижине в новый, приходят Даробор с Сарой. Моросит мелкий дождик, и я знаю, что работы в полях, скорее всего, прекратятся, пока все не подсохнет.

– Саре очень понравился твой рассказ о Рожаницах, – говорит Даробор, прислоняясь к дереву, пока его дочь подбегает ко мне посмотреть, чем я занята. – Не против рассказать ей еще несколько историй? И жена просила пригласить тебя завтра на ужин, если хочешь.

Я улыбаюсь девочке, которая с жадным интересом рассматривает мои травы.

– Конечно. Можем зайти внутрь, раз дождь усиливается. У меня есть холодный цикорий с молоком.

Мне даже не нужно поливать пересаженные травы – дождик будет поддерживать почву мягкой и влажной. Сейчас они выглядят печальными и наполовину увядшими, но я уверена, что скоро оживут. Я закопала в почву несколько оберегов и окружила огород шипами по всему периметру. Теперь травы должны быть в безопасности.

Сидя за столом, Сара болтает о собственном огородике, где выращивает любимые овощи. Она с гордостью рассказывает, что огурцы у нее всегда лучшие, потому что она собирает весь птичий помет после чистки курятника и использует его для удобрения.

Даробор потягивает отвар, с улыбкой глядя на дочь, а я с удовольствием слушаю. Мне очень нравятся дети. Возможность разговаривать с ними теперь, когда родители больше не предостерегают их не общаться со мной, – это, наверное, лучшее изменение в моей жизни с тех пор, как я стала знахаркой.

В то же время я думаю, какую историю рассказать Саре. После того как Воланд поведал мне о родовых душах, я убеждена, что это не единственное сказание, у которого есть официальная и неофициальная версии. Интересно, что еще является ложью.

Поэтому я выбираю ту историю, о которой точно знаю, что она основана на правде, – по крайней мере частично. И начинаю рассказ о том, как Хорс стал светом в ночном небе.

– После того как Перун и Велес создали мир, – говорю я, улыбаясь девочке, которая играет со своей косой, глядя на меня большими любопытными глазами, – Перун решил разделить дни на две половины: светлую и темную. Он хотел поместить в небе большой свет. Поэтому отправился в небесную кузницу, где работал его сын Сварог, и из священного огня кузницы породил сына.

– Это Дажьбог! – с восторгом восклицает Сара, гордая тем, что знает.

Я киваю:

– Именно. Дажьбог был золотым и ярким, и каждый день половину времени он путешествовал по небу, проливая животворящий свет на землю. Но каждую ночь, когда он отправлялся спать, мир погружался в кромешную тьму. Перун не хотел освещать ночное небо. Он решил, что люди должны жить, работать и играть днем, а спать ночью.

Сара хмурится:

– Это не очень хорошо. Иногда людям приходится не спать ночью. Например, если рождается теленок. Не скажешь же корове ждать до утра – она отелится, когда будет готова.

Я улыбаюсь, одобрительно кивая:

– Верно. И если ты серьезно настроена стать знахаркой, то должна знать, что есть травы, которые нужно собирать ночью. Было бы очень трудно найти их, если бы ночи были кромешно-черными, как хотел Перун.

Глаза Сары становятся большими, как блюдца.

– Ты ходишь собирать травы ночью? На луга? Или в лес?

Я смеюсь, заметив ее плохо скрываемый страх.

– Да. Страшно только первые несколько раз. Потом привыкаешь. А теперь вернемся к сказке.

Сара хмурится, касаясь живота, но кивает. Даробор пересаживается поближе.

– Велес видел, как люди мучаются темными ночами, и к тому же завидовал брату, у которого уже было несколько сыновей. Он тоже решил завести сына и призвал его из самой темной реки Нави. Так родился Хорс – прекраснейший из богов.

Сара ерзает, бросая на меня вопросительный взгляд.

– Самый прекрасный? А я думала, это Дажьбог. Он сияет ярче всех.

Я не видела Дажьбога, но уверена, что он не может быть прекраснее Хорса.

– Да, он сияет ярче всех. Настолько ярко, что его даже не видно, ведь он всех ослепляет этим светом. Разве это настоящая красота, если на него больно смотреть? А свет Хорса тонкий. Он сияет ровно настолько, чтобы ты могла видеть в темноте и свободно им любоваться. Это настоящая красота. Не та, что пытается ослепить тебя своим жестоким светом, а та, которая позволяет наслаждаться собой.

Сара внезапно икает, прижимает руку ко рту и широко раскрывает глаза.

– Что случилось? – спрашиваю я, вставая.

Она качает головой и выбегает из дома. Мы с Даробором выходим как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее рвет на мои календулы. Когда я смотрю на Даробора, он кажется бледным и вспотевшим.

Я думаю, что́ могло это вызвать. Точно не мой цикорий или молоко – я пила то же самое и чувствую себя прекрасно. Даже желудок не бурчит.

Сару наконец перестает выворачивать, и я даю ей кружку воды, чтобы прополоскать рот. Даробор вытирает лоб, выглядит больным.

– Идите домой, – говорю я с сочувственным вздохом. – Я зайду с желудочными каплями.

Даробор молча кивает, и я представляю, что он боится, что его вырвет, как только откроет рот. Я машу им обоим, и они спешат домой, оставляя меня хмуриться на пороге. Что-то не так. Сначала Ярота, выкашливающий легкие, теперь это?

Будь это одна и та же болезнь, было бы понятно. Но две разные – куда реже. Если только Сара и Даробор не съели на завтрак что-то несвежее. Я пожимаю плечами – это кажется вполне вероятным. Я беру маленькую бутылочку капель и несу к ним домой.

Дождь усиливается по мере того, как день клонится к вечеру. Все сидят по домам, наверное, проклиная потерю рабочего дня. Между полудницей и испортившейся погодой действительно несчастливое время.

Когда опускается тьма, свет Хорса оказывается скрыт дождевыми тучами. Я иду к берегу реки – босая и улыбающаяся, хотя и встревоженная. Мокрая трава хлюпает между пальцами, и я поднимаю лицо, ловя сладкие капли дождя языком. Темно, но не совершенно черно, как хотел Перун. Я все еще вижу очертания предметов, глаза быстро привыкают к отсутствию света.

У реки я стою на камне, глядя на поверхность воды, по которой хлещет дождь. Здесь спокойно, и я глубоко дышу, хотя мое платье и волосы промокли насквозь. Скорее всего, не стоит торчать под дождем, если в деревне распространяется зараза, но я чувствую себя сильной и здоровой, так что игнорирую предостерегающий голос в голове.

Небо на севере светлеет вспышками, и я ухмыляюсь, гадая, не будет ли летней грозы. Или, может, Перун на что-то сердит? Молнии и гром должны быть его владениями, а вода принадлежит Велесу.

На мгновение мне хочется призвать одного из них, но я прикусываю язык. Хорс – одно дело, хотя он тоже старый, могущественный бог. Но Перун и Велес находятся на самой вершине, причем Велес уступает только брату.

Я подношу руки ко рту, чтобы голос звучал громче, и призываю другого бога.

– Воланд! – кричу я через реку, перекрывая шум дождя. – Дьябел!

Я жду, улыбаясь, потому что уверена: он придет. На мгновение мне даже кажется, что я вижу вспышку его золотых глаз в густых камышах у берега, но когда я зову его снова, ответа нет. Я жду и жду – промокшая и замерзшая, – пока гнев не берет верх.

Конечно, Воланд игнорирует меня. Ненадежный и неверный – не тот, кому следует доверять. Я не знаю, почему мое глупое сердце продолжает ожидать, что он будет хорошо ко мне относиться. Мне следовало бы смириться.

Я фыркаю, сходя с камня, и с отвращением смотрю на место, где стоял трон Воланда. Где я опустилась перед ним на колени.

Что это?

Я подхожу ближе, хмурясь. Дождь заливает лицо. Даже в темноте я вижу, что это место выглядит иначе. Когда я приседаю, чтобы лучше рассмотреть, земля кажется обугленной, трава почернела до пыли. В животе скручивается мерзкий узел, когда я провожу пальцами по голой земле. Не уверена, но она кажется безжизненной. Может, даже проклятой.

Как мой огород.

Пальцы испачканы влажной землей, но я все равно подношу их к подбородку, проводя озябшими кончиками по клейму, которое поставил мне Воланд. Я не знаю, что происходит и как это все связано, но не могу отделаться от чувства, что клеймо может быть виновато в гибели травы там, где я стояла на коленях.

Может, поэтому завял мой сад? Я помню, что полола там за день до того, как его поразила напасть. Может, в этом дело? Убивает ли клеймо растения рядом со мной?

Если так, это катастрофа. Я знахарка. Я не смогу работать, не используя травы.

– Воланд! – сердито кричу я, вставая.

Но ответа нет – только дождь барабанит по реке и слышен слабый рокот грома вдалеке. Я знаю, что он не придет, но все равно жду. Гнев смешивается со страхом в груди. Наконец, когда дрожь пробегает по спине, я сдаюсь и иду домой.

На следующий день тоже идет дождь. Утром я проверяю свой сад – и все травы, которые я пересадила, мертвые и черные. В ярости и беспомощности – потому что не знаю, как бороться с новой напастью, – я провожу день в попытках использовать магию. Во мне еще есть немного крови Воланда, так что первое заклинание, которое я делаю, чтобы починить протечку в крыше, срабатывает сразу.

Я пытаюсь сделать еще одно – намереваясь стереть метку на подбородке, – но одного взгляда в таз с чистой водой хватает, чтобы я поняла, что это провал. Помню, как Воланд говорил, что использовать его собственную магию против него не получится. Поэтому я трачу остаток его силы и, когда она заканчивается, чувствуя слабость и головокружение, атакую метку собственной магией.

Бесполезно. Я пробую трижды, собирая силу и направляя ее намерением, – и каждый раз она разбивается о невидимую стену внутри меня. После третьего раза я распластываюсь на спине на полу, тяжело дыша и глядя в потолок. Он медленно вращается, и кажется, будто я падаю: голова пустая и легкая, тело слабое и тяжелое. Я лежу так, наверное, несколько часов – слишком слабая, чтобы встать, слишком встревоженная, чтобы заснуть.

Днем настойчивый стук в дверь заставляет меня подняться. Я со стоном иду к двери, держась за стены и мебель, спотыкаясь. Сын Лотты стоит на пороге, его темные волосы прилипли ко лбу.

– Госпожа знахарка! – говорит он. – Жрецу плохо! Он кровью кашляет!

Я бледнею. Если его болезнь прогрессировала так быстро, я, скорее всего, ничего не смогу сделать. Я киваю мальчику и велю ему бежать обратно, а затем упаковываю в корзину все, что может понадобиться, и стискиваю зубы, чтобы не качаться на ногах.

Дом Яроты недалеко от моей новой хижины. Внутри я нахожу Любку, его соседку, расхаживающую по кухне и тревожно заламывающую руки. Ярота в постели в спальне. Там шумно – дождь барабанит по соломенной крыше так же громко, как по моей.

– Перуну слава, – говорит Любка, увидев меня. – Его кашель разрывает.

Я киваю, вытираю дождевую воду с лица и рук, ставлю корзину на стол и захожу в спальню посмотреть на Яроту.

Нехорошо. Стоит мне войти, как я чувствую тот особый запах, который учила распознавать Весна. Он появляется при некоторых болезнях, предвещая смерть. Сладковатый и слегка гнилостный – от пота Яроты, пропитанного смертными испарениями. Его тело ведет заведомо проигранную битву.

Жрец выглядит таким бледным, лежа в постели, – словно стал на двадцать лет старше, чем вчера. Щеки кажутся впалыми, морщины – глубокими. Когда Ярота открывает глаза, взгляд лихорадочный и он ничего не видит.

Ярота кашляет, когда я наклоняюсь проверить температуру, и мне в лицо летят кровь и слизь.

Я не издаю ни звука – даже не дышу, – просто беру тряпицу, которую обычно ношу заткнутой за пояс фартука, и вытираюсь начисто. Ярота скулит, как маленький ребенок, беспомощный и страдающий, но слишком слабый, чтобы кричать.

– Мне так жаль, – шепчу я, кладя руку ему на лоб.

Он не горит, что в состоянии Яроты очень плохой знак. В сочетании со сладким запахом поджидающей смерти это верный признак того, что жрец скоро уйдет.

– Он без сознания, – говорю я Любке, выходя, и сразу направляюсь к своей корзине. – Скорее всего, уже не очнется. Я могу остаться с ним на ночь. Не думаю, что доживет до утра.

Любка широко распахивает глаза и смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Что... что значит – не доживет? Утром он был здоров!

В ее голосе страх и обвинение. Я печально вздыхаю. Знаю, как это бывает: люди обычно винят тех, кто приносит плохие вести.

– Иногда все происходит очень быстро, – мягко, но решительно поясняю я. – Я дам ему лекарство и что-нибудь от боли, но не думаю, что он поправится. Кровавый кашель – признак серьезной болезни. Мне жаль.

Губа Любки дрожит. Женщина делает шаг к двери.

– Этим... можно заразиться?

Я думаю о крови, попавшей мне на лицо, и изо всех сил надеюсь, что нет. Время покажет. Лучше не думать об этом.

– Может быть, но я не уверена, – спокойно говорю я. – Все, что я знаю: некоторые болезни, которые легко переносят молодые, могут быть смертельны для пожилых. Ты еще молодая женщина. Нет причин для беспокойства.

Любка несколько раз кивает, торопливо прощается. Я иду к Яроте и даю ему лекарство, которое он послушно глотает, не приходя в сознание. Вскоре у него снова начинается приступ кашля, и жрец забрызгивает одеяло кровью. Я вытираю ему рот и подкладываю дрова в очаг на кухне. Из-за дождя прохладно, и я знаю, что Яроте будет лучше в тепле.

Он умирает среди ночи. Поскольку Ярота – наш жрец, у него есть святые масла и несколько окуривающих пучков, так что мне даже не нужно брать из своих припасов. Я обмываю его и сжигаю окровавленную одежду и одеяло в очаге, распахнув входную дверь настежь, чтобы выпустить дым в дождливую ночь.

Закончив дела, я жду Рода, надеясь спросить его о метке Воланда, но так устаю, что клюю носом и пропускаю приход бога.

Когда я просыпаюсь, уже рассвет, и в дверь дома Яроты колотится Милка.

– Яга, иди скорее! – кричит она с красным лицом от слез, которые смешиваются с каплями дождя. – Мой муж умирает!

Глава 46

Навка

Я с ужасным предчувствием хватаю корзину и бегу за Милкой. Она бежит впереди по лужам, разбрызгивая грязь и воду, а я стараюсь не торопиться и вместо этого думать.

Потому что это не может быть совпадением.

Кашель Яроты тоже не был обычным, думаю я, замедляясь, пока холодный дождь пропитывает мои волосы. Жрец пришел из-за боли в суставах. И когда я спросила, кашлял ли он раньше, сказал – нет.

Мог ли Ярота заболеть в моей хижине?

И если так... болен ли Собемир из-за меня? Я ужинала в их доме несколько дней назад. Клеймо на моем подбородке уже было.

– Яга! – Милка отчаянно машет мне рукой, и я стискиваю зубы.

Я не знаю, что делать. Если клеймо Воланда распространяет вокруг меня болезни, я не могу войти в дом Милки. Я не только сделаю хуже ее мужу – дети тоже заболеют, если еще здоровы.

С другой стороны, может, я ошибаюсь. И если это так, моя боязнь помочь может убить Собемира.

Я ругаюсь под нос и иду быстрее, присоединяясь к Милке на крыльце их дома. Это невозможный выбор, поэтому я решаю пойти на компромисс: войду, оценю состояние Собемира и дам лекарство. Выйду через несколько минут. Если я источник проклятия, следует проводить среди людей как можно меньше времени.

Мысленно я трижды проклинаю Воланда.

– Сюда.

Милка ведет меня в спальню. Мы проходим мимо детей, играющих у очага на кухне. Они смотрят на меня, глаза большие, лица вытянутые. Мое сердце сжимается. Они тоже больны? Милка ничего не говорила о детях, только о муже.

В спальне я с облегчением выдыхаю. Болезненного запаха нет, и Собемир горячий, как печь, – это хороший знак. У него надсадный кашель, но без крови, и мужчина достаточно в сознании, чтобы отвечать на вопросы.

Милка преувеличила. Он болен, да, но точно не умирает.

Я даю ей несколько настоек и объясняю, как ухаживать за Собемиром. Потом спешно ухожу, веля прийти за новым лекарством, когда оно кончится. Дождь хлещет по голове, пока я бегу домой. Дорога пуста – все сидят по домам.

Теперь, когда я думаю об этом, не помню, чтобы в это время года когда-либо был такой дождь. Обычно случаются короткие летние грозы, но никогда такой сильный ливень, длящийся больше дня. Это тоже работа дьявола? Или я схожу с ума?

Вернувшись домой, я переодеваюсь в сухое и сосредоточиваю всю свою магию, все свое намерение на том, чтобы стереть метку Воланда с кожи. Магия поднимается и разбивается, оставляя меня задыхаться. Метка остается. Я падаю на четвереньки, хрипя от усилия. Перед глазами пляшут черные точки.

– Воланд, – выдыхаю я, но, конечно, он не приходит.

Немного отдохнув, я встаю на ноги и хожу взад-вперед, думая, что делать. Хуже всего то, что я не уверена. Все это может быть неудачным совпадением. Клеймо может заставлять вянуть только растения – это тоже проблема, но не такая серьезная, как распространение заразы.

Я останавливаюсь и смотрю в окно, по стеклу стекает дождь. Я грызу ноготь, пока палец не начинает кровоточить, – нервная привычка, от которой, как я думала, избавилась.

– Допустим худшее, – бормочу я, с трудом собирая разбегающиеся мысли. – И если это худшее – каково решение?

Грудь сжимается от страха, сердце падает в пятки от дурного предчувствия. Я изо всех сил стараюсь убедить себя, будто клеймо не влияет на людей. В глубине души я уже знаю, что́ должна сделать, чтобы никому не навредить.

И это пробирает меня до костей. Изгнание из деревни всегда было моим самым большим страхом.

Я кусаю ноготь на другом пальце, думая еще напряженнее. Даже если решение очевидно, я все равно не хочу его принимать. Всю свою жизнь я посвятила подавлению важных частей себя, чтобы избежать именно этого: потери своего сообщества и последующего одиночества в глуши.

Это смерть. Или, по крайней мере, так было раньше. Сейчас потеря дома и безопасности означает нечто иное – быть доведенной до такого ужасного отчаяния, что не останется выбора, кроме как принять сделку Воланда.

Я должна взглянуть правде в глаза. Это тот исход, которого он хочет, и поэтому я должна предположить, что права. Клеймо на моем подбородке убивает не только растения, но и людей.

Я стону, пытаясь найти другой ответ. Что угодно, только не это. В конце концов, я могу ошибаться.

Но если я права и останусь здесь, то буду виновата во многих страданиях и смертях. Уже есть одно тело в сыром доме, ожидающее похорон, которые, наверное, состоятся еще не скоро: нужно время, чтобы привезти жреца из другой деревни для погребения Яроты, особенно в такую погоду.

По позвоночнику пробегает холодок, когда я думаю о своей возможной роли в его смерти. Ярота еще мог бы быть жив, если бы не пришел ко мне. Я стискиваю зубы и хожу туда-сюда, рву на себе волосы.

Разум пытается отогнать возможность того, что мое клеймо убило Яроту. Я не хочу принимать это, и все же совесть не позволяет мне просто предположить, что я не виновата.

Я останавливаюсь и смотрю на холодный очаг, чувствуя вкус крови, когда в очередной раз кусаю ноготь.

Я не могу убежать от всего этого, как бы сильно ни хотела. И поэтому я размышляю – честно и откровенно. Если бы я была Воландом, что бы я сделала, чтобы заполучить меня?

Он лишил меня Весны. Хотел, чтобы я была одна, когда выйду против полудницы, но это не сработало. А потом я умерла, и Воланд сказал, что будет делать все иначе.

Итак, теперь... я в безопасности.

Умирают все остальные.

– О боги, – шепчу я, когда правда доходит до меня.

В следующий миг я уже приняла решение.

Я расстилаю большую простыню на полу в спальне и мечусь по дому, собирая одежду и самые необходимые вещи: средства для обработки ран; еду; маленький котелок; огниво и железный нож, ложку, кружку; восковые свечи для обмена; самый теплый плащ; самые крепкие башмаки.

Я лихорадочно упаковываюсь, и вскоре куча вещей посередине простыни становится слишком большой, чтобы я могла связать концы. Поэтому я стискиваю зубы и перебираю накопленное, откладывая все, без чего можно обойтись. Наконец я связываю все в узел и поднимаю.

Тяжело. С таким грузом далеко не уйду.

Поэтому я рычу и, развязав узлы, снова перебираю вещи. Я уже собираюсь попробовать снова, когда раздается громкий стук во входную дверь.

– Чтоб тебя.

Я могу притвориться, что меня нет дома, но где же мне еще быть? К тому же дверь не заперта. Если мой посетитель достаточно решителен, чтобы просто открыть ее, он меня увидит. Стук становится настойчивее, и я встаю, решив отослать незваного гостя домой.

Но когда я открываю дверь, на пороге стоит Майя, держась за огромный живот. Ее лицо искажено болью.

– Нет, – шепчу я.

Майя опирается на руку матери, и Роза нетерпеливо смотрит на меня, пока я просто стою с открытым от ужаса ртом.

– Она вот-вот родит! – рявкает Роза. – Ты нас впустишь?

О боги! Я не знаю, что делать. Я словно в страшном сне – и, как в кошмаре, я отхожу от двери. Мое тело подчиняется приказу Розы, хотя я сама ничего не говорю. Роза ведет Майю внутрь, а за ними, неся корзину, следует Алутка, свекровь Майи.

Они помогают ей устроиться на табурете и поворачиваются ко мне.

Я смотрю на свои наполовину упакованные вещи в спальне. Я никак не смогу схватить их и выйти, не вызвав подозрений. Единственный способ – просто уйти. Выйти под дождь и бежать так далеко, как только смогу.

– Яга? Что ты делаешь? Ей нужна твоя помощь!

Я смотрю на Майю, на ее лицо, красное от усилия, и напряженные конечности. Похоже, она вот-вот начнет тужиться. Но она сильная, здоровая женщина, и беременность протекала легко. Я знаю, что в крайнем случае роды могли бы принять ее мать и свекровь. Майя не очень-то нуждается во мне, и я, скорее всего, принесу больше вреда, чем пользы.

Выбор тяжелый, и я разрываюсь.

Либо я бегу сейчас – и бросаю все, либо мне придется принимать роды и кто знает, что тогда случится. Может, все будет хорошо. А может, нет.

Я не могу рисковать, поэтому открываю дверь, чтобы уйти. На пороге стоит Даробор, его рука занесена для стука.

– Яга, – говорит он, вытирая дождь со лба. – Сара харкает кровью. Ты посмотришь ее?

– Сначала Майя должна родить! – рявкает за моей спиной Роза.

Даробор вздрагивает:

– Я не знал. Конечно, тогда я подожду здесь. Ты сможешь выйти, как закончишь?

Я тупо киваю, стискивая зубы. Внутренности скручиваются от страха. Все слишком ужасно и слишком ладно. Словно какая-то жестокая сила расставила этих людей в нужных местах. Или, может, я вижу закономерности там, где их нет.

