1

Вдруг – автомобильный гудок. Сигналили не мне, но резкий звук меня напугал. Ля, до... Когда расстроена, я начинаю различать ноты в городском гуле.

Сегодня шум толпы особенно раздражает. Слишком много людей, слишком много вещей. Город Саппоро одновременно и большой, и маленький. Высотных зданий довольно много, и даже метро есть. Все для комфортной жизни. Но для по-настоящему важных дел Саппоро слишком мал. Непозволительно мал. Например, для того, кто хочет стать пианистом мирового уровня.

Когда отца перевели по работе за границу, моя мать не пожелала отказываться от привычного уклада жизни и решила не уезжать из Японии. Она перебралась из Саппоро в Обихиро, где жили ее родители. Мне тогда было три года, а сестра еще не родилась.

В доме у бабушки, которую я обожала, стояло старенькое пианино. Плохо настроенный инструмент постоянно фальшивил, однако меня, еще совсем маленькую, его звуки забавляли. Однажды я сыграла песню из любимой детской передачи – хотя раньше никогда не училась музыке. Взрослые немало удивились и отвели меня к преподавателю.

Я оказалась одаренной. Лишь раз услышав мелодию, я могла тут же сыграть ее на пианино. А самое замечательное – я была маленькой. Взрослые приходили в восторг, видя, как старательно я вытягиваю свои крошечные ручки и сколько усилий прикладываю, чтобы нажимать на клавиши. Меня приглашали в разные телепередачи, я участвовала в мероприятиях по всему Хоккайдо и выступала со знаменитостями. Я любила музыку, любила радовать мать и бабушку, поэтому много играла. Все были довольны, пока я слушалась взрослых.

А потом случилось то же, что и с другими вундеркиндами. Я ходила в детский сад и школу, росла, и со временем божественный дар стал меня покидать. Все-таки боги хранят только маленьких детей.

Однако моя мать продолжала видеть во мне божью искру. Она отказывалась признавать, что я обычный ребенок, и решила отдать меня в музыкальную школу за границей. Если бы меня отправили к отцу, я бы даже обрадовалась, но мать выбрала Англию.

Тогда я еще ходила в начальную школу. По мнению матери, развиваться в музыке мне мешала обстановка. И плохие учителя. Ведь Саппоро и Обихиро, как и Япония в целом, слишком малы, чтобы позволить мне отточить навыки. Однако моя мать, когда-то не поехавшая за рубеж с отцом, сопровождать меня, разумеется, тоже не планировала. Так я оказалась вынуждена жить одна в чужой стране, язык которой почти не знала, и учиться музыке. Впрочем, результатов эта учеба почти не дала. Я больше не была одаренной. Может, притворяясь вундеркиндом, я разгневала богов?

Потом произошел несчастный случай. Я мало что помню о том времени. Страх почти стер мне память. Очнулась на больничной койке – жизнь мне спасли, но пальцы на левой руке почти не работали. Врачи, в отличие от богов, меня не оставили и даже сумели вернуть пальцам подвижность, однако играть я больше не могла, пришлось вернуться в Японию.

Примерно в это же время умерли бабушка и дедушка, с которыми жила моя мать, и она после развода с отцом снова переехала в Саппоро. Хотя я там родилась, города почти не помнила. И вот мне, потерявшей возможность исполнять музыку, пришлось начинать новую жизнь в незнакомом городе. В этом маленьком, но кажущемся таким большим городе.

Хорошо быть канарейкой. Даже если не сможешь петь, хотя бы останешься красивой. А у меня было только пианино. Все взрослые вокруг меня это повторяли. «Жизнь с чистого листа». Мол, начинать ее всегда лучше на новом месте.

Однако я хотела начинать заново в знакомой обстановке, среди знакомых людей. Моя мать даже не пытается понять, как мне страшно. Вряд ли она может представить, что я чувствую, идя в новую школу, еще и спустя месяц после начала учебного года из-за лечения и переезда. А я хорошо знаю, что такое страх. Узнала еще в Англии. За четыре с лишним недели одноклассники уже наверняка успели подружиться, а я вряд ли смогу влиться в сложившуюся компанию. Новая школа меня пугает. Чтобы разговаривать с малознакомыми людьми, мне не хватает уверенности.

Тем не менее наступило утро. Шагнув за дверь, я оказалась под ослепительно-голубым небом без единого облачка. Солнце светило немилосердно ярко. Мама была рада, что мой первый школьный день выдался таким ясным, а я, переступив порог дома, едва сдерживала вопль отчаяния.

– Химари, ты мешаешь.

Моя младшая сестра Нанока, оттеснив меня, вышла из дома. Она намного смелее меня, хотя учится только в четвертом классе.

Ох, как же мне все это противно.

На глаза навернулись слезы. Блузка со слишком длинными рукавами, тяжелый блейзер, рюкзак за плечами, утренний запах неизвестности – ненавижу это все.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Ненавижу, терпеть не могу.

Невыносимо.

Никакой новой жизни здесь никогда не получится.

Я уже готова прыгнуть под колеса машины, чтобы покончить с мучениями... Нет, не смогу – слишком боюсь боли. И даже если бы я умерла, мама все равно бы считала себя главной пострадавшей. Как после моего возвращения из Англии.

Не хочу никуда идти.

Но выбора нет. Если останусь дома, меня ждут бесконечно долгие часы наедине с матерью, которая до сих пор верит, что я снова научусь играть. Чувствуя, как сердце замирает с каждым вдохом, я медленно побрела в сторону школы и вскоре стала свидетелем ошеломляющей сцены.

– Эй ты! Еще выше юбку не могла задрать? Извращенцам понравится, так что давай, не стесняйся! А ты ручку сумки еще длиннее сделай, чтоб по земле волочилась! Эй! Да, ты, я к тебе обращаюсь! Не в телефон пялься, а на дорогу смотри! На дорогу!

В солнечный день эти резкие выкрики казались еще абсурднее. Проходящих мимо школьников ругала на чем свет стоит тетенька – нет, если присмотреться, скорее бабушка. Она стояла у своего дома, окруженного живой изгородью из рододендронов. Из-за яркого наряда в красных, желтых и фиолетовых оттенках, похожего на этнический, я не сразу поняла, сколько ей лет, но ей было, наверное, за шестьдесят. Седые волосы, выкрашенные в сиреневый цвет, были подвязаны банданой, в руках женщина держала метлу, а из ее рта один за другим вырывались ехидные комментарии.

Я вот не умею повышать голос. Начинаю потеть и заикаться, если нужно просто заговорить с незнакомым человеком. Впрочем, перебежав дорогу не по пешеходному переходу, я привлеку еще больше внимания, да и докричаться до меня на другой стороне улицы этой женщине наверняка не составит труда. Ох, что же мне делать?..

Ладно, с завтрашнего дня буду ходить другим маршрутом. А сейчас остается только опустить голову и стерпеть унижение.

Стараясь не поднимать глаз и затаив дыхание, я зашагала по тротуару, молясь, чтобы женщина меня не заметила.

Не вышло.

– Эй ты!

Я промолчала.

– Эй ты, мелкая... Да-да, ты! Иди-ка сюда!

Ох, какой кошмарный день!

– Хорошо...

Мои молитвы никто не услышал – женщина обращалась ко мне. Наверное, я могла бы просто убежать, но была слишком напугана, поэтому неохотно подняла голову. Вблизи я заметила на ней еще больше ярких цветов. На веках зеленые тени с золотистым блеском, на губах оранжевая помада.

Пугающе. Просто до жути.

Моя бабушка тоже красилась, но всегда выбирала мягкие пастельные цвета, не настолько вызывающие.

– Э-э... Доброе утро... – сказала я и кивнула.

Опасалась, что за молчание получу еще больше ругани.

– И тебе того же. А что у тебя с лицом? Такое мрачное, будто тебя постоянно поливает дождиком из личной тучи.

– Что, правда?

Вообще-то хорошо бы и впрямь начался ливень. А еще лучше, чтобы налетел торнадо, занятия в школе отменили, а меня вместе с домом унесло в страну Оз.

– Раньше я тебя здесь не видела. Хотя носишь форму местной средней школы... Что случилось? Раньше другой дорогой ходила? Или в неприятности угодила? – с подозрением спросила женщина, словно смогла заглянуть мне в душу. Ее голос оказался приятным, как тенор-саксофон.

– Ну... Мы переехали, я лежала в больнице – много всего произошло. У меня сегодня первый день в новой школе.

– В больнице лежала? С чем-то серьезным?

– Ну... В общем, несчастный случай.

Я показала ей перевязанную левую руку, и женщина нахмурилась сильнее прежнего.

– Еще не зажила?

– Швы почти зажили, но врач говорит, что лучше пока носить повязку.

Видимо, услышав про швы, женщина поняла, что травма у меня была серьезная. Как и другие взрослые, она смотрела на меня с сочувствием. Это выражение лица я видела неоднократно. Дальше последуют фразы вроде «Будь благодарна, что осталась жива» или «Главное, не сдаваться, и дела пойдут на лад. Скоро сможешь снова играть». А я каждый раз думаю: кого я должна благодарить и как все наладится, если даже врачи в это не верят?

Однако женщина с облегчением произнесла другие слова:

– Значит... У тебя больше ничего не болит?

– А? Ну... Пальцы болят, но только когда я поднимаю что-то тяжелое. Если не перенапрягаться, то ничего не болит.

– Ясно... Что ж, это хорошо. Болеющему ребенку невозможно не сочувствовать. Это хорошо, хорошо... Тогда почему у тебя такое лицо, как будто на похороны идешь? Ты же в школу направляешься, а?

Я промолчала.

– Ты что, не хочешь в школу?

– Так ведь учебный год начался месяц назад, теперь друзей уже не завести. И в новом городе страшно, а вдруг надо мной издеваться будут...

Услышав мой ответ, женщина снова нахмурила брови.

– Саппоро не такой уж большой город. Хотя и деревней его тоже не назовешь, верно?

Да уж, он в любом случае получше, чем Обихиро или какой-нибудь городок в английском захолустье. Но почему взрослые так уверены, что я должна хотеть в школу? За прошедший месяц в классе уже все перезнакомились и разделились на группы. Влиться сейчас будет очень трудно – неужели взрослые этого не понимают? Может, им воображения не хватает?

– Я знаю, что в школу ходить так или иначе придется, но... Можно было хотя бы не переезжать.

В прежней школе, даже придя на уроки через месяц после начала учебы, я бы нашла себе подруг, с которыми не побоялась бы заговорить.

– Понятно... Но твои одноклассники наверняка слышали, что ты не ходила на учебу из-за болезни.

– Ну... Наверное.

– Вот и славно. Люди не могут обижать и запугивать тех, кто очевидно слаб и жалок. Все ведь хотят казаться великодушными. Если ты с первого взгляда вызываешь жалость, издеваться над тобой не станут. Вот если ребенок добрый и не может дать отпор, не умеет постоять за себя и слегка отличается от других – другое дело.

Уверенным видом я похвастать не могу, но вызываю ли я жалость с первого взгляда?

– Что ж... Я поняла.

На самом деле было немного... Нет, очень даже обидно.

– Ты маленькая и хрупкая, еще и рука забинтована. Я уверена, что все сразу начнут тебя жалеть. Воспользуйся этим в своих интересах.

– Воспользоваться? Как-то не горю желанием.

– Если в руки попадает оружие, надо извлечь максимум пользы. Бедняжка страдает, но пытается не подавать виду и улыбаться как ни в чем не бывало. Вот какое впечатление тебе нужно производить.

– То есть... Я должна вызывать у всех сочувствие?

Видя мое замешательство, женщина покачала головой, и серьги в ее ушах зазвенели.

– Это даст тебе начальное преимущество. А там, глядишь, и форма на тебе станет хорошо смотреться. В первом классе она почти на всех болтается. А когда будешь заканчивать среднюю школу, форма сядет как влитая, осанка будет красивая, волосы – блестящие... Такой девочке никто и слова грубого не скажет.

– Но я же...

– Никаких «но». Тебе нужно с чего-то начать. Как только подружишься с ребятами, все поймут, какая ты замечательная, и полюбят тебя.

Она говорила с серьезным лицом, положив руки мне на плечи. Странная женщина. Сама она вовсе на «хорошую девочку» не похожа. Да и обо мне ничего толком не знает.

– Я совсем не замечательная...

– Неужели? А много ли детей вежливо поздоровались бы с грубой крикливой старушенцией?

– Ну...

– Вот и не напускай на себя мрачный вид, улыбнись. Никто не может дурно обойтись с улыбчивой девчушкой. Ничего не бойся и иди вперед, хорошо?

– Хорошо...

На самом деле никакая я не замечательная. Если бы меня не окликнули так настойчиво, я бы тоже удрала, как и другие дети. Но хотя видела ее впервые в жизни, отчего-то слова этой женщины запали мне в душу. Может, благодаря мягкости и глубине ее голоса. Или мне просто впервые сказали что-то подобное.

– А если тебя все-таки кто-то посмеет задирать – сразу скажи мне. Я возьму метлу и отшлепаю каждого мелкого наглеца!

– Нет-нет, так нельзя! Это же насилие! – Я забеспокоилась, что она действительно может выкинуть такой номер.

– Да уж, мир явно стал сложнее устроен, – нахмурившись, пробормотала женщина. Старики иногда говорят какую-то невнятицу. Потом она добавила: – Не волнуйся, пожилому человеку дать сдачи ни у кого рука не поднимется. Так что буду охранять тебя, как верный самурай.

– Ага, пока кто-нибудь полицию не вызовет.

Женщина вдруг взмахнула метлой, словно катаной, и я не смогла удержаться от смеха. Она тоже громко рассмеялась.

– Вот ты и развеселилась, – сказал она, нежно ущипнув меня за щеку. – Ох, а ведь ты уже опаздываешь! Нехорошо это, в первый же день. Ступай на уроки.

Я и правда уже довольно долго стояла у дома женщины. Однако я чувствовала, что накопившиеся гнев и печаль, расплавленным железом разъедавшие мне сердце, начали немного отступать.

– Если будет казаться, что над тобой сгустились тучи, помни, что выход есть всегда, и не вешай нос. Попробуй что-нибудь предпринять, а если не получится, то бросить не зазорно. И ты не обязана мириться с тем, что тебе не нравится. Поняла? – Ее голос и ласковый взгляд напомнили мне о покойной бабушке.

– Поняла. Ну, я пойду.

– До встречи, милая.

Я поклонилась и зашагала в сторону школы. Обернувшись, я увидела женщину, которая провожала меня взглядом. Она улыбнулась и слегка взмахнула метлой, как бы подгоняя меня.

Раньше я бы никогда не завела беседу с незнакомкой и уж тем более не стала бы откровенничать. Однако эта пожилая женщина мне понравилась – может, благодаря эксцентричности и яркой одежде. Я чувствовала заботу в ее голосе, и прежде никто из взрослых не говорил со мной так, как она.

– Всё, я пошла... – прошептала я, стиснув здоровой рукой перевязанную.

2

В первый школьный день я по бабушкиному совету старалась улыбаться, хоть меня и подташнивало при каждом вдохе. Я то и дело с усилием расправляла плечи и без конца одергивала подол форменной юбки. Не зная, насколько успешно мне удается выдавливать из себя улыбку, я лишь надеялась, что не выгляжу хмурой.

– Как я вам уже говорила, Мисаки с детства играет на пианино и училась музыке за границей, – обратилась ко всем классная руководительница по фамилии Мурасава, которой очень шло каре. – Произошел несчастный случай, поэтому она вынуждена была вернуться в Саппоро. Думаю, Мисаки может многое вам рассказать о жизни в другой стране, но и ей самой иногда потребуется ваша помощь. Не обижайте друг друга и постарайтесь подружиться.

Мне отвели парту в середине второго ряда, то есть почти в самом центре класса, и когда я садилась, все взгляды были устремлены на меня.

– Ну, скорее всего, беседы с вами вести бесполезно, так что на этом, пожалуй, обсуждение новых кадров я закончу. – Учительница рассмеялась.

Меня тут же окликнула соседка справа, девочка с двумя низкими хвостиками.

– Привет! Меня Яманэ зовут. За границей учиться, наверное, здорово. А я тоже на пианино играю. Тебе какие композиторы лучше давались?

– М-м... Ну, Шопен, Рахманинов...

– Ого! Круто! Вот это размах!

Стоило мне открыть рот, как вслед за Яманэ со мной начали заговаривать и другие девочки, сидящие рядом. Потом один мальчик, застенчиво опустив глаза, спросил, правда ли в Англии вся еда невкусная, – и в итоге мы проболтали до начала уроков.

А ведь я так волновалась. И была жутко напугана. Видимо, как и предсказывала та женщина, на слабых нападать никто не собирался. Чего же я так боялась?

Слегка пугающим мне показался только один мальчик со спортивной стрижкой, сидевший за мной слева. Звали его Титосэ. Он был одного со мной роста – а я невысокая, – поэтому выглядел младшеклассником. Зато смотрел на меня таким тяжелым взглядом, что хотелось съежиться и стать невидимой. Я ему чем-то не понравилась? Может, у него было плохое настроение, а тут из-за меня еще и шум поднялся...

Так или иначе, все, кроме Титосэ, вели себя со мной очень любезно: провожали до нужного кабинета, рассказывали про учителей. Яманэ даже предложила пообедать вместе с ней и ее подругами.

– Так, значит, раньше ты жила в Обихиро? – спросила Оикава, девочка в очках из параллельного класса.

– Да. Мы построили дом в Саппоро, но отца отправили работать за границу. Сестра была еще младенцем, когда мы переехали в Обихиро к бабушке с дедушкой. Так что о Саппоро я почти ничего и не помню.

– А родилась ты в Саппоро, да? – уточнила Тани, миловидная девочка с косичками.

Яманэ, Оикава и Тани в младшей школе были одноклассницами. Они со смехом рассказали мне шутку про то, что в их фамилиях есть иероглифы «река», «гора» и «долина», – географическое трио.

– Да, жила здесь лет до трех, но уже ничего о том времени не помню. Потому я так удивилась, когда сегодня меня окликнула какая-то странная пожилая женщина.

– По дороге в школу?

– Да. Она еще так ярко одета была.

– Ее зовут Сугиура. Приставучая, да?

Трое подружек переглянулись с понимающими улыбками.

– Ну, зато она уже много лет, хоть в дождь, хоть в снег, приглядывает за детьми, идущими в школу. Хорошо это или плохо, но ее тут все знают. – Яманэ, похоже, не считала старушку такой уж злой. – С виду она суровая, но зимой по утрам расчищает тротуар, чтобы школьникам не пришлось выходить на проезжую часть или утопать в снегу.

Тани согласилась и добавила, что младшеклассникам зимой позволяют носить теплые штаны и куртки, а вот ученики средних и старших классов обязаны быть в школьной форме, поэтому помощь Сугиуры очень кстати.

– Значит, не такой уж она плохой человек.

– Ага, иначе была бы как ведьма из сказки!

Оикава рассмеялась, за ней Тани и Яманэ, а потом и я тоже. Я и раньше чувствовала, что та женщина... То есть Сугиура, на самом деле не злая. Ведь если бы она не встретилась мне сегодня утром, вряд ли я смогла бы так весело смеяться сейчас. Я думала, что часы в школе будут тянуться мучительно, а они пролетели совсем незаметно.

После уроков учительница коротко поговорила со мной о дополнительных заданиях, чтобы наверстать пропуски, и отпустила меня домой со словами: «Ты, наверное, утомилась в первый день». Я обрадовалась – потому что действительно устала, а еще потому, что не терпелось кое-куда попасть.

Когда я вышла из школы, небо уже сменило цвет с ярко-синего на нежно-голубой. Свет солнца, утром казавшийся ослепительным, теперь тоже стал мягче, и мне захотелось глубоко вздохнуть с облегчением. Я слышала, что в Саппоро сезон сакуры начинается рано, но у школьных ворот стояли поздноцветущие махровые вишни и еще какие-то деревья с ароматными цветами. Интересно, как они называются? Деревья были покрыты белыми, розовыми и сиреневыми шапками, похожими на соцветия гиацинтов. Размышляя о них, я пошла домой той же дорогой, что в школу утром. Видимо, эти деревья здесь многие сажали – вдоль тротуара я увидела их же. Утром даже не обратила на них внимания.

Вскоре показался дом бабушки Сугиуры. Ее самой у ограды не было, ведь сейчас в школу уже никто не шел. Я заглянула в просвет в живой изгороди – Сугиура чем-то занималась в саду. У дома стояло такое же дерево с темно-розовыми цветами. Бабушка меня не замечала, и я хотела было уйти, но все же набралась смелости.

– Я видела здесь много таких деревьев. Как они называются?

Сугиура вздрогнула, посмотрела на меня, а потом с улыбкой поднялась на ноги.

– Это сирень. Городская администрация каждый год бесплатно раздает саженцы, поэтому весной они цветут во всех садах. Они еще не распустились в полную силу, но даже сейчас красивые. Люблю эти цветы.

– Сирень... Кажется, я про нее слышала. Значит, она не полностью расцвела?

Я пригляделась – среди крошечных цветочков с четырьмя лепестками виднелись еще закрытые бутончики. Выходит, это не один большой цветок, а много маленьких, как у гортензии!

– А ты повеселела, как я посмотрю, – сказала Сугиура.

– День прошел хорошо, как вы и предсказывали, бабушка, – ответила я, не переставая нюхать веточку сирени.

– Вот видишь! Только не называй меня бабушкой. Когда ко мне так обращаются, я вдруг чувствую себя старой. – Бабушка... То есть Сугиура, скривилась и покачала головой. – Лучше просто Сугиура. А тебя как зовут?

– Химари Мисаки. Отец выбрал такое имя, потому что оно похоже на слово «подсолнух».

– Красивое имя. А я как раз подсолнухи высадила. Скоро вырастут большущие цветы и будут ребятишек радовать, – сияя улыбкой, сказала Сугиура. Как и говорили девочки, она и впрямь заботится о проходящих мимо детях.

Мне вдруг подумалось, что ей следовало бы носить что-то менее вызывающее, но я тут же себе напомнила – неправильно судить о людях по внешности. Мне бы не понравилось, если бы другие люди называли мою одежду странной.

– Помочь вам чем-нибудь? – спросила я, отгоняя противоречивые мысли. Хотелось отблагодарить Сугиуру за советы.

– Да, буду признательна.

– Когда моя бабуля была жива, я любила помогать ей в саду.

Я соврала. На самом деле мать не разрешала мне заниматься садоводством, чтобы не повредить руки. С другой стороны, мне и правда очень хотелось помогать бабушке.

– Что ж, тогда я вдвойне рада.

Поскольку я была в школьной форме, мне досталась только негрязная работа: повыдергивать сорняки, посадить в землю несколько семян и полить их из лейки.

– Благодаря такому имени тебе даже цветы в саду радуются и говорят спасибо.

Не то чтобы я поверила, но отчего-то ощутила прилив счастья. Я вытерла пот со лба – хотя старалась не испачкаться, на лице остались грязные полосы. Сугиура улыбнулась.

– Давай зайдем в дом? Вымоешь руки как следует, а я налью нам чего-нибудь холодненького попить.

– Ну...

Честно говоря, предложение меня насторожило. Все-таки Сугиура чужой человек. А в дом к чужим людям заходить нельзя.

Однако я понимала, что Сугиура приглашает меня без всякого злого умысла, да и она сама мне нравилась. Общаться с незнакомцами нельзя, потому что я еще ребенок. Хотя все знакомые люди когда-то были незнакомцами, а я больше всего на свете хочу сама выбирать, кому доверять...

– Впрочем, сегодня не так уж и жарко, так что можешь остаться в саду, – заметив мое замешательство, сказала Сугиура.

– Нет-нет, если я не помешаю, то с удовольствием зайду в дом...

– Ладно, постой тут. Я сейчас принесу полотенце, сможешь помыть руки под краном вон там.

Сугиура показала мне кран для поливки растений, и, намыливая руки, я чувствовала желание извиниться. Сугиура вернулась с полотенцем и подносом со стаканами, в которых покачивалась темно-коричневая жидкость. Пузырьков газа я не увидела – наверное, это был холодный кофе. Оставив дверь веранды открытой, Сугиура опустила поднос на пол, а к нему придвинула садовый стул и небольшую складную лестницу.

Судя по всему, она жила одна. У нее нет семьи? В дальнем конце веранды стоял буцудан^[1], а на нем две фоторамки, но кто на них изображен, я не разглядела. Видела только белые, фиолетовые и желтые цветы хризантем.

– Этот стул я беру с собой на фестивали фейерверков, и он только один. – Сухо усмехнувшись, Сугиура села на стремянку.

Я предложила поменяться местами, но она отказалась – мол, стремянка устойчивее и сидеть на ней удобнее.

Сидеть на веранде было непривычно, однако мы стали беседовать, глядя на побелевшее перед закатом небо.

– Несчастный случай, значит?

Сугиура расспрашивала о моей жизни, и я, сама того не заметив, начала жаловаться.

– Да уж... Отказаться от прежней жизни куда как нелегко.

– Точно. А послушать людей – так проще простого. Я много раз говорила, что не хочу идти в школу в Саппоро, но мать настояла. А ведь ходить-то мне, а не ей. – У меня всегда так. Мать решала, где мне быть, и в итоге оставляла одну. – Когда меня отправили учиться в Англию, это было все равно что в полном одиночестве оказаться в открытом космосе.

Стоило мне высказать свою боль словами, как по щеке покатилась слеза.

– Да, ты права... Даже если ребенок умеет самостоятельно ходить, взрослый должен всегда держать его за руку. Это родительский долг. А в средней школе вы все еще дети, – произнесла Сугиура, сочувственно глядя на меня.

Потом она перевела взгляд на женщину и маленького мальчика, которые шли мимо. Мама крепко сжимала ладошку сына. Мы молча смотрели, пока они не скрылись за поворотом. Если бы мать поехала в Англию вместе со мной, получила бы я травму?..

Заметив, что я погрузилась в размышления, Сугиура протянула мне стакан с кофе – кажется, она и правда обо мне беспокоилась. Напиток пах сладкой карамелью. Я раньше никогда не пила кофе, но решила попробовать.

– Какой горький! – удивилась я, сделав глоток. Не думала, что он настолько горчит.

– Ха-ха! Видимо, ты еще не доросла.

Мне уже надоело, что со мной обращаются как с маленькой, но кофе оказался невероятно горьким. Как взрослые могут его пить и утверждать, что это вкусно? Будешь ли ты считаться взрослым, если сможешь терпеть горечь и называть кофе вкусным? Или когда вырастаешь, он и правда начинает нравиться?

– Добавь сиропа и молока, так будет легче пить. – Сугиура, не удержавшись от смеха, показала на блистер с сиропом и кувшин.

Тут я вспомнила, что люблю кофейное молоко, и, недолго думая, добавила в свой стакан две порции сиропа и изрядное количество молока. Когда перемешала, темно-коричневый напиток стал гораздо светлее. Я сделала глоток.

– Даже так на кофейное молоко не похоже...

– Ха-ха-ха! Это уж точно!

Кофейное молоко сладкое и с нежным вкусом, а вот кофе, сколько сиропа в него ни налей, все равно остается кофе с сиропом. Кофе несокрушим.

– Но все же... пахнет он приятно. – Мама и бабушка всегда предпочитали чай, поэтому к кофе меня не приучили. Дедушка часто пил растворимый кофе, однако аромат у него был совсем не такой. – Странно... Он пахнет цветами.

– Тебе тоже нравится, да? Этот кофе из кофейни «Тасет Югурэдо»^[2], я время от времени там бываю. Ты тоже загляни как-нибудь. Она недалеко от парка Моэренума, и на закате стеклянное здание музея смотрится очень красиво.

– Тасет... Парк Моэренума?

– Недалеко от Сатоленда. Не знаешь о таком?

Я знала, что тасет – музыкальный термин, а вот про Моэренуму и Сатоленд слышала впервые.

– Я в Саппоро недавно, так что...

– Понятно. В общем, Моэренума – это большой парк. Туда ходят семьи с детьми и парочки на свидания, а звезды тайком приезжают между концертами.

– М-м, вот оно что...

– Может, из-за того, что кофе уж очень вкусный, но хозяйку той кофейни называют ведьмой. Можно доехать на велосипеде, хотя и далековато. Хочешь, отвезу тебя как-нибудь?

– Да, пожалуйста!

Меня заинтриговала история о ведьме, да и на стеклянный музей в лучах заката хотелось посмотреть.

– Вот теперь я совершенно довольна. У тебя лицо совсем не такое, как утром. Гораздо веселее. – Сугиура смотрела на меня с улыбкой.

– Утром я очень нервничала, боялась идти в школу. Так что я перед вами в долгу.

– Ну что ты. Я пыталась тебя приободрить, но все переживала, не сделаю ли только хуже, – с облегчением сказала Сугиура.

– Вовсе нет! – воскликнула я. – Вы уж точно ни в чем не виноваты. Дело во мне... Или в моем окружении.

– Может, и так, но... Помню, в одной песне были слова о том, что жизнь похожа на нить. Наши жизни сплетаются с жизнями других людей и порой необратимо запутываются. – Сугиура снова, как и утром, ущипнула меня за щеку. – И все же, увидев, с каким унылым лицом ты идешь в школу, я не могла тебя не окликнуть. Видимо, на этот раз ниточки переплелись удачно.

Раньше я никогда не видела пожилого человека с таким цветом волос и в настолько яркой одежде. Когда Сугиура меня окликнула своим зычным голосом, я слегка... Нет, не слегка, а сильно испугалась. Однако сейчас я вижу ее добрым и приятным человеком – и одиноким. По крайней мере, в доме, похоже, кроме нее, никто не живет. У меня мелькнула мысль, что одиночеством как раз и объясняется ее почти чрезмерная доброта. Вдруг и обо мне она так заботится, потому что я тоже одинока? В то же время улыбка Сугиуры легко развеивала подобные сомнения. Представить ее в одиноком унынии было почти невозможно.

Еще около часа мы с удовольствием болтали и смеялись. Незаметно стало темнеть, и пришло время прощаться. Утром я ненавидела солнце, а теперь хотела, чтобы оно никогда не садилось за горизонт. Однако тут я ничего поделать не могла. Если не приду домой в ближайшее время, мать начнет волноваться, а я не хотела доставлять Сугиуре хлопот.

– Большое вам спасибо за сегодня! Думаю, теперь я со всем справлюсь.

– Не нужно прыгать выше головы. Если понимаешь, что задача тебе не по зубам, отступить не стыдно. Но по возможности старайся не унывать. Если ты будешь улыбаться один день, потом два, потом неделю подряд, а потом и месяц – так целый год пролетит незаметно.

Проще сказать, чем сделать. Впрочем, каждый день искать хотя бы незначительный повод улыбнуться – не такая уж плохая идея.

– Тогда я и завтра постараюсь не терять присутствия духа, – решительно ответила я.

– Вот и умница. Увидимся завтра. – Сугиура кивнула. Проводив меня до ворот, она добавила: – Будь осторожна по дороге домой, смотри по сторонам.

