Анви Рид

Похороны Самайна. Мортицианы

Информация от издательства

Рид, Анви

Похороны Самайна. Мортицианы. Специальное издание / Анви Рид. – Москва: МИФ, 2026. – (Романы МИФ. Коллекционное издание).

ISBN 978-5-00281-176-2

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака.

Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Рид А., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Глава 1. Кровавые слезы безродной

Дориан

В морге похоронного бюро «Грейвстоун» Дориан ожидал увидеть кого угодно, но только не ее... И если бы не остывший труп на столе, Дориан с радостью препарировал бы на холодном металле чертову сироту.

– Гвинет Гриффин, – представил профессор Шарп неспособную ответить за саму себя дуру. – Наш новый мортициан.

Дориана затошнило, едва он взглянул в карие глаза Гвинет. Она хлопала ресницами, стараясь противостоять окутывавшему ее страху. Эта идиотка была лишена хладнокровия... Очевидно, как и других свойственных мортицианам качеств.

За год она не изменилась. Те же спутанные каштановые кудри, ниспадающие на худые плечи, скромная белая рубаха с высоким викторианским воротником, вздернутый нос, усыпанный веснушками, и тонкие губы, которые она грызла в нервной судороге. Худощавая, как нищенка с улиц Уайтчепела, с бледной кожей, обтягивающей острые ключицы, и костлявыми пальцами, сжимающими потрепанный том анатомии. Обычно от Гриффин веяло пылью старых фолиантов и масляной булочной, но сейчас Дориан ощущал чистый ужас, заполнивший каждый угол мрачного зала с кафельными стенами, блестящими от недавней чистки, и рядами морозильных ящиков, гудящих, как паровые машины.

Гвинет робко растянула губы в улыбке, уставившись в его стальные глаза, и Дориан не упустил возможности обрушить на нее все свое презрение:

– «Грейвстоун» пал так низко, что теперь принимает в свои ряды безродных?

Гвинет вскинула брови. Это ее явно задело.

– Низко падаете вы, мистер Морроу, произнося столь неуважительные по отношению к мисс Гриффин и ко мне слова. – От голоса профессора Шарпа по спине пробежали мурашки – кажется, не только у Дориана, но и у трупа на столе. – Похоронное бюро «Грейвстоун» обучает как детей благородных кровей, так и членов Ордена Нетленных. В том году мы потеряли Гейба Прэтта, и ему на замену приняли Гвинет Гриффин.

Клемент Шарп был уважаемым человеком, который верой и правдой служил похоронному бюро столько, сколько Дориан себя помнил. Оттого что профессор каждый день находился в морге, его кожа забыла про солнечный свет и стала такого же оттенка, как у трупа в одном из морозильных ящиков. Длинные темные волосы Шарп собирал в низкий хвост и прятал под белым стоячим воротником. Черная мантия, свисающая с его плеч, стелилась по полу и собирала пыль коридоров бюро. Клемент Шарп был грозным и черствым. На его лице никогда не появлялась улыбка, а угольно-черные глаза прожигали насквозь. Его боялись и живые, и мертвые. Ходили слухи, что даже трупы в морге выли, когда их препарировал Клемент Шарп.

– Замена крайне оскорбительна. Прэтт был сыном бывшего главы Ордена, но даже это не оправдывало его никчемные попытки создать лекарства. Если у него выходило скверно, на что тогда способна сирота? – Дориан уважал Шарпа и, честно сказать, побаивался, но еще больше он боялся стать напарником такой бездарности, как Гвинет Гриффин.

– Мисс Гриффин обязательно докажет свои умения. Дайте ей шанс, – отрезал Шарп.

Гвинет позеленела, когда профессор подвел ее к телу. Она с ужасом вглядывалась в обугленное лицо.

– Эдгар Бейкер. Тридцать три года. Время смерти... – профессор Шарп посмотрел на бирку, привязанную к ноге трупа, – двадцать минут седьмого. Найден в своей пекарне.

– Он сгорел? – Гвинет сглотнула подступающую тошноту. Дориан еле сдержал смешок.

– Это вы нам скажите. – Профессор Шарп указал на ее руки.

Длинные пальцы Гвинет прятались в перчатках. Черные, шелковые, с алыми рюшами и рубинами на окантовке, будто манжеты впитали в себя всю кровь безродной, они слишком хорошо сидели на руках той, кто не был их достоин. Дориан знал, откуда они у Гриффин, и злился еще сильнее. Она не заслуживала носить то, что принадлежало мортицианам по праву.

Гвинет посмотрела на Шарпа и, сморщив нос, вытянула руку вперед. Дориан увидел шрамы на ее запястье, едва прикрытые перчаткой. Ему захотелось вновь уколоть девчонку, как-то задеть ее, обидеть, но вдруг она, набравшись смелости, положила руку прямо на лицо мертвеца. Гвинет охнула, будто из груди выбили весь воздух, глаза распахнулись еще шире, зрачки помутнели, а белки покрылись алой сеточкой налившихся сосудов.

Кровь, смешиваясь со слезами, текла по щекам, заливая каждую из ее несуразных веснушек. Нити в перчатках девушки засверкали. Дориан прищурился, чтобы получше разглядеть, и нахмурился, когда понял: это не было игрой света. Он уже видел такие нити, знал, как щиплет руки, когда те сверкают, как зудит кожа и какие травы способны остановить огонь, обжигающий пальцы. Перчатки с искрящимися нитями Дориану достались по наследству. Они подарили роду Морроу власть. Их боялись так же сильно, как и желали. Уникальные. Опасные. И неповторимые.

Гвинет неотрывно смотрела в одну точку на стене за спиной Дориана. Кровь в ее глазах стала гуще, а пальцы теперь впивались в пустые глазницы. Перчатки и правда имели силу. Стоит пустить слух о них в бюро – и вопросов к этой безродной у мортициан появится немерено. Лучше бы ей занять место в одной из морозильных камер, нежели оказаться в руках тех, кто долгие столетия мечтал эти перчатки заполучить.

– Мисс Гри... – Профессор не успел договорить.

Ноги Гвинет подкосились, и она упала на колени. Дориан услышал глухой удар о камень, за которым последовал хрип, словно желудочно-кишечный тракт Гриффин вывернуло наизнанку. Гвинет рвало долгие минуты, но ни Дориан, ни профессор Шарп не предложили ей воды. Они лишь молча наблюдали. Мортицианы должны быть стойкими, и, если этого качества не хватает идиотке, пусть уходит отсюда на своих трясущихся двоих.

– Что можете сказать про смерть Эдгара Бейкера? – Шарп поморщился, учуяв кислый запах почти переваренного завтрака из желудка Гвинет.

– А? Да... да.

Гвинет с трудом встала и оперлась руками о секционный стол. Теперь Дориан отчетливо видел испачканную кровавыми слезами рубаху и слипшиеся кудри. Перчатки всегда забирали свое, и, судя по тому, как безродная шипела от боли, она заплатила сполна. Неудивительно – перчатки не могли выбрать такую, как Гриффин.

– Прошу прощения, минуту. – Гвинет хлюпнула носом.

Она терла окровавленные глаза, пыталась проморгаться и бубнила себе под нос. Столь пристальное внимание профессора явно доставляло ей дискомфорт.

– Кажется, Эдгар Бейкер умер от пекарской астмы. Я почувствовала удушье в последние минуты его жизни, боль в легких и груди, – сказала девушка.

Дориан разозлился. Потому, что ее голос дрожал. Потому, что она еле стояла на ногах, и... потому, что ей казалось. В посмертном изучении болезней нужна точность, а не догадки.

– Все верно, – подтвердил Шарп, и внутренности Дориана рухнули куда-то вниз. Голова сразу заболела от сотни вопросов, что, как пчелы, жалили виски.

Дориан разозлился так сильно, что желудок обожгло изжогой. Это все было неправильно. Нечестно! По отношению к нему – да и ко всем мортицианам «Грейвстоуна»!

– Эдгар проработал в пекарном доме около двадцати лет. В записях сестер милосердия указано, что долгие годы он страдал от выраженного конъюнктивита и затяжного кашля, вызванного аллергенами, сопутствующими его профессии. Сегодня утром мистер Бейкер задохнулся в пекарском доме, очередной раз вдохнув мучную пыль и не сумев побороть приступ, он замертво упал на раскаленную сковороду, где топил сахар, и обжег себе лицо. Эдгар Бейкер скончался от болевого шока и асфиксии.

Понятно, почему в морге с утра стоял приторный запах. Мертвые тела пахли по-разному. Все зависело от вида смерти, которая их настигла. Но чтобы от трупа пахло жженой карамелью – для Дориана было впервые.

– С завтрашнего дня начнется ваше обучение, – объявил профессор Шарп, – а сегодня у вас есть время собрать вещи и заселиться в башню мортициан.

– Но профессор! – запротестовал Дориан. – Перчатки не могут выбрать... такую, как она.

– Это какую? – зашипела Гвинет.

– Бездарную глупую сироту, – с отвращением бросил Дориан.

Профессор Шарп закашлял, намекая, что им двоим пора замолчать. Гвинет повезло, иначе Дориан продемонстрировал бы ей свое мастерство препарирования. Ее дрожащее тело идеально подошло бы для оттачивания этого навыка.

– Вы и сами все видели, мистер Морроу. Не отрицайте очевидного, – произнес профессор Шарп. – Теперь вы напарники.

Дориан хотел было ему возразить, но тот не позволил.

– Расписание семинаров вы получите завтра на показательном вскрытии Эдгара Бейкера. – Профессор посмотрел на труп на столе. – Семья покойного благородно пожертвовала тело нашему бюро для обучения мортициан.

Это было неудивительно. Похоронное бюро в Каслтауне было одной из самых старинных организаций, и оттого почитаемой. Многие боялись «Грейвстоуна» и обходили его, как и студентов, стороной. Многие хотели здесь побывать и воочию увидеть морг, о котором распускали столько слухов. Кто-то и вовсе был готов отдать последнее, чтобы вступить в ряды его работников. Однако лишь единицы учились здесь. Лишь единицы давали клятву жизни и смерти – потомки самых знатных родов, чьи поместья стояли там, где Ирландское море облизывало песчаные пляжи.