Как бы то ни было, путь к бегству отрезан. Если я попытаюсь пройти мимо Даробора, он поймает меня и потащит к Саре – потому что так поступают родители, когда их дети умирают.

Он меня не отпустит.

Я тихо закрываю дверь и медленно поворачиваюсь, глядя на Майю, у которой схватки. Ее зубы стиснуты, лицо сморщено от боли. Живот напряжен, распирает бледное платье, и она стонет от боли, как только схватка ослабевает. Майя делает частые, поверхностные вдохи, лоб блестит от дождя и пота.

– Простите, – говорю я, заходя в комнату. – Много всего сразу. Вы можете помочь ей взобраться на стол? Лучше сейчас, между схватками.

Дрова в очаге сложены, мне нужно только зажечь их, поэтому я иду в спальню, достаю огниво и железный нож из своего узла и отодвигаю вещи в сторону, чтобы их не было видно из комнаты для больных.

У Майи случается еще две схватки, прежде чем я развожу огонь. Я мою руки в тазу, хорошо намыливая их, а затем проверяю, насколько она раскрылась.

– Ты почти готова, – говорю я, заставляя голос звучать спокойно. – Все в порядке, ребенок скоро должен появиться.

К счастью, роды выглядят легкими. Ребенок лежит правильно, и Майя, кажется, достаточно сильна, чтобы скоро тужиться.

– Если захочет сменить положение или слезть со стола, помогите ей, – говорю я двум женщинам, которые кудахчут над Майей, как наседки. Я знаю, для Розы это будет первый внук. – Мне нужно принести воды.

Но когда я выхожу с ведром, Даробор молча забирает его и направляется к колодцу. Я сжимаю кулаки. Это мой шанс. Я поднимаю юбки, готовясь бежать, но тут распахивается калитка.

Вбегает Милка – платок сбился набок, платье забрызгано грязью.

– Яга, ему хуже! И дети тоже заболели!

Она опирается на калитку, ужасно кашляя. Снова мой путь отрезан. В следующее мгновение возвращается Даробор с полным ведром.

– Иди домой, сиди в тепле, – приказываю я Милке твердым, несмотря на захлестнувшую панику, голосом. – Я зайду к тебе попозже. Не выходи! И принимайте лекарство, которое я вам дала. Дети тоже.

Я беру воду и захожу внутрь. Майя кричит от боли, ее мать хлопочет над ней. Я стискиваю зубы и подкладываю в огонь сухих дров, прежде чем повесить над ним котелок с водой. Майя стоит на коленях на полу, опираясь предплечьями на табурет. Она дрожит, но в новой позе ей удобно, так что я оставляю ее. Женщины всегда инстинктивно знают, как лучше расположиться на этом этапе.

Я снова мою руки и проверяю Майю во время следующей схватки.

– Ты готова тужиться, – с облегчением говорю я.

Я не знаю, как работает проклятие моего клейма, но надеюсь, оно не повлияет на Майю и ее ребенка, если мы не проведем слишком много времени вместе. Если она скоро родит, я смогу уйти с Даробором. А когда семья Майи заберет ее и ребенка домой, я заберу свой узел и уйду.

Это надежный план.

Майя кричит, ее живот твердеет. Я становлюсь на колени позади нее и ощупываю между ног – мышцы напрягаются, когда она инстинктивно тужится. Мокрая головка ребенка уже там, мягкая на ощупь и такая хрупкая.

Я убираю руку, помогая Майе успокоить дыхание, когда схватка заканчивается.

– Теперь просто делай то, что хочет твое тело, – успокаивающе говорю я, повторяя слова, которые слышала от Весны много раз, и поглаживаю поясницу Майи. – Оно знает, как правильно, даже если это твой первый ребенок. Твое тело будет вести тебя. Так что тужься, когда оно хочет тужиться. Дыши, как оно хочет дышать.

Она, кажется, не слышит меня – поглощена своей болью и инстинктами, но это нормально. Похоже, Майя готова, и эта поза подходит для быстрых родов. Пол, правда, твердый. Я смотрю вверх и тихо говорю Розе взять полотенце, висящее на крючке у таза, и скатать его. Мы обе помогаем Майе приподняться, чтобы подложить его под колени.

После родов у нее будет все болеть. Ни к чему, чтобы еще и колени были в синяках.

Новая схватка – и Майя воет, как животное. Я держу руку у нее между ног, потому что ребенок появится с минуты на минуту и я должна буду его поймать.

Мысленно читаю молитвы Мокоши. Прикосновение головки ребенка к моим пальцам – осязаемое и мощное. Это мой любимый момент в каждых родах – приветствовать крошечное новое существо. Но сейчас мысли захлестывает отчаяние.

Богиня плодородия, пожалуйста, пусть с этим ребенком все будет хорошо. Пусть он живет. Пусть все будет хорошо. Пожалуйста, пусть Майя будет здорова и у нее будет молоко. Пожалуйста, Мокошь. Пожалуйста, спаси нас.

Следующий крик Майи срывается, она наполовину задыхается. Все ее тело дрожит, и ребенок наконец двигается.

– У тебя получается, – спокойно говорю я. – Очень хорошо. Головка вышла. Скоро ты вытолкнешь остальное. А теперь дыши. Все хорошо.

Майя делает прерывистые вдохи. Проходит немного времени, и ее разрывает новая схватка. Ребенок выскальзывает – маленькое плечико поворачивается, за ним следует все крошечное, скользкое тельце, пока оно не оказывается у меня на ладонях.

Медленно, благоговейно я поднимаю его выше. Когда я прижимаю его к себе, маленькие ручки двигаются, крошечные губы открываются – и в моей хижине раздается пронзительный крик.

– О боги, – говорит Роза, ее голос срывается от слез. – Это девочка! О, Майя, она такая красивая!

Да, это девочка. Я улыбаюсь ей – маленькое личико сморщено, она плачет. В этот момент мое проклятие и все проблемы исчезают. Она прекрасна – крошечное сокровище, – и я чувствую себя такой благословенной, что могу подержать ее первой.

Роза тянется к ребенку, поэтому я тяну за пуповину, которая все еще пульсирует, – синяя и толстая от крови. Когда выходит достаточно, я осторожно передаю крошечную девочку в ожидающие руки Розы.

Я приношу свою соломенную лежанку для больных и устраиваю ее рядом с Майей. Ей еще нужно родить послед, и это может занять несколько часов. Хотя, как только ребенок приложится к груди, все должно пойти быстро. Кормление ускоряет дело.

Я помогаю Майе лечь на спину. Вода над огнем уже теплая, и я беру немного, чтобы обмыть ее. Роза воркует над ребенком, поднося его к Майе, которая неуклюже снимает верхнюю часть платья, обнажая грудь, увеличившуюся от беременности. Как только девочка оказывается у нее на животе, она перестает плакать, и Майя смеется сквозь слезы.

Затем она кашляет.

Мое тело каменеет от ужаса. Но когда я смотрю на мать и дитя, все, кажется, в порядке. Майя говорит теплые, ласковые слова малышке, и ребенок двигает головкой, уже чувствуя запах материнского молока.

Я мою руки и становлюсь на колени, чтобы помочь девочке приложиться к груди. Когда дело сделано, я, дрожа, поднимаюсь. Пора идти.

– Меня ждет Даробор. Мне нужно пойти посмотреть Сару, – говорю я Розе. – Оставайтесь, пока не выйдет послед. Я приду, как закончу, чтобы перерезать пуповину. Поздравляю, у вас красивая, здоровая девочка, настоящее благословение.

Роза кивает, и я упаковываю все, что может помочь при кровавой рвоте. Немного, но у меня есть травы, которые помогут успокоить желудок, быстрее заживить раны, восполнить потерю крови. Снова обещаю себе не задерживаться.

Как только я выхожу, Даробор хватает меня за плечо и тащит к своему дому. Его хватка крепкая, но я понимаю его спешку. Ему пришлось ждать снаружи, и хотя это было недолго, каждая минута, должно быть, тянулась для него вечность.

Мы шлепаем по лужам к его дому. Я слышу рвотные позывы, смешанные с испуганными всхлипами других детей Даробора, уже с порога. Когда я подхожу к постели Сары, она бледная и потная, кожа на губах потрескалась, глаза лихорадочные.

Если ее не перестанет выворачивать, я ничего не смогу сделать. Лекарство не подействует, если не будет оставаться в желудке.

Девочка умирает.

– Ложку, пожалуйста, – говорю я, потрясенная тем, как спокойно звучит мой голос, хотя внутри я кричу. – Это должно успокоить желудок, – поясняю я, вливая настой из дягиля и руты в открытый рот Сары.

Я смотрю на нее несколько мгновений и, когда ее сразу не вырывает, с облегчением вздыхаю. Это только первый шаг, но должно помочь. Я встаю и поворачиваюсь к матери Сары, которая выглядит бледной и испуганной, – ее зеленые глаза кажутся огромными на осунувшемся лице.

– Давайте по ложке теплой кипяченой воды каждую минуту. Ей нужно пить, но только маленькими глотками, чтобы вода оставалась в желудке. Примерно через полчаса дайте еще ложку лекарства и продолжайте поить водой. Я вернусь, как закончу с родами Майи.

– Спасибо. – Она сжимает мою руку. – Как Майя?

– Хорошо, – говорю я, выдавливая улыбку. – Родила красивую, здоровую девочку.

– Слава Мокоши.

Я бегу обратно к своему дому. Дождь, кажется, усиливается. Внезапно молния разрезает небо почти надо мной, и сразу же гремит гром, заставив меня вздрогнуть от страха. Я ускоряюсь. Сквозь скрывающую все пелену дождя я вижу Розу, ждущую в открытой двери моего дома.

– Яга, сюда! – кричит она, хотя я едва слышу ее из-за грохота. – Что-то не так!

О нет! Я проглатываю крик беспомощной ярости и бегу быстрее, умоляя всех богов, кто услышит, сохранить Майю и ребенка. Внутри дома звучат тихие рыдания Майи. Я даже не вытираю ноги, просто бегу к ней.

Девочка намного бледнее, чем должна быть. Ее ротик на соске Майи, но она слабо двигает им – словно без сил пытается сосать.

Все во мне кричит – голоса женщин накладываются на голоса в голове, настоящая какофония ужаса. Я осторожно беру ребенка, чтобы посмотреть на ее личико. Глаза приоткрыты, рот все еще двигается, когда я поднимаю ее. А затем все останавливается. Она замирает у меня на руках, и я смотрю на нее, ожидая, что она пошевелится, закричит, как кричала, появившись на свет, сделает хоть что-то.

Но ее крошечная грудь не поднимается.

– Яга? – Голос Розы еще не испуганный, только слегка удивленный. – Что... что происходит?

Я не могу оторвать глаз от девочки. Она так идеально сложена – с крошечным носиком, красиво очерченными губками, ровными, соразмерными руками и ногами, правильными пальчиками. Такая прекрасная.

Если бы только она дышала.

За окном пролетает маленькая черная птица, издавая нежный крик. Я прерывисто вздыхаю.

Навка.

Входная дверь распахивается, и врывается Даробор.

– Она мертва! – кричит он. – Она умерла сразу после твоего ухода! Яга, что ты наделала?!

Я не могу говорить. Я держу ребенка, которого только что приняла, – такого сладкого, крошечного и неподвижного. Мое сердце застыло в груди, и я не могу сказать ни слова, даже когда девочку забирают из моих рук и со всех сторон меня окружают вопли горя.

Я онемела, потеряна, пока не входит еще один человек. Ида.

Она смотрит на меня, стоящую на коленях рядом с ее сестрой. Она смотрит на ребенка на руках матери. Она смотрит в окно, за которым, несмотря на сильный ливень, носится маленькая птица.

Когда взгляд возвращается ко мне, он полон искренней ненависти.

– Ты убила их. Ты всех их убила!

Ида указывает на меня дрожащим пальцем, и ее лицо перекашивается от гнева.

– Она ведьма!

Глава 47

Забава

Меня рывком ставят на ноги. Даробор оказывается прямо передо мной, выкрикивая мне в лицо свое горе и ярость. Затем меня разворачивают, и на меня со слезами кричит Роза. Майя и Алутка воют от ужаса и горя, а Ида рвет на себе волосы.

– Я должна была сказать им! Должна была рассказать, кто ты на самом деле!

Мне тоже жаль, что она этого не сделала. Мой мир горит и рушится, и я все жду, когда этот кошмар кончится. Потому что это не может быть правдой. Не может.

В открытую дверь я вижу, как перед домом собирается все больше людей. Молния разрезает небо, и следом гремит гром.

– Ты за это заплатишь! – выплевывает Даробор, дергая меня за волосы, пока я не падаю на четвереньки.

Со всех сторон на меня наваливаются тени – холодные, скользкие, непроницаемые.

– Беги, – шепчет Воланд мне в ухо. – Беги, маленькая ведьма.

Все окутано его темным дымом, поэтому я нащупываю путь к двери, спотыкаясь и чуть не падая. Я добираюсь до калитки, когда тени отпускают меня и вышвыривают обратно в реальность.

– Магия! – кричат позади испуганные голоса. – Хватайте ее! Она ведьма!

Руки тянутся ко мне. Мои любопытные соседи, которые просто пришли посмотреть на суматоху, пытаются остановить меня. Но я отталкиваю их и бегу, подхватив платье. Я бегу – как в тот день, когда у меня изменился цвет глаз.

Они преследуют меня точно так же, как и тогда. Только на этот раз у них есть на это полное право.

Я ведьма. Я убила ребенка. Я убила Яроту. Я убила Сару и всех тех, кто еще умрет из-за меня.

– Утопить ее! – кричат они, и я думаю: да, так и надо.

Мое сердце выстукивает крик ужаса, и поэтому я бегу все быстрее и быстрее, борясь за свою никчемную, ядовитую жизнь. Я не могу остановиться, не могу отдать свою жизнь, хотя должна. Но зверь во мне сильнее совести, и он хочет жить.

Поэтому я бегу. В холод, в глушь, без куска еды и оружия.

– Толимир, где лук?! – кричит кто-то.

– Я знал, что она ведьма! – ревет Светко, присоединяясь к погоне.

Надо мной гремит гром – так оглушительно, что я стону от страха. Мои босые ноги скользят в грязи. Я почти выбежала из деревни. Моя старая хижина мелькает мимо под дождем. Впереди поля и луга, а затем река и лес.

Я бегу, зная, что мне нужно спрятаться среди деревьев. Если Толимир собирается стрелять в меня, это мой единственный шанс.

Снова гремит гром. Дождь хлещет все сильнее, больно барабанит по голове и спине. Позади меня слышны испуганные крики: люди спрашивают, не колдовство ли это, другие говорят отпустить меня, а то я могу их всех убить.

Но Даробор не унимается. Он яростно преследует меня во главе озлобленной толпы. Прямо за ним – Янек и Лешек, муж Майи. Еще один, кто не сдастся легко.

Мои силы на исходе. Бессонные ночи и сегодняшний голод дают о себе знать. Но я продолжаю бежать: ноги шлепают по холодной грязи, глаза заливает дождем. Каким-то образом я остаюсь впереди. Я лечу через луг, где проходили купальские гулянья, справа от меня ревет река – вздувшаяся, готовая выплеснуться из берегов.

Мимо меня проносится стрела – так близко, что я всхлипываю от страха. Но она пролетает мимо, а я почти у кромки деревьев. Ускоряюсь последним вздохом.

И тут, как раз когда я собираюсь войти в лес, ударяет молния.

Она прямо позади меня. Я слышу шипение – небесный жар взрывает грязь, – чувствую покалывание в ногах, когда сила удара расходится вокруг.

Когда я оглядываюсь, все, кто меня преследовал, застыли, глядя на дыру в земле размером с мою старую хижину. Над ней поднимается густой серый дым. Я тоже смотрю – никогда не видела, чтобы молния делала такое.

Перевожу дрожащее дыхание, сжимая руки в кулаки.

И тут тишину взрывают крики:

– Колдовство!

– Она нас убьет!

– Отпустите ее!

Один за другим люди поворачиваются и убегают. Даже Янек и Лешек, даже Светко и Толимир, даже Ида, чьи светлые волосы мелькают в толпе. Даробор остается достаточно долго, чтобы бросить на меня ядовитый взгляд, полный обещания мести.

– Никогда не возвращайся сюда, – говорит он, поворачиваясь и уходя за остальными.

Я смотрю им вслед, пока густая пелена дождя и дым, вьющийся над ямой, не скрывают их из виду. Я совершенно опустошена, в голове нет мыслей. Я просто смотрю в никуда, становясь все холоднее и холоднее. Я промокла до костей, ноги замерзают.

В глубине сознания появляется мысль: нужно смыть грязь с ног и проверить, нет ли ран, – на таком холоде боли не почувствуешь.

Других мыслей, что делать с собой теперь, когда жизнь разбита, нет, и я плетусь к берегу реки, держась поближе к стене леса. Кто знает: может, Толимир все еще следит за мной – с наложенной на тетиву стрелой.

Но когда я смотрю на деревню – печальную и промокшую вдалеке, – я никого не вижу. Все ушли. Вернулись к своей жизни, к своему горю и гневу.

Река уже вышла из берегов, и я осторожно ступаю по затопленному травянистому берегу. Ополаскиваю ноги и иду по наименее грязной тропинке, какую вижу на входе в лес. Когда я оказываюсь в безопасности среди деревьев, сажусь на пень и осматриваю ноги. Они красные и замерзшие – как и все остальное, – но не кровоточат.

Потом я просто сижу, глядя перед собой.

Хотела бы я что-то чувствовать, но, кажется, все мои чувства вытекли из меня вместе с теплом тела.

Что, если я просто останусь здесь? Можно заснуть. На таком холоде легко можно умереть, даже не осознавая, что происходит. Разве это не было бы справедливо?

Я думаю о ребенке Майи, который умер у меня на руках. О Саре, которая просто хотела учиться и слушать мои истории. А потом о Милке и Собемире, Яроте и других бесчисленных людях, которые могут умереть, потому что сегодня были рядом со мной.

Умрет ли Майя тоже?

Ее ребенок был таким прекрасным, идеальным созданием.

Когда мое лицо становится горячим, я понимаю, что плачу. Слезы обжигают щеки, но я не рыдаю. Я онемела от горла и ниже – простая инерция управляет моими конечностями. И так я сижу там, наверное, часами, пока не перестаю чувствовать пальцы рук и ног.

В какой-то момент дождь прекращается. Некоторое время спустя сквозь мокрые кроны проникают красные и золотые лучи солнца. Птицы вылетают из гнезд после долгого дождя, щебечут, пока летят в поисках пищи.

Тени длинные, воздух все еще влажный и прохладный, все мокрое. Вода, покрывающая каждый лист и впитавшаяся в мох, сверкает в свете заходящего солнца.

А затем золотой свет уползает прочь – Дажьбог отправляется отдыхать в Вырий. Я встаю, дрожа всем телом, и оглядываюсь. Так странно видеть, что мир все еще существует, хотя всего несколько часов назад он был разнесен вдребезги.

Место, где я сидела, поражено моей меткой. Несколько маленьких кустиков брусники завяли – их ягоды высохли до шелухи, листья почернели. Рядом растет сныть, и ее нежные белые цветы теперь темные от гнили.

Значит, это еще не закончилось. Я все еще ношу его проклятие.

Разминаю ноги и руки, потягиваюсь, убираю волосы с лица. За долгие часы, проведенные на мокром, холодном пне, мой разум наконец нащупал другую цель.

Медленно я иду глубже в лес, держась по правую руку от реки. Я знаю: завтра или даже сегодня ночью Даробор и Лешек, а может, и другие придут меня искать. Я понимаю потребность отомстить за близких. Конечно, они будут надеяться, что я останусь поблизости, чтобы поймать меня и излить свою ярость.

Поэтому я должна идти.

Мной движет даже не страх. Это простое звериное чутье – нечто настолько глубокое, что, действуя, даже не приходится думать.

Я иду медленно, но уверенно. Это легко без тяжелого узла с вещами. Не о чем беспокоиться, нечего помнить. Просто ставь одну ногу перед другой – снова и снова, пока не устанешь идти дальше.

Углубления в земле заполнены чистой водой, и я приседаю, чтобы напиться. Дождевая вода на вкус чистая и сладкая. Я пью досыта, утоляя и голод, и жажду. Затем иду дальше. Сумерки сменяются ночью. Луна стала больше с тех пор, как я видела Хорса, и теперь, когда небо ясное, ее свет мягко серебрит мой путь там, где деревья не слишком густые.

Мне удается не думать, пока усталость не заставляет споткнуться. Поэтому я останавливаюсь и ложусь на землю, не утруждая себя поиском сухого или укромного места. Какой смысл? Если заболею, Воланд меня вылечит. Если меня найдут волки, он их прогонит.

Перед тем как заснуть, я мрачно улыбаюсь. Да, Воланд спасет меня. Сразу после того, как уничтожил все, что делало мою жизнь стоящей.

На следующий день голод становится слишком сильным, чтобы я могла утолить его одной водой. Снова жарко, и когда вся дождевая вода высыхает, воздух становится неприятно душным. Сейчас я глубоко в лесу, но река все еще рядом. Я иду вдоль течения, собирая дикую землянику, малину, листья кислицы и незрелые лесные орехи.

Я не тороплюсь и не останавливаюсь, потому что каждый долгий отдых заставляет растения вокруг меня умирать. Лес светлый и полон звуков: мелкие зверьки шуршат в подлеске, птицы перекликаются высоко над головой. Я продолжаю идти целый день – не думая, не чувствуя. Позволяю своим простым потребностям вести меня: к реке, чтобы напиться, в подлесок за едой, на ложе из мха, когда устаю.

Той ночью я сплю удобнее – свернувшись в корнях старого дуба. Я просыпаюсь и обнаруживаю, что накрыта его листьями, сморщенными и почерневшими по краям.

Мое проклятие поражает даже самые могучие деревья. Я спешу уйти оттуда, стараясь не думать об умирающем дереве.

Дага сказала многие годы назад: «Ее кровь отравит корни».

На третий день в броне моего оцепенения появляются трещины. В сознании вспыхивают образы. Сара, жадно слушающая мои рассказы. Даробор, просящий меня учить ее. Ребенок у меня на руках – еще живой, красный и теплый от материнского чрева.

Я не зацикливаюсь на них, просто позволяю им проходить – а сама иду, все иду. Нахожу растения для еды, выкапываю корешки, собираю ягоды, жую крапиву. У меня нет горячей воды, чтобы обдать жгучие листья, но все нормально. Онемевшими пальцами я почти не чувствую ее жалящих прикосновений.

Вечером я вижу большую черную птицу, похожую на петуха. Она сидит на ветке, сверля меня яркими желтыми глазами. Кажется, она смотрит на меня с пониманием – гораздо более глубоким, чем обычно бывает у животных. Я никогда не видела такой птицы, поэтому останавливаюсь, чтобы посмотреть. Она издает противный, визгливый звук и срывается в тяжелый полет, исчезая среди ветвей.

Кажется, я знаю, что это было. Я слышала сказки о клобуках – черных птицах, похожих на петухов, которые живут глубоко в лесах и приближаются к человеческим поселениям только зимой. В историях, если кто-то приглашал клобука в свой дом, птица воровала у соседей и приносила добычу хозяину в обмен на еду и теплое место у очага.