Дельный совет. Я чувствовала себя размякшей от усталости. Зато, вернувшись домой, смогла быстро прошмыгнуть в свою комнату, избежав потока вопросов от матери – «Как прошел день в школе?», «Друзей завела?» – и ехидных замечаний от сестры.

Все хорошо. Уверена, что и завтра будет все хорошо. А если я в чем-то оплошаю, Сугиура по крайней мере выслушает. Надеюсь, получится снова у нее погостить. Мне не терпится увидеть подсолнухи, сходить в стеклянный музей и в парк Какой-то-там-нума.

Когда я думала о завтрашнем дне, сердце замирало. Хотелось снова по дороге в школу поздороваться с Сугиурой. С этими мыслями я и заснула.

3

На следующее утро погода снова стояла ясная, хотя небо было не таким чистым, как вчера. По телевизору в прогнозе погоды сказали: «Несколько лет подряд в это время наступали так называемые сиреневые холода, однако в этом году нас, похоже, ждет мягкий переход к летней погоде».

Сиреневые холода – это небольшое похолодание весной во время цветения сирени. Я почитала о ней в интернете вчера вечером перед сном. Похоже, на Хоккайдо ее привезла миссионерка из Америки Сара Клара Смит только в девятнадцатом веке. В 1960 году сирень выбрали деревом-символом для Саппоро, и весной в парке Одори проводится фестиваль сирени. Есть у нее и японское название – «мурасаки хасидои», а на языке цветов сирень означает «Помни меня» и «Наша дружба бесценна». В городской администрации каждый год бесплатно раздают саженцы, и теперь сирень украшает большинство местных садов.

Я влюбилась в эти чудесные цветы и шла в школу, с наслаждением вдыхая их сладкий аромат. Возможно, поэтому даже не заметила, как очутилась у школьных ворот. Как же так? Наверное, я пошла не той дорогой, ведь мы не встретились с Сугиурой. Неужели я могла не заметить ее дом? Нет, она бы окликнула меня, если бы увидела. Значит, я все-таки свернула не туда? Либо Сугиура зашла в дом, и мы разминулись.

Я надеялась, что она не слишком беспокоится из-за моего отсутствия, и решила обязательно навестить Сугиуру по дороге домой. Вскоре начались уроки, и полдня пролетели как одна минута. Я даже несколько раз улыбнулась. Мне нелегко давалась математика, да и на других занятиях пришлось попотеть, поэтому было не до шуток. Однако на переменах я старалась не выглядеть мрачной. Не то чтобы я ждала от Сугиуры похвалы, но мне хотелось рассказать ей о том, как я по-своему применила ее совет. Конечно, о встрече мы не договаривались, зато, прощаясь со мной, Сугиура сказала: «Увидимся завтра». Я чувствовала – у нас завязывается дружба.

Выходя из школы, я убедилась в том, что пойду той же дорогой, что и вчера. Так, секундочку... Когда я успела дойти до своего дома?

– О, Химари, ты уже вернулась? – Меня увидела мама, как раз принимавшая посылку у курьера.

Как странно... Я точно пошла по нужной дороге, и не только не встретила Сугиуру, но даже дом ее не смогла найти.

– Ой... Я кое-что в школе забыла. Сбегаю быстренько и назад.

– А до завтра не потерпит?

– Нет, эти задания мне завтра надо сдать!

Я поспешно забралась на велосипед прямо в школьной форме. Происходит что-то странное. Я не могла ошибиться с маршрутом. Пройти до улицы с магазином «Сэйкомарт» и повернуть рядом с ним налево. Дойти до широкой дороги, снова повернуть налево, а дальше прямо. Дом Сугиуры должен быть перед перекрестком с широкой дорогой. Подумав, что перепутала улицы, я начала объезжать ближайшие переулки. Однако, сколько бы ни металась по окрестностям, дом Сугиуры словно испарился.

Этого не может быть... Я точно в нужном месте. Отчаянно прокручивая в памяти вчерашние события, я убеждалась в том, что стою на той самой улице. Только вот передо мной была платная автостоянка. Откуда она взялась? И когда?

Я слезла с велосипеда и изумленно уставилась на автомат для оплаты парковки. Устроить стоянку за один день, наверное, можно. Но как за ночь снести целый дом без следа? Нет, слишком невероятно. Не похоже, чтобы Сугиура готовилась к переезду и вряд ли стала бы сажать подсолнухи, зная о сносе дома.

А как же сирень? На языке цветов она означает воспоминания и дружбу – куда же все это подевалось? Может, приснилось? Или у меня воображение разыгралось? Нет, я не верю. Вчера я встретила здесь бабушку Сугиуру, не во сне и не в фантазиях.

– О, Мисаки, ты домой? – послышался голос у меня за спиной.

– Э-э... Нет... У меня тут дело одно...

Обернувшись, я увидела Яманэ, Тани и Оикаву – наверное, шли из школы. У меня вырвался облегченный вздох. Они вчера рассказывали мне про Сугиуру, то есть мне точно не примерещилось.

– Девочки! Вы не знаете, что случилось с домом, который тут стоял? – с надеждой спросила я.

– С каким домом? Здесь уже много лет парковка. – Яманэ посмотрела на меня с подозрением.

– А как же Сугиура?

– Сугиура? – Девочки переглянулись.

– Ну и дела...

Такого просто не может быть. Не может. Мы же только вчера разговаривали о Сугиуре.

– Зачем...

«Вы ведь так шутите? Решили меня разыграть, да? Пожалуйста, скажите, что это шутка...» Слова застряли у меня в горле. Я понимала – девочки не стали бы так подшучивать. Однако творились очень странные дела. Дом ведь не может за одну ночь превратиться в парковку.

– Все нормально? – Тани смотрела на меня с беспокойством – видимо, я сильно побледнела.

Нет, совсем не нормально. Не могла же я перепутать реальность и вымысел! При мысли о том, что вчерашние события произошли только в моем воображении, у меня выступал холодный пот. Если я в действительности не познакомилась с доброй экстравагантной старушкой, не пила здесь кофе и...

– Точно! Кофейня!

– Какая кофейня?

– Тасет... Рядом с большим парком... Как же его... Морунума? Мерунума?

– Ты про Моэренуму? Рядом с Сатолендом? Он довольно далеко...

Девочки снова переглянулись.

– М-м... Пешком дойти трудновато, но на велосипеде за полчаса, думаю, добраться можно. – Оикава, видимо, тайком носила в школу телефон и теперь достала его из сумки, чтобы показать мне карту.

Заблудиться было негде, и на велосипеде не так уж далеко. По крайней мере, парк Моэренума существовал. А если я до вчерашнего дня о нем не слышала, то встречу с Сугиурой я не придумала.

– Спасибо, девочки!

– Ты поедешь в парк? – встревожилась Яманэ. – Давай мы поедем с тобой?

Я покачала головой:

– Не нужно, я и одна доберусь. Не волнуйся.

Чтобы не вызвать еще больших подозрений, я решила прекратить расспросы о Сугиуре. Она мне не привиделась. Хочется в это верить. Вчера я определенно познакомилась с бабушкой Сугиурой.

Я налегла на педали велосипеда и помчалась, словно следуя за тонкой путеводной нитью. Проехала центр города, а потом прямо и прямо по улице Санкакутэн. Миновав оживленную улицу с множеством магазинов и жилой квартал, я пересекла реку, и пейзаж резко изменился. Вокруг были луга, кое-где виднелись невысокие здания, похожие на фабричные, и никаких кофеен или парков. Я испугалась, что свернула не туда, но потом заметила указатель с надписью «Моэренума». Значит, я на правильном пути. Только вот...

Я выбилась из сил и начала жалеть, что не поехала в другой день, когда будет больше времени. Однако поворачивать назад уже поздно. Только вчера я обещала чаще улыбаться, но теперь на меня накатывали тревога, страх, замешательство и одиночество. Так, наполняясь то надеждой, то сомнениями, я продолжала крутить педали. Наконец мне стали попадаться ресторанчики и жилые дома, затем я увидела большие ворота с огромной надписью «Парк Моэренума», а еще...

У меня задрожали руки. Из-за деревьев внезапно показалась кофейня.

– Вот она... И правда существует... «Тасет Югурэдо», – пробормотала я.

Часть меня не хотела верить в реальность происходящего, и на душе все еще было неспокойно.

Кофейня располагалась в домике из оранжевого кирпича, цветом напоминающего закатное солнце. Треугольная крыша и козырьки над окнами были покрыты красной черепицей. Сквозь прошлогодний плющ, увивший стены, уже пробивались новые ярко-зеленые листики. За парковкой на три машины был разбит сад, в котором на ветру тихо покачивались деревца белой и розовой сирени. При виде цветов у меня навернулись слезы. Нет, плакать нельзя. Я приехала не для этого. Поставив велосипед у входа, я повернулась к тяжелой двери из темного дерева с табличкой «Открыто до заката». Дверь открылась без особых усилий, над головой приглушенно зазвенел колокольчик.

– Добро пожаловать! – с улыбкой поприветствовала меня высокая красивая девушка за стойкой.

Та самая ведьма, о которой говорила Сугиура?

Карие глаза – того же цвета, что и блестящие темно-каштановые волосы, – смотрели на меня с интересом. Я замялась.

– Вы можете сесть здесь. – Девушка указала мне на стул у стойки.

Тут я вспомнила, что купить ничего не смогу, поскольку денег у меня с собой не было.

– Э-э... К сожалению, я забыла дома кошелек.

– Мы принимаем и электронные карты. Но их у вас тоже нет, верно?

– Ну... Так уж вышло... Я пришла не в качестве клиента... – пролепетала я.

Девушка легким кивком снова пригласила меня сесть за стойку. Боясь показаться невежливой, я подошла к ней. Пол слегка поскрипывал у меня под ногами. Тут я вдруг поняла, что даже не придумала, как начать беседу. Я растерялась – что вообще положено спрашивать в таких случаях? Однако стоять молча тоже было бы глупо.

– Простите за странный вопрос, но... Вы знаете кого-нибудь по фамилии Сугиура?

Девушка молчала.

– Например, веселую такую старушку. Носит одежду, от которой рябит в глазах...

Вряд ли она помнит всех своих посетителей, да и после того, как о Сугиуре начисто забыли Яманэ и ее подруги, я уже ни на что особенно не надеялась. Тем не менее хозяйка кофейни, внимательно глядя мне в глаза, ответила:

– Знаю.

– Правда?!

– Ей очень шли расшитые вышивками блузки. Она любила эфиопский кофе с приятным ароматом и выраженной кислинкой.

– Ясно...

Девушка смотрела на меня изучающим взглядом, но, увидев слезы у меня на щеках, мягко улыбнулась.

Сомнений быть не может. Она знакома с тем же человеком, что и я. Сугиура – не плод моего воображения и не сон, она реальна!

– Может, прозвучит нелепо... Но Сугиуру... никто не помнит. Даже ее дом исчез... за одну ночь! Этого не может быть, но когда я сегодня пришла к ней после школы, на месте дома увидела парковку, и я просто...

У меня из глаз хлынули слезы, а хозяйка кофейни произнесла будничным тоном:

– Верно.

– Что верно?

– Все, что ты говоришь.

– Как это?

– Я могу сказать только одно. Сугиуры, которую ты знаешь, больше нет.

– Что... Что вы такое говорите?! – воскликнула я, и девушка приложила палец к губам, прося меня не кричать.

– Я собиралась сделать перерыв, не хочешь присоединиться? – Она протянула мне меню.

Хотя других посетителей в кофейне не было, мне стало неловко отнимать у нее время.

– Простите, что побеспокоила!

Я повернулась и хотела уйти, но девушка меня остановила:

– Постой! Ты меня вовсе не побеспокоила. Садись.

– У меня же нет...

– Не волнуйся, – успокаивающим тоном сказала она.

– Извините. Я обязательно принесу оплату завтра.

Хозяйка кофейни с улыбкой покачала головой. Наверное, я ее разочаровала. Почему мне даже не пришла в голову мысль, что, собираясь в кафе, стоит захватить кошелек?

– Я уж начала думать, что этой кофейни не существует, как и Сугиуры...

Девушка улыбнулась и мягко сказала:

– Да, я знаю.

4

На стенах, отделанных такими же гладкими деревянными панелями, что и пол, висели старые часы – как видно, давно остановившиеся, – букетик сухоцветов и плакат в серо-коричневых тонах. На полке стояло множество кружек. Цвета в кофейне преобладали приглушенные, и мне показалось, что я сама попала в старую фотографию и окрасилась в такие же цвета.

На обложке меню, которое дала мне хозяйка, было написано: «Мы предлагаем провести время в тишине. Пожалуйста, не шумите и воздержитесь от использования телефонов». В музыке термин «тасет» означает долгую паузу, во время нее не раздается ни звука, ни одной ноты. Из большого окна я видела небо – солнце начало садиться. Здесь можно было насладиться закатом в тишине и покое.

– Что выбрала? – спросила меня девушка.

Я внимательно изучила меню, но в кофе по-прежнему ничего не понимала, поэтому решила заказать карамельный латте, предположив, что он должен быть сладким. В описании говорилось: «Шелковистая текстура молока швейцарских коров, насыщенный аромат домашней карамели и специальный бленд из зерен темной обжарки», – однако я все равно с трудом представляла себе, что за напиток получу. Впрочем, у кофе в доме Сугиуры был очень приятный аромат, а на молоко и карамель я возлагала большие надежды.

Приняв у меня заказ, девушка подошла к машине на стойке. Значит, вот как варится кофе. Она улыбнулась, заметив мой интерес, однако я чувствовала, что от работы ее лучше не отвлекать, и не стала задавать вопросов. Латте мне подали в милой пузатой кружке, сверху напиток украшала пышная пена с узором из карамели. Дав кофе немного остыть, я сделала глоток. Запах молока и карамели с цветочными нотами, а затем – сладость и кофейная горечь. Послевкусие горькое, но чем больше я пила, тем слаще и вкуснее становилось.

– Не слишком сладко? Тебе нравится?

– Нет, не слишком. Очень вкусно! А еще... Кажется, этот кофе похож на тот, что я пила вчера у Сугиуры.

Девушка слушала меня, опершись локтями на стойку.

– Угадала. В бленде есть и ее любимый эфиопский кофе.

Я не разбираюсь в кофе, но никогда не забуду вкус и аромат вчерашнего напитка – первого в моей жизни. Веранда Сугиуры возникла в памяти так ярко, что я чуть не расплакалась.

– Я... хотела поговорить о Сугиуре...

– Хорошо.

И я рассказала хозяйке кофейни о том, как вчера познакомилась с бабушкой Сугиурой, которая любит кофе, и о том, что благодаря ей могу ходить в школу. О том, что сегодня на месте ее дома обнаружила парковку, а мои одноклассницы начисто забыли о существовании Сугиуры. Девушка слушала внимательно и спокойно, однако я сомневалась, верит ли она моим словам. Откровенно говоря, мне и самой не слишком верилось. Вдруг вся эта история – игра воображения, которую я принимаю за действительность? Может, все из-за переезда в другой город и волнения?

– Вы, наверное, считаете меня странной? – Девушка ответила мне лукавой улыбкой. – Но я точно помню, что ее дом был там. Она рассказала мне о вашей кофейне и обещала свозить сюда...

И что из этого было реальным? Не зная, что еще добавить, я уставилась на свою кружку. Мне вдруг пришло в голову, что воспоминания в любом случае реальны, их не изменить. К сожалению или к счастью. А теперь мне все казалось зыбким и ненадежным, как пенка на кофе. Хотя, возможно, и этот карамельный латте, и наша беседа тоже лишь иллюзия.

– Я так отчетливо помню вкус и аромат кофе, который пила вчера. Меня удивило, какой он горький... Неужели мне все приснилось? – Я тяжело вздохнула.

– Нет, не приснилось, – уверенно сказала хозяйка кофейни.

– Откуда вы знаете?

– Это был не сон и не фантазия. Тем не менее...

Ее прервал звон колокольчика над дверью.

– Добро пожаловать, – приветствовала девушка вошедшего.

– Здравствуйте, здравствуйте, – посмеиваясь, ответил ей добродушный седовласый старичок.

– В будни вы нечасто к нам заглядываете, господин Кобаяси.

– Верно, верно. Обычно прихожу по выходным...

Значит, по будням он работает. Глядя на его строгий костюм, я вспомнила одного из своих английских учителей. Только этот старичок, в отличие от вечно хмурого учителя, улыбался. Почему-то мне казалось, что он очень важный человек. Может, президент большой компании?

– Что вам приготовить? Как обычно, коста-риканский?

– Хм... Нет, сегодня я бы хотел чего-нибудь покрепче.

– Тогда, может, предложить вам гватемальский? Или кислинки не хочется?

– Да, гватемальский подойдет. Такое у меня сегодня настроение.

Старичок... то есть Кобаяси, сел за стойку, всего через один стул от меня. Встретившись со мной взглядом, он слегка кивнул. Я поспешно отвела глаза. Хозяйка кофейни посмотрела на меня, как бы говоря: «Продолжим беседу позже». Выбора у меня все равно не было, так что я стала ждать.

– Хочется насыщенного вкуса? Тогда... Сегодня у нас можно попробовать манделин. Менее глубокой обжарки, чем обычно, поэтому он не такой горький, однако с уникальным, чуть землистым ароматом.

– Гм, в таком случае выберу его. А что сегодня у Хигурэ?

– Мокко и больница.

– У него тоже много дел, а?

– Ну, в конце концов, он делает то, что любит.

Я не совсем понимала, о чем они говорят, но было ясно, что Кобаяси местный завсегдатай. Я старалась сидеть как можно тише и не мешать, когда хозяйка кофейни вновь обратилась ко мне:

– А ты...

– Ой, меня зовут Мисаки. Химари Мисаки.

– Химари, налить тебе еще кофе? Повторить карамельный латте? Или сделать что-то не такое сладкое, ведь скоро ужин?

Да, мы наверняка сядем ужинать, как только я приду домой.

– Несладкий кофе я пить не могу...

– Вот оно что... О, а если с печеньем? Тогда можно будет сделать не такой сладкий кофе. – Девушка улыбнулась, довольная своей придумкой.

– Печенье перед ужином? – с сомнением спросил Кобаяси, внимательно следивший за нашим разговором.

– Ах, верно, получится то же самое. – Хозяйка кофейни сконфуженно рассмеялась. Я вдруг подумала, что она заботится обо мне как старшая сестра. – Так, у меня есть лимоны, однако на лимонад не хватит. Апельсиновый сок закончился...

– Знаете, я обойдусь, одного кофе вполне достаточно... – Мне было неловко доставлять столько хлопот.

– Почему бы не сделать кофейную газировку? – вмешался Кобаяси.

– Газировку?! – изумилась я.

– Именно. Она совсем не горькая.

Услышав предложение Кобаяси, хозяйка кофейни снова просияла.

– Подождите, но это же... Вряд ли вкусно...

– Не уступит карамельному латте! – Мой аргумент был отвергнут. – Притворись, что не знаешь, из чего напиток, и попробуй.

Честно говоря, мне не нравится даже сама идея о том, чтобы пить кофе холодным, а уж с газировкой и подавно. Почему взрослые никогда меня не слушают?.. У меня чуть не вырвался тяжелый вздох, когда девушка поставила передо мной стакан с напитком цвета ячменного чая.

– Если хочешь, можно добавить лимонного сока.

Я уныло смотрела на предложенную тарелочку с лимонными дольками. Меня разочаровывало отсутствие в напитке молока, хотя молоко с газировкой тоже едва ли вкусно... Пробовать кофе мне не хотелось, но под выжидающими взглядами двух взрослых я сдалась и неохотно взялась за соломинку. Осторожно, зажмурившись, сделала глоток.

– Ого! – вырвалось у меня.

Кобаяси и хозяйка кофейни расплылись в улыбках.

– Это правда кофе?!

Горечи я совсем не ощутила, и аромат был скорее карамельный, лишь с легкой кофейной нотой. В его тягучей сладости угадывались сушеные фрукты, вроде абрикосов. Напиток получился замечательным, но когда я добавила немного лимонного сока, он стал освежающим и словно искрящимся во рту.

– Действительно вкусно... И это кофе?

– Да, верно. Только использовались не зерна, а ягоды.

– Ягоды?!

– Обычный кофе варится из кофейных зерен, а сироп для твоего напитка сделан из мякоти кофейных ягод, – с улыбкой объяснила мне хозяйка кофейни.

Напиток мне очень понравился. Выходит, иногда даже хорошо, что тебя немного обманывают.

– Значит, и ягоды бывают... А я думала, что кофе – это бобы.

– А еще у кофейного дерева красивые цветы, они пахнут жасмином. – Девушка вынула из-под стойки альбом и показала мне фотографию.

– Надо же, какая красота!

По словам хозяйки кофейни, снимок был сделан, когда она ездила на ферму по выращиванию кофе. Маленькие белые цветы распускались на деревьях большими гроздьями.

– Похоже на сирень...

– Хотя это разные растения, цветы кофе походят на жасмин и внешне, и ароматом. Сирень принадлежит к семейству маслиновых, как и жасмин, а происхождение жасмина и кофейных деревьев можно проследить до хризантем. Так что, думаю, они очень дальние родственники.

– Понятно...

Я снова взглянула на фотографию. Странно все-таки, что кофейные цветы белые. Хозяйка кофейни показала мне на другой фотографии ягоды – красные, похожие на бруснику. Только они больше и тверже, чем брусника, и растут на ветках дерева. Да, цветы ведь превращаются в плоды или ягоды... Почему-то меня поразил этот очевидный факт.

– Наверное, Сугиуре кофейные цветы тоже бы понравились, – прошептала я. – Мне кажется, она любила цветы.

Хозяка кофейни прищурилась. Я думала, что в присутствии Кобаяси она не станет говорить о Сугиуре, однако она согласилась:

– Да, женщины вообще любят цветы.

Кобаяси улыбнулся и, сделав глоток кофе, ответил:

– Наверняка есть женщины, которые к цветам равнодушны...

Например, моя мама. Я вообще сомневаюсь, что симпатии к чему бы то ни было зависят от пола. Уверена, что есть мужчины, которые любят цветы так же сильно, как женщины, любящие цветы.

– Вы правы, но все же мало кто скажет, что цветы прямо-таки ненавидит. Я вот, любуясь цветами, радуюсь, – сказала хозяйка кофейни. Я согласно кивнула. Тоже люблю цветы. – С другой стороны, если человек умеет замечать красоту цветов, значит, в его душе царит спокойствие. Переживая трудные времена, мы утрачиваем эту способность.

И правда – я впервые заметила сирень вдоль дороги после того, как встретила Сугиуру.

– Думаю, цветы нам кажутся красивыми, когда мы счастливы, – сказала я.

– Красивые в моменты счастья... Вот как... – Кобаяси вдруг погрустнел.

– Я наговорила лишнего? – Он выглядел настолько опечаленным, что не спросить я не могла.

– Дело не в этом... Просто сегодня день рождения моей покойной жены, – склонив голову, тихо произнес он и снова отпил из чашки.

5

– Ее не стало восемь лет назад... – тихо начал рассказывать Кобаяси.

Небо меняло цвет с белесого на алый. На стене застыли старые часы. Аромат кофе. Я внезапно поняла, что в «Тасет» не играла музыка – необычно для кофейни. Фоновой музыкой здесь служило звяканье чашек, шорох одежды, поскрипывание стульев и полов.

В повисшей тишине Кобаяси едва слышно вздохнул. У них с женой не было детей, но она всегда поддерживала его и помогала в работе.

– Я всегда любил ее, всегда был ей благодарен, и она, думаю, это чувствовала. Однако...

– Однако что?

Кобаяси сделал глоток кофе и несколько минут молчал, словно подбирая слова. Мы тоже молчали, давая ему время собраться с мыслями. Я потягивала свою газировку.

– Горько... – вдруг пробормотал Кобаяси.

– Сделать вам кофе, как обычно?

– Нет. Как я и сказал, сегодня лучше горький. Вот что я чувствую... Каждый год я вспоминаю последний день рождения жены, который мы праздновали вместе, и чувствую горькое, опустошающее сожаление.

Кобаяси вздохнул и наконец поведал свою историю. Они с супругой жили вдвоем – не считая собаки и кошки, которых они любили как детей. Хотя они каждый день вместе работали, Кобаяси иногда приглашал жену на свидания. В ее день рождения они поужинали в итальянском ресторане напротив вокзала, полюбовались ночным городом и собрались домой. Поскольку оба немного выпили, решили взять такси, однако на полпути до стоянки такси жена Кобаяси остановилась у магазина. В нем продавались цветы.

– Мы стояли перед витриной, и она попросила купить ей цветов. Мол, сегодня у меня день рождения, почему бы и нет?

Ее лицо раскраснелось от выпитого вина, на губах играла улыбка. Вообще-то они давно договорились не дарить друг другу подарки, а вместо этого каждый год вместе ездить в путешествие. Впрочем, Кобаяси все равно с удовольствием покупал супруге небольшие подарки. Если бы она попросила сладости, красивую одежду или сумку, он купил бы их не задумываясь. Но она хотела букет, и Кобаяси смутился. Он был человеком старой закалки, поэтому зайти в цветочный магазин казалось ему неловким. Он видел, что внутри одни лишь молодые женщины, и из чувства глупого стыда так ничего и не купил. Конечно, тогда он не придал этому особого значения.

– Откуда я мог знать, что жена вскоре заболеет и до следующего дня рождения не доживет? В конце концов я подарил ей цветы... Но пришлось оставить их на ее могиле. Букет цветов... Это же такая мелочь, крохотный знак внимания. Почему же я не купил его тогда? – сдавленно проговорил Кобаяси. – Я даже не знаю, какие цветы любила моя жена. Почему, почему я пошел на поводу у собственной гордости? Почему отказал ей в столь маленьком подарке? В ее глазах лишь на мгновение мелькнула такая печаль... Никогда этого не забуду.

Чашка в его руке дрожала – видимо, Кобаяси злился, что даже на могилу жены не смог положить ее любимые цветы.

– Она тем не менее принимала меня таким, какой я есть. Жена ушла мирно, сказав, что обид на меня не держит и что была счастлива. А я все думаю, что она просто смирилась. Смог ли я дать ей счастливую жизнь на самом деле? Проходя мимо цветочного магазина в ее день рождения, я каждый раз чувствую жгучую боль. Сожаление. И вину. Эти чувства горше любого кофе... Простите, я совсем заболтался. – Кобаяси поставил кружку на стол, словно вдруг опомнившись.

Его слова все еще мерцали в вечерней тишине. Исчезает ли магия признания, когда кофе допит? Кобаяси потер переносицу, сдерживая слезы, и смущенно засмеялся. Зато слезы хлынули у меня – будто я плакала вместо Кобаяси. Шрамы на пальцах пульсировали. Сладкое послевкусие кофейной газировки теперь горчило сожалением.

– Ох, простите, я не хотел всех расстраивать, – бросился меня успокаивать Кобаяси.

Хозяйка кофейни тоже заметила мои слезы и почему-то улыбнулась.

– Господин Кобаяси, сделать вам еще кофе?

– Да, пожалуйста, еще чашечку.

Кобаяси потянулся к меню, однако девушка жестом остановила его:

– Не возражаете, если я сама выберу?

– Да... Конечно, прошу вас, – на секунду замявшись, ответил он.

Через мгновение хозяйка кофейни поставила перед нами стеклянный цилиндрический чайник.

– Это же... для чая?

Верно, у меня дома тоже такой был. В него нужно насыпать чайных листьев, залить горячей водой, а затем опустить внутреннюю сетчатую крышку, чтобы листья оставались на дне и не попали в чашку.

– В Японии его и правда используют для заваривания чая, но на самом деле этот чайник придуман для кофе. Он называется френч-пресс. Кофе в нем можно заваривать медленно, и тогда вкус получается необычным.

– Френч-пресс?

– Его еще называют бодум или плунжерный чайник. С его помощью можно извлечь масло, которое обычно остается на фильтре, поэтому вкус получается богаче. Некоторым людям он не нравится, но тем, кто любит сложные вкусы...

Услышав это, Кобаяси оживился.

– Хорошо, я готов попробовать что-то новенькое. – Он говорил нарочито веселым тоном, пытаясь разрядить обстановку.

Девушка положила в чайник порцию кофейных зерен и показала их нам.

– Для френч-пресса я беру бленд «4′33″ Джона Кейджа».

Я хочу забыть все, что связано с игрой на пианино, однако не реагировать на знакомые слова выше моих сил.

– Джон Кейдж... Это ведь композитор?

– Именно. Одно из самых знаменитых его произведений называется «4′33″». А из этого прекрасного бленда можно приготовить кофе всего за 4 минуты 33 секунды.

Джон Милтон Кейдж-младший был американским музыкантом-авангардистом, поэтом и философом. Пьеса «4′33″» – это авангардистский эксперимент, непростой для понимания. В партитуре к ней нет ни одной ноты. Музыкальные инструменты на протяжении 4 минут и 33 секунд не издают ни звука, а «мелодию» составляют звуки передвигаемых стульев и покашливание какого-нибудь зрителя. Кофейне «Тасет», в которой царит тишина, такое произведение очень подходит.

Кобаяси вдохнул аромат кофейных зерен и нашел его приятным.

– Пока я варю кофе, успеваю о многом подумать. В первую очередь, конечно, о том, чтобы кофе получился вкусным, но еще я думаю о хорошем и о плохом, о будущем и о прошлом, которое не могу забыть, – многое вынимаю из памяти.

– Да, понимаю... – Кобаяси печально кивнул.

– Пора поговорить со своим сердцем. Господин Кобаяси, не желаете немного помечтать?

– Помечтать?

– Да. Недолго, только пока заваривается кофе. Представьте, что вы могли бы вернуться в то время. – Девушка быстро измельчила зерна в кофемолке и насыпала смесь во френч-пресс. – Каждый из нас помнит момент, в который хотел бы вернуться, поступок, который хочется не совершать, и фразу, которую надо было сказать по-другому. Если бы вы могли вернуться в тот вечер в день рождения вашей жены на 4 минуты и 33 секунды... что вы бы сделали?

– Вернуться?..

– Да, перемотать время назад. Закройте глаза. Давайте помечтаем, совсем немного...

Хозяйка кофейни медленно наполнила френч-пресс горячей водой. Из него тут же вырвался аромат кофе, словно распустился цветок. Я слышала звук льющейся воды. Тихий плеск становился все громче, а потом начал стихать и замедляться, будто музыка на старой виниловой пластинке. Вместе с ним ускользало от меня и сознание...

До меня доносился слабый звук. Уже словно в полусне я пыталась угадать этот звук и вскоре поняла – тиканье часов. Хотя настенные часы в кофейне стояли, я отчетливо слышала их «тик-так, тик-так», странно резонирующее где-то внутри меня. Нежный кофейный запах... Мое сознание погрузилось в аромат кофе и звук часов.

6

– Дорогой, что не так?