И Гвинет Гриффин среди них не было места.

– Я хочу поменять напарницу, – сказал Дориан. – Дайте мне другого Нетленного.

– Это невозможно, – сухо ответил профессор. – Мисс Гриффин – способная ученица. Перчатки выбрали ее, а не кого-то другого. Да, мисс Гриффин не имеет того опыта, который имеете вы, но, несмотря на это, она работала в госпитале Каслтауна и была там лучшей сестрой милосердия. За нее поручился сам...

– Кто?! – вспылил Дориан.

– Ваш отец.

Дориан опешил. Гвинет тоже.

Профессор Шарп направился к выходу. Воздух в морге дрожал – то ли от злости, которую источал Дориан, то ли от высокомерия Гвинет, зазнавшейся сильнее после услышанного.

– Вы же знаете, мистер Морроу, – негромко заговорил Шарп, остановившись, – что решения, которые принимает ваш отец, служат во благо мортициан, не так ли?

– Да, профессор, – шумно выдохнув, согласился Дориан.

Шарп был прав. Как и глава рода Морроу.

– До завтра, – попрощался профессор. – Ах да, мисс Гриффин, уберите с пола остатки вашего завтрака. – Поднявшись по лестнице, он наконец покинул морг.

Гвинет устало вздохнула. Она не хотела смотреть на Дориана – Дориан, напротив, бесцеремонно разглядывал ее. Каштановые кудри невероятно раздражали. Они спадали по спине, почти касаясь поясницы. Ужасно негигиенично... Еще и старомодно. Все уважающие себя девушки уже давно собирали волосы в высокий пучок.

– Ты пожалеешь о том, что приблизилась к избранным. – Дориан сделал шаг к Гвинет, она – два от него.

– Ты ничего мне не сделаешь, я хорошо тебя знаю.

– Правда так думаешь? Тогда заруби себе на носу, что ненависть моя к тебе лишь окрепла.

Гвинет вскинула брови и шагнула к Дориану. Тому стало мерзко. Он не хотел, чтобы Гриффин к нему прикасалась.

– Хотя... ненависти мало, чтобы описать то, что я испытываю к тебе и Прэтту.

– Не смей говорить о нем! – вспылила Гвинет. – Одна из заповедей обязует мортициан чтить мертвых. Не нарушай это правило, иначе я расскажу обо всем Шарпу.

Дориан рассмеялся. Эхо ударилось о блестящий кафель морга и растворилось в его темных углах.

– Как смело, безродная. Только где была твоя отвага, когда ты осматривала труп, а? – Он давил на нее, говорил грозно и тихо.

Гвинет стиснула зубы так, что скулы на ее худощавом лице стали еще острее. Ими можно было бы делать надрезы на трупах, подслушивающих разговор из морозильных ящиков.

Дверь в морг открылась с протяжным скрипом. На лестнице послышались шаги и голоса приближающихся мортициан.

– Твой дружок плохо кончил. – Дориан наклонился к Гвинет и поморщился от запаха переваренной еды. – Смотри, не повтори его судьбу.

И, толкнув ее плечом, он ушел, оставив безродную на растерзание другим спустившимся в морг мортицианам.

Гвинет

Гвинет знала, что в морге похоронного бюро «Грейвстоун» она встретит Дориана Морроу, но никак не могла вообразить, что перед ней предстанет до неузнаваемости изменившийся наследник древнего рода и мортициан. Гвинет не видела Дориана целый год, и ему, кажется, хватило этого времени, чтобы возненавидеть все, что между ними было. Наверное, он думал, что грубыми словами может ранить ее, но Гвинет было плевать. Дориан никогда не внушал ей страха. А вот обуглившийся труп на секционном столе, источающий запах жареного мяса и крови, – еще как.

Гвинет впервые побывала в морге. Она представляла его иначе, думала, что вонь здесь будет удушающе мерзкой, а мортицианы будут сновать туда-сюда в заляпанных кровью фартуках мимо разбросанных по полу частей тел и внутренностей. Но морг оказался... чистым. Гвинет не знала, что все рассказы старой сестры милосердия Мардж окажутся ложью. Кафель на стенах блестел, и даже стыки плит на полу были идеально вычищены. Пахло тут только хлором и спиртом – если, конечно, забыть об Эдгаре Бейкере.

Морг находился в подвале. Он был большим, с кучей комнат, которые Гвинет не успела обследовать. Профессор Шарп встретил ее у входа в «Грейвстоун» и, сопроводив через учебный коридор сквозь толпу глазеющих на новенькую мортициан и зал, где семья пекаря обливалась слезами, завел в морг. Гвинет так сильно волновалась, что успела запомнить лишь пару картин на стенах и плач жены Эдгара Бейкера. Ладони вспотели еще на улице, когда Гвинет заметила издалека шпиль главной башни похоронного бюро. Она поправила ворот белой рубахи, надеясь хоть немного сойти за одну из тех, кто там учился. Однако благородной крови в ней не текло, и Дориан Морроу не поленился еще раз напомнить ей об этом.

Гриффин не понимала, почему он смотрел на нее с презрением, с каким здоровые смотрят на чумных. Раньше, завидев ее, он улыбался, смеялся над ее кудрями и шутил, что из-за них Гвинет похожа на пугало в поле Вудов; слушал ее истории и ждал то в лесу, то на берегу Ирландского моря. Гвинет не понимала, что изменилось за этот чертов год, который она провела в трауре по друзьям, сидя в хижине или в архиве лазарета.

Сейчас во взгляде Дориана была такая ненависть, будто Гвинет убила кого-то из членов его семьи. Она заподозрила неладное еще летом, когда всю зиму и весну Дориан не приходил на то самое место, о котором знали лишь они двое. Гвинет переживала за него, зная, на что способен его отец, и писала письма, хоть и понимала, что, скорее всего, они послужат розжигом для камина в доме Морроу. Дориан не отвечал. Он отстранился, потерялся. И Гвинет, приняв это, отступила.

В начале осени она узнала, что тоже станет мортицианом. Гвинет ждала этого дня и думала, что их встреча растопит лед, намерзший между ними за долгую зиму, пасмурную осень и дождливое лето. Однако Дориан и сам превратился в колючую вьюгу. Он кривил губы в усмешке, заметив, что Гриффин бледнеет при виде трупа. Смеялся, когда она плакала, и с презрением напоминал, что ей здесь не место.

Было бы глупо игнорировать тот факт, что за год Дориан изменился. Внешность его стала... иной. Он вытянулся, волосы выгорели еще сильнее, глаза посерели. Голос погрубел, а движениями он уподобился змее. Сейчас Дориан пах кедром и мятой, а раньше – лишь формальдегидом и сухоцветами. Он источал холод, липкий и густой. Гвинет не знала, в какой момент Морроу возненавидел ее. Дориан наверняка каждый день вспоминал все ее недостатки, настоящие и мнимые, в мельчайших подробностях. Гриффин не представляла, откуда в нем было столько желчи, и как, маринуя ее внутри себя, он дожил до своих двадцати, не умерев от цирроза печени.

Осень в Каслтауне была невообразимо яркой и пахучей. Будто в одном котле смешали соленый аромат моря, перетертые листья крапивы и ягоды бузины. Воздух, холодный и кусающийся, был пропитан этим запахом. А солнце, пусть уставшее и тусклое, разливалось по алым листьям деревьев. Целые леса горели необузданным пожаром. Вспыхивали в обед, тлели по ночам, а по утрам тонули в липком тумане. С каждым днем все больше листьев опадало с умирающих деревьев и стелилось кровавой дорожкой у ног жителей города. Гвинет любила осень. Но голые ветви, холодные ветра и шумные волны моря были не добрыми знаками, а предвестниками ночи, когда из могильной земли вырываются озлобленные мертвецы и неупокоенные души.

Пробираясь сквозь толпу на торговой улице, Гвинет смотрела на пустующие прилавки. Жители уже готовились встречать незваных гостей и закупались тыквами, кристаллами, костями животных и травами, отпугивающими покойников. Купив у милой старушки апельсиновый кальцит и дымчатый кварц для защиты территории, Гвинет поторопилась домой.

Хижина, как привыкли называть ее Гвинет с Гейбом, стояла в отдалении, посреди поля, раскинувшегося на северо-западе Каслтауна. Семья Вуд испокон веков была частью Ордена Нетленных. Травники и лекари выращивали цветы, злаки и другие растения и из года в год исцеляли людей от недугов, которые приносил Самайн. Вдоль протоптанной дорожки стояли высокие стога, а от самой хижины доносились голоса. Бэтси и ее сын Финн, сгорбившись, собирали урожай.

Покосившийся дом держался на честном слове. При жизни Ричард Вуд успел расставить вокруг него кучу балок, подпирающих кривые стены, но за долгие годы они прогнили от частых дождей.

Бэтси говорила, что Финн был похож на отца и старших братьев, но только внешне. Рыжие волосы, веснушки и зеленые глаза. Но не было в нем того озорства, которым обладали близнецы, и не было того любопытства, которым прославился его отец. А сейчас, когда после гибели родных на плечи Финна свалилось целое хозяйство, Гвинет практически забыла его улыбку. Бэтси же всегда улыбалась Гвинет, пусть даже та и не была полноценной частью Нетленных.

Гвинет уже два года подрабатывала сестрой милосердия в городском лазарете, куда отправляли раненых военных с большой земли. Война давно закончилась, но моряки, то оглохшие от залпа пушек, то обезвоженные, то до жути напуганные, приплывали в «Святую Хильду», где лекари делали все, чтобы бедолаги поскорее вернулись домой.

Дни в лазарете, сменявшие друг друга, были одинаковыми и, как считала Гвинет, скучными. Но это было ей на руку. В смены, особенно ночные, пока моряки спали, а другие сестры милосердия отдыхали в приемной, Гвинет изучала анатомию. Читала старые записи главных лекарей, древние книги из корабельных медблоков, оставленные в подарок военными, и фолианты, которые привозили с большой земли. Казалось, Гвинет знала о человеческом теле все. Но этого было недостаточно, чтобы выбиться в помощники хоть к какому-то лекарю. Проблема была в крови: Гвинет тошнило от ее запаха, а от вида и вовсе выворачивало наизнанку. И как бы она ни старалась, какие бы отвары ни пила, ничего не помогало.