Интересно, значит ли встреча с птицей, что я так глубоко в лесу, куда не заходят смертные? Или наоборот – может, поблизости есть деревня?

На четвертый день я иду еще дальше, но деревни все нет. Вместо этого я вижу яркие огни, мелькающие между деревьями, сопровождаемые сладким женским хихиканьем. Понятия не имею, что это за нечисть. Когда я пытаюсь последовать за голосами, огни разбегаются и все смолкает.

Моя броня теперь во многих местах пробита. Я не плачу – в этом нет смысла, – но темное облако ненависти и отчаяния гнездится в животе и груди. Оно затмевает даже страх перед одиночеством в глуши – страх, который правил всей моей жизнью.

Теперь нет. Нечем править, потому что моя жизнь разрушена.

Моя змора беспокойна – шевелится внутри и просится наружу, потому что количество ненависти, которой я ее кормлю, требует выхода. Но я держу ее на привязи. Есть только одно существо, которому я хочу причинить боль, но она не сможет с ним справиться.

На пятый день, когда я выхожу из реки после долгого послеполуденного купания, приходит Воланд.

– Я принес тебе мыло для волос, – галантно говорит он, протягивая мне прекрасный горшочек из чего-то напоминающего полированный белый камень, но сияющего ярче любого, что я видела.

Я смотрю на Воланда мгновение – тьма внутри меня ревет. Как он смеет?

– Можешь засунуть его себе в задницу.

Он нетерпеливо вздыхает:

– Я надеялся, что одинокие странствия немного смягчат тебя. Очевидно, я ошибался. Яга, в чем вообще смысл? Тебе не к чему возвращаться. Никакой цели, к которой нужно стремиться. Скоро ночи станут холодными, а еды будет мало.

Воланд смотрит на меня, и в его глазах нет ни искры возбуждения, хотя я обнажена.

– Ты похудела, – упрекает он меня, становясь все более недовольным. – У меня нет времени носить тебе еду. Пойдем со мной. О тебе позаботятся.

– Нет.

Я отворачиваюсь, хватаю платье. Я постирала его как могла в реке, и оно все еще влажное. Я натягиваю его и закручиваю мокрые волосы в пучок, затыкая их палочкой, чтобы не мешали.

Когда я пытаюсь обойти Воланда, чтобы продолжить свои бесцельные блуждания, он хватает меня за запястье.

– Посмотри на меня.

Я горько смеюсь, глядя, как солнечный свет играет на пышных листьях папоротника, – их цвет восхитителен. На солнце они светло-зеленые – живые и яркие. Я могла бы вечность смотреть на это и ни о чем не думать.

Но даже если бы единственным, на что я могла смотреть вместо Воланда, была куча дерьма, я бы смотрела на нее, пока глаза не закровоточили бы.

Он крепко хватает меня за волосы и поворачивает мою голову. Я закрываю глаза, когда разгневанное лицо Воланда появляется в поле зрения.

– Теперь ты ведешь себя, как ребенок! – рычит он, усиливая хватку.

Я пожимаю плечами. Такое осуждение, возможно, ранило бы меня в прошлом, но теперь мне просто все равно.

– Чтоб тебя. Яга! – рявкает он.

Мне кажется или в голосе слышится нотка отчаяния?

Воланд целует меня, и я позволяю, онемевшая и безучастная. Мое тело не загорается от его прикосновения. В том месте, где было желание, теперь зияет дыра, и он ничего не может сделать, чтобы его вернуть.

Воланд отпускает меня, разразившись злобным проклятием и вытирая рот тыльной стороной ладони, словно ему противно. Я тихо выдыхаю.

Он не отпускает меня. Я смотрю мимо Воланда, наблюдая, как по реке скачут солнечные блики. Краем глаза ловлю его выражение – злое, но задумчивое. Его ноздри раздуваются, но в глазах расчет.

– Ты хочешь, чтобы я извинился? – спрашивает Воланд.

Он так контролирует голос, что звучит бесцветно.

Я коротко и зло смеюсь. Это смех, который не приносит удовольствия. Он просто вырывается из меня, а я бросаю на Воланда презрительный взгляд.

– А ты как думаешь?

Он сникает, ссутуливается, хватка на моих волосах ослабевает.

– Они тебя сдерживали, – говорит Воланд медленно, словно я ребенок, а он пытается объяснить простую, очевидную мысль.

Я пожимаю плечами. Это настолько неважно, настолько далеко от того, в чем заключаются мои боль и страдания. Если Воланд думает, что такой довод может меня в чем-то убедить, значит, он ничего обо мне не знает.

– Яга! Ради всего святого.

Воланд трясет меня, но не очень сильно. Будь я в лучшем расположении духа, восхитилась бы его сдержанностью. Должно быть, очень обидно говорить со мной, когда я в таком состоянии.

Я не отвечаю, и Воланд тоже молчит. Я слышу его дыхание и знаю, чего ему стоит сохранять спокойствие. Наконец он низко склоняется надо мной – высокое тело складывается, пока Воланд не касается своим лбом моего. Когда я пытаюсь отвернуться, чтобы не дышать с ним одним воздухом, он не позволяет.

Поэтому я стискиваю зубы и терплю. Пока я так стою с Воландом, в моей броне появляется все больше и больше трещин. Дыхание становится прерывистым, тело бросает то в жар, то в холод. Когда я думаю, что либо расплачусь, либо сойду с ума, он прижимает меня к себе и крепко обнимает.

И я не плачу. Я заставляю себя терпеть и это – даже когда скорлупа оцепенения разбивается на куски и мой покой рушится окончательно. Боль, горе и вина врываются внутрь, зарываясь в мышцы и кости, заливая желудок и легкие. Я задыхаюсь от чувств, дрожа, и Воланд держит меня, бормоча бессмысленные слова утешения:

– Это не твоя вина. Это я сделал. Вини меня. Ты ничего плохого не сделала, дорогая. Теперь я с тобой. Ты всегда будешь в безопасности.

Это ложь, и я выталкиваю ее из головы. Но происходит странная вещь. Мое тело, кажется, принимает то, что говорит Воланд. Оно медленно успокаивается, я прекращаю дрожать. Большая дыра в груди, кажется, стала чуточку меньше.

– Зачем ты это сделал? – хрипло спрашиваю я, готовая к новой лжи.

Воланд прижимает меня крепче и большой теплой ладонью гладит мои волосы. Я напряжена в его руках – не поддаюсь, – но он не принимает намек и продолжает гладить мою спину. Я ненавижу его еще сильнее, когда понимаю, что мне нравится это ощущение.

– Я понял, что ты полна решимости победить, – просто говорит Воланд. – Если бы я продолжал давать тебе внешних врагов, ты бы никогда не сдалась. Поэтому пришлось изменить игру. Я сделал тебя злодейкой, и это сработало, потому что ты не могла бороться с собой.

Я судорожно сглатываю. Это очень похоже на правду, потому что бессердечно. Словно это схема, уловка, чтобы заставить меня делать то, что хочет Воланд. Я не важна для него как личность. Важно, чтобы я делала то, что он хочет.

– Игра, значит? – говорю я низким голосом.

Поскольку я знаю, как Воланд любит мою ярость, я не покажу ее, хоть и горю от злости.

– Вроде того, – мягко говорит он, проводя когтем вдоль моего позвоночника так, что мне хочется обмякнуть в его руках и просить еще. Но не делаю этого. – Мы оба хотим разного и оба боремся, чтобы достичь своих целей. Я не боюсь играть грязно, девочка-мак.

– Значит, все дозволено? – спрашиваю я. – Все, если помогает тебе получить желаемое? Зачем было начинать с оборотня, если ты мог сделать это сразу? Почему просто не перебить всех в первый же день?

Воланд задумчиво мычит, словно действительно обдумывает мой вопрос. Я жду с легким интересом, и это маленькое эхо любопытства – первое, что я чувствую после горя, ненависти или полного онемения. Я приникаю к нему, с облегчением вздыхая.

А затем проклинаю себя. Я не должна чувствовать себя лучше. Я не заслуживаю этого.

– Есть много причин, – говорит Воланд, бегая когтями вверх-вниз по моей спине по обе стороны позвоночника. – Как только ты станешь моей, мы будем обречены оставаться рядом – по крайней мере, пока не кончится война. Я не хотел, чтобы ты ненавидела меня так сильно, как сейчас. Будь мы союзниками, это значительно облегчило бы дело.

Я фыркаю. Ничто из того, что Воланд сделал до сих пор, не выглядит так, будто он пытался избежать моей ненависти.

– Я также хотел увидеть, на что ты способна, – продолжает он, не обращая внимания на мое невысказанное недоверие. – Поначалу меня это озадачивало. Что кто-то вроде тебя – такая юная, смертная и слабая – окажется тем, кто... окажется важной. На Купале я уже видел, как сквозит часть твоей силы. Меня это заинтриговало. Я хотел узнать больше.

Это польстило бы мне до того, как Воланд превратил меня в ходячее проклятие и заставил убить ребенка. Теперь я просто зла. Для него это все игра. Одна большая манипуляция, где живые люди – просто куклы, которые можно расставлять по своему желанию.

– Но больше всего, – говорит Воланд, убирая пряди волос с моего затылка, – это было забавно. Прошла вечность с тех пор, как я в последний раз играл со смертными. Ты напомнила мне, как это увлекательно.

Меня захлестывают отвращение и ярость, и я отталкиваю его. Воланд позволяет мне отстраниться и, когда я смотрю на него, не в силах сдержать переполняющую меня ненависть, порочно ухмыляется.

– Вот она, – довольно бормочет он. – Так-то лучше. Борись со мной, маленькая ведьма. Выпусти все.

Я слишком далеко зашла, чтобы понять, что играю Воланду на руку. Пока он держал меня, плотину прорвало, и теперь все вырывается наружу. Я кричу, топая ногами и трясясь. Поток кажется достаточно сильным, чтобы разорвать меня, если я не выпущу его.

– Ты думаешь, убивать ребенка забавно?! – Я кричу так громко, что голос царапает горло. – Она умерла у меня на руках! Она была прекрасная и здоровая и могла прожить хорошую, долгую жизнь, но она мертва! Я держала ее, когда это случилось! Я чувствовала, как уходит ее жизнь! Расскажи мне, как тебе было забавно! Расскажи, как это увлекательно!

На лице Воланда появляется замешательство – словно он не совсем понимает, о чем я говорю. Я реву от горя и боли, отвернувшись от него. Я рву на себе волосы, моя мука сочится сквозь кожу. Все зудит, словно тело слишком мало́, чтобы вместить все, что я чувствую. Поток эмоций давит на швы моего существа изнутри.

– Ты о ребенке? – спрашивает Воланд, озадаченный. – Но с ней все в порядке. Она навка. Я говорил тебе: Ния заботится о них. У нее там будет лучшая жизнь, чем...

Я резко поворачиваюсь к нему, злобно шипя от ярости:

– С ней все в порядке? Если быть в Нави настолько лучше, чем оставаться в живых, почему не отпустишь меня? Ты вернул меня с того света, потому что это другое! Это важно!

Молчание Воланда – словно подтверждение. Я прижимаю руки к лицу, прячась от него, но зуд под кожей усиливается. Я кричу в ладони, сотрясаясь от неистовых рыданий, но кажется, что никакой крик не заставит это чувство пройти. Я застряла с болью до самой смерти – и, наверное, останусь с ней после.

Мне так хочется причинить Воланду боль – так же, как он причинил ее мне. Я знаю, что моя магия заперта, но все равно пытаюсь превратить ее в стрелу и пустить ее в него. Однако даже на пике ярости моя сила шипит и гаснет в груди, оставляя меня задыхаться.

Воланд фыркает, видя мою неудачу, но ничего не говорит. Я вновь бросаю на него долгий взгляд, полный ненависти.

– И знаешь, что лучше всего? – спрашиваю я низким от ярости голосом. – Если бы ты сказал мне, что это случится, – если бы ты сказал мне с самого начала, – я бы согласилась быть твоей. Я бы сделала все, чтобы не убивать ее. Не убивать никого из них.

Воланд качает головой, заставляя меня стискивать зубы до боли.

– Нет, ты бы не согласилась, – уверенно говорит он. – Ты бы искала другой выход. Скорее всего, просто покинула бы деревню – пожертвовала собой, чтобы сохранить им жизнь. Именно это ты и хотела сделать, не так ли?

Я молча смотрю на Воланда. Он удовлетворенно кивает:

– Смысл этого упражнения, Яга, был в том, чтобы лишить тебя всего, что для тебя важно. Я убрал всю твою поддержку, твое чувство цели, твою гордость за свою работу и людей, которые тебя уважали. Я отнял все это, чтобы сломить тебя, дорогая. И это потому, что я все еще надеюсь, что ты придешь добровольно. Окончательное решение – крайняя мера, хотя чем лучше я тебя узнаю, тем более привлекательной она кажется. Но ты ее возненавидишь. Так что, пожалуйста, девочка-мак, давай просто решим это раз и навсегда. Позволь мне заявить на тебя права.

Я обмякаю – внезапная усталость наполняет тело, конечности тяжелеют. Когда Воланд рассказывает все это, ситуация кажется такой безнадежной. Он может сделать что угодно со мной и со всеми вокруг. Я даже не знаю, как мне теперь с ним бороться.

Но я никогда не буду его. По крайней мере, в этом у меня все еще есть выбор. А если Воланд принудит меня – как он планирует это сделать? Полагаю, мне придется этого избежать.

Мое тело сжимается, становится холодным. Есть только один способ остановить его.

Мне придется умереть по-настоящему.

Глава 48

Голова

– Просто оставь меня в покое, – говорю я. Мне даже не нужно притворяться – голос и так звучит устало.

Воланд вздыхает, он тоже выглядит усталым. Его хвост безвольно висит, плечи чуть сутулятся. Он трет глаза и затем раздраженно оглядывается.

– Значит, ты предпочитаешь бродить одна в этих диких лесах, чем пойти со мной, так? – раздраженно спрашивает Воланд.

Я просто смотрю. Я лучше умру, чем пойду с ним, но не скажу этого вслух.

– Очень хорошо! – рявкает он. Тени поднимаются вокруг него, как гадюки, готовые к броску. – Просто поешь, ради всего святого!

Воланд исчезает в облаке тьмы, и, когда оно рассеивается, на его месте стоит низкий столик с едой. Я не подхожу, просто смотрю издалека. Там хлеб – такой свежий, что от него идет пар, – кружка сливок, тарелка мелкого темного винограда и, хуже всего, сочный, еще шипящий кусок мяса – такой золотистый и аппетитный, что хочется плакать. На нем веточка свежего розмарина.

Я стискиваю зубы, игнорируя дразнящие ароматы, и ухожу так быстро, как могу. Я не доверяю себе, поэтому убегаю, пока воля еще сильна.

А она сильна. У меня есть план – ужасный, но план. Наличие цели – всегда лучший способ держать себя в руках.

Единственная беда в том, что я не знаю, смотрит на меня Воланд или нет. Хотела бы я, чтобы Весна была здесь и сказала мне. Но, конечно, ее нет, так что нужно рассчитать время правильно.

Река здесь глубокая и широкая, течения вдали от берега сильные. Я сносно плаваю, но не очень хорошо, так что у меня хотя бы есть легкий способ осуществить свой план. Было бы еще легче, будь у меня веревка, но я не сильно волнуюсь об этом. Я привыкла работать с тем, что есть.

К тому же, может, даже лучше, что мое тело исчезнет под водой. Может, это затруднит Воланду поиски и возвращение меня к жизни.

Мне просто нужно не забыть уйти, как только умру. Он никогда не говорил, но я подозреваю, что Воланд смог вернуть меня в тот день, потому что моя душа осталась. Надеюсь, я права.

Я брожу до сумерек и сплю всю ночь на подушке из мха. Утром немного прохожу по лесу, предполагая, что Воланду надоест и он оставит меня. Наверное, наблюдает за мной всю ночь, чтобы оберегать, но у него есть и другие дела. Как он сказал, у него война.

Ближе к полудню, когда лес звенит от птичьего пения, я снимаю платье и вешаю его на ветку. Я захожу в реку и плыву к центру. Когда чувствую течение, я делаю глубокий вдох и погружаюсь.

Я знаю, что инстинкты заставят меня вынырнуть на поверхность, чтобы вдохнуть, но планирую достаточно вымотать себя, пока контролирую ситуацию, чтобы вернуться к берегу стало невозможно. Утонуть – уродливая смерть, но это лучше, чем принадлежать Воланду.

«Прости, – мысленно говорю я двенадцатилетней себе. – Я найду другой способ. Смерть – это не конец».

Я остаюсь под водой, меня несет прохладное течение, пока паника не заставляет вынырнуть. Когда смотрю на берег, я уже даже не вижу своего платья. Я достаточно успокаиваюсь, чтобы снова контролировать себя, и погружаюсь.

Когда выныриваю на этот раз, задыхаясь и выплевывая воду, сильная темная рука обхватывает мою талию. Я кашляю и борюсь с хваткой, но Воланд не отпускает – тени обвивают все мое тело, пока я не оказываюсь окутана коконом его силы. Мне становится тепло, и я стискиваю зубы, жалея, что быть настолько надежно укутанной не очень приятно.

Мое тело в этом – предатель. Оно слишком любит простые удовольствия.

Воланд поднимается на поверхность реки, неся меня на руках. Он идет по воде, его ровные шаги несут нас обратно к берегу. Я слишком злюсь, чтобы удивляться способности Воланда, и к тому же все мое внимание сосредоточено на том, чтобы не позволить себе обмякнуть в его руках или, Перун упаси, прижаться к нему.

Но я так устала, и это так успокаивает.

На то, чтобы добраться до берега, нужно время. Воланд идет не прямо к берегу, а по диагонали. Река мерцает вокруг нас, серебристая в солнечном свете.

Я не говорю, и он тоже молчит. Когда я смотрю на его лицо, оно напряжено от гнева, хотя в изгибе рта скрыта печаль.

И сейчас я горько жалею, что у меня нет, к дьяволу, веревки.

– Это не сработает, – спокойно говорит Воланд, опуская меня на берег в том самом месте, где я оставила платье.

Тени соскальзывают с меня, и я дрожу – замерзшая и измотанная. Он просто наблюдает за мной с легким интересом.

– П-попытаться стоило, – говорю я, зубы стучат.

Теперь, когда я больше не окружена его теплом, мне холодно, несмотря на дневную жару. Я слишком долго недоедала, и тело экономит энергию.

– П-полагаю, ты не дашь мне и умереть с голоду.

Воланд фыркает, щелкнув пальцами. Между нами появляется низкий столик с хлебом, горячим мясом и виноградом. Хлеб нарезан толстыми кусками, истекающими маслом. Мясо лежит на подушке из моркови и зеленого горошка в стручках. Там даже хрустальный кубок с вином. Я стискиваю зубы, но борюсь с собой.

– Ешь, или я волью это в тебя силой, – говорит Воланд.

Это не звучит как угроза. Он просто говорит как есть.

Я быстро одеваюсь, дрожа сильнее. Воланд не пытается прикоснуться ко мне или приблизиться, просто прислоняется к дереву, скрестив руки на груди. Когда я сажусь на пятки у столика, он снова щелкает пальцами. Большая кружка прозрачного дымящегося бульона появляется прямо передо мной.

– Сначала выпей это.

У меня текут слюнки. Хочется обхватить замерзшими пальцами кружку, и все же я сначала тянусь к хлебу, просто чтобы сделать что-то наперекор. Да, это по-детски. Но поскольку у меня нет средств бороться с Воландом, это единственный способ почувствовать себя хоть немного лучше.

Хотела бы я, чтобы моя магия работала. Может, тогда у меня был бы хоть какой-то шанс.

Воланд недовольно мычит, но не комментирует, наблюдая за мной с нейтральной маской на лице. Я заставляю себя откусывать небольшие куски, вместо того чтобы проглотить хлеб в три присеста, хотя это лучшее, что я когда-либо ела. Масло божественное – густое и сливочное, – а мякоть тает во рту, становясь сладкой, когда я жую.

Может, это из-за голода, а может, Воланд принес мне еду из Вырия. Но это лучшая еда в моей жизни, и я ненавижу его за это еще больше.

Когда я заканчиваю есть и мой живот болит – растянутый огромным количеством пищи после долгого голода, – дьявол заставляет столик исчезнуть.

– У тебя есть три недели, – тихо говорит он. – После этого я сделаю то, что должен.

Воланд исчезает в дыму. Я вздыхаю, игнорируя цветы, завядшие там, где я ела, и начинаю идти. Короткий срок пугает меня, но я еще не теряю надежды, хотя Воланд только что сорвал мой новый план. Многое может измениться за три недели, и недавние бури в моей жизни – тому доказательство.

Если бы только у меня был кто-то, с кем можно поговорить!

– Весна? – шепчу я, надеясь против надежды.

Но ответа нет.

Той ночью я плохо сплю. Сначала меня преследует медведь, а затем сцена меняется, и я в своем доме, принимаю роды у Майи. Во сне я знаю, что́ произойдет, но убеждена, что могу это остановить. Конечно, ничего не помогает. Девочка рождается в потоке крови, а затем умирает. После этого медведь снова преследует меня.

Когда кошмар меняется в очередной раз, я слышу голос Чеславы. Она говорит, что я убила ее, что я за это заплачу, что я буду ей кормом. Что-то в ее словах не сходится, и это – или что-то еще – выдергивает меня из сна.

Я открываю глаза. Вокруг – залитый лунным светом лес, а надо мной – изможденное и обвисшее лицо Чеславы. В ее глазах нет белков. Они совершенно черные.

Я с визгом откатываюсь. Она щелкает зубами там, где только что была моя шея, пока я, спотыкаясь, встаю на ноги. Сердце колотится так сильно, что кружится голова.

Чеслава поднимается в полуприсед, глядя на меня своими мерзкими черными глазами. Она худее, чем была при жизни, тело жилистое. Груди свисают – просто пустые мешки кожи, жир, поддерживавший их, исчез. Она голая, грязная и бледная, как существо, живущее под камнем и никогда не видевшее солнца.

– Яга, – говорит она визгливым тонким голосом. – Это ты сделала меня такой. Я выпью твою кровь. Я высосу мозг из твоих костей.

– Ты упырь, – наконец понимаю я. – Как ты меня нашла?

Чеслава не отвечает и бросается на меня, пытаясь достать длинными грязными ногтями. Я отпрыгиваю, но она ужасно быстра, и я получаю жгучую царапину на плече. Чеслава останавливается, балансируя на тонких ногах, и слизывает мою кровь с ногтя.

– Я последовала за тобой, – говорит она с довольной улыбкой. – После смерти я вернулась в деревню, чтобы отомстить, – и что я нашла? Тебя изгнали!

– Как ты умерла?

Чеслава радостно хихикает, замахиваясь на меня длинной рукой. Я отпрыгиваю, спотыкаюсь о корень и подворачиваю лодыжку. Стискиваю зубы от боли и в последний момент уворачиваюсь от ее когтей. Мы стоим друг напротив друга. Я тяжело дышу, а она едва запыхалась, непристойно облизывая губы.

– Я просто легла и умерла, – с хихиканьем говорит Чеслава. – Ты забрала то, что заставляло меня жить.

Она явно винит меня, но – хотя и принимаю вину за Сару, ребенка Майи и других – я не чувствую ответственности за смерть Чеславы.