Услышав незнакомый женский голос, я очнулась. У меня что-то с глазами? Я как будто попала в сон. Все вокруг было выцветшим, какого-то кофейного оттенка... Да, как на старых фотографиях. А самая главная странность – я стояла не в кофейне «Тасет», а у входа в здание вокзала Саппоро. Что произошло? Как я тут очутилась? Растерявшись, я просто застыла на месте.

Кто-то стиснул мое плечо. Я чуть не вскрикнула, но сдержалась, увидев лицо хозяйки кофейни. Она приложила палец к губам, веля мне молчать, а затем указала на что-то впереди. Я пригляделась – небольшой цветочный магазин, а перед ним Кобаяси в деловом костюме и пожилая женщина в светлом платье.

– Дорогой? – встревоженно повторила женщина.

– Саёко, это... Это ты... – Кобаяси был растерян не меньше моего.

– Что такое? Что случилось?

– Как бы сказать... – с удивлением в голосе протянул Кобаяси. Костюм на нем был другой, и сам он выглядел немного моложе, чем в кофейне. – А, это просто голубь пролетел, а я уж испугался.

Женщина по имени Саёко рассмеялась. Позже я узнала, что перед вокзалом в Саппоро часто собираются большие стаи голубей.

– Нет-нет... Не может быть... – бормотал Кобаяси, потирая виски.

Я чувствовала то же самое – не понимала, что происходит. Я перевела взгляд на хозяйку кофейни, та улыбнулась мне в ответ. Затем, давая понять, что нужно молча смотреть и не двигаться, обняла меня сзади за плечи. Если мы во сне, то почему пахнет кофе?

Саёко слегка настороженно взглянула на мужа и взяла его под руку.

– Смотри, какие красивые! В парке они еще не скоро зацветут. – Она указала на витрину.

Саёко, в отличие от высокого Кобаяси миниатюрная и хрупкая, ослепительно улыбалась. А он? Во взгляде Кобаяси читалась печаль, однако он тоже счастливо улыбался:

– Хочешь букет?

– Что?

– Давай я куплю... У тебя день рождения. Давай купим цветов.

– Правда? – Саёко широко распахнула глаза от удивления.

Кобаяси расплылся в улыбке:

– Ну конечно! Куплю тебе цветов сколько захочешь. Можешь весь дом ими заставить. Если они тебя порадуют, я все скуплю.

Саёко снова рассмеялась:

– Нет, так много не нужно... Но это приятно. Ты уже второй раз даришь мне цветы.

– Да? Второй?

– Ты разве не помнишь? Ты принес мне цветы на первое свидание. И выглядел таким сконфуженным. – Саёко хихикнула и начала выбирать цветы.

Кобаяси передернул плечами – видимо, вспомнил.

– Да, точно... Только я принес хризантемы, как на поминальный алтарь. Ты, конечно, с благодарностью их приняла, однако потом я понял, что оплошал, и решил никогда не покупать то, в чем не разбираюсь.

– А я тогда подумала, что хочу выйти за такого сурового, но обаятельного мужчину.

Саёко стояла к нам спиной, поэтому я не разглядела, какие же цветы она выбрала. Зато она точно улыбалась, а Кобаяси так и светился счастьем.

– И я тоже, Саёко. – Он кивнул и взял жену за руку. Головки белых цветов качнулись. – Глядя, как ты улыбаешься мне с цветами в руках, я подумал, что буду счастлив провести с тобой всю свою жизнь...

Мне на щеку что-то капнуло. Я обернулась – по лицу хозяйки кофейни струились слезы. Прежде чем она успела сказать хоть слово, у меня перед глазами все поплыло. Аромат кофе усилился. Часы где-то внутри меня стали тикать быстрее. Нет, постойте, а как же господин Кобаяси?

– Теперь я буду дарить тебе столько цветов, сколько захочешь, Саёко. Только, пожалуйста, будь рядом со мной. И не переставай улыбаться, – мягко проговорил Кобаяси.

Мое сознание снова затянуло в вихрь времени.

7

Я открыла глаза уже в кофейне «Тасет». Наверное, задремала.

– Что это было?.. – пробормотала я.

Услышав глухой щелкающий звук, я поспешно обернулась. Хозяйка кофейни переводила стрелки настенных часов.

– У каждого в жизни есть момент, который очень хочется повторить, – тихо сказала она, закрывая стеклянную дверцу.

– Повторить?

– Господина Кобаяси мучило то, что он не смог подарить жене цветы в день рождения. Я лишь помогла ему это исправить.

– Исправить...

– Ты все видела, да?

Я потеряла дар речи. Конечно, я все видела. Буквально только что. Хотя была в кофейне. Но каким-то образом очутилась у вокзала Саппоро и видела Кобаяси с женой перед цветочным магазином. Мир в кофейных оттенках. Приглушенные запахи и звуки.

Когда я открыла глаза, Кобаяси уже куда-то пропал. Пока я сидела ошеломленная, хозяйка кофейни вернулась за стойку и налила кофе в чистую кружку. Я просто смотрела на ее руки, любуясь плавными движениями.

– Сугиура тоже, – вдруг сказала девушка.

– Что? – Сердце у меня заколотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется.

– То же самое произошло и с Сугиурой. Над ее дочерью жестоко издевались в средней школе.

– Над дочерью?

– Да, сама Сугиура очень сильный человек, но дочь не унаследовала ее характера. Девочка не хотела идти в школу, однако Сугиура заставляла. Считала, что отсиживаться дома – это проявление слабости, которое на пользу не пойдет. И однажды ее дочь... покончила с собой.

– Ничего себе...

На алтаре в доме Сугиуры я видела две фотографии. Я не разглядела, кто на них, но, вероятно, на одной...

– Сугиура всю жизнь об этом сожалела. Хотела вернуться в прошлое и не давить на дочь, а увезти ее куда-нибудь. Она всегда сокрушалась о том, что не поступила иначе, пока у нее был выбор.

Вот почему она стала приглядывать за детьми, идущими в школу. Каждое утро стояла и окликала ребят – возможно, иногда говорила грубовато, однако всегда искренне заботилась. Зимой расчищала тротуар, чтобы дети могли свободно пройти и не выбегали на дорогу. А еще она беседовала с теми, кто шел в школу с неохотой, как я, и выслушивала с сочувствием. Если подумать, то было немного странно с ее стороны волноваться обо мне, совершенно незнакомой девочке. Значит, все из-за чувства вины и сожаления...

– То есть Сугиура... много лет пыталась все исправить?

Каждое утро она присматривалась к детям, чтобы не допустить повторения трагедии. Заглушило ли это боль безвозвратной утраты?

– Да, и после встречи с тобой это желание, очевидно, стало еще сильнее.

– Со мной?

– Я уверена, что в тебе Сугиура увидела свою дочь.

– И что... Что же потом случилось?

Скрипнула входная дверь, зазвенел колокольчик – в кофейню пришел посетитель.

– Добро пожаловать, господин Кобаяси, – с улыбкой сказала хозяйка заведения.

Я вытерла слезы и обернулась. К стойке направлялся Кобаяси, прижимавший к груди букет.

– Здравствуй, здравствуй.

– Какие красивые цветы!

– И пахнут приятно, да? Сегодня день рождения моей покойной жены. – Заметив мой интерес, Кобаяси показал мне большие бледно-розовые и белые цветы. Они слегка напоминали розы, но венчики были крупнее и круглее. – Это пионы. Каждый год я украшаю могилу ее любимыми цветами. Сегодня долго искал белые, с ног сбился.

Затем он, поохав, сел за стойку через один стул от меня. Я поняла, что именно такие цветы выбрала его жена тогда у вокзала. Букет был и правда невероятной красоты... У меня при виде него отчего-то навернулись слезы.

– Пионы? Их много цветет в парке Юригахара и вокруг особняка Нисин-готэн – красивое зрелище. Но и в букете они смотрятся великолепно, в каждом цветке столько жизни.

Слушая хозяйку кофейни, Кобаяси счастливо улыбался.

– На языке цветов пионы означают счастливый брак.

Множество белых лепестков и правда напоминали пышные оборки на свадебном платье, а нежный аромат радовал сердца. Кобаяси положил букет на свободный стул между нами. Глядя на его умиротворенное лицо, трудно было поверить, что еще десять минут назад он сидел на том же месте поникший и пил горький кофе, заглушая душевную боль.

– Да, это особенные цветы. Не сомневаюсь, вашей супруге они понравятся, – с улыбкой сказала хозяйка кофейни.

– Надеюсь на это. – Кобаяси кивнул. – Каждый раз, глядя на пионы, я вспоминаю жену, которая ослепительно улыбается мне и прижимает к груди букет. Рядом с ней я был по-настоящему счастлив.

Заметив, что мои глаза заблестели от слез, Кобаяси смущенно улыбнулся:

– Вот уж не думал, что моя история может тронуть столь юную особу. От старика, наверное, смешно звучат рассказы о романтической привязанности.

Но разве... может быть история трогательней? Кобаяси, еще недавно страдавший от мучительных воспоминаний, широко улыбается. Ему не под силу стереть самое печальное событие в своем прошлом – кончину жены. И все же я рада, что он смог освободиться от сожалений и разъедающей вины.

– Я счастлива... что у вас получилось, – наконец выдавила я, шмыгая носом.

– Что получилось? – удивился Кобаяси.

Хозяйка кофейни поспешно вмешалась:

– Найти пионы, конечно.

Неужели Кобаяси не помнит, о чем мы говорили раньше? Я перевела взгляд на хозяйку кофейни, и та, словно прочитав мои мысли, кивнула.

– Что ж, господин Кобаяси, если вы устали, не желаете выпить кофе? Я его только что сварила. В качестве благодарности за вашу чудесную историю позвольте вас угостить. – Она протянула старику чашку.

– О, мне очень приятно... Какой аромат!

– Это бленд «4′33″ Джона Кейджа», заварен во френч-прессе. Он пахнет нашими самыми светлыми временами.

8

Мама сердится, если я прихожу домой поздно, поэтому я вышла из кофейни, оставив господина Кобаяси и хозяйку кофейни дальше беседовать. Хотя меня волновала судьба Сугиуры, спросить о ней можно было в любой другой день. К тому же я и сама хотела кое-что разузнать.

На следующее утро в школе выяснилось, что Яманэ и другие девочки по-прежнему не помнят бабушку Сугиуру. На месте ее дома была парковка, да и все признаки того, что Сугиура жила в этом городе, исчезли.

– Мисаки.

– А?

Пока я в спешке заталкивала учебники в сумку после уроков, меня окликнул Титосэ. Физиономия кислая, как всегда.

– Вот.

Он протянул мне записку от учителя, которую я, видимо, по неосторожности обронила.

– О, спасибо.

– Угу. – Он хотел было уйти, но снова повернулся ко мне. – От тебя пахнет кофе.

– Что?

Титосэ, похоже, не собирался продолжать беседу – он ничего не ответил и стал собираться домой.

– Я ведь приняла душ и вечером, и сегодня утром...

Может, запах кофе въедается в кожу навсегда? Я украдкой понюхала свою одежду, но ничего особенного не почувствовала. Ну, кофе пахнет даже приятно. Просто Титосэ, наверное, кофейный аромат не любит. Впрочем, он вообще вечно хмурый. Я решила не беспокоиться по пустякам и вышла из школы.

Однако домой я направилась не сразу. Сколько бы я ни искала, упоминаний о Сугиуре не нашла. Поэтому, постояв немного у парковки, я набралась смелости и подошла к ближайшему дому. С виду самому старому в окрестностях.

В большом саду я разглядела ухоженные грядки с овощами, а у входа – тележку, на которой можно еще и сидеть. Вероятно, дом принадлежал пожилым людям.

– Так, ладно... – Я сделала глубокий вдох, собралась с духом и нажала на кнопку звонка.

Через минуту-другую ко мне вышла сгорбленная старушка, на вид старше Сугиуры. Вдыхая запах противомоскитных спиралей, я спросила, не знает ли она женщину по фамилии Сугиура, жившую в доме на месте автостоянки.

– Как-как? Сугиура?

– Да. Возможно, она жила там очень давно...

Старушка сначала удивленно вскинула брови, затем посмотрела на меня с подозрением:

– Положим, я-то с ней знакома... А вот ты ее откуда знаешь?

– Ну... Она была ко мне очень добра, и я... Просто хотела убедиться, что у нее все хорошо.

– Была к тебе добра?

Старушка глядела на меня настороженно. Немудрено, если к тебе приходит ребенок и расспрашивает о человеке, который жил здесь в далеком прошлом.

– Кхм, ну не совсем ко мне... К моей бабушке. Да, моя покойная бабушка когда-то жила неподалеку, а я недавно переехала в Саппоро, вот и решила зайти поздороваться... – Старушка поверила моему наспех придуманному объяснению, кажется, только наполовину. – Простите, что потревожила вас так внезапно.

Не получилось. Наверно, лучше зайти в какой-нибудь другой дом. Я развернулась, чтобы уйти, однако старушка вдруг сказала:

– Жива-здорова.

– Что?

– Сугиура жива-здорова, у нее все хорошо. Исправно присылает мне новогоднюю открытку. Правда, авиапочтой.

– Почему?

– А ты не знаешь? Она ведь в Таиланд переехала.

– В Таиланд?! – воскликнула я.

Хотя, если подумать, Юго-Восточная Азия очень даже подходит Сугиуре, с ее-то манерой одеваться.

– Понятно... Что ж, это в ее духе. – Я кивнула.

Старушка, казалось, испытала облегчение, убедившись, что я действительно знаю Сугиуру.

– Хе-хе, это уж точно. Я тоже удивилась, когда услышала про Таиланд, но потом подумала, что Сугиура там будет на своем месте. К тому же она затеяла переезд ради своей дочери.

– Правда?

– Над ее дочерью Хинако издевались в средней школе, поэтому Сугиура решила полностью сменить окружение. Сказала, что они начнут все с чистого листа, как будто заново родились. Хинако уже вышла там замуж, ну а Сугиура стала бабушкой для троих внуков.

– Понятно...

Значит, она все-таки успела спасти дочь.

«Даже если ребенок умеет самостоятельно ходить, взрослый должен всегда держать его за руку. Это родительский долг. А в средней школе вы все еще дети». Слова Сугиуры так и звучали у меня в ушах. Вы правы, Сугиура. На этот раз вы не отпустили руку дочери.

Поблагодарив старушку, я пошла домой, а оттуда на велосипеде в кофейню «Тасет». По словам соседки, муж Сугиуры умер из-за болезни, и она использовала деньги, полученные по страховке и от продажи дома, чтобы переехать с дочерью на новое место. Мол, если не приживемся в Таиланде, отправимся в другую страну, а если и там ничего не выйдет, будем искать приют в Японии, но сюда не вернемся.

Взрослые частенько предлагают это свое «полностью сменить обстановку и начать с чистого листа», любят принимать решения за нас. Конечно, сбежать проще, чем продолжать сражаться там, где находишься. Однако мы не можем знать заранее, в каких условиях придется начинать новую жизнь. Не исключено, что обстоятельства сложатся еще хуже прежнего. Впрочем, даже если бы с бабушкой Сугиурой так и произошло, она решила больше не оставлять дочь бороться в одиночку.

– Все ясно...

Хозяйка кофейни сказала, что Сугиура, вероятно, исправила свое прошлое после встречи со мной. Неужели она действительно увидела во мне свою дочь, когда я призналась, что боюсь одна не справиться? Я сожалела об утрате подруги, однако к грусти примешивалось и чувство радости. Если благодаря нашей встрече Сугиура не потеряла дочь, то, выходит, я смогла отплатить ей за доброту. Вот бы и мне стать для кого-то таким же спасительным помощником, как она для меня. Вот чего бы я хотела.

– Только... теперь Сугиура меня не помнит...

Остановившись на перекрестке, я чувствовала, как на меня накатывает одиночество. Милая, добрая, веселая бабушка Сугиура... В изменившемся настоящем мы с ней даже не встретились. Она продолжит жить, ничего не зная обо мне. Однако я буду всегда помнить. И голубое небо в конце весны, и аромат сирени, и ее искреннюю заботу. Светофор загорелся зеленым.

«Каждый день искать хотя бы незначительный повод улыбнуться». Я через силу улыбнулась, чтобы сдержать обещание, о котором во всем мире знала только я одна.

Интерлюдия

– Вот, значит, как... Я рада за Сугиуру. – Хозяйка кофейни, снова готовившая мне газировку, улыбнулась.

Ее зовут Тасэ. Хаяри Тасэ. Чудесное имя – «цветы времени». А совладельца кофейни зовут Хигурэ^[3], он как раз уехал покупать продукты. Название кофейни «Тасет Югурэдо» получилось из фамилий двух владельцев. Простое, казалось бы, решение, однако заведению название очень подходило.

– Разве вы сами не знали, как изменилась жизнь Сугиуры?

– Нет, я вижу только прошлое. А вот об изменениях в настоящем я узнать не могу. Если только не появится информатор, – с лукавой улыбкой сказала Хаяри.

– Если бы Кобаяси не пришел вчера в кофейню, мы бы остались в неведении?

– Да, довольно часто в измененном настоящем мы больше никогда не встречаемся.

Кобаяси, например, по-прежнему живет недалеко от кофейни, поэтому будет сюда приходить. Он мог бы уйти на пенсию, но продолжает работать, поэтому по будням занят. А вот в выходные он позволяет себе выспаться, не спеша гуляет с собакой и потом завтракает в «Тасет».

Сугиура, переехавшая в Таиланд, вряд ли когда-нибудь снова войдет в двери кофейни. Она будет жить со своей семьей, позабыв вкус кофе от Хаяри. Мне от этого немного грустно, но я понимаю – для Сугиуры все к лучшему. Гораздо лучше, чем в одиночестве пить горький кофе, сидя перед портретом погибшей дочери в огромном безмолвном доме.

– У нее получилось исправить прошлое... – прошептала я, глядя на старые часы с замершими стрелками.

– Да, и она выбрала будущее со своей дочерью.

Проявлять силу духа – не всегда единственно верный путь. Иногда лучше сбежать, если есть куда, и не сражаться с ветряными мельницами. Сугиура поддержала дочь, и они вместе выбрали новое место для жизни.

Мы с Хаяри с облегчением вздохнули в унисон, и в кофейне повисло молчание. Я рада за Сугиуру. Но все же мне грустно. Я потеряла замечательную подругу – ведь она больше никогда обо мне даже не вспомнит. Как бы я ни желала ей счастья, все равно надеялась однажды увидеться снова. Мы помолчали, словно разделяя печаль друг друга.

Пока не закипела вода в золотистом чайнике.

– Так, значит, прошлое можно исправить? – спросила я Хаяри, которая уже начала готовить себе кофе, и та кивнула:

– Да, но только один раз и только один момент, воспоминания о котором непрерывно терзают и жгут сердце. И вернуться можно только на 4 минуты 33 секунды.

Ровно столько же исполняется пьеса Джона Кейджа. Я была уверена, что именно столько провел Кобаяси в своем прошлом. Это очень мало. Впрочем, мне должно хватить... Поэтому я набралась смелости и выпалила:

– Хаяри, я бы тоже хотела вернуться в прошлое. В момент перед несчастным случаем...

– Что?

– Я повредила руку, поэтому больше не могу играть на пианино. Я потеряла все, что было мне важно, поэтому... Поэтому мне нужно вернуться!

Я кратко рассказала о своей жизни за границей. Если можно вернуться, я хочу это сделать. Если есть шанс исправить прошлое, я им воспользуюсь. Я ненавидела учебу за границей. Мне даже больше не нравилось играть на пианино. Я хочу, чтобы меня больше не ругали, не обвиняли и не использовали. Но еще больше я хочу, чтобы рука осталась здоровой.

– Я хочу вернуться в прошлое и предотвратить травму. Снова начну как следует репетировать... Сделаю все возможное, чтобы не разочаровать учителей и мать.

Я вцепилась здоровой рукой в шрамы на пальцах и молилась про себя. Хоть бы Хаяри позволила мне вернуться! Однако...

– Нельзя. – Она грустно покачала головой.

– Но почему? Почему?!

– По многим причинам.

– Потому что я еще маленькая, да?! Но я ведь точно буду несчастна из-за этой травмы всю оставшуюся жизнь! – Конечно, в будущем меня наверняка ждет еще много разочарований. Но ничто не испортит мне жизнь больше, чем это. – Пожалуйста! Прошу! Я сделаю все, что нужно! Позвольте мне попробовать!

Я склонила голову в отчаянной мольбе. Наконец у меня есть шанс повлиять на свою жизнь.

– Нельзя. Химари, ты не можешь... Мы не можем вернуться в свое прошлое.

– Как это?

– Ты помнишь Сугиуру даже после того, как ее прошлое изменилось. Помнишь Кобаяси. Ты помнишь настоящее, которого больше нет. Потому что ты, как и я, – сингулярность временного потока. Мы, хранители времени, можем переноситься в чужое прошлое, но не в свое.

Сингулярность.

В голосе Хаяри слышалась печаль. Я не до конца поняла ее объяснение, одно было ясно – мы с ней не обычные люди. Мы действительно отправились в прошлое вместе с Кобаяси, и о Сугиуре я помнила, хотя у Яманэ и других девочек она начисто стерлась из памяти. Значит, вот почему Хаяри прозвали ведьмой.

– То есть я никак не смогу исправить свое прошлое?

Хаяри кивнула:

– Прости...

Какая жестокая правда. Мне от богов вечно достаются только печаль и разочарование.

– Как же так? Почему?..

Из моих глаз хлынули слезы, и Хаяри поспешила меня обнять.

Кофе очень горький. Наступит ли час, когда я тоже смогу наслаждаться вкусом кофе? Если это время придет, я смогу примириться с тем, что случилось в прошлом. Но пока – никак. Настоящее слишком горчило, чтобы я приняла это доброе, но беспощадное волшебство.

1

Путь от моего дома до «Тасет Югурэдо» на велосипеде занимает примерно полчаса. Я стала приезжать в кофейню два-три раза в неделю – по выходным или в дни, когда уроки в школе заканчивались пораньше. Маме сказала, что занимаюсь с друзьями, наверстывая пропущенное за время болезни, однако я изучаю совсем не школьные предметы.

Кофейней управляют двое: Хаяри готовит кофе, а Хигурэ занимается обжаркой зерен. У них обоих есть способность сопереживать людям и переносить их в прошлое на 4 минуты 33 секунды. Очевидно, таким же талантом владею и я. Пока у меня выходит только следовать за потоком времени, но однажды я тоже смогут быть «проводником», как Хаяри и Хигурэ. Они обещали передать мне все важные знания, получить которые можно только у них. Надеюсь, когда придет время, я не оплошаю.

– А сколько нас? Ну, хранителей времени.

– Не очень много. На Хоккайдо – мы с Хигурэ и еще несколько человек, теперь и ты тоже. Почти все мы рано или поздно встречаемся друг с другом. Наши силы резонируют, складываются, как рябь на поверхности воды.

Оказалось, что способность путешествовать во времени пробуждается, когда один хранитель соприкасается с потоком времени, измененным другим хранителем. Другими словами, у меня она благодаря Сугиуре...

– Кроме того, лучше возвращаться во времени как минимум вдвоем. Считается, что так поток времени стабильнее.

Поблагодарив Хаяри за очередную порцию карамельного латте, я сделала глоток из красной кружки, к которой уже успела привыкнуть.

– Хм... А что будет, если он станет нестабильным?

– Иногда можно заблудиться.

– Заблудиться во времени?

– Порой хранитель не может в потоке времени найти обратную дорогу. Поэтому лучше отправляться в прошлое вдвоем, а не в одиночку. А втроем еще надежнее. Чем больше людей знает дорогу домой, тем лучше. Тогда вы не потеряетесь.

Значит, если путешествовать во времени группой, это не даст больше времени.

– А что... Что будет, если заблудишься?

Хаяри растерянно посмотрела на Хигурэ, стоящего рядом с ней. Он высокий и спортивный, волосы цвета кофе с молоком. Немногословен, но если вступает в беседу, то и со мной, и даже с Хаяри – хотя они практически ровесники – разговаривает очень вежливо. Может, поэтому мне пока не удается наладить с ним контакт.

Хигурэ поймал на себе наши с Хаяри взгляды и слегка нахмурил брови. Видимо, хотел отмолчаться, но посмотрел на меня и со вздохом произнес:

– Вернуться нужно в наш мир спустя 4 минуты 33 секунды, и пока не найдешь эту точку, будешь блуждать в прошлом, с которым никак не можешь взаимодействовать.

– В каком прошлом?

– В своем собственном. В том, которое мы сами хотели бы изменить.

Однако изменить его мы не можем. То есть, заблудившись во времени, хранитель будет снова и снова смотреть самый душераздирающий эпизод из своей жизни, будто фрагмент фильма на повторе.

– Это... жутко. – Я невольно поежилась.

Хигурэ кивнул и добавил:

– Бывают хранители, которые ни разу не терялись. Хаяри, например.

Он посмотрел на Хаяри, и та пожала плечами.

– Просто для меня самое важное время – это сейчас. – Она широко улыбнулась.

– А вы, Хигурэ, когда-нибудь терялись? – спросила я.

– О, вот уж у кого чувство направления отсутствует напрочь. – Хаяри засмеялась, а Хигурэ неловко улыбнулся.

– Вы встречаетесь?

Хаяри мгновенно посерьезнела и нахмурилась.

– Ни в коем случае. Милым птенчикам я предпочитаю статных мужчин.

– Вроде Кобаяси?

– Именно. Жаль, что Кобаяси так любит свою жену.

По-моему, Хигурэ для птенчика уже слишком взрослый. Да и его самого слова Хаяри не убедили.

– И все-таки... заблудиться во времени очень страшно.

Стиснув кружку в ладонях, я думала: что бы я делала, если бы не нашла обратную дорогу? От этих мыслей стало еще страшнее, и я прижала ладони к груди. Вдруг что-то теплое коснулось моего колена. Я ойкнула и посмотрела вниз – это был нос большой собаки.

– Мокко, если Химари тебя прогонит, не приставай к ней, – строго сказал Хигурэ.

Светло-коричневая собака – золотистый ретривер по кличке Мокко – глядела на меня своими черными глазами. Я осторожно погладила ее по круглой голове, и собака зажмурилась от удовольствия.

– Нет, я не буду ее прогонять, но... Мне еще не доводилось гладить больших животных.

Когда-то в Обихиро нас с младшей сестрой повезли на ипподром – там можно было познакомиться с лошадями и даже их потрогать. Скакуны казались нам размером со слона. Когда сестра попыталась погладить лошадь по морде, та укусила ее за палец. Лошадь, скорее всего, не хотела причинить нам вреда и серьезной травмы не нанесла. Однако палец покраснел и довольно сильно болел, поэтому сестра проплакала чуть ли не весь день. После этого случая мама запретила мне трогать животных – юной пианистке нужно беречь пальцы. Впрочем, я больше не играю, поэтому могу гладить кого угодно. Например, эту собаку с добрыми глазами.

– Мокко – обученная собака-терапевт. Так что не волнуйтесь, она точно не укусит, – заверил Хигурэ.

– Как мне лучше ее погладить?

– Мокко рада любым поглаживаниям, – с улыбкой ответила Хаяри.

– Это правда, она как ребенок – любит ласку. Но больше всего ей нравится, когда гладят по спине и за ушами, – сказал Хигурэ.

Я успокоилась и осторожно почесала Мокко за ухом. Оно оказалось очень мягким и теплым.

Вдруг зазвенел колокольчик, и в кофейню вошли две посетительницы лет тридцати. Первая была слишком ярко одета и накрашена, однако поразительно красива, а еще от нее приятно пахло. Вторая, со стрижкой каре, была в скромном голубом платье. Мокко даже при появлении новых людей продолжила тихо сидеть у моих ног.

– Добро пожаловать! Вы можете занять любой столик, – обратилась к ним Хаяри.

– Вы что, собак сюда пускаете? – громко сказала яркая женщина. – А как же санитарные нормы?

– Собака послушная и чистая, так что будьте спокойны.

Женщина с каре, видимо, любила собак, поскольку улыбнулась, глядя на Мокко. Она села у окна подальше от стойки. Мне показалось, что она в «Тасет» не впервые.

– Не люблю животных, от которых на одежде шерсть. Они еще и грязь на себя собирают, просто кошмар, – опускаясь в соседнее кресло, сказала яркая женщина так, чтобы нам было слышно.

– А я думала, что ты, Юкиэ, не любишь рыб и рептилий.

– Все эти ползучие твари и насекомые просто мерзкие, а рыба отвратительно пахнет, да еще склизкая. – Яркая женщина по имени Юкиэ скривилась.

– А птицы?

– Они все в перьях и тоже грязнее некуда.

– Ясно, ты ненавидишь все живое.

– Зато наша Мина всех любит, да? Столько слез пролила, наверное, когда мышей своих морила.

Женщина в голубом платье по имени Мина натянуто улыбнулась.

– Я никого не морила, просто хомяки живут недолго... Давай лучше сделаем заказ.

– Может, поищем другое кафе? Не хочется пить кофе с шерстью.

– Не нужно. – Мина взглянула на нас, как будто с сочувствием, и протянула Юкиэ меню.

– А ты что закажешь, Мина?

– Здесь я всегда беру флэт уайт.

– Хм, тогда я тоже его закажу.

Мне стало интересно, что это такое, и я заглянула в меню. «Латте с тонкой молочной пенкой для тех, кто хочет в полной мере насладиться вкусом эспрессо». Ничего не поняла. Когда Хаяри, прихватив графин с водой, пошла принимать заказ, я вопросительно посмотрела на Хигурэ.

– Мы уменьшаем количество молока и взбиваем его лишь чуть-чуть, – объяснил он. – В латте много молока и пышная пена, в капучино меньше молока и тоже пышная пена, а флэт уайт – где-то между ними.

– То есть название меняется в зависимости от количества молока и пышности пены?

– Верно. Если вы любите мягкий вкус молока, выбирайте латте. Если хотите насыщенного кофейного вкуса, то вам нужен флэт уайт. А если нравится и кофе, и пышная пена, заказывайте капучино.

Он предложил мне приготовить карамельный флэт уайт, но я засомневалась – к кофейной горечи я так и не привыкла, вдруг мне пока рано? Однако я решила довериться мнению двух опытных взрослых.

Юкиэ, сделав заказ, тут же схватила свой смартфон.

– Давно мы никуда не ходили вместе... Кажется, целый год прошел. – Мина пыталась поддержать разговор.

– У меня нет столько свободного времени, как у тебя, – бросила в ответ Юкиэ, не отрывая взгляда от экрана.

– У меня его тоже не так много...

Наверное, они были одноклассницами и дружили с детства. Увы, даже сидя напротив, Юкиэ больше интересовалась своим смартфоном, чем беседой с подругой. Мина вдруг посмотрела на меня. Запаниковав, я поспешно отвернулась, но затем украдкой взглянула на нее – похоже, ее внимание все-таки привлекла Мокко. Мина будто сожалела, что в присутствии Юкиэ не может погладить собаку. Мысленно сочувствуя Мине, я отхлебнула карамельного латте, и тут Юкиэ громко вскрикнула.