Финн злился на нее. Он считал, что Орден зря решил, будто она принесет пользу. Выбора, однако, не было ни у них, ни у Гвинет.

Гриффин мечтала попасть в Орден Нетленных, но не той ценой, которую ей пришлось заплатить. Во всем виноваты были Гейб и Делла. Они рассказали Гвинет о членах Ордена, которые долгие годы излечивали людей от самых разных хворей. Этот Орден хранил тайны последних ведьм и Розамунды Мур, создательницы исцеляющих перчаток. Гвинет пыталась найти хоть какие-то записи про те века, но, по словам библиотекарей, они сгорели в великом каслтаунском пожаре двадцать лет назад. Тогда же Гвинет и Гейб лишились родителей и попали к Вудам.

Гвинет всегда чувствовала себя лишней. Большая семья Вуд приняла Гейба как родного. Сын главы Нетленных Лукаса Прэтта отлично вписался в ряды Ордена еще с детства, а вот Гвинет, дочери простых лекарей, пришлось доказывать свою полезность. Ее родители пали смертью храбрых – по крайней мере, Гвинет хотела так думать. Той ночью погибло много людей, не испугавшихся легенды о злобных тенях Самайна и кинувшихся из своих домов на помощь горящим синим пламенем людям.

Выжившие Нетленные нашли Гвинет громко плачущей в одном из разрушенных домов. На ее счастье, семья Вуд знала семью Гриффин. Кроме того, отец Гвинет успел спасти Бэтси Вуд, ринувшуюся за мужем на поле битвы. Последней просьбой отца Гвинет было спасение дочери. Мать Гвинет погибла под руинами, как и родители Гейба.

Так Гейб и Гвинет попали к Вудам. Нетленные пообещали защитить Гейба, сына главы Ордена Нетленных, и его подругу Гвинет.

Но они так и не смогли сдержать клятву: год назад в ночь Самайна Гейб умер.

Дома у Вудов царила тишина. Даже спустя год Гвинет не смогла к этому привыкнуть. Ей все еще мерещился голос Гейба и смех Деллы. Запах ягод, который шлейфом тянулся за ней, ощущался до сих пор: он впитался в подушки и покрывала, в стены и потолок. На двери комнаты Деллы в память о ней висел плющ, а Бэтси, оплакивая единственную дочь, каждый вечер оставляла у кровати Деллы стакан молока. Гвинет слышала, как Финн, заходя в комнату Гейба, разговаривал сам с собой. Он привычно рассказывал о своем дне, о погоде и о милых девушках, танцующих в тавернах на закате солнца.

Обычно время после обеда и ужина в доме Вудов проводили в тишине, но сегодня Финн прервал молчание.

– Ты молодец, – сказал он.

Гвинет убирала со стола после праздничного чаепития.

– Ты тоже будешь, если поможешь мне помыть посуду.

– Я не про это. – Финн взъерошил волосы, и рыжие пряди засияли в закатных лучах солнца. – Я про то, что ты теперь, ну...

– Мортициан?

Гвинет кинула тряпку на стол и села рядом с Финном. Миссис Вуд тихо посапывала на диване, и часы, которые однажды смастерили близнецы, тикали в такт ее дыханию.

– Да. Теперь ты одна из них.

Финн поморщился. Он никогда не умел скрывать эмоции, за это Гвинет и любила его. Считывать эмоции Финна было проще, чем у других, а значит, предугадывать поступки – тоже. Вот сейчас он фыркнет и прикусит губу. Сожмет кулак и посмотрит куда-то в стену.

– Я никогда не буду одной из них, Финн. Они богатые и благородные. А я сирота, которой там не место. И было бы здорово, если бы ты не напоминал мне об этом еще и дома. Хватает надменности в «Грейвстоуне».

Как Гвинет и предвидела, он прикусил губу.

– Это все-таки плохая затея. – Теперь Финн сжал кулаки. – Перчатки... они же...

Гвинет поймала его рассерженный взгляд. В лице Финна что-то изменилось, но Гвинет не понимала, что именно.

– Они вредят тебе. Я знаю, как опасна эта магия... Она чуть не убила Гейба.

Финн был прав. Магия давала силу, но забирала что-то взамен. Гвинет потерла глаза. Их до сих пор щипало после утра, проведенного в морге.

– Ничего уже не изменить. – Гвинет встала из-за стола и подошла к окну. – И я сделаю все, что от меня потребуется. – Взяла ступку и камень, купленный на рынке.

Финн тоже поднялся, с грохотом отодвинув стул, чем разбудил свою мать. Та закряхтела и, посмотрев на часы, спешно принялась за уборку. В доме и так было чисто, но ритуалам миссис Вуд старались не мешать.

– Ты права, – тихо произнес Финн. – Ты должна сделать это ради всех нас. Пусть и такой ценой.

Он ушел, громко хлопнув дверью и выругавшись. Гвинет видела, как он пинает бедный стог сена, как расстегивает рубашку, пытаясь остудить тело, вспыхнувшее от злости. Гвинет не злилась на Финна. Знала, что он переживает, потому что боится потерять ее, как потерял братьев и отца двадцать лет назад. И как по весне потерял сестру, а в осенней ночи – лучшего друга. Тогда в живых осталась лишь Гвинет.

Стоя у окна, она измельчала в ступке кристалл, крошку которого позже высыпала у порога. Торговка обещала, что зло, едва ступив на порог, вспыхнет, как сухой лист клена, и сгорит. И если Гвинет не сможет остановить тени Самайна, пусть с ними справятся хотя бы эти, как уверял ее Финн, бесполезные обереги.

Глава 2. Та, кому здесь не место

Дориан

Смерть.

Она окружала Дориана: дом, город и весь этот гниющий мир, где в кости въедалась смердящая сырость, а туман душил сильнее петли. Смерти боялись. Она была чем-то таинственным и неизведанным, запретным. О ней шептались в лавках на углу, на мостовых, залитых дождем, в грязных пабах на набережной, где мужчины топили отчаяние в дешевом роме. Дориан видел, как люди содрогаются от страха при одной лишь мысли, что рано или поздно их настигнет старуха с косой. Он слышал, как над гробами в церквях рыдают вдовы, видел, как дети, вцепившись в плащи родителей, боятся заглянуть внутрь деревянного ящика. Жители Каслтауна молились, просили долгих лет жизни себе и здоровья другим. Будто там, наверху, куда то и дело устремлялись глаза скорбящих, кто-то сидел и, выслушивая, записывал просьбы. Лишь мольбы Дориана оставались без ответа.

Мысли о смерти были запретными. Везде и всегда, но не в доме Морроу. С самого детства Дориан слушал предсмертные завывания, но не страшился их. Наоборот, пытался понять, о чем же просили люди перед встречей со своим концом. Все они хотели одного...

Времени.

Еще немного времени.

Мольбы эти повторялись из года в год, как бой часов на Биг-Бене в далеком Лондоне, который Дориан видел лишь на гравюрах. Он мечтал увидеть его вживую, но вместо этого на свой десятый день рождения в подарок получил знакомство со смертью. Она украдкой ждала его в подвале. Это был секрет, которым отец поделился с Дорианом. И его посвящение в тайны мортициан, одним из которых тот обязан был стать.

* * *

Дориан сидел на широком каменном подоконнике «Грейвстоуна» и давился сухим куском вчерашнего хлеба. За мутным стеклом тянулась улица. По мокрой брусчатке стучали колеса кебов. Лошади, вяло тащившие их, недовольно ржали. Среди опадающей желтой листвы мелькали черные зонты. Дым из труб струился к лучам солнца, пробивавшимся сквозь серые тучи. Смерть пекаря уже отразилась на Каслтауне, и там, где по утрам стояли очереди за горячими багетами, теперь кучковались вороны, клюющие хлебные крошки.

– Вы слышали, что в «Грейвстоуне» будет учиться еще одна Нетленная?

– Она пришла на смену Прэтту? Тому парню в очках?

– И от чего она будет искать лекарство? От сиротства?

Под окнами проходили мортицианы старших курсов в черных сюртуках и накрахмаленных фартуках. Они моментально замолкали, стоило им увидеть наследника рода Морроу.

– Как ты можешь завтракать перед уроком Шарпа? – Из-за угла вынырнул Хьюго и, скинув ноги Дориана с подоконника, уселся туда сам. – Смотреть с набитым желудком на то, как потрошат тела, – не лучшее решение.

Хьюго отобрал у Дориана кусок хлеба и запихал себе в рот. Его кудри, едва прикрытые шляпой, пружинисто торчали во все стороны, верхняя пуговица жилета была расстегнута. У Хьюго к виду кишок и крови уже был иммунитет. Он учился тут второй год, как и его напарник Изис, пять минут назад флиртовавший с девушкой на улице. Кажется, та разносила газеты, заголовки которых уже пестрели напоминаниями о первом дне ноября.

Дориан, ничего не ответив, стряхнул крошки, поправил белый воротник рубашки и спрыгнул на пол. Соединив руки за спиной, он пошел в сторону амфитеатра. Хьюго сразу пристроился рядом. Сегодня он был особенно бодрым, а значит, особенно болтливым.

– Как первая ночь в «Грейвстоуне»? Надеюсь, тебе снились трупы. Говорят, это добрый знак.

Хьюго был старше Дориана на год, но вел себя как младший надоедливый брат. Только ему Дориан позволял донимать себя и прощал все глупые шутки.

– Давай уже, – тяжело выдохнул Дориан. – Спрашивай.

– О чем? – Хьюго широко распахнул зеленые глаза, изображая искреннее недоумение.

– О безродной.

– А что с ней?

Все-таки из кудрявой башки Хьюго кто-то давненько вытащил мозги.

– Гвинет Гриффин моя напарница. – Последнее слово Дориан выплюнул с особым отвращением. – И еще – новая хозяйка исцеляющих перчаток.

Хьюго хмыкнул, но особого значения удивительному факту не придал. Его никогда не интересовали искрящиеся перчатки. Только настойки, красивые девушки и пробирки с различными биологическими жидкостями.