Мелькает мысль, что я могла бы позволить убить себя, но она довольно отталкивающая. Упырь или нет, я никогда не позволю Чеславе победить. Этого врага я должна одолеть.

– Ты напала первой. И боги это знают, поэтому ты и стала упырем. Только плохие люди превращаются после смерти в кровососущих тварей.

Ее улыбка исчезает, и Чеслава прыгает на меня с ужасным визгом. На этот раз я не уклоняюсь. Вместо этого хватаю ее за запястья, когда она почти на мне, и толкаю, пока мы не оказываемся на лесной подстилке, – ее тело подо мной.

Чеслава плюет мне в лицо и борется. Она намного сильнее, чем выглядит. Я сопротивляюсь, но она все равно переворачивает нас, пока я не оказываюсь прижатой под ней – ее холодная, скользкая рука на моем горле, чувствует мой пульс.

Но Чеслава совершает ошибку и не сковывает мои запястья. Я сжимаю руку в кулак и бью ее по лицу. Раздается влажный хруст, боль взрывается в костяшках. Ее нос сломан, и моя рука адски болит.

Чеслава визжит, и я сбрасываю ее, вскакивая на ноги. К черту! С меня хватит, и если дьявол настаивает на том, чтобы таскаться за мной, он мог бы и пригодиться.

– Воланд, я в опасности.

– Я знаю. – Голос доносится со стороны высокой березы неподалеку, где он внезапно и появляется, небрежно прислонившийся к стволу. – Мне нравится на это смотреть. Продолжай.

Чеслава бросается на меня, и я умудряюсь схватить ее за руку и вывернуть, пока тварь царапает меня другой. Ее кости ломаются – такие хрупкие, – и она воет от боли и ярости. Я отпускаю и отступаю, кровь стекает по руке.

– Ты просто будешь смотреть? – раздраженно спрашиваю я Воланда.

Чеслава выпрямляется, убирая грязные, нечесаные волосы с лица. Раздается громкий щелчок и хруст – ее сломанные кости встают на место. Рука зажила, и Чеслава скалит на меня зубы. Я приседаю, чтобы подобрать палку, но она гнилая и, когда я ударяю ею, рассыпается. Чеслава хватает мою руку и впивается в нее зубами. Я вою от боли и бью тварь кулаком по голове, пока она не отпускает, отшатываясь назад. Моя кровь капает с ее подбородка.

– Ты ужасный боец, Яга, – с насмешкой говорит Воланд.

– Тогда помоги мне, к дьяволу! – рычу я.

Упырь облизывается с громкими чавкающими звуками, и Воланд смеется.

– Ты продолжаешь отказываться от моей защиты. Я решил уважать твои желания, дорогая. Разве не этого ты хотела?

– Тогда зачем ты здесь? – рычу я, подбирая ветку покрепче, пока Чеслава занята облизыванием.

– Потому что я люблю хорошее зрелище.

Я взвешиваю ветку в руках. Тяжелая. Знаю, я не смогу замахнуться быстро, так что нужно рассчитать время. Чеслава рычит – скорее животное, чем человек, – и бросается на меня. Я поднимаю ветку обеими руками, полностью открываясь. Когда она почти на мне, я замахиваюсь со всей силы.

Ветка обрушивается прямо Чеславе на голову, пробивает череп. Тварь падает на землю, ее колотит, но я знаю: она не мертва.

Воланд хлопает в ладоши, и я рычу на него так же, как только что рычала Чеслава. Он смеется.

– Ты сделала это. И без моей помощи!

– Это еще не конец, – бормочу я, оценивая упыря у своих ног.

Да, я сбила ее, но, по ее собственному признанию, она шла по моему следу. Если не разделаюсь с ней окончательно, она будет продолжать приходить. А раз Воланд отказывается разбираться с Чеславой за меня, это значит, что мне придется сражаться с ней каждую ночь.

Полагаю, я могла бы просто позволить ей пить мою кровь, пока Воланд не спасет меня, но я слишком горда для этого. Нет, нужно покончить с ней сейчас.

Делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к нему. Воланд подходит ближе, возвышаясь надо мной. Его губы изогнуты в ожидающей усмешке – словно он знает, что я попрошу помощи.

– Не мог бы ты одолжить мне топор или нож? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но не заискивающе.

Я ненавижу просить его об одолжении, но перспектива просыпаться из-за Чеславы каждую ночь еще ненавистнее, чем быть в долгу у Воланда.

Он фыркает:

– Я не могу дать тебе нож, девочка-мак. Ты используешь его против меня.

Я раздраженно выдыхаю, оглядываясь в поисках чего-нибудь еще, чем можно отрубить Чеславе голову, и с тоской вспоминаю свой узел с припасами. Я скучаю по тому серебряному ножу, который оставила мне Весна, – в основном потому, что да, я бы с удовольствием пырнула им Воланда прямо сейчас.

– Какая тебе разница? – спрашиваю я, нагибаясь, чтобы подобрать камень и тут же отбросить его: слишком маленький. – Ты показал мне, что нож не может тебя ранить.

Воланд щелкает пальцами, и откуда-то прилетает хороший, острый камень, который идеально ложится в ладонь. Я неохотно ловлю его и сжимаю, опускаясь на колени у головы упыря.

– Нож не может убить меня, – с насмешкой говорит Воланд. – Но я не говорил, что не может ранить. Кроме того, есть разные способы причинить боль человеку. Думаешь, мое сердце не будет болеть, когда ты попытаешься меня убить? Думаешь, оно не разобьется, когда ты утопишься, чтобы избежать меня?

Нотка насмешки исчезает из его голоса, сменяясь чем-то жестким и злым. Я поднимаю взгляд, пораженная, и вижу глаза Воланда, устремленные на меня с лютой яростью. Мы смотрим друг на друга, кончик его хвоста подергивается.

– У тебя нет сердца, – наконец отвечаю я, но даже для себя самой звучу слабо и неуверенно.

Воланд резко смеется, отводя взгляд:

– Если ты так говоришь.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, поднимаю камень над головой и опускаю на шею Чеславы. Брызжет кровь, и мой кулак погружается в месиво. Я поджимаю губы, проглатывая позыв к рвоте, и снова поднимаю руку. Рублю шею упыря несколько раз, пока моя ярость не закипает. Я бросаю на Воланда острый взгляд.

– Разбитое сердце, как же. Зачем ты пытаешься заставить меня чувствовать вину за то, что я делаю все возможное, чтобы сохранить свою свободу?

– Смерть – это не свобода, – шипит Воланд. Он тоже злится. – Поверь мне, мертвая ты будешь еще большей рабыней, чем живая и в моей собственности.

– Собственности, – фыркаю я, опуская камень с влажным шлепком. – Конечно, раз ты уже поставил на мне клеймо.

– Ведь ты моя, – спокойно говорит Воланд. – Это всего лишь вопрос времени.

Мой гнев наконец прорывается. Я кряхчу, опуская камень снова и снова. Рублю мышцы и сухожилия, а затем позвоночник Чеславы – разбивая костяшки о ее кости. Когда голова наконец откатывается, меня трясет. Красный туман стоит перед глазами, моя ярость окрашивает зрение.

– Хорошо, – тихо говорит Воланд. – Хотя, будь ты моей, я бы превратил ее в пыль щелчком пальцев, как только она появилась. Ты бы даже не проснулась. Но ты бы спала не в лесу, а в моей постели.

Я вытираю пот со лба тыльной стороной ладони и смотрю на него с хмурым видом.

– Ты бы правда превратил ее в пыль? Не верю. Может, покажешь в следующий раз, когда что-то попытается сожрать меня посреди ночи.

Воланд смеется, давая мне понять, что моя попытка манипулировать им не работает. Когда я кладу голову Чеславы между ее ног и присыпаю сверху землей в качестве поспешного погребения, он наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Дорогая, самый опасный зверь, который хочет тебя сожрать, – это я.

Глава 49

Русалка

Следующие четыре дня я привожу голову в порядок, брожу по лесу. Хотя идет дождь, деревья в основном защищают меня от мелкой мороси, которая совсем не похожа на ливень в тот день, когда я покинула деревню.

Моя цель теперь ясна. Воланд продолжает играть с моей головой: намекает на свои уязвленные чувства, смеется своим теплым, довольным смехом и заставляет все выглядеть так, будто это не он разбил мою жизнь вдребезги. Хуже всего то, что это работает. Я позволяю себя кормить, зову его по имени, даже прошу о помощи. Я все еще ненавижу Воланда, но мы вернулись к этой странной близости между двумя, которые танцуют друг вокруг друга, – каждый пытается выиграть и заставить проиграть другого. Это и вправду похоже на игру.

Мне все еще снятся кошмары. Ребенок Майи умирает у меня на руках каждую ночь. Я слишком много внимания уделяю своему телу каждый раз, когда моюсь, – чувствую, что оно не мое с тех пор, как Воланд вернул меня с того света. В реке я зацикливаюсь на своем шраме, снова и снова провожу по нему пальцами, пока он не начинает саднить. Это мое заверение, доказательство, что я – это я.

Иногда смотрю на свое отражение в воде и пытаюсь стереть метку Воланда, хотя знаю, что это не поможет. Я перестаю замечать мертвые растения, окружающие меня каждое утро, когда просыпаюсь.

Весь ущерб, который нанес Воланд, все еще здесь – отмечает меня извне и изнутри. И все же моя ненависть к нему превратилась в нечто странное: отчасти нежное, отчасти тоскливое, отчасти раненое.

Я ненавижу, что не ненавижу Воланда так, как должна.

Мои скитания становятся все более неприятными. Я часто останавливаюсь, чтобы сорвать ягоды и съедобные листья, но никакое количество собранной пищи не утоляет мой голод. Воланд не приносит еду, но думаю, сделал бы это, если бы я попросила. Может, теперь это его цель. Или, может, он просто ждет, когда дискомфорт сломит меня, надеясь, что я сдамся и позволю заявить на себя права.

Ночи становятся холоднее, особенно когда идет дождь.

После полудня я иду по узкому ручью, отходящему от реки. Дождь прекратился, выглянуло солнце, заставляя капли воды, украшающие каждый лист и цветок, сиять тысячами радуг. У меня хорошее настроение, и, когда я слышу впереди голоса, мое сердце бьется быстрее от волнения.

Это женские голоса – счастливые и смеющиеся, – и я потрясена тем, как сильно жажду общества. Я всегда считала себя одиночкой, но, очевидно, быть по-настоящему одной мне не на пользу.

Я иду вдоль ручья на голоса, а когда выхожу из зарослей пышного папоротника, вижу страннейшее зрелище.

Ручей впадает в небольшой лесной пруд с кристально чистой водой. В пруду сидят три потрясающе красивые женщины – смеются и брызгаются водой друг в друга. Они обнажены, их крупные розовые груди выставлены напоказ. Все три очень похожи: волосы черные как смоль, красиво очерченные алые губы. Сходство заставляет меня решить, что они сестры.

Они выглядят совершенно по-человечески, пока я не моргаю, – и на кратчайший миг мне кажется, что их кожа имеет голубоватый оттенок, волосы темно-зеленые, а зубы острые.

– О, присоединяйся к нам! – манит ближайшая, когда видит меня.

Она ярко улыбается, и я моргаю, всматриваясь... Вот. Ее глаза залиты ярко-синим цветом, без белков, а зрачки вертикальные, как у гадюки. Чешуя мерцает на лбу и скулах.

– Кто вы? – спрашиваю я, отступая на шаг.

Женщина смеется, звук чистый и красивый.

– Ты проницательная, да, милая? Иди, искупайся с нами. С нами хорошо.

Я медленно качаю головой:

– Вы русалки, не так ли? Но я слышала, вы топите только мужчин.

Она пожимает плечами так, что красивые груди подпрыгивают над водой и снова уходят под поверхность.

– Мы непривередливы, особенно в этих краях. Смертные редко сюда заходят. Что тебя привело? Почему бы тебе не зайти и не рассказать нам свою историю?

Я понимаю, что стою прямо на краю пруда. Не знаю, почему подошла ближе, когда должна бежать в другую сторону, но голос русалки такой мелодичный и властный, что я не могу устоять перед ее чарами.

– Сними платье, – говорит она, и ее голос приобретает певучесть, пока сама она голодно смотрит на меня. – Иди сюда. Мы прекрасно проведем время вместе. Тебе будет так хорошо с нами.

Я делаю, как она велит: отбрасываю платье в сторону. В это время другая русалка пристально смотрит на меня, и ее глаза расширяются.

– Висла! – совершенно не мелодично рычит она, и я замираю: чары развеиваются. – Посмотри на ее подбородок.

Глаза первой русалки сужаются, а затем расширяются. Она встает, отступая от меня на шаг.

– Прости, пожалуйста! – визжит она, больше не мелодичная и не очаровательная. – Я не знала, что ты его! Пожалуйста, не говори ему, что мы пытались тебя утопить!

Я моргаю, стряхивая остатки чар. Затем касаюсь подбородка. Наконец-то хоть какая-то польза от этой проклятой метки.

– Утопить? – повторяю я. – Ты ничего не говорила об утоплении. Ты сказала: мне будет хорошо!

Я слегка раздосадована, сильно напугана и на грани того, чтобы разразиться смехом, видя, как они напуганы. Третья русалка, которая еще ничего не говорила, тихо всхлипывает в волосы Вислы.

Мороки русалок исчезают, и теперь я вижу их такими, какие они на самом деле: мерцающая зеленая, голубая и розоватая чешуя, чуждые, завораживающе красивые лица, волосы дикие и струящиеся, как под водой. Их тела пышные, с женственными изгибами, украшены чешуей, которая сверкает, как драгоценности.

– Прости! – снова в панике визжит Висла. – Просто мы не можем говорить людям, что утопим их, правда? Ты бы зашла, если бы я так сказала? Но я не лгала! Тебе было бы прекрасно с нами. Мы делаем так, чтобы всем было хорошо. Лучшие часы в твоей жизни!

Я смеюсь. Они все испуганно ахают, когда я захожу в пруд. Я понимаю, что он не природного происхождения, потому что берега выложены гладкими, ровными камнями, и дно тоже. Вода великолепно теплая. Я сажусь, и она доходит мне почти до подбородка. Все трое со страхом в глазах смотрят на клеймо на моем лице.

Мне было бы их жаль, но они же планировали меня убить.

– Ладно. Можете доставить мне удовольствие, только не топите потом.

Русалки выглядят еще более испуганными, чем раньше, если это возможно. Две другие прячутся за Вислой, дрожа, а она смотрит на меня своими жуткими синими глазами.

– Прости, но мы не можем прикасаться к тому, что принадлежит ему, – наконец говорит она. Ее нижняя губа дрожит.

Теперь я в замешательстве.

– «Прикасаться к тому, что принадлежит ему»? А что именно вы делаете с людьми перед тем, как утопить их?

– Конечно, мы доставляем им удовольствие, – отвечает она, слегка недоверчиво оттого, что мне приходится задавать этот вопрос. – Мы можем дышать под водой, разве ты не знаешь? Мужчинам нравится, когда мы едим их плоть в пруду. Женщинам мы разминаем мышцы и натираем тела душистыми травами. И я бы с удовольствием сделала это для тебя, правда, но... ты, конечно, понимаешь. Он убьет меня, если я трону его женщину.

Я делаю глубокий вдох и не издаю ни звука, даю себе время переварить это. По щекам ползет румянец от похвалы, и я стараюсь не думать о том, что бы случилось, если бы на мне не было метки Воланда. Русалки моргают, глядя на меня, – все еще настороженные, но больше не испуганные, – и когда я не делаю ничего угрожающего, медленно подходят ближе.

– И зачем вы это делаете? – спрашиваю я. – Доставляете людям удовольствие, а потом топите?

Они быстро переглядываются, прежде чем Висла отвечает:

– Так мы питаем нашу магию и остаемся в живых. Мы питаемся жизненной силой смертных. Немного есть и в оргазмах, так что мы сначала доим людей, а потом, когда они тонут, их жизненная сила пропитывает нашу воду.

Я напрягаюсь, оглядывая пруд.

– Ты хочешь сказать...

– О, она уже использована, – говорит русалка, небрежно махнув рукой. – Не то чтобы тебе это помогло. Смертные не могут питаться чужой жизненной силой. Но тебе это и не нужно, да? Он такой могущественный. Наверное, сохранит тебя молодой и красивой навечно.

Висла мечтательно вздыхает, накручивая прядь волос на чешуйчатый палец. Думаю, она завидует – одни боги знают почему.

Я фыркаю:

– Или пока я ему не надоем.

Висла ахает, глядя на своих подруг:

– Девочки, он вообще когда-нибудь кого-нибудь метил? Дива, ты самая старшая. Ты что-нибудь знаешь?

Русалка слева от нее – с глазами светло-фиолетового цвета – качает головой. Это она сказала Висле, что на мне метка Воланда.

– Я видела это только на его военных знаменах и в святилищах. Никогда на человеке.

Они ошибаются, но я не поправляю их – боюсь, что все-таки решат меня утопить. Метка не отличие, а проклятие. Хотя, полагаю, хорошо знать, что Воланд не заставляет других смертных распространять болезни и гниль. Я особенная.

Я качаю головой, прижимая пальцы к вискам. Мне, наверное, стоит уйти. В конце концов, русалки свободно признались, что гипнотизируют людей, пользуются ими, а потом топят в пруду.

Но мне нужно общество. К тому же разве я лучше их? На моих руках кровь.

И да, я знаю, что те, кто умер, пострадали из-за метки Воланда. Но мне было бы легче винить только его, если бы я не знала, что происходит. Но когда пришла Майя, я уже знала. И в тот момент, когда Даробор сторожил мою дверь, мне показалось, у меня нет выбора. Но, к сожалению, за время своих лесных скитаний я поняла, что могла поступить иначе.

Вот что на мне лежит. Я могла уйти, в конце концов. Могла бежать или хотя бы попытаться. Но не сделала этого. И потому это моя вина.

Вот почему я не могу осуждать русалок за то, что они делают. Я повитуха, убившая ребенка, которого приняла. Я хуже них.

– Забудьте о нем и его метках, – говорю я, поднимая взгляд. – Приятно познакомиться. Меня зовут Яга. Можно мне посидеть с вами немного? Я очень устала. И у вас случайно нет чего-нибудь поесть?

Их улыбки пугают, когда все трое скалят на меня острые зубы. Но я почти уверена, что в безопасности, поэтому улыбаюсь в ответ.

– Мы как раз собирались добыть еду, – говорит Дива. – Сагна, почему бы тебе не принести нам ужин?

Русалка, которая плакала в волосы Вислы, кивает. У нее глаза такие же зеленые, как папоротник, которым я иногда любуюсь, и она кажется самой застенчивой и молодой из трёх. Она выпрыгивает из пруда – чешуя мерцает на ее обнаженном теле – и устремляется в зелень.

– Никогда раньше не встречала русалок, – признаюсь я, устраиваясь поудобнее у теплой стенки пруда.

Камни, кажется, нагреты, и поэтому вода такая приятная. Я бы убила за такое дома, особенно зимой. Но у меня больше нет дома. И это магия, так что мне недоступно.

Висла кивает:

– Мы сейчас нечасто проводим время среди смертных. Приходим охотиться каждые несколько лун, но мир смертных не очень гостеприимен, честно говоря. Раньше было по-другому, много лет назад. Мы в основном живем в Славе.

Я оживляюсь. Воланд полон решимости забрать меня в Славу, и сейчас хорошая возможность узнать побольше.

– Какая она, Слава?

Я жду, что они начнут радостно описывать свой родной мир, но обе русалки поджимают губы, обмениваясь напряженными взглядами. Я помню, что там идет война. Конечно, они не захотят говорить об этом – и глупо было спрашивать.

– Шумная и многолюдная, – наконец говорит Дива. – И... истощающая, в некотором смысле. Поэтому нам приходится так часто охотиться. Раньше мы обходились одним смертным каждые несколько лет, а теперь... Ну, что есть, то есть. Что ты делаешь так глубоко в лесу, Яга?

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, думая, что сказать. Но русалки – единственные существа, кроме Весны и Воланда, кто знает о магии, и мне хочется быть с ними честной. Так долго можно прятать лишь части себя.

– Меня изгнали за колдовство, и теперь я просто брожу, пытаясь найти способ не дать Воланду заявить на меня права.

Они ахают, когда я произношу его имя, – рука Дивы летит ко рту.

– А оно не... режет тебя? – осторожно спрашивает Висла. – Он наложил проклятие на свое имя. Только избранные могут его произносить.

Я горько смеюсь:

– Он заставил меня произносить его, пока я не перестала кровоточить.

– О боже! Это так романтично. – Висла обмахивается рукой. – А ты говоришь – заскучает! Когда так явно влюблен.

Я фыркаю от смеха. Мысль о том, что Воланд способен на что-то столь же невинное, как любовь, нелепа.

– Приносить женщине цветы – это романтично. Или петь для нее песни, воровать поцелуи под луной... Но не пускать ей кровь!

Дива и Висла обмениваются веселыми взглядами и разражаются смехом.

– Воровать поцелуи под луной, чтобы Хорс мог подглядывать? – спрашивает Висла, вытирая слезы веселья с глаз. – Ты такая забавная, Яга.

Да, я, очевидно, забавная и мало знаю об их мире. Меня раздражает, что я не в своей тарелке, но это не их вина. Мы из разных миров. Я подавляю раздражение, потому что я их гостья и не хочу обидеть хозяек. Желудок урчит, давая мне еще одну причину быть хорошей. Еда близко.

К счастью, ждать приходится недолго. Вскоре возвращается Сагна, неся корзину из прочной травы. Она с шумом прыгает в пруд, показывая нам содержимое.

Внутри четыре большие рыбины – явно только что пойманные.

– Ты быстрая! – хвалит Сагну Висла, и та заливается темно-зеленым румянцем удовольствия. – Могучая охотница. Давайте есть, девочки!

Каждая берет по рыбе. Когда Сагна с зубастой улыбкой протягивает корзину мне, я судорожно сглатываю и беру рыбу, благодаря русалку. Конечно, я бы предпочла отварить рыбу, но бедным выбирать не приходится.

Я смотрю, как русалки запускают длинные пальцы в рыбьи животы, разрывая их. Я пытаюсь сделать то же самое со своей, но рыба скользкая, и руки немного дрожат.

– Я помогу тебе, смертная девочка, – с веселой ухмылкой говорит Сагна, подходя ближе.

Она забирает рыбу из моих рук и искусно потрошит ее. Я благодарю русалку с натянутой улыбкой.

Они не утруждаются удалить кости или почистить внутренности – просто вгрызаются в мясо острыми зубами. Я смотрю на рыбью тушку в своих руках. Желудок снова урчит.

В итоге я вытаскиваю хребет и столько костей, сколько могу, и очищаю мясо, прежде чем съесть его сырым. Это, конечно, не так хорошо, как еда, которую приготовил для меня Воланд, но и не отвратительно. Рыба утоляет голод лучше, чем орехи и крапива. Когда я заканчиваю есть, я с улыбкой глажу полный живот.

– Спасибо. Это был прекрасный обед, – довольно говорю я.

Висла ухмыляется:

– Ты первая смертная, которую мы накормили. Обычно бывает наоборот.

Я снова улыбаюсь, хотя шутка совсем не забавная.