– Что случилось? – спросила Мина.

– Ты только посмотри!

Юкиэ затараторила, показывая что-то на экране. Какое-то несчастье приключилось? Вскоре я поняла, что в потоке речи повторяется имя популярного актера. Сегодня утром стало известно о скорой свадьбе актера, недавно сыгравшего главную роль в сериале, и фотомодели. В школе тоже все только об этом и говорили.

– Я разочарована! Женится на такой уродине! – В голосе Юкиэ звучало неподдельное удивление.

– А мне кажется, они красивая пара.

– Это она-то красивая? Ты присмотрись – она просто страшила!

Юкиэ начала злиться, и Мокко поглядывала на нее с беспокойством. Видимо, решила, что Юкиэ и Мина ссорятся. Я же изумилась тому, как грубо звучали слова «уродина» и «страшила». Пусть и произнесенные звучным приятным голосом.

– Он ведь хорош собой, почему выбрал в невесты дурнушку? Она же, наверное, еще и не одну пластическую операцию сделала, и все равно не помогло. Видимо, ее уже ничто не спасет, – продолжала Юкиэ.

Как из уст красивого человека могут вырываться такие безобразные слова? Я перевела взгляд на Хаяри и Хигурэ. Одна варила кофе, другой расставлял упаковки с кофейными зернами на продажу. Слов Юкиэ они, похоже, не слышали. Или делали вид, что не слышат.

– Лучше бы он ее бросил. Привлекательному мужчине рядом с такой уродиной делать нечего. Нельзя же так себя обесценивать.

В кофейне заглушить голос Юкиэ было нечем – музыку здесь не включали, и даже часы не тикали. Вскоре Хаяри принесла заказанный женщинами кофе. В «Тасет» напитки подавались в больших кружках, чтобы посетители могли не спеша потягивать их. В ту минуту мне хотелось эти чашки уменьшить хотя бы вдвое.

Мокко прижалась носом к моим коленям, словно пытаясь утешить. Рядом с ней я чувствовала себя в безопасности. Умница Мокко, видимо, понимала человеческую речь, и я отчаянно желала защитить ее ушки от грубых слов. Мысленно я молилась: «Пусть Юкиэ уйдет! Пусть она уйдет!» Однако первой из-за столика встала Мина.

– Ты же сказала, что сегодня домой не торопишься. Куда собралась?

– Домой я не тороплюсь, но мы с мужем договорились встретиться у станции и где-нибудь поужинать, чтобы самим не готовить. Хочешь к нам присоединиться?

– Ну уж нет. С твоим мужем еще скучнее, чем с тобой.

– У нас с тобой не так много общего...

– Например, я терпеть не могу бессмысленную болтовню ни о чем.

Мина, очевидно, не хотела оставлять Юкиэ в кофейне одну, но та не спешила допивать свой кофе. В конце концов терпение Мины лопнуло, она заплатила за флэт уайт, попрощалась со всеми и вышла на улицу, держась как-то неестественно. Лучше бы ушла Юкиэ... Я решила запить разочарование карамельным латте и тоже поехать домой.

2

– Я хочу сделать еще один заказ, – громко сказала Юкиэ, глядя в меню. На уходящую подругу она даже не подняла глаз.

Хигурэ мигом скрылся в кладовой, поэтому к столику снова пошла Хаяри.

– Что порекомендуете? О, а у вас есть кофе... О нем все говорят... «Гейша», кажется?

– Да, так называют сорт «Гватемала Буэна Виста». Зерна высочайшего качества с фруктовыми нотами во вкусе.

– Вы что, издеваетесь?! Кофе за тысячу восемьсот иен! Мы же не в пятизвездочном отеле!

– В отеле за чашку такого кофе попросят более трех тысяч...

– Это шутка? Нет, я на кофе столько не потрачу. Тогда что же мне выбрать?.. – Юкиэ снова принялась изучать меню.

Хаяри стояла рядом, натянуто улыбаясь. Видимо, тоже испытывала неприязнь к Юкиэ... Заметив это, я почувствовала облегчение.

– Знаете, у некрасивых женщин смехотворно низкие запросы, они счастливы даже с самыми скучными мужчинами. А я вот скорее умру, чем пойду на ужин с неинтересным человеком.

– Да?.. – пробормотала Хаяри.

– В конце концов, все зависит от тебя самой. Говорят, красивой нужно родиться, но на самом деле чем красивее женщина, тем больше усилий нужно прикладывать. Вы тоже красивы, поэтому должны меня понять.

Я не сразу уловила, что речь идет о Мине. Юкиэ не постеснялась сплетничать о подруге, едва та успела скрыться из виду.

– Что вы имеете в виду? – В голосе Хаяри слышалось напряжение.

– Со стороны все видно. Раньше я тоже была дурнушкой, но работала над собой и стала красивой. Моя внешность – результат тяжелого труда. Вот почему меня раздражают люди, которые считают себя равными мне, хотя палец о палец не ударили. – Демонстративно вздыхая, она наконец заказала чай со льдом. – Ох, как уродлив наш мир.

Она швырнула меню на стол и снова схватила телефон. Думая о том, что уродлив не столько наш мир, сколько некоторые люди, я наблюдала за Юкиэ, пока она не обернулась, наградив меня долгим пристальным взглядом. Пришлось вступить в диалог:

– Мы не можем знать, как тяжело работает над собой другой человек. К тому же усилия далеко не всегда дают плоды.

Красивое лицо Юкиэ перекосилось.

– Чего? Тебе лет-то сколько? Вот еще дети мне советы будут давать!

– А меня удивляет, что взрослый человек может не понимать таких простых вещей!

Кажется, впервые я спорила со взрослым. Все потому, что я тоже старалась. Каждый день я постоянно думала о музыке, даже во сне играла на пианино. Результатов не было. Мать повторяла, что я прикладываю недостаточно усилий, – но что еще я могла сделать?

– Если у других получается хуже, это не значит, что они не стараются! – Хотя я выливала гнев на Юкиэ, злилась я вовсе не на нее. – В мире много людей гораздо красивее вас! По вашей логике выходит, что для них вы как раз и есть лентяйка, которая запустила себя! И вообще, даже если человек очень-очень старается... Мы же все разные!

Словно подыскивая слова, она какое-то время молча смотрела на меня, затем надула губы и отвернулась.

– Ты, пигалица, даже брови красить не умеешь. Молчала бы! – наконец выпалила Юкиэ, будто внезапно потеряв терпение.

Меня такой ответ, конечно, не устроил, однако тут подошла Хаяри. Она положила руку мне на плечо, чтобы успокоить, и покачала головой – мол, лучше не спорить. Я и сама прекрасно понимала, что грубить другим посетителям нехорошо, но сдерживаться стоило больших трудов, пришлось даже прикусить губу.

– Сначала собака, теперь еще и девчонка появилась. Что за кофейня такая? – злобно бормотала Юкиэ с такой гримасой, будто ее сейчас стошнит.

Я не уставала поражаться: Юкиэ в детстве наверняка учили тому, что говорить гадости нехорошо и что друзьями нужно дорожить. Почему же она так тщательно следит за чистотой одежды, но совершенно не думает о том, какие слова вылетают из ее рта?

– Почему? – словно вторя моим мыслям, грустно сказала Хаяри.

Юкиэ недоуменно воззрилась на нее.

– Человек сам в ответе за то, что говорит, и все же... Я слышу в вашем голосе гнев и боль.

На лице Юкиэ мелькнуло странное выражение.

– Сказала же – я и сама была... некрасивой, – произнесла она, будто выдавливая из себя слова. – Но приложила усилия и добилась своего. Хотя раньше частенько слышала неприятные комментарии про свою внешность.

– Тогда вы должны понимать, что резкие слова могут сильно ранить. Зачем повторять о других то, что когда-то говорили о вас?

Юкиэ пристально посмотрела на меня.

– Вот почему я так не люблю детей. Любите вы, когда все просто... Если взрослые испытывают боль, они хотят, чтобы другим было еще больнее. Иначе становится совсем невыносимо.

– То есть, если страдает один, пусть и остальные тоже мучаются?

– А что такого? Разочарована? Пристыдить меня хочешь? В прошлом я многого не смогла сказать близким, не смогла выразить свои чувства и до сих пор жалею. Поэтому теперь стараюсь всегда говорить, что думаю.

– Не смогла сказать?.. – эхом повторила я.

Гнев на лице Юкиэ сменился на мгновение болезненной гримасой.

– Вот почему я никогда не сдерживаюсь, даже если могу обидеть. Не хочу снова упустить шанс... – Из ее глаз, обрамленных длинными черными ресницами, покатились слезы.

Она не хотела больше жалеть о несделанном, и в этом я могла ее понять.

– И все же нельзя говорить плохо о подруге.

– Ты обо мне ничего не знаешь! Она сама виновата, раз дает повод о себе так говорить. Это она меня не понимает, так что пострадавшая сторона здесь я.

– Потому что вас считают сильной, – произнесла Хаяри.

– Что?

– Вы кажетесь уверенной в себе, поэтому подруга вас не понимает. Расскажите, с чем вы боролись, отчего вам было так больно?

Услышав слова Хаяри, Юкиэ раздраженно нахмурилась:

– Вовсе я не сильная...

Она глубоко вздохнула и начала выплескивать свою боль.

По словам Юкиэ, она с детства была красивой. В это легко верилось, глядя на нее: яркие глаза, длинные ресницы, изящный нос, не слишком пухлые и не слишком тонкие губы. В родном городе все сравнивали ее с хорошенькой куклой и восхищались. В восемнадцать лет она наперекор желанию родителей уехала в столицу, чтобы стать моделью. Однако найти работу мечты не удалось – в Токио провинциальная красавица не вызывала таких восторгов, как дома. Через три года Юкиэ опустила руки и вернулась на Хоккайдо. Гордость не позволила ей снова поселиться в родительском доме, поэтому она переехала в Саппоро, но даже там ее жизнь сложилась не так, как хотелось.

– Впрочем, в Саппоро мне удавалось сводить концы с концами. Ожидала я другого, и все-таки... Мне жилось неплохо.

Она продолжала верить, что когда-нибудь сможет попасть в блестящий мир гламура. Увы, время шло, а надежды таяли. Зайдя однажды в бар по дороге домой с работы, Юкиэ встретила Его, и он был замечательным.

– Думаю, я ему нравилась. Хотя вокруг него всегда вились девушки, он проникновенно смотрел мне в глаза и разговаривал так, словно мы наедине... И от его свиты это не укрылось.

Он работал барменом, а еще играл в группе, планируя стать большим артистом. Юкиэ казалось, что они родственные души, ведь он тоже мечтал стать известным. Однако в окружении поклонниц он не мог общаться с ней открыто.

– Однажды ко мне подошли несколько девушек из его свиты. Сказали, что такой уродине рядом с ним делать нечего. Я понимала, что в них говорит ревность, но тогда была слабой и позволила собой манипулировать. – В голосе Юкиэ звучало горькое сожаление.

С тех пор среди поклонниц того музыканта ее все звали не иначе, как Уродиной. Не выдержав издевательств, Юкиэ прекратила ходить в его бар. А еще решила стать красивее, чтобы больше ни у кого не повернулся язык назвать ее уродливой.

– Иногда я позволяла себе идти на компромиссы. Дважды была замужем, дважды развелась. Любой другой мужчина, насколько бы хорошим ни был, по сравнению с ним кажется посредственным. До сих пор не могу его забыть.

– Значит, он покорил ваше сердце, – проговорила Хаяри.

Юкиэ улыбнулась и опустила глаза.

– Сейчас он один из самых известных в Токио артистов. Когда вижу его по телевизору или слышу его песню на улице, каждый раз сердце сжимается... Он воплотил свою мечту. – Юкиэ вдруг просияла. – Я всегда буду хранить одно воспоминание. Он заглянул в мои глаза и сказал, что собирается покорять Токио. Я ответила, что там он непременно добьется успеха, а он с улыбкой спросил, не хочу ли я поехать с ним.

– И вы отказались? – Не выдержав, я нарушила повисшее молчание.

Юкиэ кивнула:

– Я не столько боялась опять ехать в столицу, сколько опасалась реакции девушек из его свиты. Тогда я промолчала, но теперь думаю... Если бы согласилась, мое будущее сложилось бы совсем по-другому.

Она с силой сжала кулаки, едва не ломая длинные ногти. Юкиэ все еще сожалела о том, что не проявила характер и отказалась от любви, и это сожаление отравило всю ее жизнь. Я по-прежнему считала, что неправильно мстить за прошлую обиду другим людям. Но еще я понимала нежелание жить чужой жизнью и отчаянную жажду перемен. Юкиэ, вероятно, раньше была совсем не такой злой. А если это правда...

Я бросила взгляд на Хаяри, и она ответила мне улыбкой.

– Могу я предложить вам чашку кофе? – спросила она, вернувшись за стойку и вынимая из шкафа френч-пресс.

Настало время увидеть сон о прошлом, которое не выкинуть из памяти. Пузырьки в кипящей воде, аромат бленда «4′33″ Джона Кейджа». Звуки постепенно стихают, доносится тиканье старых часов. Время окрашивается в кофейный цвет.

3

Я заморгала, чтобы сбросить оцепенение. В ушах еще звучало слабое «тик-так», но вскоре оно стихло, заглушенное шумом. Выцветший мир вокруг был слабо освещен, от запаха сигаретного дыма у меня уже щипало в носу. Я стояла в углу зала, и Хаяри быстро увела меня за колонну, чтобы спрятать. Мы очутились в прошлом, которое Юкиэ хотела изменить, – в том самом баре. Детям в таких заведениях, конечно, делать нечего.

Бар оказался небольшим – всего шесть столиков и длинная барная стойка, за которой разливали напитки три бармена. Заняты лишь два столика, за стойкой свободных мест я не нашла. Все посетители были женщинами. Я сразу поняла, о ком рассказывала Юкиэ. Всеобщее внимание привлекал стройный мужчина в черном жилете и галстуке-бабочке. Сама Юкиэ сидела у левого края стойки и растерянно оглядывалась.

– Так вот, мы с участниками группы поговорили и решили переезжать в Токио, – сказал бармен в жилете. Со всех сторон тут же раздались удивленные возгласы. – Конечно, мне очень жаль расставаться с вами...

Он был явно польщен реакцией поклонниц, но быстро напустил на себя расстроенный вид. Юкиэ все еще сидела в оцепенении, будто не замечая шума и суеты вокруг. Бармен, к моему удивлению, на нее даже не взглянул. Юкиэ говорила, что он звал ее с собой в Токио, но теперь я стала в этом сомневаться. Сейчас она сидела довольно далеко от него и среди остальных ничем не выделялась. Знаю, сравнивать людей по внешности нехорошо, но... многие женщины в баре были привлекательнее Юкиэ.

Вдруг женщина, сидевшая рядом с Юкиэ, нечаянно опрокинула стоявший перед ней бокал с коктейлем. Я невольно вскрикнула и тут же прикрыла рот ладонью. Девушка-бармен бросилась вытирать пролитый напиток со стойки, а тот самый музыкант подошел к Юкиэ и протянул ей полотенце для рук.

– Помощь нужна?

– А? Нет... – Юкиэ говорила едва слышно и отчаянно краснела.

– Что думаешь? Может, стоит все же остаться в Саппоро? – спросил бармен, вынимая из-под стойки чистый бокал и жестом предлагая налить новый коктейль.

– Нет, не нужно... Уверена, в Токио ты добьешься успеха...

Возможно, Юкиэ пока не оправилась от шока – отвечала она неуверенно, ее щеки пылали. Бармен рассмеялся.

– Правда? Тогда поехали со мной! – с лукавой улыбкой предложил он.

Хотя обращался он к Юкиэ, со всех сторон слышались голоса других женщин:

– С удовольствием!

– Я тоже с тобой поеду!

Юкиэ молчала.

– Ну же... – вырвалось у меня, но в шуме никто, даже Юкиэ, меня не услышал.

Совсем не так я представляла себе эту сцену. Юкиэ намеренно приукрашивала или за много лет ее воспоминания исказились? Здесь она лишь одна из многих поклонниц. И все-таки...

Если она ответит, что-то может измениться. Мне захотелось ее подбодрить. Тут я заметила, как женщина рядом с ней с недовольным лицом что-то прошептала Юкиэ на ухо. Я не могла их разобрать, но Юкиэ сразу помрачнела и по-прежнему хранила молчание.

А ведь дается лишь один шанс повернуть время вспять! Как же так? Неужели мы так все и оставим? Если не поторопимся, рискуем не успеть вовсе. Я открыла рот, чтобы окликнуть Юкиэ, но у меня вдруг закружилась голова, и в ушах зазвучал бой часов. Нет, Юкиэ опоздала. Изменить прошлое можно только однажды. За 4 минуты и 33 секунды. Однако ничего не изменилось, время истекло, и мы вернулись в то же самое настоящее, к чашкам кофе.

4

– Ох, кажется, я задремала... – Юкиэ подняла голову.

– Вы, наверное, очень утомились. Ваш кофе готов, – отозвалась Хаяри, переставлявшая стрелки часов.

Хигурэ налил в чашку «4′33″Джона Кейджа» и отнес Юкиэ. Та, похоже, все еще была растеряна – прижав ладонь ко лбу, она смотрела в свой телефон.

– Вы задремали после того, как ушла ваша подруга, – объяснил Хигурэ, ставя чашку на стол.

Юкиэ молча кивнула. Я с тревогой смотрела то на Хаяри, то на Хигурэ. Юкиэ получила единственный в жизни шанс – и ничего не предприняла. Вернулась в настоящее, ничего не изменив. Она неспешно отпила кофе, глядя на солнечные лучи.

Мужчина, которым она много лет восхищалась, почти не обращал на нее внимания, и Юкиэ не хватило смелости изменить прошлое. Может, она считала себя особенной из тщеславия или это был просто самообман, однако сейчас она выглядела так, словно освободилась от тяжкой ноши. Юкиэ смотрела на вершину стеклянной пирамиды в парке Моэренума и потягивала кофе.

– Мне приснилось далекое прошлое, – вдруг сказала Юкиэ.

– Прошлое? – переспросила Хаяри, закрывая дверцу часов.

– Да... Оно похоже на этот кофе. Такое же горькое. – По щеке Юкиэ покатилась слеза. – Как красиво...

Слезинка блестела в лучах закатного солнца, и у меня вырвался восхищенный вздох. Юкиэ удивленно взглянула на меня, а потом улыбнулась. Теперь она казалась прекрасной статуэткой. У меня задрожали руки, и Мокко, видимо забеспокоившись, потерлась носом о мою ладонь.

Критиковать других, потому что ты сам можешь больше, – по-моему, неправильно. Мне такой образ мыслей определенно не нравится. Однако Юкиэ попыталась изменить себя, стала красавицей... И все равно не смогла исправить прошлое. Ведь упорный труд не всегда приносит плоды, и, даже получив второй шанс, непросто решиться и произнести нужные слова. Понимая все это, я не могла избавиться от тревожного чувства разочарования. Как будто я тоже была в чем-то виновата.

– На самом деле не так уж я люблю кофе. Он неприятно пахнет, оставляет пятна на одежде, горький на вкус... И вызывает тяжелые воспоминания, – сказала Юкиэ, допила свою чашку и вышла из кофейни.

– Упустила свой шанс... – пробормотала я.

– Далеко не каждый способен измениться, – ответил Хигурэ.

Я нахмурилась, а Хаяри добавила с улыбкой:

– Бывает, что на первый взгляд крошечные перемены оказываются значительными.

– Как это?

– Иногда на будущее может повлиять то, какой ногой ты делаешь шаг.

Вдруг дверь кофейни открылась, и вошла Мина.

– Извините, а девушка, с которой я пришла, еще здесь? – встревоженно спросила она.

Хигурэ отрицательно покачал головой:

– Нет, но она ушла лишь пару минут назад. Что-то случилось?

– Я планировала поужинать с мужем, однако мы с Юкиэ давно не виделись, поэтому я решила все-таки провести вечер с ней.

– Наверное, она еще только садится в машину. Подождите, я попробую догнать ее.

– Ох, простите, что доставляю неудобства. Огромное спасибо! – Мина просияла.

Она погладила Мокко и стала что-то писать в своем смартфоне.

Спустя десять минут в кофейню вернулась Юкиэ – ворча, но с радостной улыбкой на лице. Вскоре они с Миной покинули «Тасет», весело болтая. Мы молча проводили их взглядами. Интересно, знает ли Мина, что говорит Юкиэ у нее за спиной?

– Она бы не стала видеться с Юкиэ, – вдруг нарушил тишину Хигурэ, вытирая вымытые чашки.

– Что? – переспросила я.

– Мина не стала бы встречаться с Юкиэ, если бы та ей не нравилась.

Он был прав. Мина даже вернулась в кофейню, отменив ужин с супругом. А поскольку Юкиэ не считает нужным сдерживаться и подбирать деликатные выражения, подруга, вероятно, уже всякого наслушалась.

– Мы видим лишь малую часть. Уверен, у Юкиэ есть и хорошие черты, и поэтому Мина хочет проводить с ней время.

– Да, наверное...

Мы вернулись в настоящее, но вдруг что-то все же изменилось? Надеюсь, Юкиэ станет добрее к подруге.

– Вот это да! – воскликнула Хаяри, глядя на экран телефона. – Так и знала, что это он! Тот бармен, оказывается, солист группы BRACK! Вот уж крупную рыбу Юкиэ упустила!

– Надо же...

Об этой рок-группе наслышана даже я. Возможно, она уже не на пике славы, но каждая песня становится хитом, а билеты на концерты разлетаются как горячие пирожки, по какой бы заоблачной цене их ни продавали. Значит, вот о ком грезила Юкиэ...

– Хм, а не он ли, случайно, бросил жену, которая поддерживала его с самого дебюта, и ушел к начинающей певице на пятнадцать лет моложе его?

– Ну... В шоу-бизнесе, говорят, и не такое бывает...

– Да уж...

Мы втроем переглянулись. Возможно, даже если Юкиэ решилась бы на перемены, желанного счастья так и не получила бы.

Потягивая свой горько-сладкий карамельный латте, я думала о том, что все-таки никто не имеет права ранить других грубыми словами. Надеюсь, Юкиэ сможет взглянуть на себя со стороны и изменится к лучшему.

1

В конце мая аромат сирени почти исчез с улиц Саппоро. Я открыла тяжелую дверь кофейни «Тасет», раздался привычный звон колокольчика.

– Добрый день! – поздоровался Хигурэ.

Хаяри на меня даже не взглянула, она разговаривала с женщиной, сидевшей у стойки, и лицо ее было серьезным.

– Здравствуйте...

Я замешкалась у входа, размышляя, не следует ли мне уйти, однако Хаяри, похоже, не сердилась, а просто увлеклась беседой. Понаблюдав, я заметила, что она то и дело улыбается.

– Как обычно? – спросил Хигурэ, не дожидаясь моей просьбы.

– Да, пожалуйста...

Ко мне относились как к постоянному посетителю, отчего мне было неловко, ведь до сих пор я могла пить лишь пару видов кофе из всего меню. Я села у стойки, оставив между собой и незнакомой посетительницей два стула.

– А, Химари, привет! – с улыбкой сказала Хаяри, наконец меня заметив.

Я смутилась из-за того, что невольно оторвала ее от беседы.

– Это госпожа Таканаси, владелица кондитерской неподалеку от нас, – представила женщину Хаяри, прежде чем я успела спросить.

Они с Таканаси обсуждали сотрудничество – собирались продавать в кофейне наборы сладостей ко Дню отца^[4].

– Ох, точно, скоро День отца!

– Химари, а тебе какие больше нравятся?

Хаяри показала мне фотографии разных сладостей и образцы печенья. Увидев торт, украшенный желтыми розами, и печенье с глазурью, я восхищенно ахнула.

Мой отец подал на развод, когда мать отказалась переезжать за границу. Он не планировал возвращаться в Японию, поэтому общалась я с ним редко. Наши отношения вряд ли можно назвать близкими, но и неприязни мы друг к другу не испытывали. Думаю, он будет тронут, если я пришлю печенье, а вот чего-то большего ждать не приходилось.

– Моя мама цветы не любит, но таким даже она бы обрадовалась.

– А что же ты тогда ей даришь в День матери? – удивилась Таканаси.

На вид ей было не больше тридцати лет, как и Хаяри с Хигурэ. Темно-каштановые волосы она убирала в аккуратный пучок на затылке.

– Вместо подарков я обычно играла что-нибудь на пианино. Только в этом году мы были заняты переездом, поэтому даже не праздновали.

Со шпильки в ее прическе свисала цепочка, на конце которой покачивалась маленькая птичка, и я не могла оторвать он нее глаз. Других украшений Таканаси не носила – наверное, у кондитеров так принято.

– Что ж, иногда бывает и так. Может, поздравишь в День отца и маму тоже? Ты хорошо играешь? Что собиралась исполнить в этом году?

Я замялась. Таканаси задавала вопросы, чтобы поддержать разговор, и вовсе не хотела поднимать болезненные для меня темы. Мне тоже хотелось избежать неловкости, тем более что я сама первой упомянула музыку. В замешательстве я посмотрела на Хаяри и Хигурэ – они выглядели такими же встревоженными.

– Химари повредила руку, – пришла мне на помощь Хаяри.

Таканаси заметила перевязку у меня на руке, ее лицо мгновенно помрачнело, и мне стало совсем неудобно.

– Нет-нет, мне уже не больно! – Я энергично помотала головой. – Просто в этом году не знаю, что подарить матери!

В такие минуты обычно разряжала обстановку Мокко, но она дремала в своей клетке за стойкой, и я разволновалась еще больше.

– Что ж, тогда мы в этом году сделаем печенье! Я профессиональный кулинар, со мной ты легко научишься печь!

– Но...

– Купить, конечно, проще, но лучше приготовить своими руками. Завтра сможешь прийти? Примерно в это же время.

Я взглянула на часы – почти час дня.

– Вы можете воспользоваться духовкой на нашей кухне, – предложил Хигурэ.

– Я смогу прийти, но... Не слишком ли это хлопотно для вас?

Мне не хотелось, чтобы она тратила на меня время из жалости.

– Вовсе нет. К тому же... Мои родители развелись, когда я была маленькой, и после развода я маму больше не видела. Давай сделаем подарок ко Дню матери. Прошу, не отказывайся. – Таканаси поклонилась.

– Вы уверены?

– Конечно! Если ты тоже не против.

По взрослым никогда не поймешь, что они на самом деле чувствуют. Некоторые чувствуют вину перед «бедным ребенком» и пытаются его осчастливить, чтобы на душе не скребли кошки. Однако Таканаси улыбалась так же ласково, как Хаяри и Сугиура, и говорила, казалось, искренне.

– Тогда я согласна. Научите меня, пожалуйста. – Я поклонилась ей в ответ.

– Как тебя зовут?

– Химари Мисаки. Отец любит подсолнухи.

По лицу Таканаси скользнула легкая улыбка.

– Понятно. Давай сделаем печенье в виде подсолнухов, а не роз и гвоздик. Больше подойдет для новичков, напоминает о лете – не сомневаюсь, твои родители будут довольны!

Я улыбалась и кивала, но мысленно задавалась вопросом: а может ли мама быть довольной? Ее не радовало ничего, кроме игры на пианино. Увы, теперь придется искать другой способ завоевать ее расположение.

Из кофейни я выходила немного взволнованной, сердце билось аллегро в радостном ожидании урока от Таканаси. Остаток дня я провела в предвкушении.

2

Когда я пришла в «Тасет» на следующий день, Хигурэ и Таканаси уже сновали по кухне. Хаяри осталась в зале обслуживать посетителей.

– А Хаяри не будет с нами готовить печенье? – спросила я.

– Нет, у Хаяри лучше получается его есть, – рассмеялся Хигурэ, помогая мне завязать пояс фартука.

Видимо, за готовку в кофейне отвечал в основном Хигурэ.

Мы принялись за дело, и выяснилось, что от меня требуется только смешивать ингредиенты, следуя указаниям Таканаси. Не так уж и сложно! Мы взбили сливочное масло в пышный крем, добавили в него сахар и перемешали до однородной массы. Потом понемногу добавили яйца (если влить все сразу, они расслоятся!), затем – просеянную муку и какао. После тщательного перемешивания получилось блестящее гладкое тесто шоколадного цвета. Хотя раньше я ничем подобным не занималась, мне удалось раскатать тесто, и мы положили его в холодильник примерно на час.

– На самом деле я хотела сама все сделать и принести сегодня готовое печенье, но подумала, что испечь его вместе будет интереснее, – сказала Таканаси.

Уже преисполненная гордости собой, я с ней горячо согласилась. Пить карамельный латте, пока тесто охлаждалось, тоже было очень приятно.

Когда тесто охладилось и затвердело, Таканаси показала нам, как вырезать подсолнухи при помощи специальных формочек, которые она принесла с собой. Это занятие оказалось очень увлекательным, и я почувствовала себя настоящим кондитером. Я обратила внимание на то, как ловко Хигурэ управляется с формочками. Раньше не замечала, какие длинные у него пальцы.

– Хигурэ, вы играете на музыкальных инструментах? – поинтересовалась я.

– Я? Нет, я в музыке не разбираюсь. Почему вы спрашиваете? – удивился он.

– У вас большие ладони. На пианино вы могли сыграть больше мелодий.

– Правда? А я и не знал.

На этом наша беседа завершилась. Хигурэ всегда немногословен, говорит только в случае необходимости, – с ним не то чтобы трудно общаться, но иногда я не могу его понять. С Хаяри мне легче: она жизнерадостная, любит поболтать, много рассказывает мне о кофейне и хранителях времени. А вот с Хигурэ любая беседа обрывается, не успев начаться. Работе в «Тасет» его молчаливость не мешает, ведь посетители приходят как раз в поисках тишины и покоя, а в крайнем случае развлечь их может и Мокко.

Пришло время вынуть печенье из духовки, и воздух наполнился сладким ароматом выпечки.

– Как вкусно пахнет, – счастливо вздохнув, сказала Хаяри.

Теперь нам предстояло расписать печенье цветной глазурью из яичного белка и сахарной пудры. Такую глазурь еще называют королевской, и она, в отличие от крема, при высыхании затвердевает и долго не портится. Ее можно сделать любого цвета, добавив пищевой краситель, и опытные кондитеры умеют делать из глазури объемные цветы. Мы же ограничились тем, что посильно новичкам: наносили желтую глазурь на все печенье, а в центре рисовали клетчатую сердцевину подсолнуха. Выяснилось, что даже это не так просто, поскольку для окантовки цветка и основного рисунка мы использовали разную по мягкости глазурь. Мне далеко не сразу удалось приноровиться, чтобы растягивать плотную глазурь по краю, словно нитку. Поначалу она рвалась и оставляла кляксы, и я уже стала опасаться, что подарка из моих печений не выйдет. К четвертому подсолнуху я уже приноровилась, и картинки получались довольно красивыми.