В «Грейвстоун» Дориан попал еще ребенком. Отец хотел показать ему морг, но Шарп запретил и запер мальчишку у себя в кабинете. Пока взрослые вскрывали тела и вдыхали тошнотворные запахи смерти и формальдегида, Дориан лежал на ковре, который когда-то был бордовым, а теперь выцвел до грязно-кирпичного, и, греясь в лучах солнца, считал книги на полках. Он до сих пор помнил, что их было триста девяносто четыре. Как оказалось позже, каждую из них Шарп не только прочитал, но и знал чуть ли не наизусть. Дориан же не успел ознакомиться и с половиной книг из профессорской библиотеки, ведь чем старше он становился, тем реже покидал дом. Поэтому сейчас, спустя много лет, Дориан с особым наслаждением прогуливался по бюро.

Он завидовал Хьюго и Изису. Завидовал каждому мортициану, учившемуся здесь уже несколько лет. Отец долго держал его на привязи, как цепного пса. Говорил, что еще не время, напоминал, что сын рожден для большего. И Дориан ждал. Ждал он, видимо, безродную, которая испортила ему мечту о желанной свободе.

Солнечные блики, прорвавшиеся сквозь грязные стекла высоких арочных окон, прыгали по серым каменным стенам. «Грейвстоун» тянулся вверх башнями, вниз – лестницами, в стороны – коридорами, на стенах которых висели портреты давно почивших мортициан. Запахи воска, мокрого камня и хлора витали под сводчатым потолком. Дориан звонко вышагивал по плитке, а Хьюго еле поспевал за ним, перепрыгивая плиточные швы.

Сегодня в бюро было особенно шумно. Вести о новых учениках успели разлететься по этажам. И каждый, подходя ближе, пытался подслушать, о чем же говорили Дориан и Хьюго. Но суровый взгляд преемника рода Морроу разогнал всех по углам, заставив перешептываться и строить домыслы.

Хьюго обогнал друга и теперь шел спиной вперед. Он заглядывал Дориану в глаза и, щурясь, пытался угадать, что у того на уме.

– Скоро Самайн. Ты готовишься?

Дориан молча нахмурился.

– Остался месяц. Отец уже прислал письмо с большой земли, – Хьюго оглянулся, чтобы не врезаться в мраморную статую. – Напомнил о камнях и об оберегах.

– Ты же знаешь, что все эти безделушки – мертвому припарка, – сказал Дориан.

Они подошли к кабинету, который больше походил на древнегреческий амфитеатр.

– Скажи это тем, кто оставляет последние соверены на портовом базаре. Страх заставляет людей верить любым слухам. Особенно если они сулят облегчение мучений. А ждать ночи Самайна и прятаться в подвале дома, поверь мне, то еще испытание.

Хьюго похлопал Дориана по плечу и нырнул в амфитеатр. Дориан вошел следом и столкнулся лицом к лицу с преемником дома Форест. Долговязым, в слишком узком сюртуке, с чернилами на пальцах и манжетах. Тот забормотал извинения и почти завыл от страха, пятясь к своей напарнице. В этом году они выпускались из «Грейвстоуна». Хорошо, что их определили в архив ковыряться в бумагах, собирать паспорта, записывать даты и причины смерти в толстые журналы. Отец Дориана всегда говорил, что глава дома Форест не достоин даже копать могилы, не то что стоять у секционного стола. А его сын, как успел удостовериться Дориан, тем более.

В амфитеатре было светло. Помощницы Шарпа уже подготовили кабинет. Распахнули окна, насыпали опилок под секционный стол, накрыли труп простыней и разложили сверкающие инструменты на столике рядом. Дориан мог не глядя определить и долото, и костные кусачки, и пилу, которой раскраивали череп, и на ощупь провести вскрытие и сделать то, чему другие обучались долгие годы. Все это было для него обыденностью с десяти лет, поэтому завтрак, за который его отругал Хьюго, не был помехой. Дориана давно не тошнило от запаха и вида смерти.

Мортицианы стояли по кругу в рядах амфитеатра и сверху вниз смотрели на вышедшего из прилегающего коридора Шарпа. В зале повисло молчание; воздух вибрировал от напряжения: студентам не терпелось поскорее увидеть профессора в деле. Дориан забрался на самый верхний ряд и осмотрелся. Собравшихся было столько, сколько пальцев на руках, но одна рука, кажется, принадлежала калеке, ведь Гвинет Гриффин отсутствовала. Дориан надеялся, что она не явится вовсе, а потом разозлился, осознав, что наказание за это придется понести им двоим.

Ассистентка помогла Шарпу натянуть длинные перчатки по локоть из толстой белой резины, другая повязала чистый фартук, надела на него хирургическую шапочку и маску, скрывшую длинный горбатый нос и тонкие губы. Черные волосы, собранные в низкий хвост, прятались под тканью воротника.

– Прежде чем я извлеку органы Эдгара Бейкера, – начал профессор, и ассистентка сняла с трупа простыню, – напомню, что причиной смерти стало удушье. К сожалению, из-за внешних повреждений тело пекаря непригодно для бальзамирования.

А жаль. Мортицианам нужны были тела для практики. Давно в Каслтауне не умирали здоровые и молодые.

– Эдгар Бейкер, мужчина средних лет, плотного телосложения, – продолжил профессор. – Вы можете наблюдать трупные пятна в зонах локтей, спины и икр. Также, – Шарп указал на лицо Эдгара, – есть выраженные участки, пораженные гниением. Кто мне ответит, почему тело разлагается быстро, несмотря на то что хранилось сутки в морозильном ящике?

– Смею предположить, что процесс разложения ускорило место кончины Эдгара, – заговорила Шарлотта Гонт, третьекурсница и главная возлюбленная Изиса. – Точнее, температура в этом месте. В пекарне она повышена, а значит, и ткани тела, – кстати говоря, более чем упитанного, – стали распадаться быстрее.

– Верно, мисс Гонт.

Шарлотта горделиво вздернула подбородок. Черное платье с зеленой шнуровкой сидело на ней безупречно. Темные короткие волосы были аккуратно уложены, в ушах блестели маленькие изумруды. Шарлотта была одной из лучших в «Грейвстоуне». Так считал и отец Дориана, из раза в раз напоминавший сыну, что она стала бы для него хорошей партией.

Шарп обвел взглядом остальных студентов и задержался на Дориане. Точнее – на пустом месте рядом с ним.

– Где ваша напарница, мистер Морроу? – спросил профессор.

«Мне безродная не отчитывается», – хотел ответить Дориан, или даже: «Надеюсь, подальше отсюда», но, чтобы избежать волны причитаний, сказал:

– Полагаю, осваивается в башне мортициан.

Шарп промолчал. В его темных глазах читалась усталость, которая обещала проблемы, если Гвинет не появится в ближайшую секунду. Неловкая пауза повисла надолго, и все глаза теперь смотрели на Дориана.

Дориан вздохнул и двинулся к лестнице. Стук его каблуков эхом разлился по амфитеатру. Дориан знать не знал, где искать безродную. Злость кипела внутри него от мысли, что на поиски уйдет не один час, а в голове уже зарождались сотни оскорблений. Но он зря беспокоился: через несколько минут безродная упала на пол перед Дорианом, запнувшись о подол.

– Где тебя носило? Почему позволяешь себе опоздания? – накинулся на нее Дориан.

Каштановые кудри Гриффин рассыпались по плечам, выбившись из ленты, белый фартук мортициана задрался выше колен, обнажив серые шерстяные чулки с затяжками. Она зашипела от боли, приподнимаясь на локтях, и посмотрела на Дориана снизу вверх. С такого ракурса глаза ее казались еще больше, еще темнее.

– Так нравится лежать в моих ногах?

Гвинет вскочила и отряхнулась.

Дориан шагнул к ней и произнес так тихо, чтобы услышала только она:

– Решила опозорить себя и меня в первый же день?

Но в кромешной тишине эти слова разнеслись далеко, их услышали и другие мортицианы, выглянувшие из открытой двери.

– Я... я... – заикалась Гриффин. – Я боялась заходить.

– Спятила?!

– Просто... – Она сжала пальцами край фартука.

Дориан не дал ей договорить. Схватил за локоть, обтянутый тонкой тканью, и потащил в амфитеатр. Гвинет спотыкалась, ботинки скользили по камню, но он не замедлил шаг. Захлопнув дверь, он толкнул ее к перилам в верхнем ряду и встал рядом, демонстративно игнорируя любопытные взгляды. Гвинет вцепилась в холодный железный поручень с такой силой, что костяшки побелели. Волосы упали ей на глаза, но Дориан успел заметить слезу на щеке, которая тут же сорвалась и упала на мысок потертого черного ботинка.

– Итак, начнем, – с раздражением произнес Шарп, и одна из ассистенток достала журнал для записей. – Перед вскрытием мы проводим внешний осмотр. Измерение роста, веса и фиксация телесных повреждений.

Пока Шарп описывал кожные покровы, раны, отеки и ожог на лице, ассистентка делала заметки. Остальные мортицианы тоже открыли конспекты. Все, кроме Гвинет. Дориан закатил глаза и уже собирался прошипеть ей что-то едкое, когда на столе зазвенели металлические приборы, знаменуя начало работы.

– Приступим к вскрытию. – Ассистентка протянула Шарпу маленький ножик. Он блеснул в лучах солнца, которые согревали остывшее тело. – Делаем Y-образный разрез от одного плеча к другому и через грудную клетку вниз.

Гриффин шумно задышала, когда профессор провел лезвием по дуге.

– После вскрытия, – Шарп отдал скальпель помощнице, и та протянула ему металлические крючки, – мы оттягиваем кожу и мягкие ткани.

Гриффин вдруг пошатнулась и чуть не упала прямо на Дориана. Тот успел отойти, и она повисла на перилах.

– А сейчас мы с вами осмотрим внутренние органы, – объявил Шарп. Он отошел от тела и окинул взглядом амфитеатр. – Хьюго Кьюли и Изис Олдер, продемонстрируйте нам свои навыки.

Те сразу оживились, и Дориан, надо признать, позавидовал им. Изучать тело самому в разы интереснее, чем наблюдать со стороны.

– Могу я уйти? – задыхаясь, спросила Гриффин.

– Что, у безродной появились дела поважнее? – уколол Дориан.

– Я просто... я...

– Не смей, Гриффин. – Дориан увидел, что она отпустила перила и сделала шаг к проходу.