– Ну, теперь я благодарна за эту метку, – говорю я, гладя подбородок. – Я пыталась стереть ее, но я недостаточно сильна.

– Стереть? – Дива хмурится, словно я произнесла ересь. – Такая метка – это дар и обещание. Только тот, кто дал метку, может ее стереть. Хотела бы я, чтобы бог отметил меня как свою.

Другие кивают, а я стискиваю зубы.

– Ну, она распространяет гниль, куда бы я ни пошла. Люди и цветы умирают.

Ужасная мысль поражает меня, словно молния. Я задыхаюсь, глядя на русалок с ужасом и ища любые признаки болезни. Они не выглядят обеспокоенными, но я все же выбираюсь из пруда и, дрожа, хватаюсь за платье.

– Яга, что ты делаешь? Мы еще хотим поговорить, – недоумевает Висла.

– Я боюсь, что это может навредить и вам.

Она смеется, качая головой:

– Это может вредить смертным, потому что он дьявол. Но поверь: мы гораздо крепче. Возвращайся и расскажи нам все!

Я медленно скольжу обратно в пруд, вздыхая, когда тепло окутывает тело. Это истинная роскошь. Я, наверное, могла бы заснуть в теплой воде. Но я все еще смотрю на каждую из русалок по очереди, выискивая любые признаки проклятия. Однако они правы. На них это вообще не действует.

– О чем? – спрашиваю я.

– О том, как он трахается! – Висла почти подпрыгивает на месте, ее синие глаза сияют от волнения.

– О! – Я неловко смеюсь. – Ну, мы не совсем... То есть мы кое-что делали, но... Но я ненавижу его. – Точно. И мне нужно перестать краснеть. – К тому же у меня другое на уме.

Например, остановить Воланда – не дать ему заявить на меня права и освободить свою магию, чтобы я могла хотя бы попытаться бороться с ним.

Висла подплывает ближе, сочувственно похлопывая меня по руке:

– О, Яга, милая. Это так печально. Должно быть, он очень тоскует по твоей горячей пещерке. А что касается твоих забот, я скажу одно: у меня никогда не было проблемы настолько большой, чтобы ее не мог решить хороший, длинный член.

Русалки разражаются смехом, и я присоединяюсь, очарованная этой непристойной прямотой.

Когда позже той ночью я ложусь спать, оставив пруд далеко позади, я думаю: может, одну из моих проблем действительно можно решить с помощью члена. Если печать на моей магии как-то связана с моей женственностью, может, потребуется сломать другую печать, чтобы уничтожить ее.

Я засыпаю, задаваясь вопросом: не соблазнить ли мне Воланда, чтобы он лишил меня девственности? Не потому, что я хочу его – не уверена, что хочу, – а чтобы использовать его. Воланд так долго использовал меня.

Теперь моя очередь.

Глава 50

Залог

Проходит еще три дня. Воланд ко мне не приходит, и я не зову его. Я провожу это время в размышлениях и прикидках. Не уверена, разблокирует ли потеря девственности мою магию, и даже не знаю, захочет ли меня Воланд. Я все еще помню, как он смотрел на мое обнаженное тело и сказал, что я слишком худая.

Может, его желание ко мне прошло, как он и говорил.

Но я в отчаянии, и это мой единственный надежный план. Поэтому я стараюсь каждый день расчесывать волосы пальцами и мыть голову водой и чистым речным песком.

Затем у меня начинаются месячные, и я теряю всякую волю к жизни и каким-либо усилиям. И конечно, именно тогда он и появляется.

У меня второй день. Я свернулась калачиком в небольшом углублении между корнями дерева. Дерево умирает – его листья дождем сыплются на меня, и мох, на котором я лежу, черный и сухой, – но у меня нет сил двигаться. Мне больнее обычного без отвара из тысячелистника и красного клевера. Страдать на открытом воздухе тоже ужасно. Я хочу быть в доме, в своей постели, укрытой одеялами.

– Хочешь, позабочусь о тебе? – совершенно спокойно предлагает Воланд, появляясь из тени дерева.

Я даже не поднимаю взгляд. Мое лицо в поту, волосы, которые я с таким трудом мыла и расчесывала, снова спутались, пряди прилипли ко лбу.

– Да, – отвечаю я без колебаний, потому что не могу выносить эти страдания.

Пусть будет сколь угодно самодовольным. Я вытерплю это, если он хотя бы немного уменьшит боль.

Его резкий вдох дает мне знать, что Воланд удивлен, но затем его тени бросаются обвивать мое тело, окутывая теплым коконом безопасности. Я скулю от облегчения, погружаясь в него, и мое тело расслабляется, боль уходит волнами.

Когда Воланд садится, скрестив ноги, прямо передо мной, я бросаю на него взгляд. У меня нет сил поднять голову достаточно, чтобы увидеть его лицо. Его красивое тело появляется в поле зрения – высокое, крепкое и стройное, – и я обмякаю в уюте.

При всех своих пороках Воланд обладает одним достоинством. Он заставляет меня чувствовать себя в полной безопасности, потому что я знаю: ничто и никто не сможет причинить мне вред, если он стоит на страже.

Я блаженно вздыхаю. Воланд убирает влажные волосы с моего потного лица, его пальцы нежные и теплые. Я начинаю дремать, когда его тихий голос возвращает меня в реальность.

– Ненавижу видеть тебя такой. Измученной, голодной и страдающей. Ты понятия не имеешь, какого труда мне стоит не сложить все доступные мне блага к твоим ногам.

– Почему не складываешь? – сонно спрашиваю я.

Воланд издает короткий безрадостный смех.

– Потому что тогда у меня будет еще меньше рычагов для торга, а время на исходе. У тебя осталось десять дней. Хорошая новость в том, что я привыкаю к мысли сделать то, что должен. Думаю, мне даже понравится. Но тебе – нет.

Я фыркаю, раздраженная, но моя досада не очень сильна. Я слишком рада, что боль прошла, чтобы злиться.

– Почему бы тебе просто не сказать, что должен, а не угрожать?

Воланд тепло смеется, гладя мою щеку костяшкой пальца.

– Хорошая попытка.

Я вздыхаю и прижимаюсь к его теплым, успокаивающим теням. Воланд щелкает пальцами. До меня доносится дразнящий запах еды, и я издаю дрожащий стон.

– Да, дорогая. Я тебя накормлю.

Мгновение спустя Воланд подносит к моим губам теплый кусок жареного мяса. Я беру его так жадно, что в спешке язык касается его пальцев. Дьявол резко вдыхает, и я бы улыбнулась, если бы не была так занята жеванием.

Так что, может, он все еще хочет меня. Может, не все потеряно.

Воланд кормит меня мясом, какой-то зеленью и репой, истекающей маслом, затем дает выпить что-то прозрачное и сладкое, но вкус мне незнаком. Ароматы и вкусы смешиваются в напитке: немного цветов, немного фруктов. Когда Воланд пытается забрать кружку, я жадно хватаю его за руку, и он смеется.

– Ты могла бы иметь все это – и лучше – каждый день, – игриво говорит Воланд, не скрывая соблазнительных нот в голосе.

Словно знает, что я не соглашусь, и его соблазны и угрозы стали нашей постоянной шуткой. Я фыркаю и смотрю на его лицо, готовая дать отпор, но осекаюсь.

Я забываю, что хотела сказать, как только смотрю на него.

Он выглядит таким спокойным. Счастливым. Глаза теплые, лоб гладкий, чувственные губы изгибаются в мягкой игривой улыбке. Воланд выглядит на годы моложе и таким красивым, что мне хочется вырезать его образ из дерева, чтобы видеть таким вечно.

Когда я смотрю слишком долго, Воланд хмурится, разрушая чары.

– Что такое?

Я отвожу взгляд, проглатывая комок чувств, вставших в горле.

– Ничего. Просто... Спасибо.

Воланд тихо выдыхает, и когда я смотрю вверх, его лоб снова гладкий, лицо спокойное. В груди зарождается такая сильная тоска, что кажется, будто болит по-настоящему. Я пытаюсь зарыться глубже в его тени, но они не облегчают боль.

Я даже не знаю, что́ так болит.

– У нас сегодня есть еще немного времени, – говорит Воланд, ложась позади меня.

Тени впускают его, и он тесно прижимается к моей спине, кладет руку мне под голову, и это бесконечно удобнее, чем почерневший мох. Я глубоко вздыхаю. Он крепкий и надежный, и когда осторожно кладет руку мне на живот – волна тепла проникает в меня, пока последние следы боли не рассеиваются.

От Воланда так знакомо пахнет – дымом и мускусом, – и я с удовольствием вдыхаю этот запах. Мне стыдно, что я так наслаждаюсь его присутствием и близостью. Это предательство всех людей, которых он убил, но в моем нынешнем состоянии у меня нет сил оттолкнуть Воланда.

– Ты не думал, что тебе не нужно владеть мной? Я могла бы сделать все, что ты хочешь, если бы ты был добр ко мне с самого начала, – сонно говорю я, прижимаясь к нему. – Не нужно заявлять права, просто попроси.

– Это не так просто, – вздыхает Воланд. – Но я много размышлял об ошибках, которые совершил с тобой, если это поможет.

Я тихо смеюсь:

– Значит, ты признаешь, что совершал ошибки.

– Много. У меня есть план, как загладить вину, когда мы будем в безопасности и война закончится.

Я обхватываю пальцами его руку и подстраиваю дыхание под его спокойный ритм. Мы лежим в тишине некоторое время, но сон не идет. Я остро сознаю, что мы живем взаймы. Словно оба решили сегодня заключить перемирие, но, как говорит Воланд, идет война и, кажется, наш раздор не закончится, пока снова не наступит мир. Или, может, даже тогда не закончится.

– Ты можешь рассказать, из-за чего случилась война? – спрашиваю я, вспоминая, как Воланд говорил, что это не похоже на смертные драки за плодородную землю.

– Из-за того же, из-за чего бывают все большие войны, – говорит он низким голосом, прижимаясь ко мне крепче. – Те, кто правят, хотят продолжать править. Те, у кого власть, жаждут еще. А те, кого угнетают, восстают и борются за свои жизни. Речь о жадности и выживании, и это не кончится, пока мы не победим.

Я обдумываю это некоторое время и хихикаю.

– На чьей ты стороне, чтобы быть уверенной? Потому что ты кажешься довольно могущественным. Тот, кто угнетает? Или угнетенный?

Воланд мягко смеется, его грудь вибрирует у моей спины.

– Я скажу тебе секрет, девочка-мак. Я и то и другое.

Я хмурюсь, собираясь попросить объяснить, но его рука скользит ниже. Воланд задирает мое платье и нежно гладит волосы между ног, и я вздыхаю, чувствуя, как он твердеет у задней поверхности моего бедра.

– Я все еще должен тебе тот оргазм, – шепчет он, целуя мою макушку.

Я поджимаю губы – досада смешивается с возбуждением в животе. Это неприятный шок – осознать, как сильно я все еще хочу его. И на мгновение я думаю оттолкнуть Воланда. Он причинил мне такую боль, которую я никогда не смогу простить.

И все же, если я собираюсь использовать его, чтобы попытаться открыть свою магию, я должна позволить Воланду делать то, что он хочет. И в этом совершенно не помешает то, что я тоже хочу его. Мой тайный замысел помогает оправдать то, что я лежу с убийцей, разрушившим мою жизнь.

– Нет, ты должен мне объяснение. Что еще делает эта метка, кроме убийства растений и людей? – спрашиваю я, позволяя Воланду прикасаться ко мне, как он хочет.

Дива сказала, что он никогда не метил человека, – хотя она может ошибаться. Но я не хочу строить догадки. До встречи с русалками я была убеждена, что метка – своего рода проклятие, предназначенное для распространения зла, но теперь подозреваю, что это может быть нечто большее.

Воланд продолжает играть с моими кудряшками, но не заходит дальше. Он задумчиво мычит, его теплое дыхание касается моей макушки.

– Это своего рода заявление прав, – наконец говорит он. – И предупреждение – что ты уже знаешь. Кстати, я ничуть не смущаюсь, позволяя Хорсу увидеть, что я с тобой делаю. Он заслужил это зрелище после того, как посмел тебя пометить.

Значит, Воланд слышал мой разговор с русалками. Я даже не злюсь – просто забавляюсь, особенно когда вспоминаю нелепые вещи, которые Висла говорила о нем. «Влюблен». Это она звучала смехотворно, а не я.

– И ты тоскуешь по моему телу? – спрашиваю я с усмешкой.

Пальцы Воланда ныряют между моих ног, нежно раздвигая губы.

– Каждый день.

Я шутила, но его голос звучит серьезно. Стараюсь не зацикливаться на этом – слишком занята тем, что задыхаюсь от удовольствия. Воланд медленно проводит пальцами по моей горячей коже, его прикосновения легкие, блаженные. Я знаю, что вся в крови, но он, кажется, не возражает.

Нет, я не могу увлекаться. Он в настроении делиться мыслями, а у меня так много вопросов.

– Так чем метка Хорса отличалась от твоей? – спрашиваю я.

Висла сказала, что такую метку может снять только тот, кто ее поставил, так что интересно: та, которую дал мне Хорс, была такой же или другой?

Воланд фыркает, и его прикосновения становятся жестче. Я с восхищенным вздохом подаюсь к нему.

– Разница в том, что я могущественнее него и ты только моя, нравится тебе это или нет.

– Снова ты об этом, – выдыхаю я. Мой голос напряжен, когда я раздвигаю ноги шире, давая ему больше доступа. – Я твоя, но ты общий?

Воланд рычит, покусывая мое ухо, и входит внутрь меня пальцем.

– Чтоб тебя, какая ты узкая! И нет. Я тоже могу быть твоим, если хочешь. Только твоим.

– Погоди. Когти, – задыхаюсь я, очень хорошо понимая, что палец толкается слишком глубоко.

– Я никогда не причиню тебе боль так, чтобы тебе это не понравилось, – хрипло говорит Воланд, целуя мою щеку и висок. – Двигайся для меня. Покажи, что тебе нравится.

Я хочу поразмыслить над словами «так, чтобы тебе это не понравилось», но когда Воланд вводит палец глубже, прижимая ладонь к моему бугорку, я решаю отпустить это. Я двигаюсь – сначала неуверенно, потому что не совсем знаю, что́ мне нравится.

Но вскоре я нахожу ритм и трение, которые ощущаются действительно хорошо, и Воланд мычит, двигая рукой в такт моим бедрам. Он прижимает мою голову ближе своей к груди, не позволяя мне шевелиться, так что теперь могут двигаться только бедра. Его тени скользят по моей коже – успокаивают и соблазняют. Теперь Воланд двигается со мной, подстраиваясь под заданный мной ритм, его твердый член скользит по моим бедрам и ягодицам.

Я подаюсь к Воланду, прижимаясь как можно плотнее, и он издает низкий, прерывистый стон.

– Зачем тебе нужно заявлять на меня права? – выдыхаю я, не очень-то ожидая, что это сработает.

– Скажу, если позволишь мне трахнуть тебя в следующий раз, когда мы встретимся, – сразу отвечает он, его голос хриплый от удовольствия.

Воланд толкает палец глубже, его ладонь трется о мой бугорок. Я задыхаюсь, подаваясь бедрами, чтобы получить больше трения.

– Больше никаких сделок, – цежу я, находясь на грани оргазма. – Я не доверяю тебе после прошлого раза.

Он двигает бедрами с низким рыком.

– Вижу, ты учишься. Что, если я дам тебе залог?

– Например?

Но Воланд не отвечает. Его тени обвивают мое горло и заливаются в рот, перекрывая воздух, и он трахает меня пальцем, пока удушье не превращается в блаженство. Я разбиваюсь на куски – мое тело распадается точно так же, как когда Воланд возвращал меня к жизни. Только сейчас нет боли. Все – удовольствие.

Когда напряжение покидает конечности, тени расплетаются, и я снова могу дышать. Воланд убирает руку и подносит к лицу. Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он засовывает палец в рот.

Я пытаюсь возразить, но Воланд ухмыляется, высовывая язык, чтобы слизать последние следы алого.

– Кровь есть кровь, дорогая, а твоя – очень вкусная.

– Ты неисправим.

Он смеется и медленно взмахивает рукой. Что-то мерцает, и затем над раскрытой ладонью Воланда появляется крутящаяся красная форма. Мои глаза расширяются. Это тот самый хрустальный флакон, который он использовал, чтобы собрать свою кровь во время бдения у тела Яцека. Воланд выхватывает его из воздуха и протягивает мне.

– Твой залог.

Я не беру, просто смотрю. Флакон наполнен до краев алой жидкостью, к пробке прикреплена тонкая серебряная цепочка. Все, о чем я могу думать, – это то, о чем говорила мне Весна. Обладание чьей-то кровью дает возможность управлять ими.

– Зачем ты мне это даешь? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не выдавал моего волнения.

Знает ли Воланд, что мне известно, насколько сильна и важна кровь? Я не понимаю его побуждений. Может, и вправду хочет, чтобы я доверяла ему достаточно, чтобы принять сделку. Или это очередной трюк.

– Это все равно твое, – говорит Воланд, пожимая плечами. – Ее пролила ты. Но я даю тебе флакон, чтобы ты была в безопасности. Я не смогу присматривать за тобой в ближайшие несколько дней. Этого должно быть достаточно, чтобы помочь продержаться. Если не хватит, позови меня по имени, и я пошлю кого-нибудь тебе на помощь.

Я облизываю губы, потому что сама мысль выпить кровь Воланда заставляет мое тело гудеть от жажды. Он усмехается, заметив это. Но когда я тянусь к хрустальному флакону, отдергивает его:

– Значит ли это, что ты согласна?

Я киваю. Конечно да. Это играет мне на руку.

– В следующий раз, когда мы встретимся, ты сможешь меня трахнуть, – говорю я, судорожно сглатывая. – И сразу после этого расскажешь, почему хочешь заявить на меня права.

Воланд мягко смеется.

– Так она учится. Очень хорошо, дорогая. Иди сюда.

Он закрепляет цепочку у меня на шее. Я сажусь, и хрустальный флакон опускается между моими грудями – тяжелый и холодный.

– Подожди. Сделай его менее заметным.

Воланд проводит рукой над флаконом, и тот уменьшается, становясь размером с подвеску. Я верчу его в пальцах, наблюдая, как свет играет на гладких гранях кристалла.

– Он красивый.

Воланд улыбается:

– Рад, что тебе нравится. Флакон откроется только для тебя. Станет своего обычного размера и снова уменьшится, когда ты вставишь пробку. Он заколдован исчезать, если его попытается взять кто-то другой.

Я медленно киваю, понимая почему. Кровь важна. Чего я не понимаю, так это почему Воланд доверяет мне флакон – если только он не сказал правду и это действительно просто способ обезопасить меня.

Но разве Воланд не думает, что я могу использовать ее против него? Я смотрю в его золотые глаза, пытаясь прочитать мысли, но вижу только нежность и что-то еще – ускользающее и тяжелое, в чем не могу разобраться.

Затем я вспоминаю, как он говорил, что моя магия слаба. Может, Воланд не верит, что у меня достаточно сил, чтобы использовать его кровь против него. И, по правде говоря, так и есть.

– Иди сюда.

Воланд откидывается на дерево, притягивая меня к себе на колени. Я прислоняюсь головой к его груди, слушая ровный стук сердца. Ритм напоминает мне о чем-то, и я пытаюсь разгадать, что это, пока Воланд перебирает пальцами мои волосы.

– Станешь ли ты моей, Яга? – мягко и легко спрашивает он, словно не требовал этого так много раз, словно я не говорила постоянно «нет».

– Нет, если это значит, что я должна подчиняться тебе во всем, – отвечаю я, вздыхая. – Но даже тогда... Нет. Не могу.

Воланд двигается, притягивая меня ближе, так что я оказываюсь сидящей на его возбуждении. Он покачивает меня на коленях, довольно мурлыча.

– Почему нет? Мы могли бы быть хорошей парой. Мы уже хорошая пара.

Я качаю головой, пытаясь распутать мысли и чувства – нить за кровавой нитью.

– Потому что я чувствую всех тех людей, которых ты убил, кого убила я, кто стоит между нами, – наконец говорю я. – И мне кажется, что это расстояние непреодолимо. К тому же мы не хорошая пара. Не по-настоящему. Мы ссоримся, лжем и никогда не будем равны.

Я двигаюсь, покачиваясь на нем, пока Воланд не сжимает мое бедро с низким стоном.

Его сердцебиение ускоряется, переходя на новый ритм, и я наконец понимаю, на что был похож предыдущий.

– Хватит, – бормочет Воланд, прижимая меня внизу, пока я не замираю. – Хватит.

Он тяжело дышит, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Зрачки расширены, губы приоткрыты, щеки потемнели от румянца. Когда наши взгляды встречаются, он ухмыляется.

– Но мне нравится бороться. Равны или нет – ты первый человек за долгое время, кто бросает мне настоящий вызов.

Я фыркаю:

– А как только я сдамся, вызов исчезнет. Ты сам говорил.

Его улыбка исчезает, и Воланд хмурится, выглядит злым. Я вздыхаю, снова прижимаясь головой к его груди. Я еще не готова к тому, чтобы наше перемирие кончилось. Это момент вне времени, вне действительности, и мне нужно, чтобы он длился как можно дольше.

Потому что я не могу перестать думать, что это последний миг мира между нами. Может, единственный.

– Хватит о нас. Можешь сказать, почему полудница пела ту песню? Я просто вспомнила об этом, и мне любопытно.

Воланд тихо смеется, обнимая меня:

– Конечно. Ее звали Марлена, и у нее была младшая сестра Ванда. Обе девушки влюбились в одного мужчину, но Марлена, серьезная и тихая, не привлекла его внимания. Он женился на Ванде, которая была живой, веселой девушкой. Марлена не могла вынести их счастья, и это свело ее с ума. Однажды ночью она отравила свою беременную сестру и прокралась в супружескую постель, чтобы соблазнить мужа Ванды. Он переспал с ней, но когда проснулся утром и нашел свою жену мертвой, а ее сестру в своей постели, убил ее. Перерезал ей горло.

Я дрожу, а Воланд смеется, словно это просто забавная история. Я помню, что он говорил о мире смертных как об источнике развлечения. Почему-то меня не удивляет, что он находит эту трагедию достойной смеха.

– Ты злой, знаешь? – шепчу я, прижимаясь ближе.

– Да, дорогая. Я же дьявол, не так ли?

Глава 51

Сладко

Я не знаю, сколько раз за последующие несколько дней меня мучила жажда крови Воланда. Я помню гул силы под кожей – то чудесное чувство, когда не нужно ни еды, ни сна, чтобы жить. Снова и снова руки чесались вытащить пробку и сделать хотя бы один маленький глоток.

Каждый раз я останавливала себя.

Я брожу по лесу, и погода становится все холоднее. Дни еще теплые, но в воздухе уже чувствуется дыхание осени. Ночи я провожу, съежившись под одеялами из мха и дрожа от холода. Хотя я знаю, что кровь Воланда дала бы мне магию согреться, я не прикасаюсь к ней.

Каждую ночь перед сном я пытаюсь сделать заклинание – в надежде, что моя магия прорвется. Каждый раз я натыкаюсь на стену.