– Хигурэ, вы как будто всю жизнь печенье глазировали! – воскликнула Таканаси.

– Это правда, – подтвердила я. – Прекрасные подсолнухи, глазурь в точности как на образцах.

Хигурэ застенчиво улыбнулся.

– Он вообще любит что-нибудь мастерить. Например, собирать модели из конструктора, – с улыбкой сказала Хаяри.

Она хорошо знает Хигурэ, и я почти уверена, что она ему нравится, однако их отношения – и не романтические, и не дружеские – остаются для меня волнующей загадкой. Видимо, я задумалась и какое-то время стояла, глядя на печенье Хигурэ, поэтому Таканаси окликнула меня:

– Химари, у тебя тоже стало хорошо получаться.

– Я не сразу поняла, с какой силой давить на кулек, но вроде бы приспособилась.

– Да, ты быстро учишься!

Таканаси умеет делать комплименты. Она постоянно хвалила меня за любую мелочь: «Какой здесь красивый изгиб!» или «Ты правильно держишь руки». Хоть и понимая, что она преувеличивает мои заслуги, я чувствовала смущение и радость.

Честно говоря, мои пальцы двигались не так проворно, как я надеялась, и даже приложив максимум усилий, я вряд ли смогла бы повторить работу Таканаси или Хигурэ. С другой стороны, по моим печеньям сразу видно, кто их сделал. Я боялась, что если подсолнухи будут слишком аккуратными, то мама скажет: «Так ты скоро и на пианино сможешь играть».

Как бы печенье ни выглядело, вкус будет одинаковым. Я выбрала несколько самых удачных подсолнухов и положила на специальную сушилку, а сама решила выпить чаю с оставшимся печеньем. В кофейню приходило все больше посетителей, и Хаяри и Хигурэ ушли в зал, оставив нас с Таканаси на кухне.

Я попробовала печенье. Его рассыпчатая текстура таяла во рту, аромат был нежным и сладким – может, потому что оно только из духовки?

– Очень вкусно... Спасибо вам, Таканаси.

– Не за что. Ты впервые занималась выпечкой, да? Неужели никогда ничего не готовила с мамой или подругами?

– Ну... Я каждый день только играла на пианино... – Все остальное мать считала бездельем и тратой времени. У меня почти не было воспоминаний о том, как мы с друзьями играем после школы или идем куда-то вместе в выходной. – К тому же мама всегда занималась младшей сестрой... А вы, Таканаси, готовили сладости всей семьей?

– Хм, когда была маленькой, мы с мамой делали печенье.

– Правда? Как здорово! Наверное, весело было? – Заметив сомнение на лице Таканаси, я подбадривающе улыбнулась.

– Да, мне нравилось. Когда я подросла и научилась пользоваться духовкой, начала сама заниматься выпечкой... Потому что тогда матери уже не было рядом.

– Но вы до сих пор храните память о ней...

– Да, и, судя по всему, она тоже любила готовить десерты, хотя ни отец, ни бабушка с дедушкой кулинарией никогда не увлекались. Узнав об этом, я почувствовала, что у нас с матерью есть нечто общее. Наверное, я унаследовала страсть к выпечке от нее. Мы с ней много лет даже не виделись, но я ощущаю нашу связь. Так я смогла пережить разлуку с матерью. В теплой кухне, вдыхая сладкий аромат теста, я никогда не чувствовала одиночества.

У меня было с точностью до наоборот: вместе мы или порознь, я никогда не чувствовала, что мама рядом. Однако история Таканаси зависти во мне не всколыхнула.

– Вам больше не удалось связаться с матерью?

– Нет... К сожалению, нет.

Если Таканаси такой хороший человек, то ее мать наверняка тоже хорошая.

– А вы бы хотели с ней встретиться?

Она отвела глаза и покачала головой:

– Я виновата... Ужасно с ней поступила.

– В каком смысле?

– Это... было так давно. Давайте лучше поговорим о чем-нибудь повеселее, хорошо? – Таканаси вымученно улыбнулась.

Что ж, вдыхая аромат сладкой выпечки, говорить о чем-нибудь веселом гораздо проще. Мы с Таканаси непринужденно болтали, пока высыхала глазурь. Мы лишь хотели скоротать время, но я вдруг поняла: беседы не обязательно должны быть глубокомысленны. Главное – получать удовольствие. Это как играть на пианино без нот. Я вздохнула с облегчением: мне будто разрешили оставаться такой, какая есть, и я мысленно благодарила Таканаси и хозяев кофейни «Тасет» за то, что подарили мне чудесный день.

3

Отправив половину печенья отцу, я пошла домой. Уже у порога чувствовался запах мясного соуса. Я оставила сумки в своей комнате, взяла печенье и направилась в кухню, где мама готовила ужин. Мне нравятся фрикадельки, а сестре сосиски, и в нашей семье соус для спагетти делают и с тем, и с другим, чтобы мы не ссорились. Из-за этого соус получается хоть и вкусный, но какой-то неопределенный. На самом деле, лучше было бы не класть в него ни фрикаделек, ни сосисок.

Мама вечно кладет в еду лишние ингредиенты. Старается готовить сытные и полезные блюда и всем угодить – я это понимаю, но такая забота тяжелыми камнями ложится на плечи. Конечно, стыдно жаловаться, когда тебя кормят домашней стряпней каждый день, поэтому я когда-то и решила выражать благодарность в День матери по-особенному, играя на пианино. Первым был вальс «Минутка», потом «Этюд на черных клавишах» и ноктюрн № 2^[5] – произведения Шопена, которые любила мама и, по ее словам, часто слушала, когда носила меня в животе. Теперь ничего из этого я сыграть не смогу. Взамен я сегодня очень старалась, чтобы сделать печенье. Хотя мое поздравление запоздало, подарить печенье было гораздо лучше, чем притворяться, что забыла о празднике. Еще Хигурэ дал мне немного карамельного сиропа. Если добавить его в молоко, получится отличный напиток, как раз подходящий к печенью. В общем, я подготовилась как можно лучше.

В спагетти на этот раз мы обнаружили не только фрикадельки и сосиски, но еще брокколи и грибы, поэтому соус был уж совсем ни на что не похож. Нанока не переставая жаловалась, что ненавидит грибы, однако свою порцию съела. С тех пор как я вернулась из Англии после долгого отсутствия, сестра постоянно злится. Может, просто возраст такой. Нанока сразу после ужина, как обычно, ушла в свою комнату, а я осталась убирать со стола. Мне по-прежнему разрешалось только вытирать посуду, чтобы ненароком не порезала пальцы.

– Слушай, мам...

– Что такое?

– Я бы хотела сделать тебе подарок.

– Мне?

– В этом году мы не праздновали День матери из-за переезда...

– Да, и правда. – Мама счастливо улыбнулась.

Слушая позвякивание посуды и вдыхая аромат апельсинового моющего средства, я тоже почувствовала себя счастливой.

Вечером стало прохладно, поэтому молоко я подогрела. Налив его в две кружки и добавив карамельный сироп, я протянула маме красивый пакетик с печеньем в форме подсолнухов.

– Спасибо за твою заботу. – Пусть я и сказала банальность, зато искренне. – Я испекла их сама, вместе с друзьями. Впервые занималась выпечкой, так что не суди строго.

Я замолкла, ожидая маминой реакции.

– А почему не новая пьеса? – наконец ответила она.

– Что?

– Я же тебе много раз говорила. Ты временно не можешь играть, но сдаваться ни в коем случае нельзя. – Улыбка исчезла с ее лица. Нахмурившись, мама положила печенье на стол.

– Но ведь... – робко начала я.

– Все зависит от тебя, Химари. Если будешь стараться больше прежнего, если будешь репетировать каждый день, ты сможешь снова играть, я уверена.

– Не смогу. Даже врачи...

– Да что они понимают, эти врачи! Говорю же, все в твоих руках! Забудь про врачей, просто занимайся чаще, и снова все станет как раньше!

Затем мама начала рассказывать мне про Пауля Витгенштейна, австрийского пианиста, продолжавшего выступать даже после того, как потерял на войне правую руку. Эту историю я слышала снова и снова. Тем не менее бесчисленное множество других музыкантов бросили играть по разным причинам. Неужели все они, приложив усилия, могли бы вернуться в мир музыки? То есть те, кто сдаются и выбирают иной путь, просто недостаточно стараются?

– Но... я не Витгенштейн, мама. Я – это я.

– Вот именно. Только ты можешь взять себя в руки и начать работать. Поняла? Мне от тебя нужно не печенье, а Шопен, ясно? Так что хватит уловок, не обманывай себя и меня.

Я и не думала никого обманывать...

Моя мать вышла из кухни в гневе. Карамельное молоко и печенье остались на столе нетронутыми. В это печенье я вложила много труда, а Таканаси потратила свое время и силы, чтобы меня научить. Для матери же оно оказалось «уловкой» и доказательством моей лени.

Почему самые близкие люди могут быть такими черствыми? И зачем я только испекла это глупое печенье! Не в силах сопротивляться растущему внутри меня импульсу, я выбросила печенье в мусорное ведро. Оно издало сердитый стук.

Я побежала в свою комнату. По щекам катились слезы, но я сдерживала всхлипы. Даже мысль о том, что мать или сестра меня услышат, была мучительной.

4

Наутро, в понедельник, я проснулась с тяжелой головой. В школу пришла с опухшими от слез глазами, и одноклассники стали меня расспрашивать. Умирая от стыда, я объяснила, что смотрела трогательный фильм. Даже Титосэ, обычно угрюмый и отстраненный, проявил участие и посоветовал не тереть глаза, когда плачу, чтобы не опухли еще сильнее. Я удивилась, – неужели Титосэ тоже умеет плакать? – но решила взять его совет на заметку.

Во время уроков у меня на душе царил покой – наверное, потому что выплакалась. Однако близился обед, и воспоминания о вчерашнем понемногу портили мне настроение. Скоро придется идти домой...

В голове крутились мамины слова. Утром я хотела забрать печенье, которое она отказалась принять, но кто-то уже вынес мусор. Я чувствовала вину за то, что выбросила печенье, которое мы готовили с друзьями в «Тасет». Было совестно перед Таканаси, устроившей мне урок кулинарии. Разумеется, можно соврать, что мама обрадовалась подарку, однако лгать я умею плохо. Лучше просто искренне извиниться.

После школы я сразу же села на велосипед и поехала в кофейню. Над головой низко висело темно-серое небо. Минут через двадцать полил сильный дождь, но поворачивать назад было уже поздно. По асфальту барабанили крупные капли. Вдруг раздался оглушительный раскат грома, земля подо мной содрогнулась. Я мысленно уговаривала себя не впадать в панику. Теперь дождь хлестал с такой силой, что причинял боль, а ветер выл у меня в ушах.

До «Тасет» оставалось всего ничего, но я поехала не по привычному маршруту, надеясь найти укрытие от дождя. Вдруг мое внимание привлек знакомый логотип. Такой же я видела на буклете кондитерской, который показывала Таканаси. Название было французским, а я так и не спросила, как оно правильно читается. Я решила переждать ливень на крыльце, свернула с дороги, и как раз в эту секунду из кондитерской вышла Таканаси. Видимо, собиралась убрать рекламный флаг, отчаянно хлопавший на ветру.

– Ой, Химари, как ты здесь очутилась?

– Дождь начался внезапно...

Таканаси предложила войти, однако я постеснялась – с одежды ручьями текла вода, да и столиков внутри я не заметила. К тому же у меня было другое важное дело.

– Таканаси, я должна перед вами извиниться...

– За что же? – Она недоверчиво нахмурилась.

– Простите... Я не смогла подарить матери печенье.

Мои щеки мокрые от дождя или от слез? Я перестала различать. Вопреки совету Титосэ, я то и дело вытирала глаза тыльной стороной ладони. Таканаси будто хотела что-то возразить, но вдруг передумала.

– Ясно, ничего страшного. – Она кивнула.

Таканаси смотрела на меня с таким сочувствием, что слезы хлынули у меня с удвоенной силой. Она хороший человек. Она очень добрая и чуткая. Такие люди заслуживают счастья.

– Вам нужно поговорить со своей матерью...

Участие на лице Таканаси сменилось изумлением.

– Вы ведь хотели бы с ней встретиться? Она же пекла для вас печенье когда-то...

Мать Таканаси наверняка с удовольствием съела бы печенье, сделанное руками дочери. И уж точно не выбросила бы его как мусор.

– Я уверена, что и ваша мама хотела бы увидеться. Нельзя оставлять все как есть! Если вы ее так любите... Если и она вас очень любит, вам нужно обязательно встретиться!

Наверное, выглядела я странно, потому что Таканаси казалась сбитой с толку. Но как мне все ей объяснить? Как объяснить, что прошлое можно исправить за 4 минуты 33 секунды?

– Вы говорили, что сами виноваты. Значит, о чем-то сожалеете и хотели бы это изменить? Прошу, давайте пойдем в кофейню, и вы расскажете нам свою историю. Пожалуйста, Таканаси!

Она смотрела на меня растерянно. Ее можно понять – почти незнакомая девочка, рыдая, просит вывернуть перед ней душу. Тут кто угодно растеряется. И все же я хотела, чтобы Таканаси помирилась с матерью. Для меня самой это, видимо, невозможно...

Таканаси, наверное, уже пожалела о знакомстве со мной. Наконец она как-то устало вздохнула и произнесла:

– Хорошо. Только моя история совсем не веселая.

Об этом я заранее догадывалась, так что была готова.

Таканаси принесла мне симпатичную толстовку с принтом в виде белых птичек, посадила меня в машину, совершенно не волнуясь о том, что сиденье намокнет, и мы отправились в кофейню «Тасет». Я отметила, что в машине приятно пахло нежной ванилью.

Хаяри и Хигурэ немало удивились нашему появлению, однако без лишних слов разожгли камин в дальнем конце зала и застелили стоящий рядом с ним диван полотенцами. Может, из-за моего мрачного настроения кофейня казалась темнее обычного. Стеклянная пирамида за окнами была словно графитовой. Дождь то стихал, то лил с новой силой, стуча по стеклам и крыше. Посетителей не было, музыка не играла, и тишину нарушал только шум дождя и треск поленьев. Я чувствовала, как буря в моей душе постепенно унимается.

Таканаси заказала кофе дня – черный. Я же вместо карамельного латте выбрала горячий кофе с молоком. Подумала, пусть он будет горьким. Сегодня нужен именно такой. Однако Хаяри приготовила мне теплое молоко. Сверху чашки венчали шапочки взбитых сливок, щедро политые шоколадным сиропом. Хаяри назвала напиток «особым предложением для Химари». Для Таканаси тоже принесли не горький эспрессо, а ароматный мягкий бленд.

Сделав глоток, я почувствовала облегчение – все-таки не люблю горечь. Мы молчали, прислушиваясь к ритмичному гулу дождя и треску дров в камине, пока Таканаси вдруг не пробормотала:

– Как печально...

Я удивленно посмотрела на нее.

– А вы во время дождя разве не чувствуете печаль и одиночество? Будто и душа, и тело начинают мерзнуть?

– Может быть... Шум дождя напоминает мелодии Шопена – красиво, но немного печально. Хотя мне ля-бемоль даже нравится.

Такие ливни, как сегодня, я терпеть не могу, однако говорить не стала. В этом ливне с ля-бемолем спорили соль и соль-диез.

– Ля-бемоль, значит? Хм... А почему перед концертами инструменты настраивают на ноту ля?

– Ля – это буква А. У фортепиано первая клавиша именно ля, и за этой нотой на международном уровне закреплено обозначение буквой А.

– Буквой А?

– Ну, как я слышала, давным-давно у музыкальных инструментов в Древней Греции самой низкой нотой была ля, поэтому она и стала первой. Гаммы тоже начинаются с нее.

– То есть не с ноты до?

– Нет, латинские буквы ABCDEFG означают ноты ля, си, до, ре, ми, фа, соль.

– Значит, звуки дождя – как раз нота ля?

– Скорее ля-бемоль, на полтона ниже.

– Ясно. Почти самое начало гаммы. – Таканаси кивнула и посмотрела на деревья за окном. – Когда началась моя история, тоже шел дождь. В тот промозглый день я видела, как мама плачет на кухне у плиты...

Таканаси стала рассказывать, а я закрыла глаза и неосознанно пыталась уловить ля-бемоль в шуме дождя.

5

– Наверное, нехорошо так говорить о тех, кто меня вырастил, но и отец, и бабушка с дедушкой... как бы сказать... моралисты. Для матери это было тяжелое испытание. – Таканаси сделала глоток кофе и мрачно улыбнулась.

Она осознала это особенно отчетливо, когда стала жить одна. Отец Таканаси никогда не прибегал к физическому насилию, однако нанес ее матери немало душевных ран. Изо дня в день он называл ее никчемной и глупой, а та терпела ради ребенка – боялась, что если будет перечить, то муж не ограничится оскорблениями и поднимет руку на нее или маленькую дочь.

– Отец, очевидно, хотел запереть маму в четырех стенах и запрещал ей работать, пока с деньгами не стало совсем туго, – продолжала Таканаси.

Тогда ее мать нашла подработку на два-три дня в неделю. А что будет, если израненную птицу, томившуюся в клетке, выпустить на волю? Однажды мать Таканаси случайно встретила старого друга – мужчину, которого когда-то любила. Его жена недавно скончалась из-за болезни, и они с матерью Таканаси, тяжело переживая каждый свое горе, незаметно сблизились. Вскоре она поняла, что больше не в силах терпеть унижения, и подала на развод. Муж, естественно, не собирался отпускать ее без боя и использовал дочь в качестве оружия.

– Мы с мамой днем пекли печенье и много смеялись, а вечером она плакала над остывшей духовкой. В кухне все еще витал аромат ванили и сливочного масла. Я так и не решилась тогда подойти к маме и не нашла для нее слов, а на следующее утро она сказала, что покидает наш дом и меня вместе с ним. Теперь я понимаю: она не смогла бы себя защитить, если бы не ушла от отца. Решение далось ей нелегко, ведь она любила меня, – иначе не страдала бы так. Но тогда я была слишком маленькой и надолго затаила на мать обиду.

Отец Таканаси каждый день вспоминал жену недобрым словом и ругал за то, что она выбрала свободу. Девочке он твердил, что мать ее попросту бросила, хотя сам же и заставил ее выбирать между любимой дочерью и собственным достоинством. Однако все это Таканаси осознала, лишь когда стала взрослой. А в детстве тоска по матери и одиночество переросли в глухую ярость.

Таканаси любила свою маму, поэтому не могла ее простить, – и я ее прекрасно понимала. Мне было жаль выброшенного печенья и было невыносимо жаль себя. Задумавшись, я стиснула больную ладонь, и она снова заныла.

– В последний раз я видела маму четыре месяца спустя, в свой день рождения, – печально сказала Таканаси. – В конце концов отец добился своего, и к тому времени я уже испытывала к матери только ненависть.

Ее мать, наверное, с нетерпением ждала встречи, а вот саму Таканаси раздирали противоречивые чувства – не хотелось встречаться с предательницей, нанесшей такую незаживающую рану.

– На самом деле мама неоднократно просила о встрече, но отец не позволял. Бабушка тоже подливала масла в огонь. Она распространила по всему району слух о том, что моя мать завела любовника и сбежала из семьи, поэтому она не могла бы со мной видеться даже в школе.

Однако тогда Таканаси была слишком мала, чтобы докопаться до правды. В свой день рождения она взяла отца за руку и неохотно пошла в парк Одори. Там ее уже ждала мама, с домашним печеньем и игрушечной птичкой в руках. Она заплакала и сказала, что дочь успела подрасти за месяцы разлуки, и тут Таканаси поняла, что ее раздражает каждое произнесенное матерью слово. «Она ведь сама меня бросила! Предпочла кого-то другого, а меня выбросила, как ненужную вещь...» – такие мысли крутились в маленькой голове.

– Обида жгла меня изнутри. Я не могла простить маму за безответственность и злилась оттого, как она радуется при виде меня... Поэтому я демонстративно швырнула печенье и игрушку в мусорный бак у парковой дорожки.

Я охнула. История Таканаси разбередила и так свежую рану.

– Помню все, будто это было вчера, – продолжала Таканаси. – Мама стояла в парке и смотрела на меня печально и разочарованно. Как бы мне ни хотелось подбежать и обнять ее, желание причинить боль оказалось сильнее. Я рассчитывала, что она поймет свою ошибку и вернется домой, однако мама этого не сделала. В скорбном молчании она проводила нас с отцом взглядом. Понимаете? Вместе с печеньем я бросила и собственную мать. Не она меня предала, а я ее.

Таканаси печально вздохнула. После встречи в парке она больше не получала от матери вестей. Может, та и звонила, но отец никогда об этом не упоминал.

– Думаю, ваши родители оба эгоисты, – сказала я.

Конечно, отца Таканаси иначе как тираном не назовешь, однако и мать, оставившая ребенка на попечении такого человека, тоже далеко не безгрешна.

– Не соглашусь. Никто не обязан оставаться рядом с мучителем, даже ради детей. Из-за отца моя мать много лет была несчастна...

Я хотела возразить, что кто-то должен был подумать и о маленькой Таканаси, но она меня опередила.

– Нет... – Она покачала головой. – Мама, вероятно, собиралась забрать меня к себе, но я сама ее оттолкнула.

Мать Таканаси понимала, что ее свекровь души не чает во внучке. Даже если ей не нравилось то, как свекровь проявляет свою любовь, о ребенке точно было кому позаботиться. С другой стороны, собственную жизнь еще предстояло наладить. Со слезами на глазах Таканаси объяснила, что после развода ее мать стала очень настороженно относиться к мужчинам и к браку, и это еще больше отдалило их друг от друга.

Я поймала себя на мысли: странно, что Таканаси винит в произошедшем только себя. Но стоило мне открыть рот, как Хаяри, глядя на меня, отрицательно покачала головой. Почему нельзя сказать правду? Слова, застрявшие у меня в горле, нестерпимо горчили. А Таканаси наверняка чувствовала себя куда хуже. Зачем же она продолжала пить горький кофе?

– Значит, вы считаете свой поступок первопричиной? – спросил Хигурэ, будто прочитав мои мысли.

– Да, считаю... Я любила маму, но и ненавидела с той же силой. Выбросив печенье, я тут же пожалела, только отец схватил меня за руку и не позволил вернуться к мусорному баку... – Таканаси посмотрела на запястье, будто до сих пор могла различить на нем следы отцовских пальцев. Затем, спрятав лицо в ладонях, она пробормотала: – Войну начали взрослые, однако решающий выстрел сделала я... Жить воспоминаниями тяжело, поэтому однажды я решила спрятать их подальше и не возвращаться. Думаю, мама поступила так же. Но если бы я могла вернуться в прошлое, я бы ни за что не выбросила печенье. И никогда бы не отпустила маму...

Таканаси так сильно любила маму, что решила о ней почти забыть. Ливень за окном превратился в мелкий дождик, и теперь в тишине кофейни были слышны только треск поленьев и всхлипы Таканаси. Мне отчаянно хотелось как-то уменьшить ее печаль.

– Таканаси, могу я предложить вам еще чашечку кофе? – мягко спросила Хаяри. – Хочу вас угостить.

– Угостить?

– Да, этот кофе готовится во френч-прессе, поэтому нужно немного подождать.

– Ничего, время у меня есть. Вернуться в кондитерскую в таком виде я все равно не могу. – Таканаси подняла голову, вытерла слезы и выдавила из себя улыбку.

Хаяри улыбнулась ей в ответ, а затем произнесла немного нараспев:

– Давайте вместе помечтаем? Пока готовится кофе, попробуйте представить, что вы вернулись назад во времени. В тот день, когда вы прощались с матерью, всего на 4 минуты и 33 секунды... Постарайтесь это вообразить.

В френч-пресс льется горячая вода, в воздухе плывет кофейный аромат, а где-то вдалеке тикают часы.

– Закройте глаза. Давайте недолго помечтаем...

6

Тиканье часов постепенно стихало, и откуда-то донесся детский смех. Открыв глаза, я увидела прямо перед собой телебашню, словно пронзавшую небо. Это парк Одори. Я обернулась – за мной был черный цилиндрический монумент, а рядом большая горка, вокруг которой резвились дети. В мире цвета сепии уже прошел сезон цветения сирени и сакуры. Яркий солнечный свет пробивался сквозь листву деревьев к парковым скамейкам.

– Сима, хватит! Эна^[6] тоже не хочет с тобой больше видеться! – Сердитый мужской голос будто вспарывал воздух, наполненный счастливым смехом и нежными лучами солнца.

Перед мужчиной стояла молодая женщина, очень похожая на Таканаси. Она готова была расплакаться, но пока сдерживалась.

– Эна, выброси! – снова закричал мужчина. С ветки сорвалась и улетела испуганная птичка. – Выброси! Все выброси! Не нужны нам ее подарки! Выбрасывай, я сказал!

Теперь он обращался к маленькой девочке, стоящей рядом с ним. Она, в отличие от птички, улететь от него не могла и замерла на месте, обливаясь слезами. Женщина, глядя на нее, тоже заплакала.

– Эна! – еще громче и требовательнее крикнул мужчина.

Девочка поспешно шагнула к мусорному баку и выбросила в него сверток. Женщина издала жалобный стон. Таканаси, которая только что, смеясь и плача, рассказывала нам свою историю, была очень похожа на мать.

– Видишь? Вот и не смей больше подходить к ребенку! – Мужчина торжествующе рассмеялся.

Таканаси не сама выбросила мамин подарок, ее заставил отец. Значит, она все-таки ни в чем не виновата!

– Идем, Эна!

– Но я хочу...

– Нет! Ты же знаешь, твоя мать любит мужиков больше, чем тебя! – Отвратительные слова эхом разносились под безоблачным небом.

Девочка снова залилась слезами. Она попыталась что-то сказать, но голоса не было слышно. По губам я прочла слово «мама». Женщина протянула к ней руки, хотела притянуть к себе.

– Шевелись, мы уходим! – Отец грубо схватил маленькую Таканаси за руку и потащил прочь.

– Так нельзя... – вырвалось у меня.

Если ничего не предпринять, прошлое Таканаси не изменится. Не изменится, как у Юкиэ! Таканаси напугана. Она не в силах сопротивляться отцу-тирану. Настолько боится его, что даже подсознательно переписала воспоминания об этом дне в своей памяти. Но ведь так нельзя... Нельзя все так оставлять!

– Постойте! – закричала я и рванула к Таканаси.

– Химари, не надо! – раздался за моей спиной голос Хаяри.

Нет, повернуть назад я не могла. Времени осталось совсем немного. Это единственный шанс!

Я помчалась к мусорному баку – ни за что не позволю Таканаси выбросить подарок матери!

– Постойте! Вы, кажется, уронили!

Бережно вынув сверток из урны, я подбежала к маленькой Таканаси.

– А, это мусор... – возразил ее отец, но я его перебила:

– Нет, я вижу, там что-то важное для вашей дочери!

Честно говоря, грозного отца Таканаси я вообще не боялась – среди моих учителей музыки бывали люди и пострашнее. Многие из них принимались кричать, когда я не схватывала материал сразу, и по сравнению с ними мужчина передо мной, невысокий и худощавый, выглядел не таким уж и пугающим.

Он посмотрел мне в глаза, я ответила тем же. Пока он соображал, что делать дальше, я воспользовалась заминкой и передала Таканаси сверток.

– Там что-то важное, да? Держи и больше не роняй. Это ниточка между тобой и мамой.

Таканаси растерянно глядела на меня, часто моргая. Хаяри говорила мне, что, оказавшись в прошлом, многие люди приходят в замешательство. Трудно сохранять самообладание, когда чувства из прошлого и будущего смешиваются друг с другом.

– Спасибо... – пролепетала Таканаси. Увидев меня, она, вероятно, вспомнила, как намеревалась поступить. Кивнув мне, она повернулась к матери: – Мамочка!

Таканаси бросилась к маме в объятия. На несколько мгновений они замерли, крепко обнявшись.

– Мама, со мной все будет хорошо! – наконец сказала Таканаси.

– Эна, милая...

– Если мы не сможем видеться, ничего страшного. Я все равно люблю тебя, мама. И никогда не забуду. Я тебя очень сильно люблю! И хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты была в безопасности... Только ты обязательно забери меня. Я всегда буду тебя ждать!

– Я непременно приеду за тобой, милая. Обещаю.

Они сцепили мизинцы, давая друг другу обещание, и тут мир исказился. Под бой часов мы перенеслись в настоящее, где прошло 4 минуты и 33 секунды.

7

Я лежала на диване в кофейне «Тасет». Потрескивал камин, в воздухе витал аромат кофе. Подняв глаза, я увидела Хаяри, на ее лице читалось беспокойство. Оглядевшись, я поняла, что Таканаси в кофейне нет.

– Где Таканаси? – Теперь беспокойство Хаяри передалось и мне.

– Не знаю, – резко ответила она, мотнув головой.

– Что случилось?

Я перевела взгляд на Хигурэ. Тот нахмурился и опустил глаза. Я поняла, что оплошала. Но в чем? Почему? Я ведь помогла Таканаси!

– Послушайте, встреча закончилась хорошо. Может, Таканаси сейчас уже...

– Узнать, что изменилось в настоящем, – перебила меня Хаяри, – не так-то просто.

Действительно. Потому Хаяри и не знала о судьбе Сугиуры, когда я пришла в «Тасет» впервые.

– В любом случае изменения прои-зошли. Это же хорошо, да? Тогда почему ты злишься?

Хаяри глубоко вздохнула:

– Химари, мы и правда можем в некотором смысле управлять временем. Но только чтобы показать развилку, не более.

– Какую развилку?

– Человек сам решает, какую дорогу и какое будущее выбрать. Мы не должны вмешиваться в чужое прошлое и манипулировать им.

Ясно – Хаяри винит меня за то, что я отдала сверток Таканаси.

– Но ведь в прошлое вернуться можно лишь один раз, так? А если бы Таканаси ничего не сделала? Если бы опять ничего не изменилось? Юкиэ свой шанс упустила. С Таканаси чуть не произошло то же самое!

– И тем не менее мы не вправе менять судьбу другого человека.

– Но я же...

Вдруг зазвенел колокольчик у двери.

– Добро пожаловать! – поприветствовал гостя Хигурэ.

Я невольно охнула.

– Извините, могу я оставить здесь свои визитки? В следующем месяце открываю кондитерскую неподалеку от вас, – сказала вошедшая женщина, аккуратно ставя зонт в подставку, чтобы капли не попали на пол. Это была Таканаси.

– Значит, вы кондитер? – спросил Хигурэ, стараясь вести себя так, будто видит ее впервые.

– Да, в основном занимаюсь выпечкой. Хочу сделать набор печенья, который можно будет брать с собой на прогулку по парку Моэренума.

Она протянула мне визитную карточку и флаер. На логотипе кондитерской были изображены две белые птички, прижавшиеся друг к другу, а называлась она «Синички»^[7].