Тем временем Хьюго и Изис, взяв в руки скальпели и ножницы, принялись извлекать внутренние органы пекаря.

– Дориан, я... – Гвинет громко сглотнула.

– Только попробуй сорвать препарацию, – Дориан поймал ее за край фартука и потянул назад, – и следующее тело, которое мы будем изучать на секционном столе, будет твоим.

Гвинет подняла на Дориана покрасневшие от сдерживаемых слез глаза. Лицо ее было бело-зеленого оттенка, нос сморщился от отвращения, а нижняя губа нервно подрагивала. Дориану вдруг почудилось, что он видел ее такой не раз, но быстро отринул эти мысли.

– Я извлек cor! – с воодушевлением выкрикнул Изис, подняв над столом сердце, обильно залитое кровью.

Гвинет дернулась, повернула голову и впервые за все время посмотрела на то, что происходило внизу. На обугленное тело пекаря, на руки Изиса по локоть в крови и на стальные крючья, удерживающие распахнутую грудную клетку.

– И pulmones! – Хьюго продемонстрировал легкие.

Гвинет вырвалась из хватки Дориана и бросилась к выходу.

– Остановись! – Дориан рванул за ней.

Он нагнал ее у самой двери и, схватив за плечо, развернул к себе лицом. И сразу об этом пожалел: Гвинет не сдержалась и, согнувшись, извергла на ботинки Дориана весь свой завтрак.

Гвинет

Гвинет не впервые испытала такой стыд, как сегодня на препарации. Она была хорошей сестрой милосердия – так о ней отзывались и пациенты, и Мардж, трудившаяся с ней в лазарете. Но в том и была беда... От нее всегда ждали большего, но на большее она не была способна.

Гвинет не знала, почему так боялась вида крови. Не знала, почему желудок выворачивало каждый раз, когда приходилось перевязывать раны или того хуже – зашивать их. Руки тряслись, голова кружилась, а все тело била такая дрожь, что колени невольно подкашивались. Запахи металла, гноя, йода и бинтов Гвинет ощущала каждый раз, когда приходила в левое крыло лазарета, где лежали тяжело раненные и нуждающиеся в помощи моряки. Гвинет пыталась работать голодной и умывалась холодной водой. Казалось, в Каслтауне не осталось растения, которого Гвинет не знала бы на вкус, но даже травяные настойки с порошками не помогали ей избежать тошноты.

За полгода в «остром» крыле (так называла его Мардж, а за ней и сама Гвинет) она исхудала до самых костей. Финн тогда сильно обеспокоился ее здоровьем и просил уйти из лазарета, но Гейб запротестовал: сказал, что лучше ей учиться у мастеров своего дела, ведь без нее он не справится и ничего у них не получится.

Те полгода тянулись бесконечно. Гвинет забыла о сне и о еде. Пила лишь настойки с травами, которые расслабляли мышцы и убирали дрожь, мешавшую зашивать раны. Ее рвало каждый день по несколько раз, и другие сестры обходили ее стороной, считая, что на ней лежит какая-то порча. Гвинет казалось, что это никогда не закончится, но, мучаясь и истязая себя, она все равно приходила туда и помогала нуждающимся в ней больным.

Гриффин спасла смерть Луизы, заведовавшей лазаретом. Занявшая ее пост Мардж перевела Гвинет в архив и наказала встречать и провожать пациентов, убирать палаты и время от времени помогать другим сестрам милосердия в мелких делах. Тогда в Гвинет боролись страх и совесть. Она знала, что, спрятавшись в архиве, не станет хорошим лекарем, а значит, не сможет помогать людям... и Нетленным. Но также знала, что, если продолжит, умрет от истощения прямо там, между койками, и ее худое тело накроют простыней и отправят в «Грейвстоун». Она и не подозревала, что через год придет туда сама, на своих двоих. В белом фартуке мортициана.

Шарп сидел в кожаном кресле за столом из черного дуба. За его спиной были такие же черные шкафы, от пола до потолка заставленные книгами. В кабинете пахло спиртом и травами. Гвинет заметила на стене несколько особенно редких растений. Засушенные, они красовались в рамке за стеклом. Разновидности папоротника, черная лилия, соцветие медуницы и красная камелия, которая не росла в Каслтауне уже как двадцать лет.

– Давно увлекаетесь ботаникой, мисс Гриффин? – спросил Шарп, заметив, что она разглядывает сухоцветы.

Вопрос показался Гвинет упреком.

– Да, профессор. С десяти лет.

Гвинет все еще мутило. За час, проведенный в клозете с кувшином ледяной воды, тошнота никуда не ушла.

– Мне нравится собирать и изучать растения. Еще ребенком...

– Всем плевать на твое детство, Гриффин, – перебил Дориан.

Он сидел в тени, в кресле у стены, закинув ногу на ногу, и барабанил пальцами по подлокотнику. Пряди белых волос падали на лоб, серые глаза, холодные, как декабрьский лед, прожигали Гвинет насквозь.

– Ты сорвала препарацию и выставила себя полной дурой. – Его слова резали как нож. – И меня в это втянула.

Гвинет опустила глаза. Он был прав, и спорить не имело смысла.

– Прекратите каркать из угла, мистер Морроу. – Шарп посмотрел на него, как на избалованного ребенка. – Проявите уважение и займите свое место.

– Мое место...

– Ваше место отныне подле мисс Гриффин. Не забывайте об этом.

Дориан хмыкнул и нехотя поднялся с кожаного кресла. Пол заскрипел под тяжестью его шагов, и на Гвинет хлынула волна недовольства. Дориан встал справа от нее, чуть выступив вперед, чтобы даже здесь оставить ее за спиной. Позади. Там, где ей и было место.

Шарп сцепил руки в замок и выпрямил спину.

– Почему вы опоздали на мой урок, мисс Гриффин? – Его голос стал мягче, но это лишь сильнее пугало.

– Я заблудилась и не могла найти амфитеатр, а когда нашла, то... просто не решалась войти и подслушивала за дверью. Я не переношу вида крови.

Дориан сдержал смешок.

– Глупая безродная, тогда с чего ты взяла, что сможешь стать мортицианом?

– Помолчите, мистер Морроу, иначе я усомнюсь и в вашей способности им стать.

Шарп ударил ладонью по столу. Дориан сжал зубы, но отступил. Его вспышки гнева утомили Гвинет. Год назад он был другим. Год назад он смеялся над ее шутками, а не над ее слабостями.

– Вы заселились в башню мортициан, мисс Гриффин? Ее-то вам удалось найти? – Шарп посмотрел на нее в упор. – Или у вас, помимо гематофобии, вдобавок топографагнозия?

Гвинет вдруг вспомнила о мешке с вещами, который оставила у главного входа. Черт! Лишь бы он там был! Лишь бы его никто не забрал!

– Смею предположить, что до своей комнаты вы так и не добрались, – сухо заключил Шарп. – Почему же ваш напарник не соизволил показать вам похоронное бюро? – Теперь он смотрел на Дориана.

– Профессор, при всем уважении, но возиться с этой...

– Уважением от вас и не пахнет, мистер Морроу. Вы разочаровали меня. – Шарп сделал паузу и облокотился на спинку кресла. – Оба.

Дориан с Гвинет переглянулись.

– Вам, мисс Гриффин, я назначаю ночное дежурство в морге. Пора побороть свои страхи. В конце концов, там лежат такие же люди, как и мы с вами. Только молчаливые и холодные. Воспитывайте в себе силу воли, ищите способ преодолеть тошноту.

Гвинет громко сглотнула, но смелости возразить не набралась.

– Вы знаете правила. И знаете, что клятву жизни и смерти сможете дать только тогда, когда оба будете к этому готовы. А вам, Дориан, насколько мне известно, следует поторопиться.

Гвинет заметила многозначительный взгляд Шарпа и то, как стыдливо отвел глаза Дориан, но что это означало, она не поняла.

– А сейчас, мистер Морроу, идите к своему отцу. Не заставляйте его ждать. – Шарп махнул рукой.

Дориан поклонился и двинулся к выходу. Когда он переступал порог, профессор добавил:

– И пригласите ко мне мисс Гонт. Мисс Гриффин необходимо исследовать бюро. Пусть Шарлотта ей в этом поможет.

Дориан вышел, громко хлопнув дверью. Гвинет проводила его взглядом, пытаясь понять причину его ненависти к ней. Она всю ночь мучила себя догадками о том, чем же могла так сильно досадить ему, но в голову не приходило ничего дельного. Утром решила с ним поговорить, но страх перед препарацией и то, что случилось в амфитеатре, вновь отрезали ее от Дориана.

– Какие травы от тошноты вы пробовали принимать, мисс Гриффин? Настойки? Отвары?

Шарп встал с кресла и, повернувшись к Гвинет спиной, принялся перебирать корешки на книжных полках.

– Проще сказать, что я не пробовала, профессор.

– Я задал прямой вопрос и требую на него прямого ответа.

– Мята, огневка, полынь, чернобыльник, корень бадана, полевой хвощ, ягоды можжевельника...

– Достаточно, – перебил Шарп. Он протянул руку и достал с верхней полки книгу. – Достаточно для того, чтобы понять, что беда в ином.

Гвинет хмыкнула и нахмурилась.

– Мне рекомендовали вас как превосходную травницу, целительницу и сестру милосердия. Странно слышать, что вы, испробовав столько всего, так и не поняли, что лечить стоит другой недуг.

Щеки вспыхнули огнем. Слова профессора пристыдили ее – даже то, что ее вырвало на ботинки Морроу на глазах у всех мортициан, не шло ни в какое сравнение.

– Надеюсь, ночное дежурство в морге подтолкнет вас к разгадке вашей, как оказалось, не такой уж страшной болезни.

Шарп положил на стол книгу в черном кожаном переплете и бросил взгляд на часы. Гвинет сжалась, ожидая, что профессор вновь продемонстрирует ей свое разочарование, но Шарп вдруг тяжело вздохнул и направился к двери мимо Гвинет. Ее окутал шлейф запахов, витавших в амфитеатре.

За дверью стояла Шарлотта Гонт.

– Смотрю, вы совсем не торопитесь. – Шарп прищурился.