По крайней мере, я больше не голодна. Воланд, кажется, смирился с тем, что неудобства меня не сломят, и теперь каждое утро, просыпаясь, я нахожу рядом поднос с едой. Я съедаю бо́льшую часть и заворачиваю остатки в салфетку на вечер. Еды всегда хватает, чтобы я была сыта весь день.

Я даже не пытаюсь благодарить Воланда. Обеспечивать меня – меньшее, что он может сделать, раз меня из-за него изгнали.

Я касаюсь красивой подвески – его крови, его залога – десятки раз на дню. Это одновременно и успокаивает, и заставляет нервничать.

Пока я иду, часто останавливаясь, чтобы полюбоваться цветами или окунуться в реку, я обдумываю то, что Весна говорила об использовании крови для управления человеком. Этого недостаточно, чтобы на что-то опереться, и попытки понять, как лучше обратить дар Воланда против него, занимают меня и не дают раскиснуть.

Если бы не эта цель, я была бы дрожащей развалиной.

Но даже без этой заботы я бы не скучала. На пятый день из оставшихся десяти я встречаю лихо – или, по крайней мере, думаю, что это оно. Ростом с половину человека, тело покрыто пушистым черным мехом, глаза огромные, как у совы. Существо смотрит на меня враждебно и, когда я осторожно приближаюсь, фыркает от отвращения и исчезает в облаке дыма.

На шестой день встречаю двух вил. Они танцуют среди деревьев – кожа золотая, волосы серебряные – и так красивы, что у меня на глазах выступают слезы. Они манят меня длинными грациозными пальцами, но я не иду, зная, что вилы так же смертоносны, как русалки. Когда они подходят, заинтригованные, я указываю на свой подбородок.

Их большие темные глаза расширяются, и вилы разбегаются в разные стороны. Обе, кажется, парят сквозь подлесок, даже в страхе полные змеиной грации.

Когда проходит восемь дней, моя тревога сильнее всего, что я могу вынести. Я подолгу сижу в реке, стараясь отмыться как можно лучше без мыла. Платье истрепалось и покрылось пятнами за недели в лесу, но я ничего не могу с этим поделать.

Постоянно держу руку на залоге Воланда. Боюсь, что он исчезнет, унеся с собой мои жалкие шансы.

Воланд все еще не приходит.

Интересно, чем он так занят? Кого пошлет мне на помощь, если я назову его имя? И каково это будет, когда он наконец вернется?

Что бы тогда ни случилось, в этом есть нечто окончательное. Три недели, которые Воланд мне дал, истекут. И всякий раз, когда я пытаюсь представить, как он планирует заставить меня быть его, меня начинает бить дрожь и беспокойство. Все зависит от того, смогу ли я вернуть свою магию и затем успешно ее использовать, чтобы остановить его.

Это такой плохой план. У меня нет уверенности, что он сработает, ведь основан лишь на неприличной шутке русалки.

Всякий раз, когда я впадаю в панику, перебирая в голове другие мысли, я всегда прихожу к одному и тому же. Воланд могущественнее всех, кого я знаю и кто мог бы мне помочь. Даже Род и Хорс, когда я говорила с ними, не решались действовать против него.

И все же на девятую ночь я сижу у реки и зову Хорса, надеясь вопреки всему, что он появится и каким-то образом поможет мне спрятаться от Воланда. Но это бесполезно. Бог луны не приходит.

На десятый день я иду без остановок до самого вечера. Я все думаю: почему Воланд так легко согласился на эту сделку – секс в обмен на правду? Мысли уходят в очень темные места. Я пытаюсь понять, зачем он хочет переспать со мной до того, как заявит на меня права.

Может, его способ принуждения на самом деле включает пытки. Или ему придется как-то искалечить меня. Может, Воланд отнимет мою волю и страсть. Убьет мою змору. Может, ослепит и лишит меня речи и поэтому хочет насладиться мной, пока я не повреждена.

Я бы не удивилась.

Или дело в чем-то другом. Может, после того, как Воланд заявит на меня права силой, я вообще не смогу заниматься сексом? Понятия не имею, как бог может заставить смертную полностью подчиниться, и эта тайна рвет нити моего рассудка. Мысли несутся вскачь, безудержные. Поскольку я никогда не была в такой ситуации, сталкиваясь с неизвестностью без выхода, не знаю, как остановиться.

Когда Воланд наконец появляется вечером, сразу после восхода луны, я отскакиваю как ошпаренная и настороженно смотрю на него, сжав руки в кулаки.

У него хватает наглости смеяться:

– Я тоже рад тебя видеть, любовь моя.

Я вся ощетиниваюсь:

– Не называй меня так.

Воланд склоняет голову набок – его рога отбрасывают на землю спутанные тени. Он обнажен, как всегда, кожа матово блестит в серебряном лунном свете.

– Что не так? Передумала? Обещаю, я буду нежен, – говорит Воланд с насмешливой ухмылкой.

Как ни странно, когда он наконец здесь, успокоиться легко. Это тот Воланд, которого я знаю. И хотя он злой и безжалостный, я не могу представить его пытающим меня, чтобы выбить согласие.

Я качаю головой в ответ на его вопрос. Я все еще хочу переспать с ним – конечно, хочу. Это единственный известный мне способ, который может открыть мою магию, и я бы попробовала его, даже если бы это было мерзко и ужасно.

Но этого не будет. Когда я смотрю на Воланда, мое тело просыпается с гулом потребности, тревога утихает и превращается в другое напряжение. Он красив, могуществен и силен, и да – я хочу его. Я хочу его так, как никогда не смогла бы хотеть смертного. Я рада, что это будет Воланд.

– Не передумала.

– Хорошо.

Он подходит. Я замечаю, что Воланд прячет руку за спиной, и, когда он изящным движением выносит ее вперед, с удивлением пялюсь на то, что он сжимает в кулаке.

Воланд держит букет самых красивых магических цветов, какие я когда-либо видела. Они сияют мягким серебряным светом, лепестки полупрозрачны, тычинки сверкают, как драгоценности. Затем я замечаю листья. Это папоротник?

– Скажи, что это не цветы папоротника, – говорю я, и мое сердце быстро бьется в благоговении.

Воланд вскидывает бровь, с легким поклоном протягивая мне букет.

– Хочешь, чтобы я тебе солгал? Хорошо, дорогая. Это не цветы папоротника.

Я трогаю нежные, похожие на листья вайи и смотрю на серебряные цветы, которые источают магию, как и должны цветы папоротника.

Это легенда. Цветок папоротника цветет одну ночь в году – в ночь Купалы. Тот, кто его найдет, обретет богатство – больше, чем можно вообразить, – процветание, много детей и все другие благословения. Каждую купальскую ночь несколько смельчаков отправляются в лес искать цветок папоротника, но я никогда не слышала, чтобы кто-то его нашел.

Дьявол принес мне цветы, в которые я даже не верила. И не один – он принес целый букет. Я колеблюсь взять их, боясь, что мое прикосновение может испортить их совершенство.

– Ты врешь, – бормочу я, глядя на хрупкую красоту в его темных когтистых руках.

Воланд смеется, вкладывая цветы мне в руки:

– Да, это цветы папоротника. Они кое-где растут в Славе, так что там они не такая уж редкость, как в этом мире. Давай, бери. Они для тебя.

Я обхватываю пальцами папоротник, переводя взгляд с цветов на лицо Воланда. Он смотрит на меня выжидающе, и в его золотых глазах отражается серебряное сияние.

Я ничего не могу с собой поделать. Я ошеломлена.

– Серьезно, Воланд? Цветы?

Да, они магические и красивые, но я сбита с толку тем, насколько этот жест не в его характере. Я ожидала бы ножа, или яда, или, честно говоря, вообще ничего. Воланд высокомерен и требует всего почтения и поклонения себе.

Теперь, когда мое благоговение и шок немного улеглись, я скорее подозрительна.

Воланду явно не нравится моя реакция, его самодовольная ухмылка исчезает, сменяясь недовольным хмурым взглядом.

– Да, Яга, цветы, – передразнивает он меня. – Ты говорила русалкам, что хочешь этого. Цветов, песен, украденных поцелуев. Хотя бы притворись благодарной.

Я смотрю на его лицо, пытаясь понять, почему он так расстроен. Воланд бросает на меня обиженный взгляд и отворачивается, его челюсть двигается, когда он сглатывает.

В голову приходит самая странная мысль. Может, цветы – не трюк. Может, он просто хотел сделать меня счастливой.

Я отбрасываю эту мысль, как только она появляется. Нет. Воланд ничего не делает просто ради того, чтобы доставить другому удовольствие. Все служит какой-то цели. Какому-то тайному замыслу.

Но я помню, что у меня тоже есть цель, и мне не стоит злить дьявола. К тому же мне и правда нравится подарок, хоть он и вызывает подозрения.

– Я говорила русалкам, что считаю эти вещи романтичными, а не что хочу их, – спокойно говорю я. Когда Воланд смотрит на меня, я улыбаюсь. – Я мало ценю романтику. Мой отец был певцом, ты знал? Он оставил мать одну после моего рождения, а потом умер, как бесполезный червяк, каким и был. Так что, пожалуйста, не пытайся петь песни, а то совсем испортишь мне настроение. Но цветы красивые. Спасибо.

Я откладываю их в сторону, у дерева. Мой взгляд задерживается на их магическом свечении.

Воланд скалит зубы в широкой ухмылке и затем опускается, подхватывая меня на руки, словно я его невеста. Я задыхаюсь от неожиданности и хватаюсь за его шею для опоры. Воланд медленно кружит нас, и лес озаряется крошечными золотыми и серебряными огоньками, усыпающими деревья и подлесок. Над нами появляется полупрозрачная вуаль, сверкающая в свете, раскидывается вокруг того места, где мы стоим, словно великолепный шатер, сотканный из лунного света.

– Посмотри вниз, – шепчет Воланд.

Я вижу бесчисленные подушки и мягкие одеяла, появляющиеся на лесной подстилке. Это лучшая постель, которую я когда-либо видела. Мне хочется лечь среди этих подушек и окружить себя мягкостью, хотя не могу отделаться от грызущего чувства, что это все неправильно.

Когда Воланд останавливается, я безмолвно смотрю на него широко раскрытыми глазами. Он смеется, довольный моим благоговением.

Но я не в благоговении. Я в ужасе, потому что это не он, и мне интересно, не прячется ли кто-то чужой в шкуре Воланда.

Дьявол, которого я знаю, создал для себя трон и заставил меня стоять на коленях в холодной траве, доставляя ему удовольствие. Он призывал свет, чтобы видеть слезы на моем лице, когда трахал мое горло, а не чтобы впечатлить меня глупыми магическими представлениями.

Постель из подушек тоже режет глаз. В прошлый раз, когда Воланд собирался лишить меня девственности, он взял меня прямо в траве – без магической постели, без цветов, без кружения. Он не пытался говорить «дорогая» или «любовь моя», а угрожал наказанием. И, честно говоря, я бы предпочла, чтобы он сейчас делал то же самое.

Это жутко. Мое желание улетучивается, потому что я слишком напугана всем этим.

Воланд снова хмурится, внимательно глядя на меня.

– Тебе не нравится, – констатирует он спокойно.

Я поджимаю губы и делаю глубокий вдох. Я могла бы притвориться впечатленной, чтобы потешить его самолюбие, но это не в моем характере.

– Я встревожена, – признаю я. – Мне интересно, ты ли это на самом деле, потому что дьявол, которого я знаю, никогда бы не стал делать ничего подобного.

Воланд раздраженно выдыхает и отворачивается.

– В тот единственный раз, когда я стараюсь, – сердито бормочет он, качая рогами. – Тогда давай избавимся от этого.

Я отчаянно мотаю головой, сжимая его затылок, за который все еще держусь для равновесия.

– Нет! Это очень красиво, – говорю я, потому что мягкие одеяла манят. – Просто... хватит. И будь собой.

Досада Воланда уступает место чему-то более жесткому; когда он смотрит на меня – глаза сверкают холодной насмешкой.

– Быть собой? Ты имеешь в виду злого лжеца, убившего всех тех людей, что теперь стоят между нами? Вот кого ты хочешь?

Он зол – бросает мои честные слова мне в лицо, словно долго размышлял о них и злился. Я с облегчением вздыхаю, когда тени слабо обвивают мое горло, а хвост хлещет в гневе. Это дьявол, которого я знаю и хочу.

– Да, пожалуйста, – говорю я с ухмылкой, встречая ярость Воланда, как долгожданного любовника. – От твоей доброты я совсем сухая. Это не ты.

Воланд моргает, удивленный, и затем наконец его гнев тает. Он тепло смеется, заставляя мое сердце трепетать, и перехватывает меня в руках, пока я не оказываюсь верхом на его бедрах, и его когтистые руки задирают платье на моей заднице.

– Совсем сухая? Этого нельзя допустить, маленькая ведьма. Значит, тебе нравится, когда я беру у тебя то, что хочу?

Мое лоно сводит судорогой от потребности, и я с готовностью киваю. Дыхание учащается. Взгляд Воланда вспыхивает жаром, и затем он грубо притягивает меня вверх, пока его рот не оказывается на моей шее. Воланд сильно кусает, заставляя меня вскрикнуть от удивления и боли, и сосет мою кровь.

Этот долгий голодный глоток окрашивает боль удовольствием. Я чувствую его в пальцах ног, в сердце, в самом низу – Воланд тянет и вытаскивает мое желание на поверхность. Он пьет снова с низким рыком, и я стону, подаваясь к его торсу в поисках трения.

Воланд отрывает губы от раны и смотрит на меня сверкающими довольством глазами.

Когда он целует меня, я чувствую вкус своей крови на его языке. Я извиваюсь и подаюсь к Воланду, мое тело берет верх. Внизу живота собирается возбуждение, потому что это он и это то, чего я хочу. Дьявол пьет стоны из моего рта так же, как пил кровь из вены, и вскоре меня трясет от потребности большего.

Воланд отрывается – взгляд затуманен, губы распухли от моих поцелуев.

– Вот что нравится моей девочке-маку? Чтобы ее пожирали? Чтобы ее...

Он перекладывает меня на одну ладонь, и она достаточно велика, чтобы поддерживать меня, пока я сижу верхом. Другой рукой Воланд обхватывает мое горло – достаточно свободно, но давление есть.

– ...Душили? – заканчивает он с хищной улыбкой.

Я едва киваю, когда Воланд сжимает пальцы. Я пытаюсь вдохнуть, но не могу, и паника накрывает меня. Он смотрит на меня темными любопытными глазами, но не прикасается. Нет трения, нет удовольствия, к которому можно улететь, когда у меня забирают воздух.

Я трепыхаюсь в хватке, царапая его руку, и дыхание Воланда перехватывает. Он наклоняется, чтобы запечатлеть на моих губах рваный поцелуй, но я не отвечаю – слишком занята попытками вдохнуть воздух, который не идет.

Когда силы оставляют меня, Воланд опускается на землю, оказываясь сверху. Мое платье исчезает в мгновение ока, тело дьявола вклинивается между моих ног. Когда он наконец отпускает мое горло, я делаю первый вдох – который бьет в голову, – и тогда Воланд входит в меня одним долгим, мощным толчком.

Я давлюсь криком, мое тело каменеет от боли.

И не только между ног. Она везде – разрывает грудь, царапает позвоночник, взрывается за глазами яркостью полуденного солнца. Мое тело выгибается в тугую дугу, каждое сухожилие и и каждая мышца напрягаются до предела, кости стонут от усилия удержать меня целой. Я дрожу и не могу кричать, потому что нет воздуха.

– Что случилось?

Голос Воланда доносится издалека, но я не могу говорить. Мои веки сжаты, но жгучий свет разливается внутри, пока я не начинаю бояться, что не смогу его сдержать.

Это место – чистое страдание и напряжение. Всё острые углы. Быть слишком полной. Быть разрываемой на части.

Что-то влажное касается моих губ – теплое и сладкое, – и я глотаю. Кровь. Мое дыхание врывается внутрь, боль выливается из меня, и я делаю дрожащие вдохи, один за другим, понимая, что я в порядке. Я буду жить. Вскоре от боли остается только огонь между ног. Это боль от того, что́ в меня затолкали слишком сильно и слишком быстро.

– Дорогая, что случилось? Яга, милая, скажи... Вот. Почему так больно?

Воланд выходит, нависая надо мной, и я задыхаюсь от трения, когда он покидает мое тело. Но печать сломана. Я бы сказала Воланду остаться, потому что наверняка привыкну к нему внутри, но пока слишком занята тем, что не могу надышаться.

Он нужен мне. Я чувствую дрожь, я неустойчива и поэтому вцепляюсь в его руки, упертые по обе стороны от меня. Медленно открываю глаза, чтобы посмотреть Воланду в лицо.

Оно напряжено от беспокойства и вины – его взгляд настороженный, лихорадочно ощупывает меня. Я дышу глубже, держась за него, как за спасательный круг.

Лоб Воланда медленно разглаживается, глаза сужаются. Он понял.

– Ты была девственницей, – говорит он глубоким голосом. – Я не знал.

Боги! Мне так легко, что хочется смеяться, но я сдерживаюсь, вместо этого даря ему дрожащую улыбку. Воланд склоняет голову набок, глядя на меня с любопытством.

– Я правда думала, это очевидно, – хрипло говорю я, когда он ничего не добавляет.

Не физически, конечно. Я достаточно трогала себя и проникала внутрь, чтобы моя девственность не была заметна. Но думала, что это ясно из моего иногда застенчивого поведения. Из моего румянца.

Воланд издает короткий смешок, хотя ему ничуть не весело. Я не знаю, что он чувствует. Дьявол кажется сконфуженным и немного злым, но не на меня.

– Очевидно? Я бы ни за что не догадался. Не думаю, что когда-то спал с девственницей раньше. И ты никогда не казалась мне девственной.

– Пожалуйста, не повторяй это слово, – выдавливаю я с пылающими от смущения щеками.

У меня все болит между ног, и теперь кажется, что Воланд отвергает меня, хотя, когда я смотрю между нами, все еще очень-очень тверд.

Воланд качает головой и затем наконец улыбается. Он целует меня в губы и двигается вниз по моему телу, пока его лицо не оказывается между моих ног – его рога очерчивают мои бедра.

Я всхлипываю, когда Воланд смотрит вверх и его золотые глаза затягивают меня. Это напоминает мне ночь нашей встречи. Очень надеюсь, что на этот раз он не лишит меня удовольствия.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, когда глаза Воланда мягко сверкают.

– Исправляю свою ошибку, – просто говорит он, прежде чем поцеловать меня.

Воланд такой нежный. Его губы мягкие, язык теплый и ласковый, и он пробует меня медленно, с бесконечным терпением. Я задыхаюсь и вцепляюсь в его рога – кость прохладная и твердая, прекрасная, чтобы удержать меня на месте. Он ободряюще мычит и раздвигает меня языком, оказывая нежное, успокаивающее давление там, где больно.

Воланд такой внимательный. Его прикосновения теплые и влажные; они не требовательные, как я привыкла. Он не торопит меня. Все, что Воланд делает, – успокаивает меня, и это не совсем похоже на похоть, это скорее утешение. Каждая часть меня, которая горела от его вторжения, оказывается вылизана, пока боль не уходит. А затем еще больше, пока я не становлюсь мягкой и теплой, раскрываясь, чтобы принять Воланда.

И я понимаю, что это извинение, – хотя он, наверное, никогда не скажет этих слов. Моя грудь мучительно сжимается, и я не знаю почему, но мне хочется плакать. Я чувствую себя такой обласканной, что это слишком сокровенно, чтобы выразить словами.

Но секс с Воландом не должен заставлять меня чувствовать себя такой уязвимой. Это средство для достижения цели, и я бы хотела, чтобы мне удалось скрыть свою боль. Если бы я сделала это, он бы уже закончил меня трахать и сказал правду. Вместо этого я в ловушке кошмара, где меня разрывает на части не член, а успокаивающий, утешающий язык и терпеливые прикосновения.

– Все в порядке, – выдыхаю я. Мое лоно пульсирует нетерпеливым жаром – не пожар, а медленное шипение. – Хватит.

Воланд проводит по мне долгим, снисходительным языком, дразня бугорок, и смотрит мне в глаза:

– Позволь быть добрым к тебе, дорогая. Только в этот раз. Обещаю, скоро я вернусь к своим жестоким приемам.

Его голос легок, словно Воланд шутит, и все же я вздрагиваю от страха. Но прикосновения становятся более целенаправленными, настойчивыми, и вскоре я забываю, как бояться. Воланд проталкивает язык внутрь меня, сначала неглубоко, а затем лижет и нежно сосет мой бугорок.

Он выводит меня из этого нежного, уязвимого пространства в еще больший жар и потребность. Вскоре я извиваюсь под его ртом, и Воланд прижимает мои бедра, чтобы пировать на мне в свое удовольствие, чередуя мой бугорок и плоть, а затем, на несколько лижущих движений, скользя еще ниже.

Его рот занят, и все же Воланд говорит, направляя голос через магию:

– Помнишь, как я велел поклоняться мне? Теперь моя очередь, моя богиня-мак. Ты такая вкусная. Возбуждение и кровь – все в твоем вкусе.

Я стону и дрожу, глаза то открываются, то закрываются. Иногда я погружаюсь в темноту собственного разума, но затем выныриваю, глядя на красивые огни, которые Воланд развесил на деревьях для меня. Они танцуют вокруг – искры и тени.

– Ты так хорошо принимаешь это удовольствие – даже лучше, чем боль. О, что бы я с тобой сделал! Может, я заставлю тебя кончить столько раз, что ты потеряешь рассудок, а затем выпью твою удовлетворенную кровь и возьму тебя, пока ты спишь – обессиленная. Ты будешь чувствовать меня в своих снах. Тебе бы хотелось?

– Да, – шепчу я, потому что во мне нет места ни для чего, кроме согласия.

Когда кончаю, я орошаю Воланда своими соками, и он слизывает их с жадными рыками, держа мои бедра на весу, словно я священная чаша, из которой он жаждет пить вечность. Я думаю, что на этом Воланд закончит – мой оргазм как плата за его ошибки, – но он не останавливается. Я пытаюсь возразить, когда он сосет мой чувствительный бугорок, поэтому Воланд погружает язык глубоко в мою плоть и пробует изнутри.

Мне кажется, его язык заходит достаточно глубоко, чтобы коснуться входа в матку.

Вскоре Воланд заставляет меня кончить снова – на этот раз сильнее, – и я кричу его имя, пока не начинаю хрипеть. И тогда проявляется его властная натура. Воланд входит в быстрый, требовательный ритм и после второго оргазма разводит меня еще шире, приподнимая бедра, и прижимается ртом к другому входу.

Он целует меня там, и я задыхаюсь от криков удовольствия и нахожусь в забытьи, так что мне требуется мгновение, чтобы соображать.

– Зачем туда? – выдыхаю я, когда его язык скользит внутрь меня для легчайшего лижущего движения.

– Потому что хочу. Потому что это ты. Сможешь ответить тем же однажды, если захочешь.

И затем я думаю о том, чтобы лизать его вот так, – что странно и в то же время вызывает во мне пьянящее возбуждение. Когда Воланд снова прижимается ртом к моему бугорку, мне требуется всего мгновение, чтобы кончить.

Я плыву. Мое тело мягкое и текучее, как сладкие сливки, удовольствие гудит глубоко в костях и лоне. Дьявол отстраняется, садясь на пятки, и на его губах играет довольная улыбка.