– Какое прелестное название, – заметил Хигурэ.

– Меня зовут Эна, а маму – Сима, она управляет кондитерской вместе со мной.

– А, выходит, название составлено из ваших имен.

Из моих глаз хлынули слезы облегчения. Хаяри вздохнула и погладила меня по голове.

– Наверное, здорово открыть собственную кондитерскую, – сказала она. – Позвольте угостить вас чашечкой кофе в знак нашей дружбы.

Хаяри взяла френч-пресс и направилась к стойке.

– Правда? Вы согласны сотрудничать?

– Конечно, почему бы и нет? Мы могли бы сделать особый кофейный бленд под названием «Синички». Если дадите подходящие к нему сладости, получится отличная взаимная реклама.

Надо же! Когда речь заходит о делах, у Хаяри даже тон совершенно меняется. Удивительно, с какой искренней любовью она говорила о кофе и сладостях. Я вдруг подумала, что Хаяри и Хигурэ всю жизнь провожают людей в прошлое и далеко не всегда могут узнать, какие изменения произошли в настоящем.

Вскоре Хаяри уже увлеченно беседовала с Таканаси за кофе, совсем как в нашу первую встречу. Увидев двух птичек на заколке в волосах Таканаси, я невольно улыбнулась. Пусть Хаяри и рассердилась, я, глядя на улыбку Таканаси, все равно радовалась, что прошлое удалось изменить к лучшему.

1

В Обихиро пришло жаркое лето – на небе ни облачка и палящий зной. Кажется, в Саппоро погода летом была чуть мягче. Здесь даже небо будто выгорало на солнце и делалось бледнее. Была середина июня, в прогнозе погоды обещали очередной знойный день, но утром в воздухе еще стояла приятная прохлада.

Когда-то я боялась идти в школу, однако теперь она мне почти нравилась. Одноклассники были ко мне добры, никто не пытался меня дразнить. С другой стороны, особенно близких друзей завести тоже не получилось. Да, меня приняли доброжелательно, мне есть с кем перекинуться парой слов, но с окончанием уроков наше общение тоже заканчивалось.

Я никогда не была душой компании, но в начальной школе я всегда проводила перемены с одной или даже двумя подругами. Сейчас мне не хватало уверенности в себе, чтобы полноценно влиться в уже сплоченный класс. Хаяри посоветовала проявить терпение – мол, когда начнется новый учебный год, все классы заново переформируют. Только вот год едва начался...^[8] Эта смутная тревога и чувство отчужденности еще отчетливее проступили на одном из уроков физкультуры в июне.

– Вам нужно разделиться на пары, поэтому до следующей недели прошу вас выбрать себе напарника или напарницу, – велела учительница в конце урока.

Взглянув на распечатки, которые нам раздали, я громко вздохнула. Практические уроки физкультуры проводились раздельно для мальчиков и девочек, и на следующем таком занятии нужно было представить какой-нибудь танец. Я со спортом никогда не дружила, даже простенький танец представлял для меня трудность, а вдобавок требовалось работать вдвоем. Команда из троих или четверых – еще куда ни шло, а вот в паре... Я боялась, что неловко будет обеим или что придется танцевать одной, а это хуже некуда. С замиранием сердца я обвела взглядом класс. Остальные уже выбрали себе напарниц, и только я стояла в одиночестве.

Яманэ, с которой я общалась больше прочих, уже обсуждала идеи с Тани. Предсказуемо. Жаль, что нас не объединили для задания с классом Оикавы. Впрочем, я и со своим-то классом не лажу, а из других вообще никого не знаю. Зато есть ребята, которые товарища для танца искать и не собирались. Значит, рассчитывали на друзей из других классов. Например, осталась на месте Кадзами, девушка в очках, сидевшая впереди меня.

Я обернулась. Титосэ тоже не сдвинулся с места, но... Я ни разу не видела его в компании друзей, так что он наверняка в том же положения, что и я. Однако мне в пару нужна была девочка, а даже если бы дозволялось танцевать с мальчиком, к Титосэ вряд ли бы рискнула обратиться. Ох, вот надо же было учительнице придумать такое подлое задание!

И тут меня осенило. В классе определенное количество девочек, и, если я не стану искать пару, без партнерши так или иначе останется еще кто-то. То есть вместо отчаянных поисков нужно просто подождать. Не зря говорят, что от судьбы не уйдешь. Я взяла себя в руки и сделала глубокий вдох. Ничего страшного... Надо только дождаться.

Я понимала, что выбрала пассивную стратегию. Могла бы сходить в другой класс и попросить кого-то о помощи, но у меня не хватало духа. Так что я решила положиться на удачу. К тому же, если в итоге останусь одна, ответственность ляжет на учительницу, которая не рассчитала количество учениц в классе. Тогда мне наверняка позволят готовить танец втроем с Яманэ и Тани. Они отзывчивые и точно мне не откажут. План почти идеален, главное, сохранять спокойствие. Я отложила распечатку.

Ну, ледяным спокойствием я, конечно, не могла похвастать. Спасало то, что после обеда занятий не было, поскольку учителя уходили на педсовет. Я же намеревалась отправиться домой, а оттуда в кофейню.

Честно говоря, меня радовала дружба с людьми, у которых есть необычные способности. Хотя я по-прежнему считаю кофе невкусным. Сегодня на уроке учитель рассказал об истории кофе: вероятнее всего, первым японцем, попробовавшим кофе в эпоху Эдо^[9], был врач и переводчик с голландского языка. Мне вдруг пришла мысль, что, узнав о кофе побольше, я смогу сблизиться с Хигурэ и Хаяри, поэтому я решила перед кофейней заглянуть в библиотеку.

Когда я дома сказала матери, что сразу ухожу, она возмутилась.

– Хочу позаниматься с подругами в библиотеке... – объяснила я.

Мама знала, что я не очень общительна, и отнеслась к моим словам скептически. Однако сказать правду я не могла.

– Учеба – это хорошо, но тебе пора возвращаться к игре на пианино.

Пианино ее интересовало больше, чем мой круг общения, каким бы подозрительным он ни был. Я же, ничего не ответив, села на велосипед и выехала за калитку. Солнце тут же нагрело мне затылок, но мчаться навстречу ветру было приятно. Хаяри на днях сказала, что любит кататься по парку и в Моэренуме даже есть пункт проката велосипедов. А я, хотя в кофейне бывала часто и каждый раз видела верхушку стеклянной пирамиды, в сам парк так и не зашла. Я мысленно приняла решение в выходной съездить в Моэренуму. Стояла такая хорошая погода, что даже я становилась отважнее.

Мне не нравится, когда слишком жарко, но сегодняшнее яркое солнце каким-то образом помогало забыть о переживаниях по поводу физкультуры... Ох, ну вот, опять вспомнила. Что же мне делать? Как готовить танец с тем, кто останется без пары, если мы не поладим? Ничего лучше я не придумала, но... Терзаясь мрачными предчувствиями, я подъехала к библиотеке, и стоило мне слезть с велосипеда, как за спиной раздался голос:

– О! Мисаки, привет!

Я обернулась. У дверей стояла, прижимая к груди книгу, Цукико Кадзами.

– А, привет, Кадзами...

– Я боялась, что ты меня не узнаешь. – Она рассмеялась.

Я всегда испытывала к ней симпатию, но разговаривали мы впервые.

– Ну что ты... – Я поняла, что не знаю, о чем с ней говорить. – Какая красивая книга!

Схватилась за соломинку. Впрочем, книга у Кадзами была и правда красивая, с изображением серебряного зеркала в центре обложки.

– Мне тоже нравится. Это Михаэль Энде.

– Тот, что написал «Момо»?

– Да, роман называется «Зеркало в зеркале»... А ты тоже любишь читать, Мисаки? – Кадзами слегка подалась вперед.

– Ну... Вроде того.

Книги были одним из немногих развлечений, которые мама не запрещала, потому что чтение не вредит рукам. Однако много книг покупать тоже не разрешалось – чтобы не отвлекали от занятий музыкой.

– Ты часто сюда приходишь? – спросила Кадзами.

– Нет, только один раз была с мамой. Но теперь планирую заглядывать время от времени.

– Значит, еще встретимся. Ты сегодня ищешь книгу или убежище?

– Это как?

– В моем случае убежище нужно, потому что есть выдающийся брат. А мы еще и близнецы.

– У тебя есть брат-близнец?

– А, ты же не знаешь...

Кадзами рассказала, что ее брат обладает блестящими способностями. На выпускной церемонии в младшей школе именно он выступал с речью от имени класса, и его все знают.

– А еще у меня дружная семья, и иногда я так устаю от семейной концентрации, что начинаю кипеть и сбегаю сюда, – пояснила она.

– Семейная концентрация... – Впервые слышала такую формулировку. Я понимала, что она имеет в виду, и немного завидовала. И что такое «кипеть» я тоже знала не понаслышке. – Мне тоже не нравится, когда меня постоянно дергают.

– Вот! Вот именно! У тебя дома тоже так, Мисаки?

– Мои родители в разводе, отец живет за границей. С младшей сестрой мы не очень ладим... Но я тебя понимаю. Ненавижу, когда ко мне лезут. Мама мне все запрещает и никогда меня не слушает.

– Что бы я ни сказала, в ответ слышу – «Это что, подростковый бунт?». Как будто у меня своего мнения быть не может!

– Ну... Представляю, как это раздражает...

Меня в бунтарстве никогда не обвиняли, но порой игнорировали, считая слишком маленькой.

– Я люблю родителей, но иногда хочется заорать: «Выслушайте меня наконец!»

– Ага, – кивнула я.

– Кошмар, да? – Кадзами рассмеялась.

Возможно, из-за очков в толстой оправе она казалась мне раньше меланхоличной. В школе она не то чтобы держалась особняком, но и популярностью не пользовалась. Сейчас на ней была не строгая школьная форма, а джинсы и толстовка с капюшоном. Теперь я заметила, как ей идет стрижка боб и как дружелюбно Кадзами улыбается. У меня даже мелькнула мысль, что хорошо бы танцевать с ней в паре, однако во время обеда она всегда уходила к подруге из другого класса, так что и задание делать будет, вероятно, с ней же. Мне вдруг стало грустно и захотелось поскорее оказаться в «Тасет». Книги про кофе я всегда найти успею. Поскорее бы сбежать туда, где мне рады.

– Ну, увидимся в школе, – попрощалась я и повернулась к велосипеду.

– Подожди, ты куда? – воскликнула Кадзами и схватила меня за руку.

– Ты... Ты чего? – От изумления я оторопела.

– Мисаки, а ты уже нашла себе напарницу для танца?

Я продолжала ошеломленно смотреть на Кадзами.

– На уроке физкультуры Яманэ будет танцевать с Тани, верно? А ты, кажется, больше ни с кем не дружишь... Вот я и хочу предложить тебе готовить танец вместе.

Кадзами договорила почти шепотом. Я не ослышалась? Кадзами хочет танцевать со мной в паре? Неужели боги надо мной сжалились?

– Но почему вдруг?

– Я тебя застала врасплох? – Кадзами выглядела обеспокоенной. Видимо, испугалась, что чем-то меня обидела.

– Просто я думала, у тебя уже есть пара.

– А, ты про Кэй?

Теперь я вспомнила – ее подругу из другого класса звали Кэйко. Кадзами мялась, будто подыскивая слова для ответа.

– Думаю, тебе лучше танцевать с подругой. Необязательно принуждать себя...

– Ты все не так поняла. Кэй мне отказала, потому что выбрала себе в пару кого-то еще. – Кадзами неловко улыбнулась. – Мы дружим с младшей школы, но теперь в разных классах, и все стало... сложно. Ничего не поделаешь.

Судя по ее лицу, в глубине души она так и не смирилась. Они с Кэйко сейчас видятся только на редких общих уроках для нескольких классов, и хотя мы все живем неподалеку, приоритетом стали отношения с новым классом. Вполне естественно, пусть и печально.

– Но я вовсе не имела в виду, что ты не сможешь найти себе пару! – встревоженно сказала Кадзами.

Я криво улыбнулась в ответ:

– Ну, вообще-то, я и правда почти ни с кем не подружилась...

– Нет, ты не права! Вот я, например... Давно хотела заговорить с тобой, Мисаки...

– Со мной? – снова изумилась я.

О таком предложении я могла только мечтать, но...

– Ох, извини... Ты не хочешь танцевать со мной?

– Нет, просто не понимаю... Почему ты выбрала меня? – все-таки спросила я, хотя согласилась бы в любом случае, даже если бы Кадзами не придумала никаких оправданий.

– У меня есть родня в Обихиро. – На мгновение она замолчала, а потом продолжила, немного покраснев: – Однажды я была там в гостях, пошла на какой-то местный праздник и увидела девочку примерно моего возраста, которая замечательно играла на пианино.

– Погоди, ты же...

– Да, ты играла изумительно, и мне тоже захотелось научиться. На день рождения я выпросила у родителей электронное пианино. Такое, с подсветкой! В общем, кончилось тем, что играть я до сих пор не умею. – Кадзами рассмеялась. – Но когда ты перевелась в нашу школу, я сразу тебя узнала.

Я тогда была совсем маленькой, поэтому не помнила даже, что был за праздник. Вспомнив о временах, когда умела играть, я ощутила покалывание в груди. Все же было приятно, что Кадзами помнит меня прежнюю. И настолько же неловко.

– Надо было рассказать мне раньше.

– Как я слышала, ты училась за границей, даже на телевидении выступала. Вот и подумала, что ты со мной общаться не захочешь.

– Ничего подобного! Я в Англию поехала по принуждению и тогда не особенно понимала, что играю для телезаписи, просто делала, что говорят взрослые.

Я заметила, что Кадзами поглядывает на мою левую руку.

– Значит, ты не отказываешься?

– Конечно, нет! Я-то уже решила танцевать с тем, кто останется без пары. Так что, если ты серьезно, я буду только рада, – с надеждой сказала я.

– Ладно, а сейчас у тебя есть время? Давай обсудим танец в каком-нибудь кафе?

От удивления я не находила слов.

– У тебя дела, да? А я пришла только книгу вернуть, так что свободна...

Я опешила от внезапного приглашения, но еще мне очень хотелось продолжить беседу с Кадзами. И не только о танце.

– Нет, я тоже свободна.

– Куда пойдем? Ты ведь тоже на велосипеде? Может, на фуд-корт в торговом центре? Там и «Макдоналдс» есть, – с энтузиазмом предложила Кадзами.

Я чуть не позвала ее в «Тасет», но в последний момент отказалась от этой мысли. Чашка кофе там стоит не меньше пятисот иен, и, придя с одноклассницей, я не смогу принять напиток в качестве угощения от Хаяри и Хигурэ, как обычно. Поэтому лучше пойти туда, где меню будет мне по карману.

Мы покинули библиотеку и направились к ближайшему торговому центру. Я ехала позади Кадзами, которая мчалась быстрее ветра. Солнце ослепительно сияло. Хотя было только начало июня, уже пахло настоящим летом.

2

В торговом центре неподалеку от мэрии мы пошли на второй этаж и сели за столик на фуд-корте. Гамбургер показался мне слишком сытным для трех часов дня, но голод утолил отлично. В будний день фуд-корт был заполнен мамами с детьми, но картофель фри, ради которого пришлось постоять в очереди, оказался хрустящим и восхитительно горячим, почти обжигающим язык. Может, из-за поездки на велосипеде по жаре мне чудилось, что вкуснее картошки я еще не ела. Или все потому, что меня впервые позвала пообедать одноклассница?

На этот раз я купила не кофе, а кисло-сладкий апельсиновый сок и вновь подумала, что благодаря «Тасет» становлюсь решительнее. Кадзами, похоже, искренне мной интересовалась и забрасывала вопросами, отчего мне было тепло на душе.

– Ты ведь училась в Англии, правильно? Значит, свободно говоришь по-английски?

– Вовсе нет. В общежитии сотрудники говорили по-японски, поэтому переходить на английский мне почти не требовалась. Так что я хорошо выучила только музыкальные термины.

Я рассказала Кадзами, что на занятиях мы с преподавателями общались чуть ли не жестами, но она не только не посмеялась надо мной, а даже еще больше заинтересовалась.

– Ого, ничего себе! Это же совсем другая жизнь! – Она даже хлопнула в ладоши.

Я слегка смущалась, но, глядя на воодушевленную Кадзами, проникалась к ней доверием.

– На самом деле я просто играла на пианино каждый день.

– То есть в музыке может преуспеть кто угодно?

– Хм, не совсем. Для игры на пианино особенно важна комплекция. Я маленького роста, у меня короткие руки и пальцы, поэтому могла сыграть не так много произведений. А когда играла Шопена, приходилось двигаться всем телом, и на это уходило много сил.

– О, музыка и спорт одновременно? Да, Мисаки, ты и правда очень миниатюрная и милая.

Да уж. И тут тоже боги ко мне были жестоки. Рост изменить не получится, как ни старайся. Я всегда завидовала детям, которые каждый год прибавляли в росте и могли играть все больше и больше произведений.

– Еще важна выразительность, эмоциональность... И самобытность, что ли.

– Надо быть оригинальным?

– Ну да. Меня всегда ругали за то, что я «слишком примерная».

Этому я больше всего удивлялась на уроках в Англии. Оказалось, что хорошо играть недостаточно, нужно еще играть выразительно. У меня плохо получалось.

– Взрослые думают, что стоит только уехать из Японии, сразу научишься экспрессивности. Ох, если бы все было так просто... Наверное, тебе эти проблемы кажутся надуманными.

– Нет, я понимаю. Я бы, наверное, тоже не справилась.

– Да и как тут справиться? Преподаватель возмущается: «Ты что, никогда не влюблялась?» – а я пятиклассница, какая может быть любовь? – хмуро сказала я.

Кадзами удивленно подняла брови:

– А ты правда не влюблялась?

– Нет, а ты?

– Ну...

Теперь мы обе удивлялись.

– То есть тебе никогда не нравился мальчик из класса?

Мальчик из класса? Мне?!

– Ну, я... Может... Не знаю... – лепетала я в растерянности.

– Вот это да...

На мгновение повисла неловкая пауза. А потом Кадзами вдруг расхохоталась.

– Что ж, тут и правда ничего не попишешь, – наконец выдала она. – Нельзя же заставить себя влюбиться!

– А ты, получается, кого-то любила? – запинаясь, спросила я.

– Да, конечно. Я вообще очень влюбчивая! Легко влюбляюсь в мальчика, стоит только один раз с ним поболтать!

– Как Бетховен?

– А он тоже часто влюблялся? Любовь часто стучала в его дверь?

– Он давал уроки музыки дочерям аристократов и, судя по всему, влюблялся во всех своих учениц.

Я вдруг подумала, что из этих чувств родилось так много замечательных мелодий. Может, любить и правда полезно.

– С такими учителями лучше не встречаться, – отшутилась Кадзами. – Хотя, может, тебе нравился кто-то из преподавателей?

– Хм... В Японии меня обучали одни женщины, а в Англии я всех учителей боялась. Плохо понимала по-английски, а они все такие высокие и грозные...

– Ясно... – Кадзами сочувственно покивала. – Знаешь, любовь должна идти не от головы. Это скорее внезапный поворот судьбы.

– Ну, наверное, – уныло согласилась я.

Кадзами явно хотела меня подбодрить.

– Не наверное, а точно! Однажды ты встретишь того самого человека, и все решится в мгновение ока!

– Правда?

– Правда! Только любовь и заканчивается тоже в одну секунду. Летишь ты на крыльях, порхаешь в облаках, а потом – бац! Тебя сбивают. И ты падаешь.

– Душераздирающе... – Я внимательно слушала и силилась понять.

– Любви не нужна причина. Она просто однажды случится, и все. Ты уже никуда не денешься. Вот я, например, всегда влюбляюсь в певцов, когда смотрю всякие музыкальные шоу по телевизору.

– Через телевизор?

– Ну да, если смотришь кому-то в глаза, слушаешь его чарующий голос – непременно влюбляешься, хотя бы на секунду!

– Вот так запросто?

– Ага, прямо как у Бетховена.

– Нет, ты Бетховена даже переплюнула.

Я не удержалась и прыснула со смеху, и вот мы обе хохочем во весь голос. Может, без причины случается не только любовь, но и дружба? Кадзами понравилась мне с первого взгляда. Поэтому я запомнила, как ее зовут, с кем она дружит и что делает на переменах, а теперь хочу готовить вместе с ней танец. Когда влюбляешься в книгу или песню, обычно на то есть причины. Однако в самом начале, на первой ноте или первой странице, сердце должно затрепетать. Уверена, Кадзами чувствует то же самое. Глядя на нее, я ощущала тепло на сердце, потому и хотела с ней подружиться. Ее смех. Густые, четко очерченные брови. Открытая улыбка. Очки в толстой оправе и блестящие волосы. Шея у нее длиннее моей, и пальцы тоже. Все в ней нравилось мне и казалось милым.

Мы с Кадзами встретились взглядами. Глаза у нее светло-карие. Да, и любовь, и дружба действительно возникают без всякой причины...

– Что там с Бетховеном? – прервал нас мальчишеский голос.

Подняв глаза, я увидела мальчика, которого определенно раньше не встречала, но его лицо почему-то казалось знакомым. Кадзами при виде его поморщилась:

– А ты откуда взялся?

– Шел в книжный магазин и заметил тебя. Кстати, что ты здесь делаешь, если вечером тебя на ужин ждет сукияки из превосходного мяса, полученного в подарок от администрации города?^[10]

– Неужели? – Кадзами нахмурилась, но продолжила отправлять в рот один за другим кусочки картофеля фри.

– Ты правда собралась это все съесть? – Мальчик легонько шлепнул Кадзами по щеке.

Заметив мое недоумение, она махнула рукой в сторону мальчика и сказала:

– Ну, знакомься, это мой брат. Как бы старший.

– Старший, – повторил мальчик.

– Это как?

– Мы родились при помощи кесарева сечения, то есть практически одновременно. Поэтому формально ни один из нас не старший.

– А, ясно...

– Так вот, это мой брат-близнец Рюта.

Рюта поздоровался со мной и сел рядом с Кадзами.

– Ты чего уселся?

– Чтобы моя сестра не заплакала при виде сукияки. – Рюта потянулся к коробочке с картофелем фри.

– Потом отдашь мне половину стоимости картошки. – Кадзами недовольно поджала губы, но прогонять брата не стала.

– А ты сама-то что здесь забыла?

– Ну... Мы обсуждаем задание по физкультуре. – Кадзами посмотрела на меня, а я кивнула в знак согласия. Хотя до обсуждения мы, честно говоря, пока не дошли.

– Танец, да? Цукко у нас не дружит со спортом, за редкими исключениями. Вкладывает всю энергию в искусство.

– Зато Рю такие шедевры рисует, что от одного взгляда на них чувство вкуса портится.

– По остальным предметам, кроме рисования, оценки отличные, так что я не волнуюсь.

Так похожи внешне – и совершенно разные по характеру и талантам. И все-таки что-то общее у них было. Понаблюдав, я поняла, что именно, – речь и жесты. Например, манера говорить. Оба одинаково ставили локти на стол, пока ели. Одинаковым жестом отправляли картофель в рот, в трехдольном ритме вальса. Постепенно я привыкла, и теперь хотелось слушать их перепалку вечно.

– Ну давай, Рю, придумай нам хореографию. Ты же в спорте разбираешься, а?

– О, а можно? Я хоть сейчас готов!

Рюта вдруг перевел взгляд на меня. Он словно изучал меня и готовился напасть, но я ответила ему таким же открытым взглядом, хотя сердце мое сжалось. Глаза у него такие же светло-карие, как у Кадзами. С такими же длинными ресницами.

– Ну что? Можно мне придумать вам танец? – нетерпеливо спросил он.

Не в силах говорить, я просто кивнула – так энергично, что закружилась голова. Меня бросило в жар, сердце колотилось, уши горели.

Кадзами не без гордости в голосе рассказала, что он учится в другой школе, поскольку сдал экзамены и поступил сразу в старшие классы. Мол, прекрасно учится, признан лучшим игроком футбольной команды, да и в других видах спорта неплохо себя показывает. В общем, преуспевает во всем, за что бы ни брался.

– А вот Цукко здорово рисует и с детства выигрывает разные конкурсы. Еще у нее феноменальная память в том, что касается ее интересов.

Я даже удивилась тому, насколько хорошо они знали друг друга. Мне не удалось припомнить ничего лестного про младшую сестру. С другой стороны, такие братья затем и нужны, чтобы ими хвастать. Рюта и Кадзами как будто вообще не завидовали друг другу. Может, потому что они близнецы и оба не склонны к конфликтам? Или благодаря умению Кадзами делать комплименты? Наверное, по всем причинам сразу.

– А Мисаки пианистка. Правда, ты ведь сейчас не играешь? – внезапно обратилась ко мне Кадзами.

– Да, у меня перерыв...

Я не стала говорить, что перерыв может и не закончиться.

– Пианистка, значит? – заговорил со мной Рюта, и я инстинктивно кивнула.

– У Мисаки болит рука, поэтому пришлось взять перерыв. Но это она играла музыку из «Бесконечной истории»^[11] на летнем празднике в Обихиро много лет назад!

– А, джазовую версию?

– Да-да, точно!

Я наконец вспомнила. Сначала предполагалось, что на том летнем фестивале будет исполняться классика, однако незадолго до выступления программу изменили, и пришлось учить мелодии из известных фильмов, чему я, откровенно говоря, не обрадовалась. Кроме того, меня предупредили, что праздник отменится, если пойдет дождь, и я весь день провела в напряженном ожидании. Зато сестра и мама с удовольствием посетили фестиваль, бесплатно поели разных лакомств и поучаствовали в лотерее. Мне же досталась только холодная и подсохшая лапша да пара шпажек куриных шашлычков. Сидя над этим обедом в окружении незнакомых взрослых, вынужденная пить зеленый чай, который терпеть не могу, я чувствовала себя отвратительно. Поэтому, вопреки указаниям матери, играла я не радостно и легко, а грубо, дерзко, в стиле джазовых импровизаций. Оглядываясь назад, надо признать – выступление получилось ужасным. Тем не менее слушатели, судя по всему, получали удовольствие, так что я приободрилась. Последним номером была как раз мелодия из старого фильма «Бесконечная история». С тех пор я ее больше не играла, однако не могу сказать, что она мне не нравилась. При мысли об этой песне на меня накатила ностальгия и захотелось снова ее исполнить. Помню, как уходила со сцены под гром аплодисментов и с чувством исполненного долга. Мама потом отругала меня за то, что ослушалась ее, поэтому я очень постаралась стереть воспоминания о фестивале из памяти.

Слушая восторженные комплименты близнецов, я с удивлением узнала, что некоторым слушателям надолго запало в душу мое отчаянное исполнение. У меня щемило сердце. Ах, если бы я поняла это раньше, сейчас все было бы по-другому. Увы, слишком поздно.

О чем мы говорили потом, я почти не запомнила. Кадзами заметила, что я помрачнела, и тактично сменила тему. Мы втроем еще долго просто смеялись и болтали, а у меня все время кружилась голова. Какая же Кадзами замечательная! Когда мы выходили из торгового центра, называли друг друга не Мисаки и Кадзами, а Хима и Цукко. Встречая взгляд Рюты и видя его улыбку, я чувствую что-то, не похожее на смущение. Время пролетело совсем незаметно.

По дороге домой мне чудилось, что под колесами велосипеда не асфальт, а пушистые облака. От ужина я отказалась – и не только из-за съеденной картошки. Приняв ванну, я взглянула на себя в зеркало и увидела на лице странную улыбочку. Как же назвать это чувство у меня в груди? Я смутно догадывалась, но облечь догадку в слова, даже мысленно, боялась. Впервые переживая что-то подобное, я сомневалась: все это всерьез или через пару дней пройдет? И все же на душе у меня было тепло.

3

Наутро счастливое волнение сменилось страхом. Вдруг я приду в школу, а Цукко снова дружит с Кэйко из другого класса и я ей больше не нужна? Поглощенная тревогой, собиралась я очень медленно. Сказала маме, что заболела, но, раз температура была нормальная, в школу меня все же отправили. С тяжелым сердцем я плелась по дороге, молясь, чтобы время остановилось... И стоило мне увидеть Цукко, которая как раз переобувалась у входа, уныние мое развеялось.

Широко улыбаясь, она попрыгала в мою сторону на одной ноге.

– Доброе утро! – Я тоже поспешила к подруге. – Осторожнее, Цукко!

– Ха-ха, доброе утро, Хима!

Она со вчерашнего вечера не изменилась. На меня накатила волна радости и облегчения, и щеки запылали.

Раньше я в школе чувствовала себя овечкой, покорно следующей за стадом: вместе с ребятами из класса я переходила из кабинета в кабинет, в столовую и обратно, а после уроков в раздевалку. Впервые у меня появилась подруга, которая составляла компанию только мне одной. А ведь еще недавно я считала школу не очень приятным местом.

Как и я, Цукко робеет в присутствии малознакомых людей и старается в классе не выделяться. Зато я всегда вижу по выражению ее лица и жестам, что мне она симпатизирует. Нам стало не хватать школьного времени, и мы начали переписываться в интернете, каждый день после уроков и перед сном. Когда бы я ни позвонила, она отвечает максимум после третьего гудка. Иногда она запыхавшаяся, и я понимаю, что Цукко бежала к телефону. Желая чаще слышать ее жизнерадостный голос, я стала звонить каждый вечер. А если я не позвоню, это сделает она.

Мы ладили так, будто дружим уже целую вечность. Одновременно смеялись и делали одинаковые ошибки в танце. Рюта придумал для нас оригинальные движения, мы втроем после занятий собирались в кабинке караоке-клуба и, включив музыку на планшете, репетировали. День за днем пролетали как одно мгновение, и вот уже две недели я не ездила в кофейню.

Однако реальность сурова: как бы весело ни было проводить время вместе, до выступления оставалось несколько дней, а танцевали мы по-прежнему кое-как. Даже полностью выучив движения, я постоянно сбивалась в середине песни. Не сделав ни одной ошибки, я не смогла станцевать ни разу. К тому же мы обе оказались не очень выносливыми и быстро уставали, поэтому на передышки уходило больше времени, чем на саму репетицию.

– Все, я больше не могу, – пропыхтела Цукко и сделала глоток газировки.

– Да, я тоже, – отозвалась я, опускаясь на диван.

– По-моему, вы почти у цели, – сказал Рюта извиняющимся тоном.

– Кажется, еще недавно этих танцев не было в программе. Лучше бы и не добавляли, – посетовала Цукко.

– Я даже не против, чтобы их отменили прямо сейчас! – поддержала я.

– Да уж, напридумывали заданий на наши головы!

Жаловаться у нас получалось гораздо лучше, чем танцевать.

– Как же я устала! Рю, принеси мне еще лимонада. – Цукко потрясла свой опустевший стакан, в нем брякали кубики льда.