– Профессор, – Шарлотта чуть склонила голову, – меня в морге ждет старушка Элиза. Она не отойдет в мир иной, пока я не подрумяню ее морщинистое личико. Гримаса, с которой она умерла, не годится для входа в рай.

– Смею надеяться, ваш напарник справится с покойной самостоятельно.

Шарлотта кинула взгляд на Гвинет и поморщилась, будто увидела не человека, а безобразную опухоль.

– Тогда, боюсь, Ярдли вас разочарует, – сладко протянула она. – Его обязанности – таскать тела и укладывать их в гроб. Мои – придавать им божеский вид.

Шарлотта Гонт и Бэвис Ярдли учились в бюро уже третий год. Гвинет узнала об этом, подслушав на улице, как один из парней, кажется Изис, рассказывал газетчице о своей возлюбленной. Он твердил о безупречных волосах, что щекотали ее хрупкие плечи, о красивых зеленых глазах и даже о крохотных ушках, которые тот хотел без остановки целовать. Гвинет тогда, как и газетчица, скривилась, представив это в самых мрачных тонах. Да, Шарлотта и правда была красива, даже слишком красива для такого маленького городка на отшибе острова. Но по поводу размера ее ушей Гвинет была готова поспорить, ведь та умудрилась услышать недовольное хмыканье новенькой, стоявшей в другом конце кабинета. Шарлотта закатила глаза – так, как обычно закатывал Дориан, – и вновь посмотрела на профессора. Но он был непреклонен.

– Тогда, мисс Гонт, в ваших же интересах провести мисс Гриффин экскурсию по бюро как можно скорее. – Шарп сделал шаг в сторону. – Начните с башни мортициан. Новой ученице нужно оставить в комнате свои вещи. Дальше расскажите о секциях, покажите комнату для розжига, морозильную, прощальную и, конечно же, морг. – Шарп посмотрел на Гвинет: – Надеюсь, в следующий раз вы порадуете меня новостями о том, что вы смогли победить свой недуг.

Гвинет вновь окатила волна стыда. В этот раз дважды. Из-за того, что Шарп вновь усомнился в ее познаниях в ботанике, и из-за того, что Гонт хихикнула – видимо, вспомнив утреннее представление. Поймав очередной суровый взгляд профессора, Шарлотта взяла Гвинет за локоть и вытащила из кабинета.

На вид Шарлотта, наследница одного из древнейших родов, была неприступной и высокомерной. Но едва ли можно было винить ее в этом, ведь тщеславие текло по ее венам вперемешку с чистейшей кровью. Много столетий назад Гонт вложили все сбережения в морской порт, и это помогло протянуть мост к большой земле. Теперь корабли, день ото дня причаливавшие к Каслтауну, были видны прямо из окон особняка, где жила семья Шарлотты. Ее мать была дочерью мортициана из Лондона, который верой и правдой служил в «Грейвстоуне» долгие годы. Стоило ему отправиться обратно на большую землю, как дочь открыла на острове банкирский дом. С того дня все деньги Каслтауна принадлежали ей. Отец же Шарлотты, на тот момент еще студент «Грейвстоуна», решил не упускать сверкающую золотом и серебром возможность. Гвинет не знала истории любви семейства Гонт, но была уверена, что плод ее вышел им под стать. И было бы странно, если из союза двух влиятельных фамилий, который успел пустить корни даже на большой земле, вышла бы мягкосердечная добродетель.

– Это все твои вещи? – спросила Шарлотта, когда Гвинет забрала мешок, все-таки дождавшийся хозяйку прямо у входа в бюро.

– Если бы я притащила сюда с десяток саквояжей, ты бы отнеслась ко мне по-другому?

Гвинет закинула мешок на плечо. Финн заботливо пришил к нему две толстые веревки – так нести его оказалось гораздо удобнее.

– Ты безродная, – выплюнула Шарлотта. – Ничто не изменит моего отношения к тебе. Ты здесь чужая. Тебе не место среди нас.

Гонт скрестила руки на груди и выпрямила спину, будто желая возвыситься над Гвинет еще сильнее.

– Тогда какая тебе разница, сколько у меня вещей? – Гвинет тоже расправила плечи. – Для меня важнее их ценность, но ты вряд ли поймешь значение этого слова.

Шарлотта, демонстрируя отвращение, приподняла верхнюю губу, и Гвинет увидела ее идеально ровные белые зубы.

– А вещи, которые ты украла, какую ценность имеют? – съязвила она.

Гвинет вскинула брови, не понимая, о чем та говорит.

– Перчатки, Гвинет, перчатки, – подмигнула Шарлотта. – Может, продашь их мне? На моих руках они будут смотреться лучше, чем на твоих. Да и монеты тебе гораздо нужнее. – Шарлотта окинула Гвинет взглядом с головы до ног.

Больше не намереваясь это терпеть, Гвинет оттолкнула Шарлотту плечом и направилась туда, где минуту назад промелькнул чей-то силуэт, – в арку по правую сторону от главного входа, откуда утром тянуло вареными яйцами и подгоревшим молоком.

– Значит, ты и правда их украла. – Шарлотта нагнала Гвинет.

Гвинет лишь ускорила шаг.

– Может, мне доложить констеблю? Не хочу, чтобы такая воровка, как ты...

– Я их не крала! – Гвинет остановилась. Не только затем, чтобы взглянуть в зеленые глаза Шарлотты, но и потому, что не знала, куда дальше идти.

Они оказались в небольшом холле, отделанном малахитом. От него наверх вела такого же изумрудного цвета лестница, а из арки, расположенной с правой стороны, падал яркий свет.

– Отдай их мне! – Шарлотта была так близко, что Гвинет почувствовала запах пудры.

– Перчатки принадлежат Нетленным.

– Не смеши меня. Перчатки принадлежат тем, кто их создал. Мортицианам. А ты не одна из нас. И никогда ею не станешь.

Шарлотта сдернула мешок с плеча Гвинет и пнула его с такой силой, что тот развязался.

– Собирай свои тряпки, безродная, и проваливай отсюда.

Гвинет почувствовала себя мерзко, просто отвратительно.

О мортицианах по городу ходила молва, день от дня и из года в год становясь все краше и богаче на детали. Но за десятилетия никто так и не осмелился отозваться о них дурно. Никто не осмелился осквернить их честь. Наоборот... Мортициан почитали, а на «Грейвстоун» смотрели с трепетом. Грустно было осознавать, что все это оказалось ложью. Шарлотта дала это понять своими словами и поступками. И унизила она тем самым не Гвинет, а себя.

Гвинет наклонилась, чтобы засунуть выпавшие вещи обратно в мешок, но Шарлотта помешала ей. Мешок проскользил по полу и врезался в коричневые ботинки с белыми атласными лентами вместо шнурков.

– Хорошенькое платье. – Юноша с кудрявыми волосами поднял ночную сорочку Гвинет и повертел в руках.

Лицо Гвинет залила краска. Первый день в «Грейвстоуне» выдался на редкость отвратительным.

– Отдай. – Она сделала глубокий вдох и попыталась отнять у парня сорочку, но тот сам положил ее в мешок.

– Раз лесть тебе чужда, не отказывайся хотя бы от моей помощи, – ухмыльнулся он.

– Фу, Хьюго, не разговаривай с безродной, – вмешалась Шарлотта. – Тем более что она уже уходит.

Хьюго помог Гвинет собрать вещи и закинул мешок себе на плечо.

– Удобно! – Он указал на пришитые веревки. – Смекалка у тебя что надо.

– Ну... – Гвинет не понимала, искренен ли он с ней или так же, как Шарлотта, лицемерен. – Спасибо... Но это придумала не я, это...

– Проваливай, безродная! Сколько мне еще ждать? – прикрикнула Шарлотта.

Все трое замерли в арке. Свет, льющийся сквозь высокие окна, запутался в кудрях Хьюго и тонкой вуалью лег на идеально прямые волосы Шарлотты. Она светилась, будто ангел, кем, конечно же, не являлась. Лучи осеннего солнца почти не согревали, но все еще слепили Гвинет, и, щурясь, она смотрела на силуэты мортициан. Шарлотта сделала шаг и наконец полностью заслонила собой свет. Словно отгоняя назойливое насекомое, она помахала рукой перед глазами Гвинет и уже собиралась толкнуть, но Хьюго не дал ей этого сделать.

– Изис передавал тебе привет, Шари, – сказал он.

Та сразу изменилась в лице, будто Изис был противен ей так же, как и безродная.

– Сказал, что поможет тебе с правилами. А то ты сегодня какая-то забывчивая.

Хьюго положил ладонь между лопаток Гвинет и подтолкнул ее к лестнице. Отчего-то она повиновалась.

– Шари, ты лучшая из нас, так подавай пример. Особенно Гвинет и Дориану. Они здесь первый день. А ты уже и Шарпа ослушалась, и оскорбила нового мортициана.

– Она не мор...

– Что скажет Дориан, когда узнает, что ты пыталась выгнать из бюро его напарницу? – перебил Шарлотту Хьюго.

– Ничего он не скажет! Она безродная, и она...

– Ты забыла еще одно правило, Шари. – Хьюго успел подвести Гвинет к лестнице. – «Я отдаю смерти во служение душу, а он клянется жить за меня. Он отдает во служение жизни сердце, а я клянусь умереть за него. Я его спутник в мире мертвых. Он мой спутник в мире живых. Да не станет меня без него. Да не вздохнет он без меня».

С каждым словом Шарлотта все больше краснела и злилась. И Гвинет не могло это не нравиться.

– Теперь они связаны. Поэтому не мешай Дориану становиться мортицианом, Шари. Иначе он придет в ярость. Как и его отец...

Шарлотта ничего не ответила, лишь поджала свои пухлые, подкрашенные темно-коричневой помадой губы.

– Я покажу Гвинет, что тут к чему. Ты же не против? – Хьюго шагнул на ступени и потянул за собой Гвинет. – Слышал, как Ярдли там бранится: Шарп заставил его румянить труп. Тебе стоит поторопиться, иначе старушку придется хоронить в заколоченном гробу...