– Вот так. А теперь позволь мне попробовать снова.

Глава 52

Горько

Воланд скользит вверх по моему телу, устраивая бедра между моих ног. Двигаясь, он проводит рукой по задней поверхности моего бедра от ягодицы до колена, приподнимая его, пока мое колено не прижимается к груди. Воланд держит его там, располагая меня так, как ему удобно, и опирается на одну руку. Его лицо оказывается прямо надо мной.

На мгновение мне кажется, что Воланд что-то скажет. Его сверкающие глаза темнеют, становятся серьезными. Он открывает рот, но, когда мои брови сходятся в немом вопросе, качает головой и выдыхает, на мгновение закрыв глаза.

Когда Воланд открывает их, я понимаю: ожидание кончилось. Он осторожно входит, и на этот раз это ощущается как совершенство.

Я стону, приглашая его глубже, и Воланд вздыхает, отводя мою ногу далеко в сторону, погружаясь глубже и глубже, пока я не задыхаюсь от того, какая наполненная. Наши тела встречаются в поцелуе – плоский круг шипов касается моего входа, совершенно безвредный.

– Так лучше, моя дорогая?

Я не говорю не называть меня так – просто киваю. Меня трясет, мне слишком жарко. Меня пугает, насколько правильным кажется Воланд внутри меня. Он огромен, и я чувствую его повсюду, словно мы соединены не только телесно.

Я чувствую его в своей душе.

– Посмотрим, как долго я смогу быть терпеливым. Боюсь, у меня не было особой практики сдерживаться, – говорит Воланд с бесстыдной ухмылкой, начиная двигаться.

Он такой медленный и сдержанный – берет меня долгими, ровными толчками, которые я чувствую до самого верха, так глубоко, как позволяет мое тело. Воланд смотрит на меня, его взгляд пригвождает меня к месту, пьет меня. Каждый мой резкий вдох, каждый стон, каждое дрожание век вызывают отклик – словно он не может не следовать моим глубинным порывам.

Взгляд Воланда светлеет, лицо напрягается, брови сходятся, словно от боли, в ответ на мое удовольствие. Он так настроен на меня, что это пугает, и все же мне это льстит. Его внимание – такая редкая, драгоценная вещь, и я владею им безраздельно.

– Как ты можешь быть такой идеальной? – бормочет Воланд, его глаза пылают. Я сильно сжимаю его, когда удовольствие прокатывается по моему лону. – Просто смертная.

Он кажется одновременно благоговеющим и раздраженным, подчеркивает свои слова более жестким, быстрым толчком, от которого я вскрикиваю от блаженства. Воланд останавливается – так глубоко, что полностью вошел в меня, – и тяжело дышит, глядя на меня словно в ярости.

Но когда отпускает мою ногу и гладит мою щеку костяшками пальцев – это не проявление гнева. Его рука слегка дрожит, и Воланд закрывает глаза, неровно вдыхает, словно пытается себя унять.

Я инстинктивно сжимаюсь вокруг него, потому что дьявол, потерявший контроль и борющийся за него, – самая возбуждающая вещь, которую я когда-либо видела. Воланд шипит, пытаясь войти глубже.

– Если бы ты была настоящей ведьмой, я бы заподозрил, что ты наложила на меня заклятие, – говорит он, открывая сверкающие, словно звезды, глаза.

Я качаю головой:

– Какое заклятие?

– Такое, от которого мне хочется потеряться в тебе навечно.

Мой ответ застревает в горле – внезапно сжавшемся от чувств, – и Воланд вздыхает, зарываясь дрожащей рукой в мои волосы. Он двигается снова – медленно, благоговейно, – беззвучно шевеля губами. Я лишь догадываюсь, что он говорит, читая по губам.

«Красивая».

«Богиня».

«Моя ведьма».

Тени собираются между нами, интимно прижимаясь между моими ногами. В меня вливается магия, доставляя столько удовольствия, что у меня нет выбора, кроме как кончить. Я кричу, сжимая Воланда внутри, и он рычит – низко и яростно, – дрожа сильнее. И все же сохраняет ровный темп. Когда я расслабляюсь после неистового пика и открываю глаза, дьявол дарит мне безумную улыбку. Его тени атакуют меня снова.

Не так занимаются любовью смертные. Каким-то образом Воланд использует свою магию, чтобы преодолеть пределы моего тела, заставляя удовольствие вливаться в меня, когда обычно мне нужно время, чтобы снова взлететь. Он не позволяет мне остановиться. Он хочет моих оргазмов, и поэтому тени впиваются в мою плоть и питают меня своей черной магией. А я взлетаю снова и снова, пока не теряю голос от криков.

Я даже не считаю, со скольких пиков срываюсь. Они сливаются в один, перетекая друг в друга. Мое тело разрывается по швам от слишком большого блаженства.

Воланд не ускоряется, но дрожь сдерживания пробегает по его конечностям. Зубы оскалены в рыке, словно сдерживание стоит ему боли. И все же Воланд сохраняет медленный, чувственный темп, вливая в меня удовольствие, пока я не начинаю всхлипывать без слез.

– Пожалуйста, – умоляю я, обезумев от наслаждения. Еще один оргазм задерживается – напряжение внутри меня граничит с мукой, но это так хорошо. – Пожалуйста, я не могу.

Смех Воланда похож на рык – низкий и злобный.

– Если я могу, то и ты можешь. Еще немного. Я не хочу, чтобы это кончалось.

Я срываюсь вниз – мое тело притягивает его глубже резкими спазмами удовольствия. Воланд теряет дрожащий вдох, его ритм сбивается. Словно он не может удержаться, чтобы не вбиваться глубоко, не пойти быстрее и жестче. Тени обвивают мое горло, но не душат.

– Я могу оставаться внутри тебя часами? – спрашивает Воланд, его голос раскален от похоти.

– Да! – вскрикиваю я, впиваясь ногтями в его кожу, чтобы притянуть ближе.

Его глаза светятся, губы растянуты.

– Скажи, что ты моя, любовь моя. Последний шанс, – цедит Воланд сквозь зубы. Его шея напряжена.

Я качаю головой. Это не осознанное решение – потому что я на это не способна, – просто рефлекс, рожденный из нашего торга, повторявшегося так много раз.

Воланд требует, я отказываю. Узор, вплетенный в мое существо.

Но если бы дьявол не выдрессировал меня так хорошо, я, наверное, сказала бы все, что он хочет. Воланд так глубоко во мне, такой горячий, твердый и хороший, и я хочу удержать его навсегда. Любой ценой.

Воланд закрывает глаза, его лицо напрягается еще сильнее. Когда он открывает глаза, они темны от решимости.

– Тогда ты не оставляешь мне выбора. Не бойся. Больно будет только мгновение.

Мне не страшно. Я даже не понимаю, что́ он говорит, потому что новая волна блаженства прокатывается по мне, заставляя тело шипеть от слишком сильного жара. Не думаю, что была создана, чтобы вмещать столько изысканной силы, но она здесь, и у меня нет выбора, кроме как принять ее.

Дьявол вбивается в меня мощными толчками и ревет, кончая. Он толкается глубоко и внезапно – и я чувствую боль. Вокруг моего лона вонзаются острые шипы, десятки их впиваются в мою горячую, перевозбужденную плоть. Я вою от шока, и Воланд шикает на меня, говоря отрывисто сквозь свой собственный, содрогающийся оргазм:

– Скоро все кончится. Прости, дорогая. Мне так жаль.

И затем, как он и обещал, боль прекращается. Мое лоно становится прохладным, а затем горячим, и внезапно я вцепляюсь в спину Воланда и трясусь – потому что новая всепоглощающая волна удовольствия заливает меня. Она намного сильнее, намного мощнее, чистая магия, превращенная в блаженство.

Воланд что-то говорит, прижимая меня к себе, но я не слышу его из-за рева в ушах. Я зависла в пустоте, и все – блаженство, такое сильное, что оно жжет меня изнутри, пока я не становлюсь пустой и чистой.

Это длится вечность, но когда кончается, все еще ночь. Магические огни Воланда подмигивают мне с крон – яркие и размытые, потому что у меня нет сил сфокусироваться.

Напряжение в теле отпускает, и я падаю в подушки – влажные от моего пота. Вся моя сила из меня выжата.

– Все кончено. Ты была так хороша, – бормочет Воланд, гладя мои волосы. – Ты была первой, с кем я это сделал. Первой. Самой дорогой. Мне так жаль.

Я делаю дрожащий вдох, затем еще один. Шевелю пальцами ног. Собираюсь с силами. Когда наконец чувствую, что могу двигаться, я пытаюсь выскользнуть из-под Воланда, но не могу. Все мое лоно покалывает. Тело не отделяется от его – покалывание усиливается, чем больше я пытаюсь вырваться.

Зрение плывет, и требуется приложить усилие, чтобы начать видеть. Я умудряюсь посмотреть на лицо Воланда, он все еще надо мной. Его нейтральная маска на месте, и на мгновение мне больно видеть его таким отстраненным. Я не понимаю, что происходит.

– Нам придется побыть так некоторое время, – говорит Воланд, предчувствуя вопрос, который я хочу задать, хотя голос еще не вернулся ко мне. – Вот.

Он осторожно переворачивает нас, закидывая мою ногу себе на бедро. Я шиплю, когда движение дергает мое лоно с сильным покалыванием. Кажется, будто нас сшили вместе и швы тянутся, хотя без боли.

Мы лежим на боку, лицом друг к другу. Воланд прижимает меня к своей груди, я лежу на его руке, другая гладит мой позвоночник.

Проходит мгновение, прежде чем я могу говорить.

– Почему мы застряли?

Я звучу так, словно голосовые связки содраны наждаком. Эйфория все еще свободно течет по мне, взрываясь маленькими случайными вспышками на коже. Кажется, будто удовольствие в самой моей крови – разносится повсюду, как болезнь. Это не кажется естественным, но я слишком истощена, слишком удовлетворена, чтобы сильно сомневаться.

Может, я просто достигла предела для всех хороших, приятных вещей. Может, мне нужен укол страдания, чтобы все уравновесить.

– Потому что я хочу убедиться, что ты забеременеешь, – спокойно отвечает Воланд, словно это совершенно разумное заявление.

Я не реагирую на его слова. Все внутри меня переполнено и затоплено, так что мне требуется мгновение, чтобы вообще понять их смысл.

– Зачем? – спрашиваю я, мой ровный тон под стать его.

Воланд фыркает без тени веселья:

– Ты удивляешь меня. Я ожидал ярости и борьбы, но, кажется, так хорошо тебя трахнул, что ты даже не можешь разозлиться. Или, может, дело в яде. Мне было любопытно, как ты отреагируешь. В любом случае я рад. Тебе было бы больно, если бы попыталась вырваться сейчас.

Мир шатается вокруг меня, и я все еще не понимаю, что происходит. Все, что я знаю, – что-то не так. Воланд звучит отстраненно и холодно – теплое, благоговейное чувство исчезло из его голоса. Он кажется совершенно другим. Когда я пытаюсь откинуть голову, чтобы посмотреть Воланду в лицо, дьявол прижимает меня ближе к груди, не позволяя двигаться.

Подвеска – его залог – впивается между моими грудями.

– Лежи. Ты ничего не можешь сделать, – говорит Воланд так холодно, что дрожь пробегает по позвоночнику. – К тому же ты сказала, что разрешаешь.

Меня начинает трясти, и это так странно. Воланд все еще во мне – теплый и твердый. Отголоски нашей близости свежи в памяти, но я внезапно чувствую себя отвергнутой. Мне холодно и одиноко, хотя я в его руках. Воланд продолжает гладить мою спину, но движение повторяющееся и бессмысленное – словно ему скучно.

– Какой яд? – спрашиваю я через мгновение, с трудом сглатывая.

Я знаю, что мне просто нужны время и ответы, и все встанет на свои места. Не могу поддаваться отчаянию, пока не пойму, что происходит.

Я заталкиваю жгучее предательство и боль глубоко внутрь. Это то, в чем я хороша. То, что всегда делала, когда люди отвергали меня.

– Мои шипы выделяют нечто вроде яда, – легко отвечает Воланд, его грудь гудит у моего лица. – Его цель – смягчить боль, когда я закрепляюсь, и усилить твое удовольствие и способность к зачатию. Хотя тебе это не должно быть нужно. Я следил за твоим циклом и знаю, что ты будешь на пике способности понести в ближайшие несколько дней. Это просто предосторожность – нужно убедиться, что беременность наступит.

Его слова наконец проникают в мое сознание. Воланд хочет, чтобы я забеременела от него.

Но в этом нет никакого смысла.

– Можешь, пожалуйста, перестать гладить мою спину? – ровно спрашиваю я, удивляясь, как спокойно это звучит.

Внутри меня поднимается огонь, но он нарастает медленно. Я все еще не знаю всего – только то, что Воланд сделал это, не сказав сначала мне, и я этого совершенно не ожидала.

Но теперь все так очевидно. Сроки, которые Воланд мне дал, во-первых. Желание заняться этим. Я задыхаюсь от внезапного понимания, потому что раньше это никогда не приходило мне в голову, но теперь кажется таким ясным. Воланд почти переспал со мной той ночью у реки, но с тех пор, даже когда мы были близки, не пытался.

До сих пор. Потому что сейчас я способна забеременеть. Он планировал это.

– Конечно, – отвечает Воланд на мою просьбу.

Его идеально вежливый тон под стать моему.

Он убирает руку за спину, все еще прижимая меня к себе, но, по крайней мере, больше не притворяется, что ласкает. Я ненавижу быть так близко к нему сейчас, но верю, когда Воланд говорит, что мы застряли надолго и я ничего не могу с этим поделать. Даже не пытаюсь оттолкнуть его.

Вместо этого я отгораживаюсь от всех ощущений, стараясь сделать так, чтобы мне было все равно, что он внутри меня. Отделяюсь от собственного тела, пока каждый дюйм, которого Воланд касается, не немеет. Когда я хорошо контролирую свои чувства – все спрятано и забито в тесные уголки сознания, – я делаю глубокий вдох и готовлюсь к правде.

– Зачем ты хочешь, чтобы я от тебя забеременела?

Воланд отвечает прямо – без загадок, без расплывчатых намеков. Я не могу не поверить его объяснению, потому что оно такое непосредственное и так соответствует тому, что я всегда о нем знала.

Он – лживый, эгоистичный монстр. И я забыла об этом достаточно надолго, чтобы позволить Воланду предать меня.

– Я много раз говорил, что нашел способ заявить на тебя права, – говорит он без стыда или сожаления. – Вот он. Если бог мужского пола зачинает ребенка со смертной женщиной, эта женщина принадлежит ему – как и потомство. Правда, Яга, я не хотел этого делать. У меня достаточно детей, и я не хотел больше, тем более полукровок. Но ты не оставила мне выбора.

Я киваю. Я знала это, конечно. Его конечная цель всегда важнее меня. Может, я вообще не имела значения. Воланд заставил меня думать, что ему не все равно, чтобы привести меня к этому самому моменту.

Я думаю о завороженном взгляде на его лице, когда дьявол впервые увидел мои распущенные волосы. Обо всех его «дорогая» и других ласковых словах, которые, казалось, срывались с его губ непроизвольно. Думаю о том времени, когда Воланд успокаивал и баюкал меня, когда я истекала кровью под деревом. Это все была ложь, конечно.

Я вздрагиваю, вспоминая слова, которые он изливал, когда трахал меня, – еще больше лжи, которой я поверила, как полная дура.

Если бы я могла вырвать это воспоминание из своего разума, как сорняк, то сделала бы это.

– Значит, ты считал дни, – ровно говорю я. – И использовал яд, чтобы убедиться, что все получится. Что еще ты сделал?

Воланд резко смеется, и звук причиняет боль – такой он холодный. Я пытаюсь отшатнуться, но дьявол не позволяет. Его когти впиваются в мою кожу там, где он прижимает меня к груди.

– Я кормил тебя, – говорит Воланд. – Ты была слишком худая. Я боялся, что это повлияет на твою способность зачать.

– Понимаю.

И я действительно понимаю.

На мгновение мне показалось, что еда означала, что Воланд пытается загладить вину. Но, конечно, это не в его стиле. Меня снова поражает, как молния: как хорошо меня обманули. И как глупо я привязалась к мысли, что Воланд что-то ко мне чувствует.

Так жалко.

– И у тебя есть дети? Я думала, ты сказал, что делаешь это впервые. Шипы, – говорю я, поясняя.

Мой голос даже не дрожит. Замечательно. У меня все-таки есть немного достоинства.

Воланд напрягается, его дыхание вырывается наружу. Я пытаюсь отодвинуться, чтобы увидеть всю степень равнодушия на его лице, но Воланд сдерживает меня яростным рыком. Значит, он не так спокоен, как притворяется. Это утешение, пусть и маленькое.

– Ну? – подгоняю я, когда Воланд не отвечает.

– Я много чего говорил, – пренебрежительно насмехается он. – Ты всему веришь?

Теперь моя очередь напрягаться.

– Поняла, – цежу я сквозь зубы.

Воланд насмехается, и я вздрагиваю от желания отстраниться. Его прикосновения кажутся скользкими, присутствие – удушающим.

– Дорогая, ты же знаешь, что я лжец, – говорит дьявол, и я стискиваю зубы.

А затем, раз уж он застрял так же, как и я, и не может избежать меня, изо всех сил царапаю его грудь. Дыхание Воланда перехватывает, но он не останавливает меня и не протестует. Рана в любом случае заживает мгновенно.

– Осторожнее, а то я снова возбужусь, – злобно дразнит меня Воланд.

Я вздрагиваю от отвращения, и он издает мерзкий смешок.

– Значит, это запасной план на случай, если я не забеременею в этот раз? – спрашиваю я, стараясь не дрожать от страха, чтобы Воланд не знал, как сильно на меня действует. – Ты просто сделаешь это снова, хочу я того или нет?

Его хватка усиливается. Мне хочется снова вцепиться в него ногтями, но я сдерживаюсь – это бесполезно.

– Нужды не будет, – наконец говорит Воланд, его голос напряжен. – Так что нет, не сделаю.

Теперь моя очередь смеяться – со всем презрением, на которое способна.

– И сколько именно стоит твое слово?

Воланд пожимает плечами, словно ему все равно, что́ я думаю.

– Хороший вопрос. А теперь ты хочешь узнать, зачем мне нужна? Ты сказала, что хочешь услышать это сразу после. У нас есть время.

Я сглатываю. Да, я хочу знать. Но то жалкое доверие, которое у меня было к Воланду, только что полностью разрушилось, и я не уверена, хочу ли слушать дьявола дальше. Я сойду с ума, пытаясь отделить ложь от правды.

– Почему ты не даешь мне посмотреть на твое лицо? – с вызовом спрашиваю я, надеясь, что, может, если увижу его, по крайней мере, будет легче определить ложь.

Я знаю, что просто обманываю себя. Воланд – мастер обмана.

– Ты правда хочешь смотреть на меня сейчас? – спрашивает он с горьким смехом.

Хороший вопрос. Я сжимаю челюсти и цежу сквозь зубы:

– Да.

Воланд громко сглатывает, выпуская долгий, слегка дрожащий вздох, и снова сглатывает.

– Ладно.

Приходится отодвинуть его грудь достаточно далеко, чтобы увидеть лицо, особенно учитывая, что мое лоно крепко соединено с его членом. Когда я наконец вижу Воланда, его черты совершенно окаменевшие. Это не его обычная маска, а нечто большее – настолько ожесточенное, что кажется, будто он никогда больше не сможет изменить выражение лица.

Наши взгляды встречаются, и я дрожу. Боль поднимается во мне со всепоглощающей силой, и я глотаю и глотаю, отчаянно заталкивая чувства обратно на свои места, говоря себе, что было и хуже, что я выживу, что Воланд ничего не значит.

Что-то проходит в его глазах – что-то яркое и глубинное, – и он с рыком притягивает меня к груди. Словно не может выносить моего взгляда. Словно страдает.

Или, может, просто чувствует ко мне отвращение. Я фыркаю, заталкивая все, что вызвал этот напряженный миг, обратно.

– Ты прав, – холодно говорю я, когда снова контролирую голос. – Я не хочу на тебя смотреть. Говори правду.

– Хорошо.

Глава 53

Слава

– Война в Славе длится десятки лет, – отстраненно начинает Воланд. – Перун и его боги отвоевали себе самую большую часть земель для Вырия, оставив Велесу лишь клочок для Нави и небольшую часть для остальной Славы. Там живет большинство людей, и их много. Там тесно, неуютно и часто вспыхивают магические болезни.

Я вздыхаю. Клянусь, он никогда не упускает возможности солгать мне.

– Ты говорил, что эта война не за землю, – ровно указываю я.

– Так и есть, – кивает Воланд. – Перуну и его богам нужна магия, чтобы продолжать править и подпитывать свое огромное царство с родовыми душами. Именно поэтому все земли, принадлежащие Славе, где живет большинство людей, окружены высоким магическим забором. Роль этого забора – высасывать магию из всех, кто там живет. Те, кто не может получить больше или не имеет достаточно с самого начала, умирают или превращаются в лежачих больных, без сознания и движения.

– О.

Не уверена, что верю Воланду, но он говорит с жестокой ненавистью, словно это то, что его очень сильно задевает. Если все правда, он прав. Это не похоже на смертные войны.

– Люди восстают. Перун поражает нескольких молниями, чтобы припугнуть остальных. Они восстают снова, он снова бьет молнией. Это бессмысленная война, и я не буду утомлять тебя подробностями. Однако несколько месяцев назад наши лазутчики донесли о гораздо большей угрозе. Перун смотрит на мир смертных, пытаясь найти способ высасывать магию и оттуда. Как только он это сделает, станет непобедимым.

По моему позвоночнику пробегает дрожь, и Воланд мягко успокаивает ее легкой лаской. Я прочищаю горло, и он оставляет ладонь на моей пояснице.

– Какое отношение ко всему этому имею я? – спрашиваю я.

Воланд тихо смеется:

– Никакое – и самое прямое.

– Если это твой ответ, клянусь, я найду способ отрезать твой член, – рычу я.

Он насмешливо фыркает, и на мгновение все становится как раньше. Но затем Воланд слегка двигается, его длина шевелится внутри меня, шипы тянут, и я возвращаюсь к холодной правде его предательства.

– Ния – богиня из Нави, – отвечает он.

Это не ответ, но я позволяю ему продолжать.

– Велес нейтрален, но он позволяет своим богам выбирать сторону, и Ния сражается против Перуна. Она провидица, очень сильная. После того как мы узнали о замыслах Перуна относительно мира смертных, она изрекла пророчество.

Я снова вздрагиваю. Пальцы Воланда судорожно дергаются, прижимаясь ко мне, но руку он держит неподвижно.

– Какое пророчество?

– О молодой женщине, – отвечает он смягчившимся голосом. – О молодой смертной женщине, которая не должна была остаться в живых. О женщине со знаком на лбу, говорящим, что ей суждено умереть в двенадцать лет; которая намного старше, жива и ходит по земле. О красивой, хитрой женщине, у которой не было родовой души и поэтому была склонность к магии.

Мурашки покрывают мою спину, и я моргаю, глядя на его гладкую темную кожу перед собой. Мой разум лихорадочно работает. Все звучит правдоподобно, хоть и нелепо, кроме последнего.