– Хорошо. Химари, а ты хочешь пить? – спросил Рюта, забирая стакан.

– Я? Нет-нет... Сама схожу.

– Не нужно, я принесу. Что хочешь? Еще апельсинового сока?

– Нет, хорошо бы чего-нибудь горячего.

Когда много двигаюсь, я обычно пью только холодные напитки и начала переживать, что живот заболит.

– Тогда, может, какао?

– Ох, лучше не надо, я и так много сладкого съела... Я буду кофе с молоком.

– Точно? – удивился Рюта.

– Да, а что?

– Просто Цукико пьет только молоко с кофейным сиропом.

Я вспомнила, что, пока не попала в «Тасет», тоже пила только молочные напитки.

– Слушайте, есть одна кофейня, в которую я часто хожу. Она рядом с парком Моэренума, из окон даже стеклянную пирамиду видно. На закате очень красиво.

– О, я хочу посмотреть!

Я обрадовалась, что Рюта проявил интерес.

– Только один из владельцев приводит туда свою собаку, довольно крупную. Ничего?

– Правда?! Тогда и я хочу сходить! – На слове «собака» Цукко даже подалась вперед.

– Да, это золотистый ретривер по кличке Мокко. Давайте съездим туда вместе. – Я подумала, как буду счастлива, когда близнецы познакомятся с Хаяри и Хигурэ. – Цукко, а ты любишь собак?

– Да, и ретриверов особенно! Они похожи на Фухура. С детства хотела собаку, но у мамы аллергия... – Цукко грустно вздохнула.

– На Фухура?

– Да, это дракон удачи. В фильме его зовут Фалькор, но мне Фухур все же милее.

– В каком фильме?

– Да, это дракон из книги «Бесконечная история» Михаэля Энде, – пришел мне на помощь Рюта. – А в фильме он похож на собаку.

– Да, белый и пушистый, как щеночек! А тело как у аксолотля!

– Аксолотль с собачьей мордой?! – Чем больше рассказывали близнецы, тем больше я запутывалась.

– Погоди, я сейчас. – Рюта взял планшет. – Вот, смотри.

Он показал мне кадр из фильма. Белое мохнатое существо с висячими ушами действительно походило на Мокко. Я с недоумением уставилась на картинку.

– Ну, разве он не миленький? – спросила Цукко.

В ответ я промычала что-то неопределенное, а Рюта ухмыльнулся.

– Фильм вышел в 1984 году, тогда еще не было такой компьютерной графики, как сейчас. Поэтому он так выглядит.

Я удивилась тому, что близнецы увлечены таким старым фильмом.

– Так, все ясно. – Цукко пристально и серьезно смотрела на меня. – Сюда ведь можно принести свою еду?

– Еду? Вроде бы да...

– Тогда я схожу в магазин, а ты, Рюта, найди нам фильм в каком-нибудь онлайн-кинотеатре.

Цукко ушла, а Рюта погрузился в поиски. Я тоже хотела принести пользу, поэтому сходила в холл за молочным напитком. Когда передавала стаканчик Рюте, наши ладони соприкоснулись, и я вдруг поняла – мы сейчас наедине. На меня накатила волна паники. О чем же с ним говорить? Я чувствовала, что должна завести беседу, но никак не могла придумать тему. Рюта, казалось, с головой ушел в интернет. Вдруг его будут раздражать мои вопросы? Я продолжала растерянно молчать.

Разглядывая Рюту, склонившегося над планшетом, я заметила, какие длинные у него ресницы – длиннее моих. И пальцы тоже длинные, как и у Цукко. Он смог бы сыграть больше мелодий, чем я. Да и эмоционально он богаче меня.

– Рюта, а ты когда-нибудь влюблялся? – вырвалось у меня неожиданно для себя самой.

Он удивленно поднял на меня глаза. Мои щеки вспыхнули. Что же я такое несу?

– Я не хотела... Прости...

– Нет, не извиняйся, все нормально...

– Ну ладно...

Рюта не стал отшучиваться, а, напротив, опустил взгляд и покраснел. Теперь мы оба сидели, потупившись. Наступило еще более неловкое молчание. Рюта лихорадочно тыкал пальцем в планшет, но на самом деле, как я прекрасно видела, он открывал и закрывал одно и то же приложение. А мне оставалось только медленно пить из стаканчика.

Так прошло несколько минут, а потом Рюта не выдержал и тихо кашлянул.

– Цукко... Что-то задерживается, да?

– Да уж... Собиралась в ближайший магазин... Куда она, интересно, пропала?

– Наверное, яблок в ближайшем не оказалось.

– А зачем яблоки? – удивилась я.

Рюта открыл было рот, чтобы объяснить, но тут дверь с грохотом распахнулась. Мы вздохнули с облегчением.

– Чего ты так долго?

– Простите, в ближайшем комбини яблок не было.

– Так я и думал.

– Вот, держи. – Цукко протянула мне сэндвич и яблоко.

– Ты за ними ходила? – с недоумением спросила я.

– Да, потому что к «Бесконечной истории» нужны сэндвичи и яблоки. – Цукко широко улыбнулась.

– А как же апельсиновый сок и сырые яйца? – притворно возмутился Рюта и, глядя на мои округлившиеся глаза, расхохотался.

Как только пришла Цукко, общение наладилось само собой.

– За сырые яйца и сок отвечает папа, так что нам они сегодня не грозят, – успокоила меня Цукко. – Кстати, а фильм ты нашел?

Рюта кивнул в ответ.

– Отлично! Тогда покажем Химе, что такое «Бесконечная история»!

Близнецы установили планшет на столе, чтобы всем было видно, и внезапный киносеанс начался. Едва услышав открывающую мелодию, я вспомнила летний фестиваль в Обихиро.

– Вы ради музыки решили посмотреть фильм?

Цукко лукаво улыбнулась:

– Это лишь одна из причин. Дело в том, что «Бесконечная история» стала для наших родителей Купидоном. Они начали встречаться, потому что оба любили это кино.

Я невольно взглянула на Рюту. Встретившись со мной глазами, он снова залился краской, и мы быстро повернулись к экрану.

«Бесконечная история» – экранизация одноименного романа Михаэля Энде. Хотя сюжет во многом отличается от книжного, близнецам фильм все равно нравился. Кому-то он может показаться устаревшим из-за традиционных спецэффектов вместо компьютерной графики, но меня сказочный мир заворожил мгновенно. История началась с того, что школьник по имени Бастиан случайно заполучил необычную книгу о волшебной стране Фантазии, населенной загадочными существами. Ее грозит стереть с лица земли ужасное бедствие под названием Ничто, и юноша по имени Атрейю, ровесник Бастиана, отчаянно пытается спасти мир. Бастиан, завернувшись в одеяло, сидит на чердаке школы, жует сэндвичи и яблоки и увлеченно читает о приключениях Атрейю. А теперь мы, поедая сэндвичи и яблоки, наблюдали за приключениями двух ребят.

В конце долгого и непростого путешествия Бастиан и Атрейю все же спасают Фантазию и девочку-императрицу. Когда она сказала: «Вначале всегда темно», – я подумала, что еще недавно мой мир тоже погрузился в темноту. А сейчас залит светом.

Когда фильм закончился, у Цукко в глазах, как и у меня, стояли слезы, хотя она смотрела кино далеко не в первый раз. Я настолько погрузилась в сказочный мир, что реальность будто немного рябила.

– Ну, я же говорила! Дракон симпатичный, так ведь?

– Да, очень, – отозвалась я.

По описанию – пушистый аксолотль с головой собаки – никак нельзя предположить, что дракон окажется весьма миловидным. Тем не менее он действительно очарователен и при этом вполне соответствовал описанию. Фухур, ну или Фалькор, был на стороне обоих мальчиков, а еще, безусловно, и на стороне зрителей. Так что я прекрасно понимала, почему Цукко ему так симпатизирует. Тайна сырых яиц и апельсинового сока также раскрылась. А потом меня вдруг осенило.

– Слушайте, а ваши имена тоже связаны с этим фильмом?

Близнецы, расплывшись в улыбках, дружно кивнули.

– Наши родители пошли простым путем, – сказала Цукко.

– А по-моему, это мило, – возразила я.

Иероглиф «дракон» в имени Рюты – разумеется, дань уважения Фухуру, а Цукико, «лунное дитя», – это слово, которое в итоге и спасло весь волшебный мир. Я не могла не восхититься родителями близнецов.

– Мы росли, пересматривая любимый фильм родителей снова и снова. Вот почему нам так запомнилась девочка-пианистка.

От изумления я не находила слов. Мне словно позволили тоже стать частью семьи.

– Сейчас мы с тобой подружились, – продолжила Цукко, смущенно улыбаясь, – но увидев тебя в школе, я подумала: «Это судьба!» Тебе, наверное, странно такое слышать...

Я прекрасно поняла, что Цукко имела в виду. Взрослые над нами, вероятно, посмеялись бы – мол, просто совпадение. Однако я, как и Цукко, была уверена, что нас свела судьба. Замысел богов. И тот фестиваль, на котором меня заставили выступать, и первый день после перевода в новую школу, и задание придумать танец, и наша встреча в библиотеке. Как и знакомство с Сугиурой, как и решение найти ее любимую кофейню. Я верю, что случай иногда помогает изменить судьбу.

– Приходи к нам в гости! Мама с папой очень обрадуются! – высоким взволнованным голосом снова заговорила Цукко. Видимо, все еще под впечатлением от фильма.

– Я тоже... Я тоже вас приглашаю сходить со мной в кофейню.

Мне очень хотелось познакомить Хаяри и Хигурэ с подругой... И, если получится, с Рютой.

– Да, конечно! Давай как-нибудь сходим!

– А пока не настало ваше «как-нибудь», нужно репетировать танец, а не только кино смотреть. – Слова Рюты вернули нас к реальности.

– Что ж... Тогда завтра давайте порепетируем у нас дома. А потом пойдем гладить собаку в кофейне! – просияв, сказала Цукко.

Я отчаянно закивала в ответ.

Весь тот день был счастливым и судьбоносным. Когда Цукко пошла в туалет, Рюта спросил, не хочу ли я добавить его в друзья в соцсетях. Покраснев до корней волос, я с трудом выдавила ответ – разумеется, я не возражала. И была счастлива. Невероятно, невыразимо счастлива.

Написать Рюте я осмелилась далеко не сразу. Цукко сравнивала любовь с падением. А мне кажется, это легкость, невесомость, парение. Как воздушный шарик, который того и гляди унесет ветром. Ярко-красный шарик в голубом небе. Мне нравится Цукко. Наверное, для меня невозможно было не влюбиться в Рюту, ведь он так похож на сестру. А если я нравлюсь Цукко и Рюта на нее похож, вдруг я и ему тоже нравлюсь?

Когда я пришла домой, эти мысли заполнили голову и не давали покоя весь вечер. Впервые за долгое время мне захотелось сыграть на пианино. Получалось гораздо хуже, чем даже в детском саду. Я даже не играла, а просто нажимала на клавиши и вслушивалась, наслаждаясь каждым прикосновением. Зато мама, увидев меня за инструментом, расплакалась от счастья. Глядя на ее слезы, я тоже растрогалась и заплакала. Чудесный был день. Боги проявили ко мне доброту, и я чувствовала себя центром вселенной. Вот почему я забыла.

Забыла, что боги меня ненавидят.

4

Когда я познакомилась с родителями Цукко, шел дождь. Глядя на плачущую мать близнецов, окутанную ароматом благовоний, я думала о том, что и Цукко, и Рюта на нее похожи. В строгом черном платье она еще больше напоминала мне Цукко. Наверное, именно от нее близнецы унаследовали такие длинные ресницы, а вот вьющиеся волосы достались Рюте, очевидно, от отца. На фотографиях они выглядят счастливым семейством. Вот и я благодаря фильму и книге ненадолго ощутила себя частью этой семьи. Увы, все оказалось лишь моей самонадеянностью, и мне в их дом теперь путь заказан.

На следующий день после просмотра фильма была суббота, и я, позавтракав, собралась идти в гости к Цукко. Когда уже хотела выйти из дома, путь мне преградила мама.

– Куда это ты? – с серьезным лицом спросила она.

– К подруге. Мы будем репетировать танец, потому что скоро нужно выступать. – Мне даже не пришлось лгать и испытывать чувство вины, как в дни, когда втайне от матери ходила в «Тасет».

– А как же пианино?

– В каком смысле?

– Ты же наконец начала играть. А в этом деле самое главное – тренироваться, правильно? – В голосе матери звучало легкое раздражение.

– Ну... Наверное, да, но у мне нужно для урока...

– Ты врешь! – Мама вдруг перешла на крик. – Я знаю, что вчера ты была в караоке!

Ясно. Сестра видела, как мы с близнецами заходим в караоке-клуб.

– Мы там тоже репетировали танец... Я же не развлекаться туда ходила...

– Сколько можно придумывать отговорки!

И началась привычная проповедь. Мама никогда меня не слушает и мне не верит. Она уверена, что я постоянно хитрю и увиливаю от игры на пианино. Если заведет шарманку, то не замолчит, пока не успокоится окончательно. В ее глазах я лентяйка. Ничего не добилась только потому, что прилагала мало усилий.

Бабушка мне когда-то рассказывала, что мама в детстве не особенно любила учиться и старательной ее назвать было никак нельзя. Мне порой кажется, что теперь мама относится ко мне так же, как бабушка относилась к ней. Поэтому спорить бесполезно – она только еще больше раскричится. Приходилось молча терпеть.

Цукко ждала меня на ближайшей к ее дому станции, но, если бы я достала телефон, подлила бы масла в огонь. Я смиренно слушала выговор, а когда мама начала уставать, еще раз объяснила ей, что готовлю задание для урока физкультуры, потом показала раздаточный материал, выданный учительницей, и даже видео с нашей репетиции. К тому времени, как мама успокоилась и меня отпустила, я опаздывала уже на сорок минут. Я написала Цукко сообщение, но она его даже не прочитала. Мои звонки тоже остались без ответа. Наверное, пока Цукко меня ждала, у нее разрядился телефон. Хоть я и опоздала не по своей вине, объясниться будет трудно. Конечно, она поймет меня, нужно только поскорее доехать и извиниться. С этой мыслью я вошла в вагон метро.

Выйдя на нужной станции, я оказалась в центре суматохи. Вскоре стало ясно, почему Цукко не отвечала. В вечернем выпуске местной газеты в тот день на первой странице опубликовали новость об аварии перед станцией метро. Водителю минивэна стало плохо за рулем, и машина на полной скорости выехала на оживленный перекресток, сбив шесть человек. Водитель погиб, четверо получили травмы разной степени тяжести, а мужчина примерно тридцати лет и ученица средней школы в критическом состоянии доставлены в больницу. Цукко, видимо, как раз собиралась идти меня встречать – минивэн сбил ее на парковке для велосипедов, прежде чем врезаться в стену. На видео с места аварии были искореженный велосипед и книга в бордовой обложке, лежащие на земле.

На похоронах Цукко, несколько дней спустя, присутствовала Кэйко в качестве лучшей подруги. Рюта сказал, чтобы я оставила его в покое. Я понимала почему. Рюта на меня злился. Мне хотелось сказать, что я не виновата... Но если бы я не опоздала, Цукко, возможно, уже ушла бы с парковки и не оказалась под колесами минивэна. Я не виновата... Но вина все же на мне.

Почему случаются такие ужасные события? Где начался этот неиссякаемый поток страданий и вины? Я пыталась мысленно оправдаться. Хотелось обвинить маму, которая меня задержала, однако она ругала меня за увиливание от музыки, потому что я получила травму руки. Конечно, в аварии виноват водитель, но и он сбил людей непреднамеренно. Можно было с тем же успехом обвинить большой велосипед, рядом с которым стояла Цукко. Не надо было ей ждать меня. Лучше бы Цукко никогда не сближалась со мной и позабыла о фестивале в Обихиро. Ни один из фактов не мог меня переубедить. Цукко умерла из-за меня.

Я почти не помнила, как после похорон добралась до кофейни. Впервые за долгое время я открыла дверь в «Тасет» – вымокшая под дождем и заплаканная. Я хотела узнать, как повернуть время. Мне необходимо было узнать.

– Это невозможно, – печально, но твердо сказала Хаяри.

– Почему?!

Я хотела опереться на стойку, мокрая ладонь соскользнула, и я потеряла равновесие. Хаяри протянула руку, чтобы меня поддержать, но я ее оттолкнула.

– Почему? Почему нельзя?! – Я не сдержалась и повысила голос.

Взгляд Хаяри наполнился грустью, она опустила глаза.

– Мы уже объясняли. Ты хранитель времени, поэтому не можешь сама вернуться в прошлое. Мы лишь проводники между настоящим и прошлым, в наших силах только сопровождать человека, который решил отправиться в свои воспоминания. Из этого правила нет исключений.

– Даже ради Цукко?

Хранители времени не могут изменить собственное прошлое. Это касается всех – и Хаяри, и Хигурэ. Во мне теплилась слабая надежда, однако теперь я, вмиг обессилев, села прямо на пол, обняла колени и заплакала. Мокко и Хаяри были рядом, но желала я, конечно, другой помощи. Я рвалась в прошлое, мечтала вернуть Цукко. Почему нам это запрещено? Почему я не могу все исправить? Почему? Почему? Почему? Зачем тогда боги наградили меня такой силой?

– Необходимо признать, что выход все же есть, – не выдержал наконец Хигурэ.

– Не надо... – Хаяри бросила на него недовольный взгляд.

– Нет, надо! Я... Клянусь, я что угодно сделаю! – закричала я.

Хаяри опять сердито посмотрела на Хигурэ, но потом, словно смирившись, тяжело вздохнула.

– Нужно найти того, кто так же сильно хочет изменить прошлое твоей подруги, и пригласить в нашу кофейню. Этот человек должен быть готов использовать свой единственный шанс на путешествие во времени ради Цукко.

– А за пределами кофейни это сделать нельзя?

– Будет... несколько сложнее. У каждого хранителя времени свой метод. Важно, чтобы и проводник, и его спутник находились в спокойной обстановке, – сказал Хигурэ.

Как раз свой метод я пока найти не успела.

– Может, привести сюда кого-то из родственников Цукко? – спросила Хаяри.

Задача не из легких, но я должна справиться. Не сомневаюсь, что все члены семьи хотят вернуть Цукко. Моя жизнь без нее опустела. Яманэ и остальные девочки меня поддерживали, но, с какой бы добротой они ко мне ни относились, Цукко не заменить. Я никогда не смирюсь с потерей. А ведь она была мне лишь подругой. Насколько же больнее должно быть ее родным...

– Я обязательно их приведу, – сквозь рыдания пообещала я.

Хаяри задумчиво кивнула. Наверное, она считает, что у меня ничего не выйдет. Мое сердце сжималось от тревоги и тоски.

5

С тех пор я каждый день приходила к дому Цукко. Нужно было убедить Рюту или кого-то из его родителей пойти в кофейню. Если мне доверится хотя бы один из них, мы сможем создать настоящее, в котором Цукко не попадет под машину. И она обязательно вернется.

Однако родители Цукко были настолько измучены, что отказывались даже со мной разговаривать. Неоднократно они просили меня уйти и грозились вызвать полицию. Однажды я несколько часов простояла под дождем в надежде, что меня кто-нибудь выслушает. Конечно, я всем казалась сумасшедшей, но мне было все равно, ведь другого выхода не осталось. Из-за меня семью Цукко постигла настоящая беда, я могла только представлять, как страдают ее родители и брат... Ничего, нужно лишь вернуться в прошлое, и тогда все станет как раньше. Пусть окружающие будут меня бояться или даже ненавидеть. Главное – вернуть Цукко, любой ценой.

В конце концов кто-то донес школьной администрации, однажды ко мне подошли три учителя с суровыми лицами и принялись читать мне нотации. Мол, мои чувства понятны, однако я поступаю неправильно и поговорить нужно не с родителями Цукко, а с психиатром. Меня все-таки отправили на консультацию к школьному психологу, который подтвердил, что я не сошла с ума и совершенно нормальна. Иногда меня охватывало беспокойство: а вдруг путешествия в прошлое и правда лишь игра воображения? Но рядом с парком Моэренума по-прежнему стояла кофейня «Тасет», кондитерская неподалеку называлась «Синички», а на месте дома Сугиуры была парковка. Поэтому я верила – все будет хорошо. Нужно только поверить в себя.

Теперь я поняла, почему Хаяри сделала такое лицо. Если раньше я наивно полагала, что пригласить человека в кофейню не составит особого труда, то сейчас задача представлялась почти невыполнимой. И все же я в очередной раз после школы пошла к дому Цукко. Хотя по школе уже поползли сплетни, не могу же я все бросить. Я боялась, что учителя станут меня ругать или, хуже того, позвонят матери. Нет, на страхи нет времени. Если сдамся, Цукко пропадет из этого мира навсегда.

После нескольких настойчивых звонков в домофон мать Цукко не выдержала.

– Пожалуйста, иди домой, – раздалось из динамика. – Я же тебя предупреждала, что вызову полицию.

Даже понимая, ради чего я все затеяла, слышать ее печальный голос было невыносимо больно.

– Прошу, выслушайте меня, – взмолилась я.

– Мы не хотим ничего выслушивать. – Мать Цукко понемногу повышала тон. – Оставь нас в покое, мы и так уже настрадались!

Пытаясь унять дрожь, я проговорила:

– Я вовсе не хочу причинить вам...

– Хватит! Уходи сейчас же!

Всего-то нужно, чтобы она пошла со мной в кофейню и подумала о Цукко. Тогда Хигурэ и Хаяри перенесут нас в прошлое, а я постараюсь помочь на месте. Если бы мне дали шанс... Увы, сегодня мать Цукко, похоже, не собиралась меня слушать. Да и убедить ее мне вряд ли удалось бы. Может, обратиться к Рюте? Или узнать, где работает его отец? Обдумывая варианты, я повернулась, чтобы уйти... И увидела Рюту.

– Тебе лучше какое-то время сюда не приходить, – печально произнес он. – Мама, наверное, уже позвонила в полицию.

– Я не могу все бросить. Ради Цукко... – Я надеялась, что угрозы останутся лишь словами.

– Цукко больше нет. Я знаю, ты не желаешь нам зла. Просто не тревожь нас пока. Однажды, когда придет время, мы сможем с тобой поговорить. – В опухших глазах Рюты читалась мольба.

– Прошу, доверься мне.

– О чем ты?

– Только не прогоняй меня... Есть способ вернуть Цукко, – проговорила я.

Лицо Рюты тут же исказилось от гнева.

– Для таких шуток момент неподходящий!

Почему-то я считала, что Рюта сразу воспримет мои слова всерьез. Теперь, даже понимая, как тяжело ему приходится, я чувствовала разочарование и боль. Я прикусила губу, чтобы сдержать слезы.

– Пожалуйста, дай мне шанс, всего один. Ты должен пойти со мной.

– Куда это? – резко ответил он.

– В кофейню «Тасет», около парка Моэренума.

Немного поколебавшись, он наконец со вздохом сказал:

– Если соглашусь, ты перестанешь нас беспокоить?

– А ты правда согласишься?

– В кофейню я не хочу, но можем съездить в парк. Мы часто бывали там всей семьей, и Цукко нравилось...

Я кивнула. Пусть и небольшой, но успех. Если постараться, можно убедить Рюту заглянуть в кофейню на обратном пути.

Пока Рюта не передумал, я повела его к станции метро. Скоро я впервые окажусь в парке Моэренума, и мы будем гулять вдвоем. В других обстоятельствах я бы сейчас светилась от радости. Кажется, мне... Мне нравится Рюта. Возможно, я впервые влюбилась. И все же я бы предпочла в парк ехать втроем с его сестрой. Я мечтала о том, чтобы Цукко была с нами. Желала этого всем сердцем.

6

От станции Кандзёдори-хигаси до парка мы ехали на автобусе чуть меньше получаса. В переполненном салоне я отчаянно старалась занимать как можно меньше места, чтобы наши с Рютой плечи не соприкасались. Стоял разгар лета, даже в пять часов вечера было еще светло. У меня мелькнула мысль, что, возможно, удастся изнутри посмотреть на стеклянную пирамиду в лучах закатного солнца.

Выйдя из автобуса, я увидела расстилавшиеся вдалеке зеленые холмы. Через речку (на самом деле, наверное, болото) был переброшен мост из кирпича, а из-за деревьев выглядывала стеклянная верхушка.

– Я думала, тут будут карусели и все такое... – пробормотала я себе под нос. – А это похоже на Гайд-парк...

– Вообще-то игровые площадки тут есть, но... Гайд-парк?

– Да, парк в Лондоне.

Если честно, я была в Гайд-парке всего пару раз, но говорить об этом не стала.

– Наш парк не такой знаменитый, конечно. Хотя вон та гора Моэре – искусственная. Целых 62 метра высотой.

Там, куда указывал Рюта, я действительно разглядела вершину небольшой горы.

– Ее специально здесь насыпали?

– Да, это единственная в округе гора из негорючего мусора и строительных отходов.

– Из мусора?! – воскликнула я.

Рюта улыбнулся. Выражение его лица смягчилось – может, подействовал свежий воздух.

– Вообще это парк-музей, его проектировал японо-американский скульптор Исаму Ногучи.

Мне показалось, что я уже где-то слышала это имя.

– В парке Одори, – продолжал Рюта, – есть странная черная скульптура. Тоже работа Ногучи.

Я вспомнила, что недалеко от того места, где Таканаси рассталась с матерью, стоял черный памятник.

– Ногучи создавал не просто объекты искусства для любования, а предметы, с которыми люди могли бы взаимодействовать и таким образом к ним проникаться. Когда-то здесь было болото, куда свозили мусор со всего Саппоро. Ногучи сказал, что хочет возродить это место, обезображенное человеком, при помощи искусства, и создал прекрасный парк.

– Возродить через искусство... – повторила я.

Сломанное нельзя восстановить полностью, утраченное не вернуть таким же, как было. Однако скульптор решил не стирать прошлое, а дать ему новую жизнь, чтобы его снова полюбили. Идеи Ногучи оказались мне очень близки, ведь сейчас я пыталась вернуть к жизни Цукко.

Какое-то время мы молча гуляли по парку, разглядывая прохожих – влюбленные парочки, семьи с детьми, а иногда и с собаками. Здесь, подчиняясь неторопливому ходу времени, переплетались искусство, природа и жизни людей. Я размышляла, с чего начать непростой разговор, когда Рюта резко остановился.

– Раз уж мы тут, давай поднимемся на гору?

Я согласилась, хотя немного беспокоилась: вдруг кто-нибудь из знакомых увидит нас и подумает, что, предаваясь увеселительной прогулке, мы проявляем неуважение к памяти Цукко?

Моэре называется горой, но склоны у нее пологие, деревьев на них не растет, так что она скорее представляет собой холм. Совершить восхождение удалось без труда, через десять минут мы уже стояли на вершине. Пусть высота и небольшая, сверху был виден почти весь Саппоро.

– В сентябре здесь устраивают фейерверки. – Из-за ветра я едва различала, что говорит Рюта. – Мы каждый год приходили посмотреть на них всей семьей. Наверное, теперь перестанем... Ведь Цукико больше нет.

– Прости... – Извинение само собой сорвалось с моих губ.

– Химари, никто тебя ни в чем не винит. Ни я, ни родители, – сказал Рюта с горькой улыбкой.

– В то утро мама ругала меня за то, что мало бываю дома... Не верила, что я иду на репетицию! Я правда не хотела опаздывать, но не могла уйти, пока мама злится...

– Я понимаю.

Мне стало стыдно за свои пустяковые оправдания, и я понурила голову. На самом деле я действительно сбегала из дома – там для меня не было места, а еще там стояло пианино. Вот я и шла в «Тасет», где меня принимали какой есть. Однако мама считала, что я просто отлыниваю от игры на пианино. Впрочем, переубедить ее я не особенно старалась, думая, что мои слова все равно ничего не изменят. Вот в чем моя вина.

– Прости. Мне нет прощения. Надо было заставить маму мне поверить...

Рюта с беспокойством посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на городской пейзаж вдалеке.

– Никто не виноват. Сейчас я уже понимаю.

– Послушай...

– Когда я кого-то обвиняю, на секунду становится легче. Я забываю о своем горе, и кажется, что это правильно по отношению к Цукико. Найти врага нетрудно, только вот ненавидеть и скорбеть – не одно и то же. Гнев ничего не лечит, а на душе от него словно скапливается какой-то осадок. – Он вздохнул и посмотрел мне в глаза. – Не хочу никого ненавидеть. Поэтому и прошу тебя пока не приходить к нам домой.

– Знаю, но...

Я тоже не хотела, чтобы меня ненавидели. Тем более – чтобы Рюта меня ненавидел. Но я же и правда... Опустив голову, я снова прикусила губу. Сильно. Почти до крови.

– Ты слышала, что во время фейерверков появляется ямибодзу?

– Кто-кто?

– Призраки, порожденные злобой, тоской и гневом, которые скопились в человеческих сердцах за год. Фейерверки их изгоняют.

Рюта, глядя на мое замешательство, не удержался от улыбки:

– Конечно, все это специально придумано. В парке Моэренума не просто запускают фейерверки, а устраивают настоящий праздник с музыкой и световым представлением. А ямибодзу стали для этого фестиваля персонажем-талисманом, пусть и немного жутким.

Он нашел в интернете картинку и показал мне экран своего телефона. Ямибодзу походили на черные воздушные шарики с головой и руками. Я невольно представила огромную черную фигуру, плывущую в небе.

– Симпатичные, но страшные...

– Вот и Цукико в детстве их боялась. Всегда отворачивалась, стоило им только появиться.

Рюта улыбнулся своим воспоминаниям, а у меня защемило в груди.

– О, вон там большой фонтан, можно несколько раз в день посмотреть водяное шоу. Вечером еще включается красивая подсветка, и мы как-то приходили всей семьей полюбоваться. Комар укусил Цукико прямо в веко, и глаз ужасно опух.

– Да ты что!

– Да, а вон в тот ручей она один раз упала, потому что колесо у велосипеда спустило. Промокла насквозь и ревела битый час. О, а еще она однажды купила мороженое у входа в стеклянную пирамиду и тут же его уронила. Вечно с ней что-то приключалось! – В голосе Рюты я слышала нежность.

Он рассказал мне еще много историй о Цукко – частички воспоминаний хранились в каждом уголке парка, и теперь я тоже их видела. Днем было жарко, но с приближением сумерек подул свежий ветерок. Издалека доносился звонкий детский смех. Увлекшись рассказами Рюты, я запнулась и потеряла равновесие. Чтобы не упасть, я ухватилась за Рюту, и дальше мы пошли, держась за руки. Мы выглядели, наверное, как пара на свидании. Еще недавно я об этом мечтала, но сейчас мы оба хотели бы держать за руку Цукко.

– Здесь так красиво... Почему же я не сходила с ней в парк? – прошептала я.

Рюта не ответил, только крепче сжал мою ладонь. Почти до боли.