Дыхание Шарлотты участилось. Грудь вздымалась так быстро, что Гвинет поняла: у нее ускорилось сердцебиение. Пульсирующая жилка на тонкой шее была тому подтверждением. Останься Гвинет сестрой милосердия, посоветовала бы ей настой из мелиссы и шишек хмеля. Он успокаивал и мог залечить сердце, которое у Шарлотты явно болело. Нетрудно было догадаться, что Дориан имел для нее значение и что ради него она готова на многое.

Шарлотта напоследок метнула в Хьюго обиженный взгляд и, развернувшись на каблуках, направилась в сторону морга.

– Не обращай внимания, Гвинет, она со всеми так. – Хьюго поднимался по лестнице. – Пойдем, лучше покажу тебе башню мортициан. Не обещаю, что тебе понравится, у нас тут давным-давно все мертво. Если ты понимаешь, о чем я.

Он хихикнул и, перешагнув две ступени разом, скрылся за поворотом.

Гвинет попыталась вспомнить хоть что-то о семье Хьюго Кьюли, но, кроме того, что она как-то видела лавку с вывеской «Чучела Кьюли», где на витрине стояли набитые паклей и ватой птицы, в голову не пришло ничего. Интересоваться, принадлежит ли лавка семье Хьюго, Гвинет не стала.

– В башне пять этажей, – вышагивая по винтовой лестнице, болтал Кьюли. – Самый верхний этаж – для новых мортициан. В этом году – для тебя и Дориана. В следующем году вы спуститесь ниже. И так каждые пять лет, пока не будете готовы покинуть стены бюро.

Гвинет, догоняя Хьюго, не успевала задавать вопросы.

– С каждым годом твоя жизнь будет все веселее и веселее. Когда окажешься на первом этаже, забудешь о сне, потому что каждую ночь будут вызывать то для вскрытия, то для чего похуже...

– Что может быть хуже? – задыхаясь от бега по лестнице, выпалила Гвинет.

– Вот пять лет продержишься – и узнаешь.

От каменных стен башни веяло холодом. Влажная от пота кожа Гвинет покрылась мурашками, когда они прошли мимо приоткрытого круглого окна.

– Как ты могла заметить, в «Грейвстоуне» не так много мортициан, как Каслтаун того бы хотел. И каждый из нас важен и нужен. Шарлотта и Ярдли через два года будут танатами. Это те, кто скрывает последствия смерти с помощью пудры и нарядов. Кто-то будет работать в архиве. Кто-то займется сжиганием тел. Кто-то будет заведовать только детскими смертями, а кто-то – только стариками. Каждому мортициану ежегодно находится свое применение.

– А что делаешь ты? – Гвинет наконец поравнялась с Хьюго на четвертом этаже.

– Мы с Изисом видим смерть самыми первыми. Забираем тела из лазарета или из дома, а иногда из леса. Смотря где констебль их нашел. Мы больше помогаем ему, чем семьям погибших.

Наконец они поднялись на последний, пятый, этаж.

– А Дориан? Что будет делать он?

Хьюго посмотрел на Гвинет и, прищурившись, улыбнулся.

– Пока ты будешь искать лекарства, он, как и его отец, будет бальзамировать. – Хьюго открыл дверь.

Комната, в которую они попали, была крошечной. Меньше, чем ее спальня в доме семьи Вуд. Четыре каменные стены. На одной висел выцветший на солнце гобелен, на другой за бордовыми занавесками пряталось окно с металлической рамой и решеткой. Хьюго сел на кровать, стоявшую у стены с гобеленом, и та заскрипела, как ржавые инструменты. Поднявшаяся в воздух пыль осела на тумбе, абажуре и небольшом шифоньере.

– Твой дом на ближайший год. – Хьюго обвел комнату руками.

Гвинет открыла ставни, такие же скрипучие, как и кровать, и ветерок заиграл ее кудрями.

– И на будущее: волосы лучше собирать в пучок. Шарп не любит... – Хьюго упал на подушку, и пыльное облако скрыло его лицо. – Много чего. Ему не угодишь.

Хьюго чихнул. И еще раз, когда Гвинет открыла шифоньер. Ее вещи не заполнили полки и наполовину.

– Все комнаты одинаковые? – Гвинет это волновало в последнюю очередь, но ей хотелось поддержать разговор с Хьюго, который уже задремал.

– Все до одной. – Он разлепил глаза. – Может быть, на первых этажах они другие. Ходят слухи, там нет кроватей – только секционные столы для приема мертвецки скучных гостей. – Хьюго хихикнул. Гвинет не смогла сдержать улыбку, увидев ямочки на его щеках.

– Пойдем, покажу тебе остальное. Слышал, Дориан сказал, что у тебя сегодня первое дежурство, и лучше бы осмотр «Грейвстоуна» нам закончить пораньше. Советую хорошенько отдохнуть перед тем, как спускаться в морг на целую ночь.

Гвинет кивнула и последовала за Хьюго, который, зевая, уже вышел из комнаты.

– Как ты поняла, – он указал на дверь напротив, – это спальня самого богатого, самого умного, самого благородного Дориана Морроу. Не уверен, что он будет ночевать именно здесь. Антарис Морроу не отпустит сына просто так. Но будь готова к тому, что по утрам иногда придется лицезреть его кислую мину.

Спускаясь по лестнице, Гвинет думала о клятве, которую напарники-мортицианы дают то ли друг другу, то ли самой смерти. Пока Хьюго рассказывал, как проходит обычный день в «Грейвстоуне», о мертвых телах и похоронах, Гвинет гадала, сможет ли смириться с клятвой Дориан. Год назад он не был тем, кем стал сейчас. Гвинет знала его... но, кажется, не так хорошо, как ей того хотелось.

Хьюго показал Гвинет небольшую библиотеку, в которой хранились старые свитки и записи мортициан прошлых лет. Показал трапезную и холл, где можно было отдохнуть. Но последним Хьюго попросил пренебречь, ведь мортициан, что сидит без дела, не мортициан вовсе, раз не исследует смерть в любую свободную минуту своей жизни. Выйдя к главному входу, они проследовали дальше, туда, где Гвинет уже бывала. Именно по этому коридору Шарп вел ее в морг.

У двери, что вела в подвал, Гвинет услышала плач, а когда они оказались в прощальном холле, как назвал его Хьюго, увидела старика. Он стоял возле гроба, в котором лежала старушка в красивом платье. Над ней склонились Шарлотта и ее напарник Ярдли – высокий крупный парень, с трудом помещавшийся в дверной проем. Они ждали, пока муж простится с женой, чтобы заколотить гроб. Старик держал в руках несколько кистей глицинии. Гвинет видела ее заросли лишь раз, когда исследовала восточную часть острова, где величественные каменные обрывы, обточенные соленой водой, встречались с высокими волнами, брызги которых окропляли луга. Именно там Гвинет увидела самый красивый закат, розово-алый и такой яркий, что и само море будто стало небом, поглотив последние лучи.

– Ты так мечтала коснуться солнца, милая Элиза, – задыхаясь от слез, говорил старик. – И теперь ты улетела туда, где свет будет согревать тебя вместо меня. Но... но ты оставила во тьме меня... ведь ты была моим солнцем. Милая Элиза... как я без тебя? Как?

Гвинет еле сдержалась, чтобы не броситься к старику. Она хотела обнять его, похлопать по спине и подарить хоть ненадолго то утешение, которое он потерял. Но Хьюго утянул Гвинет вниз, и дверь морга за ними закрылась.

С самого детства Гвинет хотела быть полезной и нужной. Бэтси говорила, что жалость к другим ей привили дети семьи Вуд и Орден, который нуждался в лекаре. Но Гвинет больше верила Мардж, с улыбкой на лице вспоминавшей родителей, что передали дочери свои самые лучшие черты: бескорыстие, жертвенность и человеколюбие. Гвинет не помнила матери с отцом, но, слушая рассказы о них, узнавала себя. У матери наверняка были такие же непослушные волосы, как и у нее. И отец с любовью расчесывал их и заплетал в длинную косу. Они оба любили горячие ягодные настойки, осень и запах старых свитков. Мардж говорила, что за все свои годы ни разу не видела, чтобы люди смотрели друг на друга так, как родители Гвинет. И ни разу не слышала, чтобы они отказывали в помощи – как больным, так и здоровым. Лазарет был другим, когда там трудились Гриффины, и после их смерти это место покинул дух отваги и благородства, царивший в палатах и приемных. Гвинет мечтала быть такой же, как они, мечтала спасать людей... а не хоронить. Мечтала смотреть на слезы счастья и радости, а не на слезы горечи и сожалений. Но такова была ее судьба. Судьба, которую избрал ей Орден.

Хьюго оказался прав. Перед дежурством в морге следовало отдохнуть. Но после часового обхода всех секций морга, в одной из которых кремировали останки, а в другой сортировали по колбам органы Эдгара Бейкера, Гвинет не смогла сомкнуть глаз. Она с трудом поднялась в свою спальню, с трудом разложила вещи и с трудом опустила больную голову на подушку. Мысли о мортицианах, перчатках, Дориане и Шарпе крутились в черепной коробке без конца. О растениях и недуге, что ей нужно было излечить, тоже. О том старике, что оплакивал жену. О переживающем Финне и о радостной Бэтси. Но каждую из этих мыслей душили слова, которые произнесла Мардж. Она не могла подвести Орден. Не сейчас, когда до Самайна оставалось четыре недели.

В морге было холодно. А из-за того, что Гвинет так и не посетила ужин, еще и голодно. Но она не могла рисковать, решила, что лучше будет до утра слушать завывания из своего живота, чем, помимо крови, оттирать с пола еще и то, что исторгнет ее желудок.

Женщина средних лет – архивариус и, кажется, мать одного из мортициан – ушла, когда на часах было ровно двенадцать. Она, как и все в «Грейвстоуне», унизила Гвинет одним лишь взглядом. Безродная с грязной кровью удивляла мортициан больше, чем те, у кого крови этой теперь вовсе не было. Архивариус наказала Гвинет привести в порядок печь, в которой пару часов назад горели чьи-то кости, пересчитать чистые инструменты, замочить в спирте грязные и помыть пол в каждой из секций. Женщина, которая даже после такого разговора так и не соизволила представиться, пообещала вернуться к рассвету. И, напомнив о том, что за любую оплошность Гвинет будет наказана, спешно ушла, оставив ее одну.