– Нет родовой души? – недоверчиво спрашиваю я. – Как это возможно? Ты сказал, Перун дает ее каждому смертному, когда он еще в материнской утробе. Так как же получилось, что у нее ее нет?

Воланд задумчиво мычит:

– Это встречается редко, но не невозможно. Кажется, я упоминал мамун. Они и еще несколько видов нечисти крадут родовые души ради силы. Они нападают на аистов, потому что, как только душа внедрена, ее невозможно удалить, пока смертный не умрет. Так что, скорее всего, твою душу украли по пути. Вот почему ты родилась без нее.

Пальцы Воланда снова судорожно дергаются, словно ему ужасно хочется что-то сделать, но он сдерживается.

– Вот почему ты чиста.

«Чиста». Такое странное слово для обозначения того, кто я есть: ведьма, несущая смерть, обманутая возлюбленная дьявола.

– Откуда ты знаешь, что у меня ее нет? Откуда знаешь, что это я? – спрашиваю я.

Воланд снова двигается, и мое тело отзывается: лоно сжимает его сильнее. Я ругаюсь, ненавидя себя. Он шипит, резко вдыхая.

– Прости. Постараюсь не двигаться, – говорит Воланд сквозь стиснутые зубы.

И я снова в замешательстве. Словно он не может не быть добрым со мной. Но какова бы ни была причина, я больше не попадусь. Воланд снова причинит мне боль.

– Как? – повторяю я свой вопрос.

– Потому что ты смогла творить магию после того, как я дал тебе свою кровь, – объясняет он. – Родовая душа блокировала бы эту способность. И потому что ты могла слышать Весну, которая, кстати, тоже родилась без родовой души. Многие люди, подобные тебе, тяготеют к знахарству, потому что это единственный способ, которым им позволено выражать свои дары.

Дары. Я вспоминаю заклинания, которые творила Весна, ее непочтительную, часто шепотом высказываемую брань в адрес нашей деревенской жизни и богов. А затем я думаю о том, что́ она рассказала мне об аисте, который якобы принес мою душу. Каким встревоженным он выглядел, как топорщил перья. Может, на него напали, украли его ношу?

А затем моя магия. Как она проявлялась. Какой сильной была. Как Весне пришлось запечатать ее, потому что она продолжала выплескиваться наружу.

Воланд не дает мне долго раздумывать, продолжает:

– Но первым признаком и окончательным подтверждением было то, что ты вошла в наш священный круг. Ни один обычный смертный не может этого сделать. Родовые души не позволяют им пройти.

Мое дыхание перехватывает. Так вот почему Богна не могла войти в круг той ночью!

– Ты знал с тех самых пор, – шепчу я. – Но зачем... зачем ты вообще пришел на нашу купальскую ночь? Зачем там была Ния? И остальные?

Воланд долго, устало вздыхает.

– В тот день ты сотворила заклинание. Призвала имя Велеса. Мы искали нашу предсказанную смертную, поэтому внимательно присмотрелись к каждой, кто творил магию. Ты привлекла наше внимание тем заклинанием, а затем Доля – та Рожаница, которую ты встретила, – посмотрела на тебя и увидела судьбу, написанную на твоем лбу.

– И там было сказано, что я должна была умереть в двенадцать лет, – бормочу я, отчаянно пытаясь сложить все воедино.

– Да. – Воланд глубоко вздыхает, его грудь расширяется, касается моей щеки. – Ты расскажешь мне, что случилось? Ты была в опасности? Кто-то причинил тебе боль?

Я стискиваю зубы и качаю головой.

– Это не входит в сделку.

– Полагаю, что нет, – говорит Воланд с насмешкой. – Но я все равно хочу знать.

– Тогда просто вернись во времени и посмотри сам, раз для тебя это так легко! – рявкаю я, и воспоминание о недавнем предательстве усиливает мой гнев.

– Я могу управлять временем только в настоящем. Я не могу вернуться в прошлое, – говорит Воланд, и я с подозрением фыркаю: уж больно легко он этим поделился.

Наверное, очередная ложь.

– Яга, я очень надеюсь, что мы сможем преодолеть это, – говорит дьявол, прижимая меня ближе. – Я сделал то, что должен был, и причинил тебе боль, но поверь мне, когда я говорю...

– Нет, – перебиваю я. Боль в груди нарастает, пока я не начинаю задыхаться. – Ты должен рассказать мне еще кое-что. Что говорило пророчество обо мне, если это действительно я?

– Это ты, – говорит Воланд без колебаний. – И там было сказано, что ты решишь исход войны. Тот, кто заявит на тебя права, победит.

Меня словно ударили под дых, и я сжимаю кулаки. Масштаб этого давит на меня. Где-то в другом мире идет война, гибнут существа разных рас и видов, и все это должно зависеть от меня? Мой разум отказывается это постичь, и я мотаю головой.

– В этом нет смысла.

– В пророчествах редко бывает смысл.

– Но как это должно что-то изменить? – вырывается у меня.

Воланд гладит мою спину, но сразу перестает, когда я рычу от гнева.

– Я не знаю, Яга. Может, ты будешь сражаться на стороне того, кто тобой владеет. Может, сам факт обладания тобой что-то изменит. Может, твои дети станут теми, кто выиграет войну. Поживем – увидим.

Я мрачно хмыкаю. Мои дети. У его наглости нет границ.

Мы лежим в тишине некоторое время, и я киплю – гнев разгорается все сильнее, пока мне не становится жарко и не хочется двигаться. То, что я застряла с Воландом вот так, подливает масла в огонь.

– Тебе хотя бы приходило в голову просто рассказать мне, что происходит, и попросить о помощи? – спрашиваю я спустя некоторое время дрожащим от ярости голосом.

Потому что он мог бы, и я бы помогла, я в этом уверена. Но в итоге... все это. Столько мертвых людей. Вся эта борьба, предательство за предательством, закончившиеся этим – принуждением выносить его ребенка. Это зло, но – более того – просто глупо. Столько бесполезных усилий.

Воланд смеется так сердечно, что трясется, толкая меня. Я впиваюсь ногтями ему в талию, но дьявол смеется только сильнее – так громко, что где-то поблизости птицы возмущенно вскрикивают.

– Ты весь лес разбудишь, – ворчу я под нос.

Воланд делает усилие, чтобы остановиться, еще несколько раз фыркая. Наконец он вытирает слезы с глаз, и я нетерпеливо выдыхаю.

Не могу дождаться, когда его шипы выйдут.

– Яга. Милая. Дорогая моя, – говорит он, голос полон веселья. – Прости, но у тебя недоброе сердце. Представь: к тебе приходит толпа богов и говорит, что исход их войны зависит от твоего выбора. Ты поверила бы им? Позволила бы кому-нибудь из них заявить на тебя права, чтобы помочь бедным жителям Славы? Или приценивалась бы? У Перуна, в конце концов, есть гораздо больше, чем могу предложить я. Умная, амбициозная женщина – такая, как ты, – пошла бы к нему?

Я слишком в ярости, чтобы обдумывать его объяснение, поэтому просто стремлюсь причинить Воланду боль.

– В одном ты прав: тебе нечего мне предложить. И да, я бы лучше пошла к кому угодно другому, только не к тебе. Почему именно ты должен был заявить на меня права? Вас было много. Ния не могла этого сделать? Я бы сказала ей «да». Или Стрибог. В отличие от тебя, он достаточно приятный. Я уверена, что согласилась бы.

Воланд рычит, прижимаясь лицом к моей макушке:

– Нет. Только я.

– Если ты можешь сделать меня беременной... – шиплю я, но замолкаю, прежде чем сказать слишком много, слишком рано.

Воланд пренебрежительно фыркает, совершенно невозмутимый:

– Может, я и стар, но плодовит. У тебя будет мой ребенок. И, несмотря на то что говорил, я рад. Это будет мой первый ребенок, рожденный от привязанности и уважения к женщине. Я буду защищать и обеспечивать вас обоих. В Славе уже готов дом – специально для тебя. Он удобный и большой. Ты будешь там счастлива.

Я напрягаюсь.

– В Славе? Что ты имеешь в виду?

Воланд издает короткий смешок.

– Яга, я не глуп. Я знаю, что у вас есть способы прервать беременность, поэтому за тобой будут присматривать круглые сутки. У тебя будут слуги и стража, чтобы защищать тебя, и я буду регулярно вас навещать. Ты будешь принадлежать мне с того момента, как зачнешь. Мы узнаем точно через несколько дней.

– Я не хочу в Славу, – говорю я и сжимаюсь от страха.

Воланд отстраняется, и мы снова смотрим друг на друга. На этот раз я вижу на его лице странную смесь нежности и досады.

– Ты будешь там в безопасности. Обеспечена всем. Разве ты не заметила, что здесь для тебя ничего нет? Яга, тебе всегда было суждено оказаться в Славе, со мной. Пойдем.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не могу говорить. Огни вокруг нас исчезают, мир погружается в полную тьму, и возникает ощущение движения – одновременно бешеной скорости и неподвижности, – а затем мы падаем.

Мы приземляемся в ароматную, мягкую траву. Вокруг нас поют сверчки. Ночь здесь ярче, чем дома, даже без огней Воланда. Когда я, дрожа, поднимаю взгляд, вижу, что луна здесь намного больше, ее свет серебряный и чистый. Звезды выглядят странно. Они все одинаково яркие, острые точки света, усеивающие небо созвездиями, которых я не могу назвать.

– Добро пожаловать домой, – шепчет Воланд, переворачивая нас так, что я оказываюсь сверху.

Я упираюсь руками ему в грудь и приподнимаюсь так высоко, как могу. Его шипы все еще соединяют нас.

– Ты не имел права! – рычу я, оседлав его, чтобы было удобнее сидеть. – Я не давала согласия.

Воланд с медленной улыбкой кладет руку под голову и наблюдает за мной.

– Я имел полное право. Ты принадлежишь мне. Наконец-то.

Я смотрю на его голую подмышку, воображая нож, который оставила дома. Даже если он не убил бы Воланда, ему было бы больно, ударь я туда. А если бы направила нож достаточно хорошо – может, смогла бы достать до сердца.

– Ты думаешь об убийстве, – говорит Воланд и кладет свободную руку мне на бедро. Его член внутри меня набухает, и я понимаю, что он снова хочет трахнуть меня. – Позволь извиниться перед тобой. Давай помиримся. Будет хорошо, вот увидишь. Я буду хорошо к тебе относиться.

Я горько смеюсь, глядя в небо. Слава. Мой план не совсем учитывал это, и я понятия не имею, что делать. Оглядываюсь, замечая неподалеку дом. Позади меня лес – деревья намного выше, намного больше, чем дома. Это страшно и чуждо. Интересно, не лучше ли будет все-таки остаться с Воландом? По крайней мере, пока я не освоюсь.

В лесу я вижу серебристое мерцание в подлеске. Цветок папоротника. Как и говорил Воланд, здесь это не редкость.

– Это твой дом, – говорит дьявол, указывая поверх своей головы.

Я не вижу многого, потому что окна не освещены, но этот дом намного больше самой большой хижины в моей бывшей деревне. Что-то грызет меня, и я наконец понимаю что.

– Мой дом? – медленно переспрашиваю я. – И ты будешь регулярно меня навещать, так ты сказал?

Воланд пожимает плечами:

– Ну, я не могу жить с тобой. Я небезопасный для окружения. Ты слишком много для меня значишь – я не могу позволить тебе пострадать.

Но все, что я слышу, – это собственничество. Он думает, что приобрел меня. Планирует отложить меня в сторону, чтобы я не поцарапалась и не испортилась. Если захочет меня видеть – увидит, но это всегда будет его выбор. Не думаю, что Воланд даст мне свободу призывать его.

Моя грудь разрывается от боли, когда я понимаю, кто он есть и кем всегда был. По правде говоря, Воланд предупреждал меня. Говорил, что именно это и случится: он заявит на меня права и потеряет интерес.

Меня отправят в этот дом, будут охранять надзиратели под видом стражи и заставят рожать ребенка, которого он не очень-то хочет. Как и подвеска на моей шее, ребенок будет залогом. Способ держать меня на привязи.

Это не то, чего я хочу от жизни. Совсем не то.

– Не грусти, дорогая, – говорит Воланд, легко касаясь ладонью моего лица. – Я буду держать войну подальше от тебя и нашего ребенка. И ты будешь в безопасности. Кстати, позволь мне убрать это. Метка была нужна в мире смертных, но здесь ты будешь выделяться. Когда-нибудь потом я поставлю ее на более сокровенное место. Чтобы ты знала, кто твой хозяин, но не была мишенью.

Воланд проводит большим пальцем по моему подбородку. Кожу покалывает, и я с облегчением выдыхаю, потому что ненавидела эту метку так же сильно, как ненавижу его. По крайней мере, теперь ее нет.

Воланд гладит мое лицо, серьезно глядя мне в глаза. Я стискиваю зубы, напоминая себе, что не могу ему доверять.

– Я сохраню тебя бессмертной и молодой, – шепчет он. – И раз ты хотела, чтобы я был верен, я тебе это обещаю. Мы помиримся. Теперь у меня есть ты.

Но я не отвечаю. Слишком занята тем, что чувствую энергии, кружащиеся в моей груди, всесильные и пылающие. Было так больно, когда печать сломалась, как только Воланд вошел в меня, но теперь этой боли нет. Все, что я чувствую, – дикая, необузданная магия, бурлящая в моих жилах.

И она вся моя. Не его.

Единственный страх, который у меня есть, – что я не смогу ею управлять, но тогда я практиковалась и достаточно хорошо управляла магией Воланда, когда она у меня была. Здесь должно быть то же самое. Мне просто нужно целеустремленнее направлять свои намерения.

Маленький хрустальный флакон с кровью Воланда все еще висит у меня между грудями, нетронутый. Я не взяла из него ни капли.

У меня есть все, что нужно.

Когда я чувствую нарастающее покалывание между ног, я знаю, что шипы вот-вот выйдут.

Воланд вздыхает от удовольствия, чувствуя то же самое.

– Я очень давно ни с кем не спал, – говорит он с бесстыдной ухмылкой. – Потому что никто не возбуждает меня так, как ты. Скажи, любовь моя, почему бы нам не повторить? Вред уже причинен. Я кончил так глубоко в тебя, что у тебя нет выбора, кроме как выносить и родить мне ребенка.

Член внутри меня все еще тверд. Мгновение спустя шипы выходят окончательно, и мы оба шумно выдыхаем. Я двигаюсь, пробуя, и Воланд двигает бедрами с довольным ворчанием.

Я улыбаюсь и начинаю на нем скакать.

– Моя великолепная ведьма, – благоговейно говорит он, глядя на мое лицо снизу вверх и сжимая мои бедра обеими руками. – Вот так. Бери что хочешь. Ты такая хорошая. Лучше всех.

Я прикусываю язык, чтобы не рассмеяться от горького чувства. Не могу поверить, что раньше велась на это, но теперь я знаю лучше. Каждое его ласковое слово, каждое обещание и нежность – грязная ложь. Но так хорошо, когда Воланд внутри меня. И я делаю именно то, что он говорит, – я беру. Вскоре тени тянутся к моему бугорку, и дьявол обхватывает рукой мое горло, душит меня, пока я не кончаю, содрогаясь вокруг него волнами.

Воланд отпускает меня и смотрит благоговейными сверкающими глазами. Я делаю несколько вдохов и продолжаю двигаться на нем. Воланд смотрит на меня, глаза устремлены в мои, и двигает бедрами. Он такой сильный, что с каждым толчком легко приподнимает меня.

– Воланд? Я решила все-таки рассказать тебе об этом.

– О чем? – выдыхает он сквозь зубы, его удовольствие растет.

– О том, что случилось, когда мне было двенадцать.

– Это может подождать, любовь моя? – спрашивает он.

«Любовь моя». Бесстыдный мерзавец!

– Нет, не может. Видишь ли, то, что со мной случилось, оставило шрам. Вот этот.

Я беру его руку и подношу к низу живота. Шрам едва заметен, потому что я лечила его травяными мазями, и они сработали, ведь я была совсем юной, когда его получила. Для кого угодно, кроме меня, шрам, наверное, выглядит как обычная растяжка.

Воланд ворчит, чувствуя его. Я улыбаюсь.

– Меня ударили ножом. И он вошел глубоко. Насквозь.

Я подпрыгиваю на нем, и Воланд хмурится – смысл моих слов доходит до него, но недостаточно быстро. Он пьян от удовольствия и победы. Так уверен в себе.

Обычный мужчина.

– У меня есть шрамы и внутри, – говорю я, замедляясь.

Его член напрягается внутри меня – твердый и горячий, – и я трусь о его головку, наслаждаясь тем, как у Воланда перехватывает дыхание.

– Эти шрамы больше. И их нельзя вылечить. Весна ничего не могла для меня сделать. И я тоже.

Я встаю с Воланда и отхожу в сторону. Его член, все еще твердый, блестит в магическом лунном свете Славы. Дьявол приподнимается на локтях, с хмурой задумчивостью глядя на меня. Я должна действовать быстро. Не могу его недооценивать.

– Это значит, что ты можешь влить в меня весь свой яд, и ничего не изменится, – говорю я, медленно пятясь назад.

Прочь от дома, который он предназначил мне в качестве тюрьмы. Я иду к лесу, который, наверное, кишит зверями. Но я лучше встречу дикого зверя, чем его. По крайней мере, Воланд больше не будет строить козни, чтобы заставить меня забеременеть.

– Ты можешь оставаться в моем лоне вечно, и это ничего не будет значить, – спокойно продолжаю я.

Воланд медленно садится, и его глаза вспыхивают: он догадывается.

– Я бесплодна. Я никогда не рожу тебе ребенка.

Я поворачиваюсь и бегу. Дьявол ревет от ярости, и я не оглядываюсь, зная, что он мчится за мной по пятам. Влажной рукой я хватаю флакон и сосредоточиваю намерение, вкладывая в него свою отчаянную цель.

«Пусть он не найдет меня. Пусть его тени не коснутся меня. Пусть он не знает, где я. Пусть он не найдет меня».

И моя магия течет. Моя рука нагревается, сердце колотится не только от напряжения, но и от невиданной силы, поющей в жилах. Когда она достигает пика, нет стены, чтобы остановить ее. Она вливается внутрь флакона, пропитывая его моей магией, и мое намерение сверкает красным.

– Яга! – ревет Воланд так громко, что земля вибрирует под моими босыми ногами.

Я ныряю между деревьями, но он близко – его длинные ноги быстрее моих. Ко мне тянутся тени, но меня невозможно остановить. Они бессильны против моего заклинания. Я пригибаюсь под низко свисающими ветками деревьев и ныряю в заросли папоротника. И все еще слышу его дыхание совсем рядом – его ярость, как жар, бьет мне в спину.

Если Воланд поймает меня, я не уверена, что он сможет сдержаться. Сделает что угодно.

Поэтому я бегу быстрее, полная решимости сопротивляться. Я хватаюсь за дерево, чтобы повернуть, и его кора царапает мне руку. В голых ногах путаются ежевичные плети, но я не позволяю им замедлить меня.

Когда между нами оказывается достаточно расстояния, я рискую оглянуться. Воланд близко, но я выиграла себе мгновение.

Сердце колотится от возбуждения и страха. Я останавливаюсь и направляю на Воланда обе руки. Ладони раскрыты, моя сила покалывает в кончиках пальцев.

– Лети! – приказываю я.

Поток магии вырывается из меня. Воланда подбрасывает в воздух и уносит далеко и быстро через лес, пока он не исчезает в зарослях папоротника выше человеческого роста.

Я мрачно улыбаюсь и убегаю, оставляя его далеко позади. Моя судьба ждет меня. Я не буду собственностью дьявола.

Я слишком сильна и амбициозна для этого.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Спасибо, что прочитали первую книгу цикла «Яга и дьявол»! Надеюсь, вы получили удовольствие от этого захватывающего приключения.

Пожалуйста, не вините меня за этот душераздирающий финал! Он, увы, был необходим, потому что ни Воланд, ни Яга не склонны к тому, чтобы обрести даже кратковременное «долго и счастливо» в ближайшее время. А если бы я написала всю их историю без перерыва, она бы составила намного больше тысячи страниц.

Вторая книга выйдет в Великобритании 20 марта 2025 года, в день весеннего равноденствия. Кстати, эта книга вышла 21 июня – в день летнего солнцестояния. Мне очень нравится такой график, и я чувствую, что эти даты полны магии.

На момент написания этого послесловия (в июне 2024 года) я еще слишком взволнована и переполнена эмоциями после завершения этой книги, чтобы подробно рассказать, как много она для меня значит. Если я найду нужные слова, они будут в конце второй или третьей книги.

А пока позвольте мне сказать, что было удовольствием и честью писать историю, столь глубоко уходящую корнями в славянский фольклор и мифологию. Но еще больше это было захватывающее и пугающее приключение – писать книгу, которая так дорога моему сердцу.

Многие элементы этой истории глубоко личны для меня. Например, страх произнести имя дьявола взят прямиком из моего детства. Чтобы не говорить «дьябел» (дьявол), моя бабушка научила меня и мою сестру называть его «огнястый» – «тот, у кого хвост».

Некоторые травы, которые использует Яга, – те самые, которые применяла моя бабушка для лечения различных недугов или для изготовления натуральной косметики. В ее саду росли огромные кусты коровяка, выше меня. Она делала травяные сборы, настойки и свой собственный яблочный уксус.

Аисты и маки – одни из самых сильных символов, которые я связываю со сменой времен года. И хотя река у моего дома в детстве не была такой широкой, как в этой книге, я каждый день ходила по ее берегу из школы, наблюдая, как по-разному играет свет на ее поверхности в солнечные и пасмурные дни.

Когда я каталась на велосипеде в лесу возле дома, я высматривала лихо.

Все это к тому, что фантастический мир этого цикла мне очень дорог. Надеюсь, он так же дорог и вам. И полон магии – несмотря на всю ту тьму, что в нем таится.

Библиография

Вот книги, которые я прочитала, чтобы глубже изучить и понять славянскую мифологию, фольклор и народные верования, которые до сих пор распространены в современном обществе. Книги были лишь частью моего исследования. Например, о лучшем способе справиться со зморой я узнала из сообщества в Сети, посвященного знахарству и магии.

Duchy Nocy Kupały [Духи ночи Купалы] / Zysk, Tadeusz, editor. Wydawnictwo Zysk i S-ka, 2022.

Bobrowski, Jakub and Mateusz Wrona. Mitologia słowiańska [Славянская мифология]. Wydawnictwo BOSZ, 2022.

Vargas, Witold and Paweł Zych. Bestiariusz słowiański [Славянский бестиарий]. Wydawnictwo BOSZ, 2019.

Wierzbicki, Łukasz. Drzewo: mity słowiańskie i inne opowieści [Древо: славянские мифы и другие истории]. Pogotowie Kazikowe, 2016.

Laprus, Joanna. Słowiańskie boginie ziół [Славянские богини трав]. Świat Książki, 2022.

Sala, Bartłomiej Grzegorz. Wśród polskich syren, rusałek, meluzyn, świtezianek i innych wodnych panien [Среди польских сирен, русалок, мелюзин, водяных нимф и других водяных дев]. Wydawnictwo BOSZ, 2020.

Tuwim, Julian. Czary i czarty polskie [Польские чары и черти]. Wydawnictwo Iskry, 2010.