Чувствуя легкий ветерок на коже и любуясь красотой вокруг, трудно было поверить, что парк стоит на мусорной свалке. Выходит, даже из мусора человек может создать нечто прекрасное. Многие композиторы писали музыкальные шедевры, несмотря на болезни и тяжелую судьбу. Мне больно, я скучаю по Цукко, меня переполняют сожаления и вина – неужели однажды я и это смогу забыть? Какая теплая у Рюты ладонь... На мгновение мне показалось, что можно оставить все как есть.

Однако я быстро пришла в себя и вспомнила – так нельзя. Спасти Цукко могу только я. Поэтому нельзя сдаваться. Надоело. Окончательно надоело разочарование в себе. Даже если я никогда больше не прикоснусь к его теплой руке.

Солнце медленно садилось, играло бликами на верхушке стеклянной пирамиды. Времени не так много. Я набралась смелости, остановилась и посмотрела Рюте в глаза:

– Что, если... если прошлое можно изменить?

– Как это?

– Если можно повернуть время вспять и спасти Цукко...

– Кажется, я уже просил тебя так не шутить.

Вместо отрешенного выражения на лице Рюты вновь появился гнев. Моя смелость мгновенно иссякла, но мне удалось сохранить присутствие духа и не отвести взгляд.

– Не думала, что придется вести с тобой этот разговор.

– Тогда и не начинай...

– Прошу, выслушай меня. Если ничего не сделать, мы никогда не увидим Цукко. Я буду сожалеть всю свою жизнь, а это невыносимо. Я решила, что после травмы руки больше не буду ни в чем раскаиваться.

Рюта недоуменно свел брови.

– То был не просто несчастный случай. – Я прижала руку к груди, инстинктивно пытаясь ее защитить. – В тот день мама мне позвонила и отругала за плохое выступление на конкурсе. Я расстроилась и подумала... Подумала, что если попаду в больницу, то мне позволят пропустить репетиции.

Мой голос дрожал. Тот день действительно выдался тяжелым. Моросил дождь, на улице было холодно и серо, а где-то внутри меня звучал сердитый голос матери: «Не отлынивай! Я тебя отправила в Англию учиться, а не развлекаться!» Я и так сидела за пианино часами напролет, на развлечения времени попросту не оставалось. А вокруг – строгие учителя, незнакомый город, невкусная еда, непонятный мне язык и сверстники, с которыми не удавалось подружиться. Я очутилась в сером, враждебном мире и всегда следовала указаниям матери. Поэтому мне хотелось лишь немного отдохнуть. И услышать от мамы хоть одно доброе слово. Мне нужен был повод не заниматься музыкой какое-то время. Не устояв перед искушением, с колотящимся сердцем я шагнула вперед. Ради того, чтобы получить передышку на день или два.

– Возможно... Я сама... – пролепетала я.

Рюта грустно покачал головой.

– Да, я сделала это специально. Не думала, что так серьезно пострадаю...

По словам врачей, мне чудом спасли жизнь, но поначалу я жалела, что не умерла, и чувство вины мучило меня сильнее боли. Доктора сохранили мне руку, хотя играть на пианино я больше не могла. Тогда я поняла, что больше не хочу ни о чем сожалеть.

– Больше я не буду отступать. Не хочу молчать и терпеть, когда все можно изменить. Поэтому я не смирюсь со смертью Цукко.

– Но Цукико...

– Нет. Пожалуйста, дослушай до конца. И постарайся мне поверить. Больше я ни о чем не попрошу.

7

Стоя перед сверкающей стеклянной пирамидой, я все рассказала Рюте. О кофейне «Тасет», о встрече с Сугиурой, о путешествиях в прошлое и о том, что с помощью хранителей времени можно спасти Цукко. Рюта слушал с напряженным лицом и, видимо, не верил ни слову. Этого следовало ожидать. Я бы на его месте тоже не поверила. Однако рассказала все, ничего не утаив. Я чувствовала, что завоевать его доверие могу только честностью.

– Тогда... почему ты не изменила свое собственное прошлое?

– В свое прошлое я отправиться не могу. Только в чужое. Сложно объяснить... Если сравнить прошлое с книгой, то я лишь читатель. Могу перелистать книгу в начало и посмотреть, как другие переписывают свои истории, а вот сама ничего написать не в силах. Обречена только смотреть со стороны. Если бы мне выпал шанс изменить жизнь, я бы им сразу воспользовалась. Поэтому хочу дать его тем, кто не скован этим запретом.

Рюта помолчал, обдумывая мои слова.

– Я все еще ни в чем не уверен, – наконец произнес он недоверчиво. – Но выходит, если пойду в кофейню, то смогу попасть в прошлое?

– А ты пойдешь?!

– Разве у меня есть выбор? Судя по всему, иначе ты меня домой не отпустишь.

– Ну... В общем, да.

– Теперь я, по крайней мере, понимаю, почему ты так настойчиво ходила к нашему дому. Я бы тоже сделал что угодно, лишь бы увидеть Цукико еще хотя бы раз. – В его голосе звучали боль и робкая надежда.

Покидая парк, я обернулась, чтобы снова взглянуть на пирамиду, позолоченную лучами закатного солнца. Я мысленно поклялась, что однажды приведу туда Цукко, даже если мы не будем дружить, как раньше.

Вскоре мы вошли в «Тасет». Хаяри и Хигурэ сразу догадались, кто такой Рюта, и оба нахмурились. Вдруг между мной и Рютой возникла собака. Она переводила обеспокоенный взгляд с меня на незнакомого ей юношу.

– А это Мокко? – спросил Рюта.

Он наклонился и погладил собаку по голове, та завиляла хвостом и подала ему лапу, словно желая представиться. Рюта рассмеялся, а я вздохнула с облегчением. Очевидно, не только я.

– Хорошо, что напряжение спало, – сказал Хигурэ. – Вашим проводником сегодня буду я.

– Почему не Хаяри? – вырвалось у меня.

Все молчали, поэтому я встревожилась и стала оглядываться. Посетителей в зале вроде бы не было.

– Почему? – снова спросила я.

Хаяри отвела глаза.

– Я считаю, что хранители времени должны оставаться только проводниками. Мы находимся рядом и оказываем поддержку, однако не нам делать выбор и вносить изменения. Ведь речь идет о человеческой судьбе.

– Все потому, что это я решила изменить прошлое? Но ведь Рюта пришел по своей воле, и он будет...

– Мы знаем, – вмешался Хигурэ. – На самом деле правило о невмешательстве установила для себя сама Хаяри. Среди хранителей мнения на этот счет расходятся. Я думаю, что каждый должен принимать решение самостоятельно. Поэтому давайте не доводить до ссоры.

Хаяри вздохнула.

– Значит... Все будет хорошо? – с тревогой спросила я.

– Ну конечно, я ведь тоже хранитель времени. – Хигурэ рассмеялся. – Подумаешь, заблудился пару раз...

– Нет, дело не в этом. Я просто не хочу обидеть Хаяри, – поспешно объяснила я.

– Не волнуйся, – с улыбкой ответила Хаяри. – Конечно, мне ваша затея не нравится. Однако я сама обучала Хигурэ и установила правила для путешествий в прошлое. Порой из-за них мы же и страдаем, зато я уверена, что он не допустит беды.

Хаяри смотрела на меня своими карими, кофейного цвета глазами. Не отводя взгляда, она добавила:

– После изменения прошлого не обязательно наступит будущее, которого ты желаешь. Нередко в результате ждут еще более печальные времена, и ты наверняка будешь жалеть. Вот почему я считаю, что мы не должны вмешиваться в ход времени. Запомни это. Даже если новая реальность тебе не понравится, опять изменить ее не получится. Вместе с нашей силой приходит и ответственность. Иногда мне кажется, что мы можем проводить в прошлое лишь определенное количество людей. Боги не всегда к нам благосклонны, так что пусть это будет первый и последний раз.

На ее лице, гораздо серьезнее обычного, читались и гнев, и страх.

Вдруг Рюта, который до этого молча гладил Мокко, произнес:

– Изменить прошлое хочет не только Химари, но и я тоже. Ведь в первую очередь я меняю свое прошлое и настоящее, правильно?

– Да, нам нужно вернуться в момент до происшествия с вашей сестрой и каким-то образом его предотвратить, – пояснил Хигурэ.

– И у нас всего четыре минуты с небольшим? Интересно, получится ли? Цукко невероятно упрямая, ее будет непросто уговорить пойти домой.

Рюта задумался, склонив голову, а я отметила про себя – он мало-помалу начинает верить в мои способности.

– Может, изменить место вашей встречи? Или договориться на другой день? – предложил Хигурэ.

– Дату поменять будет непросто, поскольку на следующий день у нас было назначено выступление с танцем. Рюта прав. Нужно не упустить единственный шанс и сделать так, чтобы Цукко вообще не подходила к станции метро. Вдруг мы не сумеем ее удержать, если переместимся слишком близко ко времени аварии?

Я боялась, что после изменений настоящее может измениться в худшую сторону, – например, вместо Цукко под машину попадет Рюта.

– Предлагаю вернуться в день, когда Рюта впервые с нами заговорил. В день на фуд-корте.

Рюта удивленно посмотрел на меня:

– Погоди, ты хочешь...

– Именно. Мы не будем втроем ставить танец. Прежде всего я должна отказать Цукко и не становиться с ней в пару. Это ведь возможно?

Хигурэ кивнул:

– Хранитель времени не может существовать одновременно с собой в прошлом. Если вы переместитесь в тот день, Цукико, вероятно, решит, что вы просто скрылись из виду. Через 4 минуты и 33 секунды воспоминания нынешней Химари окажутся в памяти Химари из прошлого, и ей нужно не становиться партнершей Цукико по танцу.

– В таком случае я просто исчезну. А ты, Рюта, пойдешь домой, не встречаясь с нами. Если мы не будем репетировать, Цукко не попадет в аварию, и этот вариант настоящего исчезнет.

– Но тогда... – начал Рюта, но, увидев, как я поджала губы, осекся. Решительно тряхнув головой, он спросил: – Что мне нужно делать?

Хигурэ насыпал немного кофейных зерен «4′33″ Джона Кейджа» в старомодную ручную кофемолку, затем передал ее Рюте:

– Медленно вращайте ручку.

– Мне молоть кофе?

– Да, не спешите. Приятный аромат, вы согласны?

– Да... Какой вкусный запах...

Рюта медленно повернул ручку кофемолки, раздалось тихое потрескивание, по всему залу разлился кофейный аромат. Рюта прикрыл глаза, словно разомлев.

– С каждым поворотом ручки время течет вспять. К тому моменту, в который вы хотите вернуться. Когда случилось то, о чем вы сожалеете. Как можно ярче воскресите в мыслях воспоминания о том дне.

Нам нужно вернуться в будний день, полный суеты. В день, когда мы ходили в торговый центр.

– Мне страшно... – вдруг пробормотал Рюта.

Я мягко коснулась его плеча:

– Не волнуйся, я с тобой.

Наконец все звуки начали стихать, где-то вдалеке тикали старые часы. На этот раз никаких несчастных случаев. Дождись меня, Цукко.

8

Когда я очнулась в мире цвета сепии, меня окружали детские голоса и запах картофеля фри. Рюта изумленно озирался по сторонам. У окна, тоже оглядываясь, сидела Цукко – вероятно, искала меня.

– Там Цукко... Мы и правда вернулись в прошлое...

– Похоже на то... – ответил Рюта дрожащим от волнения голосом.

Мы оба чуть не плакали.

– Честно говоря, – усмехнувшись, признался Рюта, – я тебе и наполовину не поверил.

Я была рада, что он поверил мне хоть на сколько-нибудь.

– У нас очень мало времени. Рюта, прошу, уходи скорей.

– Ты уверена, что этого изменения достаточно?

Я смотрела на серьезное лицо Рюты. От мыслей о том, какие изменения нас на самом деле ждут, у меня сжалось сердце.

– Да, ваше будущее полностью изменится. – Хигурэ, наверное, заметил мое замешательство. – Через 4 минуты 33 секунды время потечет по новому руслу, и вы забудете все, о чем мы сейчас говорим. Предыдущий отрезок ваших жизней с этого дня и вплоть до момента, когда мы отправились в прошлое, перестанет существовать.

У Рюты вытянулось лицо, словно он что-то вдруг понял.

– Вы сейчас уйдете и никогда не встретитесь с Химари, она тоже прекратит общение с Цукико, и ваше будущее изменится.

– Значит, я все забуду?

– Точнее, все это исчезнет. Не будет ни этой ветки времени, ни этого разговора.

Так и есть. Будущее, в котором мы стали друзьями, полностью сотрется. Из моих глаз струились слезы. Нет, не сейчас! Отведенные нам минуты скоро истекут.

– Рюта, мы оба должны уйти отсюда, – сказала я, вытирая слезы ладонями. – Тогда мы не познакомимся, не начнем репетировать танец, и Цукико не попадет под машину.

– Химари... – прошептал Рюта.

– Мы не посмотрим вместе фильм, поедая сэндвичи и яблоки, и не будем гулять по парку. Зато к тебе вернется сестра, и вы снова пойдете с родителями смотреть на фейерверки. Все будет хорошо. А грустные воспоминания я спрячу где-нибудь подальше.

Мы провели вместе лишь пару недель, однако для меня память о них бесценна.

– Ты и Цукко сделали меня счастливой. Теперь моя очередь.

Я давно приняла решение и смирилась, но слезы унять не могла. Рюта прижал свои теплые ладони к моим мокрым щекам.

– Мы спасем Цукко, – проговорил он.

– Да, мы наверняка ее спасем... Так что иди. Уходи скорее.

– Хорошо.

Мы смогли бы попрощаться как следует, будь мы взрослее. Увы, тогда мы учились в средней школе. Обнявшись на мгновение, мы тут же отстранились. Время было на исходе. Рюта пошел к эскалатору, но на полпути остановился.

– Бастиан из книги теряет воспоминания каждый раз, когда исполняет одну мечту. Он забывает всех, кто был ему дорог, а в конце даже не помнит, кто он сам. Но его лучший друг Атрейю остается рядом.

– Я обязательно прочту «Бесконечную историю»^[12], – пообещала я.

– Беру с тебя слово. И еще... Даже когда я все забуду, даже когда это все исчезнет, помни, что мы с тобой друзья. И что я любил тебя.

Боясь зарыдать в голос, я только молча кивнула. Рюта помахал мне рукой и зашел на эскалатор. Никто из нас не решился произнести вслух слова прощания. Когда он окажется на первом этаже, наши жизни наверняка уже изменятся.

У меня подкосились ноги, и Хигурэ протянул мне руку, помогая не упасть. Я вцепилась в его рукав и все-таки разрыдалась.

– Я не хочу возвращаться в настоящее...

– Знаю. Увы, время не оставляет нам выбора... – Хигурэ мягко обнял меня за плечи, в его голосе звучала бесконечная печаль.

Я впервые осознала: много лет Хигурэ и Хаяри приходилось снова и снова прощаться с людьми и смотреть, как 4 минуты 33 секунды безвозвратно меняют жизни. Возможно, поэтому они оба так мне сочувствуют. Эту боль способен понять только хранитель. Только мы понимаем, что драгоценное время может исчезнуть в одно мгновение, словно его и не было. Поэтому нам необходимо с кем-то разделить свою ношу. Быть может, однажды и мне предстоит встретить юного хранителя времени и так же сопереживать ему.

Время начало поворачивать назад. Послышалось тиканье часов – нас звало настоящее. Так я попрощалась со своей первой близкой подругой и с первой любовью.

9

Я знала, что Хигурэ плохо ориентируется во времени. Как говорила Хаяри, он не всегда может вернуться в нужный временной отрезок. Однако в полной мере я это почувствовала по дороге обратно с Хигурэ-проводником. Путешествуя с Хаяри, я сравнивала временной поток с течением воды. Или крови по венам. Потому что ощущала тепло и слышала тиканье часов, похожее на сердцебиение. С Хигурэ было по-другому. Дорога домой походила на кинопленку – я будто смотрела фильм о собственной жизни. И мое прошлое... виделось мне скорее счастливым, чем болезненным. Я смотрела, как мы с Цукико проводили время вместе. Например, как ходили в караоке-клуб. «Идем скорее, Химари!» – Цукко обернулась и подала мне руку. Я потянулась к ней, но все растворилось в воздухе, и, когда открыла глаза, уже была в кофейне.

– С возвращением. – Хаяри держала мою протянутую руку и выглядела обеспокоенной. – Как себя чувствуешь? Вы заблудились?

– Наверное, да... – Я попыталась улыбнуться.

– Да, чуть не промахнулись, – с виноватым видом сказал Хигурэ.

Хаяри принялась читать ему нотации, а Хигурэ гладил Мокко и без конца извинялся. Я же втайне радовалась, что еще разок увидела улыбку Цукко. А если... Хигурэ намеренно сделал крюк?

– У вас получилось. Я посмотрела новости. Среди жертв той аварии школьников нет. – Хаяри протянула мне чашку с горячим карамельным латте.

– Но авария все равно случилась... – У меня вырвался тяжелый вздох.

Мы не изменили прошлое полностью. Вероятно, вместо Цукко пострадал кто-то другой, однако я чувствовала облегчение. Мне удалось ее защитить, пусть и потеряв нашу дружбу.

Силы вдруг разом покинули меня, и я опустилась на диван. За окном последние лучи солнца играли на верхушке стеклянной пирамиды, у которой мы стояли с Рютой совсем недавно. Мне хотелось снова вдохнуть аромат зелени и воды.

– Воспоминания, мысли, чувства... Все исчезло за несколько минут... – прошептала я.

– Не исчезло, – твердо сказала Хаяри, садясь рядом. – Самое важное остается с нами. Все, чему мы радовались, из-за чего грустили. Даже если больше никто этого не помнит, для нас то, что кануло в измененном потоке времени, было по-настоящему.

Хаяри погладила меня по щеке, и я вспомнила прикосновение Рюты. На глазах навернулись слезы.

– Все будет хорошо, – добавила Хаяри, обнимая меня. – Нашу память не отнимут даже боги.

10

В новой реальности я не делала танец для урока физкультуры – уговорила учительницу дать мне освобождение, потому что раны на руках болели от энергичных движений. Взамен пришлось писать эссе о впечатлениях, которые вызывали постановки одноклассниц. Трудное задание, но все же проще, чем танцевать самой.

Поскольку без меня количество учениц получилось нечетным, Цукико разрешили делать танец втроем с Кэйко и еще одной девочкой. Все устроилось как нельзя лучше, ведь они с Кэйко давно дружили. Танец совершенно отличался от того, что придумал Рюта, однако Цукко, похоже, исполняла его с удовольствием. Глядя на нее, я искренне радовалась. Нет, на самом деле ужасно ревновала. Это я должна была танцевать рядом с Цукко.

В школе я опять стала одиночкой. Впрочем, страдала я не так сильно, как раньше. Можно даже сказать, смирилась. Однако во второй раз переживать подобный опыт мне бы не хотелось. В память о дружбе с Рютой и Цукко я купила книгу «Бесконечная история». Она обошлась дорого, но я впервые самостоятельно купила книгу, чем немного гордилась. Читать ее пока было слишком больно, поэтому я просто поставила томик на самое видное место в шкафу.

Я снова начала ходить в «Тасет». Хаяри и Хигурэ всегда тепло меня принимали. Иногда я задавалась вопросом: какой стала бы моя жизнь, если бы они были моими родителями? Узнать это мне не дано, тем не менее я с удовольствием проводила время рядом с ними. Приятная тишина, аромат кофе, теплая шерстка Мокко, улыбка Хаяри и серьезный взгляд Хигурэ – благодаря всему этому я чувствовала себя на своем месте.

Придя в кофейню субботним утром на следующий день после урока по танцам, я обнаружила на двери табличку с надписью «Закрыто», хотя мне о выходном ничего не говорили. Постояв в недоумении на крыльце, я уже хотела пойти домой, когда из кофейни вышла Хаяри.

– Доброе утро! Мы тебя ждали.

– Вы же закрыты...

– Для посетителей закрыты. Посмотри, какое сегодня ясное небо и погода приятная.

По-прежнему недоумевая, я вошла в «Тасет» и увидела Хигурэ, собирающего корзинку для пикника.

– Фиксированных выходных у нас нет, поэтому мы закрываем кофейню, когда захотим. Когда Хаяри захочет.

– Это моя кофейня, – ответила Хаяри и поджала губы.

– И моя тоже.

– Тогда можешь сегодня работать сам! А мы с Химари пойдем на пикник.

– Нет, я тоже пойду! Просто надо было заранее заказать где-нибудь еду...

Бурча себе что-то под нос, Хигурэ продолжил собирать корзинку, а Хаяри взяла термос и пакет с кофейными зернами.

– Перед пикниками я люблю готовить себе такой кофе, – с улыбкой пояснила она.

Зал мгновенно наполнился ароматом. Я все еще не считала кофе вкусным, однако его запах мне нравился.

– Не волнуйся, Мокко, тебя мы тоже возьмем с собой, – сказала Хаяри.

Собака, поняв, что мы собираемся уходить, забеспокоилась, поэтому Хигурэ дал ей жевательную косточку. Мокко немного погрызла ее у двери, а потом снова принялась беспокойно ходить по залу.

– А куда мы идем?

– В парк Моэренума. Пообедаем сегодня на свежем воздухе!

Ну вот, тот самый парк. Тем не менее на пикник мне хотелось.

Мы взяли корзинку и одеяла и вышли из кофейни. В парке было много людей, но нам удалось найти местечко в тени. Хаяри расстелила большое одеяло для пикника, бросила на него три подушки, а в центр поставила пару небольших складных столиков. Потом за дело взялся Хигурэ, и вскоре наш импровизированный стол ломился от еды: были бейглы с начинками, коробочки с жареной курицей и картофелем фри, разное печенье и булочки.

– Ого, Хигурэ, это ты сам приготовил? – воскликнула я.

– Нет, выпечка из кондитерской «Синички», а курица из магазинчика неподалеку.

Хигурэ застенчиво улыбнулся. Раньше мне было трудно найти с ним общий язык, но сейчас я запросто болтала с ним без всякого стеснения.

– Как здорово! Люблю бейглы!

– Да, они очень вкусные. Кстати, бублики для них покупала я. – Хаяри горделиво приосанилась.

– Хотел бы я с такой же легкостью отменять все дела, – тихо пробормотал Хигурэ.

– Я проснулась утром, открыла окно, в него влетел болтливый южный ветерок и прошептал мне: «Хаяри, отличный день для пикника!» Как я могла отказать?

Я не поняла, серьезно ли говорила Хаяри, и не стала ничего отвечать. Хигурэ тоже молча протянул мне тарелку. Я тут же попробовала бейгл: свежая ароматная булочка, нежный, не слишком мягкий авокадо и сочные хрустящие креветки. А еще – какие-то маленькие шарики.

– М-м, как вкусно! А что это лопается на языке?

– Икра сельди. Есть еще бейгл со сладким омлетом и беконом. Обычно я не готовлю сладкие омлеты, но для сэндвичей он лучше подходит.

Я быстро проглотила бейгл с авокадо и взялась за второй. Сладость пышного омлета действительно отлично сочеталась с хрустящим соленым беконом, а листья салата оттеняли вкус.

– Еще есть жареная курица, картофель фри и булочки с жареной лапшой, – предложила Хаяри.

Я взяла маленькую булочку с якисобой^[13]. Сочетание солоноватого масла, упругой лапши, маринованного имбиря и тэмпуры оказалось восхитительным.

– Якисоба с булочкой и правда очень вкусная, – согласился Хигурэ.

– Между прочим, я купила булочки и лапшу отдельно, а потом положила одно в другое, так что заслуга в этот раз моя, – заявила Хаяри.

– Девяносто процентов работы проделал магазин.

– А еще десять мои! И идея тоже!

Слушая их шутливую перепалку, невозможно было удержаться от смеха.

– Химари, ты будешь холодный кофе с молоком? – спросила Хаяри. – Правда, карамельного сиропа в нем нет.

– Буду. Я уже привыкла к кофейному вкусу.

– Тебе горячего кофе, Хигурэ?

– Да, пожалуйста.

Он часто говорил, что от холодных напитков и замерзнуть недолго, а я по-прежнему не понимала, как можно пить горячее в летнюю жару. Тем не менее мы все вместе наслаждались вкуснейшей едой и кофе, а потом принялись за печенье, безе и кексы из кондитерской Таканаси. Неожиданно пикник в парке Моэренума оказался хорошей затеей.

– Ох, больше не могу есть, – наконец сказала Хаяри и растянулась на одеяле, сонно зевая.

Вокруг пахло свежескошенной травой и водой, а ветерок приносил издалека детские голоса. Почему-то я остро почувствовала себя живой. Было так славно проводить выходной на пикнике с добрыми друзьями, что у меня даже навернулись слезы.

– Удивительно... – пробормотала я себе под нос, пока мы с Хигурэ собирали вещи.

– Что удивительно? – спросил Хигурэ.

Я не заметила, что произнесла это вслух, поэтому смутилась, но все же объяснила:

– Еще недавно у меня словно гиря была привязана к ногам. А теперь она исчезла без следа. Конечно, от воспоминаний у меня порой щемит в груди, но, понуро плетясь в школу под ненавистным ясным небом, я и представить не могла, что будет дальше. Думала, в Саппоро меня не ждет ничего хорошего, а все обернулось совершенно по-другому. Хотя Сугиура, благодаря которой моя жизнь круто изменилась, меня даже не помнит...

– Мы никогда не можем угадать, как именно изменится будущее после возвращения. Порой жизнь подкидывает еще большие испытания, а иногда наоборот. А еще между некоторыми людьми словно натянуты нити, и разорвать их не под силу даже богам, – ответила Хаяри, глядя в синее небо.

Вдруг к ней подбежала Мокко и лизнула в лицо.

– Мокко, что ты делаешь! – закричала Хаяри. – Иди лучше с детьми поиграй!

– Да, Мокко, у нас ведь есть фрисби, – смеясь, сказал Хигурэ. Когда он встал, Мокко запрыгала от радости. – Химари, ты умеешь бросать фрисби?

– Не пробовала. Это сложно?

– Вовсе нет. Мокко ловит тарелочку, даже если я плохо бросаю.

– Боюсь, я сумею бросить так, что даже Мокко не поймает...

Мы как раз вышли на большую поляну, когда меня кто-то окликнул:

– Мисаки!

Я остановилась. Передо мной стояла Цукико, выглядевшая не менее удивленной, чем я.

– Какое совпадение, вот это да! – затараторила она. – Ты одна? О, ты с отцом? А ко мне приехали кузены, поэтому мы решили привезти их в парк поиграть. О, а вы еще и с собакой?

Я растерялась. «Болтливый южный ветерок»... Могла ли Хаяри знать заранее? Даже Сугиура как-то назвала ее ведьмой. Я посмотрела на Хигурэ, а тот легонько подтолкнул меня вперед.

– Прости. Не надо было тебя отвлекать, – встревожилась Цукико.

Поскольку я по-прежнему не находила слов, Хигурэ пришел мне на помощь.

– Ничем важным мы не занимались, просто Химари стеснительная. – Он вынул из кошелька купюру в тысячу иен. – А вы не хотите вдвоем сходить за мороженым? Очень уж сегодня жарко.

Вкладывая банкноту в мою ладонь, он тихо добавил:

– Жизнь можно изменить и без путешествий в прошлое. А сегодня у вас еще полно времени.

– Но тогда...

– Не бойся, будущее нельзя предугадать, – шепнул он и повернулся к Цукико: – Химари здесь редко бывает. Ты не могла бы ее проводить?

– Да, конечно! Пойдем к пирамиде? Там мороженое вкусное.

У меня снова навернулись слезы.

– Я давно хотела с тобой туда сходить, – ответила я.

– Правда?

Глаза Цукко широко распахнулись от удивления и восторга. Все-таки она очень похожа на Рюту. Мне было бы трудно ответить, кто из них нравится мне больше, однако сегодня мне хотелось сходить в стеклянную пирамиду только с подругой.

– Только не урони мороженое.

– Что? Откуда ты знаешь?! – Цукко громко рассмеялась.

Интерлюдия

Я смирилась с одиночеством, но все-таки большое счастье, когда в школе есть друзья. В этот раз я старалась держаться отстраненно и не слишком навязываться Цукко... то есть Кадзами. Грустно, но ничего не поделаешь. Я боялась повторения трагедии. Никто не знает, что ждет нас в будущем. Я понимала, что тревожиться бесполезно, и все равно тревожилась. Поэтому теперь мы были не совсем друзья, а скорее хорошие знакомые. Когда Кадзами хотела поболтать после уроков, я холодно бросала: «До завтра» и шла домой. Мы больше не ходили в караоке. Грустно, но ничего не поделаешь. Так уж все устроено.

– Эй, Мисаки! – окликнул меня в коридоре мальчишеский голос, когда я направлялась к выходу.

Обернувшись, я увидела Титосэ – еще угрюмее и злее, чем обычно.

– Что? – неохотно спросила я.

– Ты изменила прошлое.

Я оторопела.

– Кадзами должна была погибнуть, – продолжал Титосэ, – но она вдруг вернулась живой и здоровой, а ты с ней больше не дружишь. Ты изменила время, верно? Ты ведь девчонка из той кофейни, да? Поэтому от тебя вечно пахнет кофе. – Титосэ фыркнул.

– Слушай, я не знаю...

– Нет, спасти подругу само по себе похвально. Но, меняя прошлое, ты меняешь и настоящее. Ты знала, что вместо Кадзами умер младенец? Мать пыталась защитить ребенка, но с коляской не смогла убежать.

Я с ужасом слушала Титосэ. Хаяри сказала, что в аварии погибли два человека, но сама я боялась читать новости. Смерть – это всегда трагедия, но вряд ли есть что-то страшнее смерти ребенка на глазах у матери.

– Я не... Я не думала... – Меня била крупная дрожь.

Я просто хотела спасти Цукко. Знала, что настоящее изменится, но такого кошмара не могла и вообразить. Мне вдруг вспомнились слова Хаяри: «Боги не всегда к нам благосклонны».

– Я знаю. Никто не в силах угадать, что произойдет. В изменении прошлого нет ничего плохого. Лично я считаю, что всегда происходит то, что должно. Тем не менее... Если изменения принесли еще больше вреда людям, нельзя оставлять все как есть. Это неправильно.

Хаяри говорила, что решение вернуться в прошлое должен принять сам человек, а хранителю времени нельзя его подталкивать. И вот, когда я спасла Цукко, сама того не ведая, принесла в жертву маленького ребенка.

– Но...

– Никаких «но», – отрезал Титосэ. – Мисаки, ты... Мы изменили настоящее и обязаны взять на себя ответственность.

– Мы?

– Если бы я заметил изменения и ничего не предпринял, тоже был бы виноват.

– Значит, ты хранитель времени... У тебя такие же способности, как у меня.

Титосэ кивнул с серьезным выражением лица.

– Ладно, пошли. Надо спасти ребенка. Возвращаемся в момент аварии.