Гвинет представляла себе ночной морг иначе. Думала, что мертвецы во тьме будут звать ее по имени. Но тела смиренно лежали в морозильных камерах в секции, где от холода изо рта вылетал пар. Стоя в каморке под светом газового фонаря, Гвинет перебирала металлические предметы. Многие из них она держала в руках, когда помогала в «остром» крыле лазарета, но какие-то видела впервые. Крючки, топорики, длинные ножи, шпатели и странного вида пилы. По спине пробежали мурашки, когда она представила, для чего все это предназначалось.

Гвинет старательно завернула каждый инструмент в хлопковую ткань и убрала в ящик. Налила в таз спирт, от которого защипало нос, и высыпала туда использованные инструменты. Желудок свело, когда она заметила на лезвиях капли крови. Гвинет отвернулась и зажмурилась. Сделала глубокий вдох и выдох, но, так и не справившись с головокружением, выбежала в коридор. Длинный и узкий, он подсвечивался с обоих концов. Сквозняк из приоткрытого окна качал клоши фонарей, отчего по стенам прыгали тени, безобразные и пугающие. Гвинет попыталась отвлечься. Зашла в соседнюю секцию, туда, где были морозильные камеры, и, постояв немного в холоде, пришла в себя. Она и представить не могла, что обретет спокойствие среди мертвецов. Читала имена, запоминала и повторяла их с закрытыми глазами. Боб, Альфред, Робин, Мария и Гвенделин помогли забыть о крови, которой так боялась Гвинет.

Следующие пару часов она делала то, что ей велели. И только когда все секции были вымыты, а чистые инструменты разложены по своим местам, Гвинет с облегчением выдохнула. Ночное дежурство в морге оказалось не таким уж и страшным. За исключением странных звуков, доносившихся из темных углов. То скрип половиц, то шорохи, то шепотки. Гвинет списала все на сквозняк. От скуки она порылась в документах, которые вела архивариус. Кипа листов была перемотана холщовой ниткой, но Гвинет удалось прочитать несколько из них: это были истории смерти, и все они походили друг на друга как две капли воды. Дата, время, место. Внешний осмотр, внутренний. И дата похорон с номером ямы на кладбище Каслтауна. В одном из описаний Гвинет узнала историю старушки, которую сегодня оплакивал старик. В документах значились «кладбищенский йодль», харканье кровью, жар и потеря веса. При вскрытии обнаружилось, что легкие были похожи на решето, и мортицианы заключили смерть от чахотки. Гвинет вспомнила глицинии, которые держал в руках вдовец. Отвар из них помогал облегчить кашель. Она и сама собирала их, когда Делла тяжело болела. Жаль только, что старушке эти красивые цветы так и не помогли.

Гвинет добралась до листов, выглядевших свежее других. Чернила, не успев подсохнуть, растеклись по бумаге.

«Эдгар Бейкер», – прочитала Гвинет.

Пекарь завещал тело бюро, и было неудивительно, что каждый извлеченный орган описали на отдельном листе, но странно, что у каждого из таких листов был еще один, полностью его повторяющий. Гвинет зацепилась за время смерти. Шарп говорил, что Эдгар умер в двадцать минут седьмого, но на другом листе было указано пятьдесят минут шестого. На одном листе причиной смерти было удушье из-за астмы, на другом и вовсе стоял прочерк.

В коридоре вдруг послышался очередной скрип, и в этот раз Гвинет с трудом утихомирила свои буйные мысли.

– «Внешнее описание», – Гвинет начала читать вслух. – «Крупное телосложение, вес почти двести фунтов. Сломаны два пальца правой руки, оторваны ногти». – Гвинет нахмурилась, когда пробежала глазами следующие строчки. – «Ожог лица был получен после смерти, глазные яблоки не пострадали».

Гвинет вскочила со стула и направилась в секцию, где в закрытых шкафчиках хранились колбы и банки с органами. Бросив документы на секционный стол, где еще днем лежал пекарь, Гвинет ринулась к шкафу, открыла дверцы и в ужасе замерла.

– Я же не могла ошибиться... не могла... – выдохнула она.

Ее вновь затошнило. Обгоревшее лицо и правда было без глаз. В мыслях всплыли воспоминания о том, что она тогда видела, и это была...

– Темнота.

Свет в комнате мигнул, и лампа над головой затрещала.

Гвинет была уверена, что пекарь умер от удушья, слышала, как он задыхался и кряхтел. А затем, уже без сознания, упал прямо на раскаленную сковороду.

Гвинет смотрела на полки. Печень, почки и другие органы мариновались в закрытых банках. Ее пробрала знакомая дрожь, дыхание участилось. Недуг напомнил о себе сразу, как только Гвинет увидела сердце. Теперь свет мигнул в коридоре. За спиной раздался скрип.

– Глаза... Где его глаза?!

Она искала их в банках на полках, но так и не нашла. Закрыв шкаф, осела на пол. Обожженное лицо Эдгара не выходило из головы. От запаха формалина кружилась голова. Лампочка в коридоре запищала и погасла. По полу прокатился сквозняк, и носа коснулся знакомый запах крови. Гвинет попыталась встать, оперевшись на секционный стол, но не удержалась. Стол откатился к стене, и эхо удара разлетелось по всему моргу.

Запах крови усилился, и к горлу подкатила волна тошноты. Гвинет спрятала лицо в ледяных руках. Горячие слезы, стекающие по щекам, обожгли подушечки пальцев. Новая волна мурашек пробежала по спине, а за ними погнались судороги, бившие ее тело.

В коридоре послышались шаги, шаркающие и протяжные. Будто мертвец волочил окоченевшие ноги. Но сил бежать у Гвинет не было. Не могла она и отползти к стене. Лампа, освещавшая комнату, засвистела и потухла. Гвинет погрузилась в темноту. Шаги приближались, от запаха крови и йода щипало нос, и, согнувшись, Гвинет извергла из себя желудочный сок. Руки и ноги онемели. После очередного спазма она легла на пол и схватилась за горло, горевшее, как и желудок.

– Тебе здесь не место, безродная, – послышался шепот у двери. – Жалкое отродье, убирайся из «Грейвстоуна»! – знакомый голос стал громче.

Но не успела Гвинет посмотреть на Шарлотту, как та выплеснула на нее что-то горячее и тягучее. И тогда Гвинет, захлебнувшись в крови, потеряла сознание.

Глава 3. Страхи сестры милосердия

Гвинет

Каждая ночь Самайна уносила жизни в Каслтауне.

Имена тех, кто отважился покинуть дом при свете луны, узнавали поутру, и тогда город просыпался под плач овдовевших жен и осиротевших детей. Дождавшись первых лучей ноябрьского солнца, горожане с опаской выходили на улицу. Бояться уже было нечего: тени скрывались, тьма отступала, нечисть возвращалась на кладбище. Но обереги оставались висеть на дверях еще несколько дней, травы тлели в каминах, руны, нарисованные соком диких ягод, сами со временем стирались с пола и стен. В Каслтаун медленно возвращалась прежняя жизнь, и страх, мучивший его обитателей, отступал. Он покидал город до следующей осени. И первого ноября все повторялось.

Ходили слухи, что Каслтаун оберегали вороны, служившие смерти. Крик этих птиц не утихал всю ночь. Кто-то полагал, что они были сторожами, и верил старым легендам, а кто-то говорил, что они, наоборот, накликают беду. Но, так или иначе, каждый, кто находил черное перо после Самайна, считался счастливчиком. И Гвинет была одной из них.

Гвинет боялась Самайна. Бэтси Вуд каждый год прятала детей в погребе, но там было еще страшнее, чем снаружи. В темноте, при свете одинокой свечи Гвинет обнимала Этельфлэд, самую младшую из всех. Дочь Мардж той ночью выла так, что от страха перехватывало дух. Делла не помогала: она пряталась среди мешков с семенами, читая молитвы, и пугала Этель еще сильнее. Финн пытался утихомирить сестру, но каждый раз сдавался и, закрыв уши руками, садился под лестницу. Только Гейб смело стоял у дверцы в потолке и слушал, о чем говорят взрослые. Он раскладывал обереги по углам, кутал в покрывала друзей, подносил им воду и без устали напоминал, что скоро все закончится. Но чем старше он становился, тем неукротимее было его желание выйти на улицу. Гейб хотел поймать того, чье имя нельзя было произносить в ночь Самайна, того, кто, сбежав утром, оставлял за собой лишь мертвецов. Гвинет боялась дня, когда он все-таки решится на это. И не зря: год назад Гейб понял, что больше не может сидеть сложа руки.

Той ночью тело Гейба нашли на кладбище. Он лежал рядом с могилами своих предков, укрытый желтыми опавшими листьями, словно саваном, а рот его был набит опилками и землей. Недалеко от Гейба нашли и Гвинет. Испачканная чужой кровью и промерзшая до костей, она почти не дышала, а в ладони сжимала то самое черное воронье перо.

Гвинет не помнила того дня и той ночи, но знала, что случившееся на кладбище изменило всех. Финн больше не смеялся, Бэтси часто плакала, а Мардж, испугавшись, что некому больше будет искать лекарства от Cамайновской болезни, начала к чему-то готовиться. Слухи о том, что перья воронов приносят счастье, оказались очередной ложью. Гвинет по сей день чувствовала вину, копалась в прошлом, но все воспоминания были окутаны черной дымкой. Мардж сказала, что Гвинет чудом осталась в живых, и теперь, чтобы не посрамить память Гейба и тех, кто пал в битве с Безголовым двадцать лет назад, она должна доказать Ордену свою полезность. А они сделают все, чтобы ей с этим помочь.

И вот Гвинет выпал шанс. Она стала мортицианом. Тем, кого боялась сама смерть.

* * *

На лицо упал луч солнца, и Гвинет с трудом открыла глаза. В нос ударил знакомый запах йода и бинтов, а голос, по которому она успела соскучиться, коснулся ушей.

– И долго ты будешь валяться тут, веснушка? Мой кабинет не палата для больных.

Мардж.

У Гвинет не было сил произнести ее имя, но, увидев широкую улыбку, она улыбнулась в ответ.

– Почему ко мне ночью прибежала сестра милосердия и заявила, что из морга привезли Гвинет Гриффин? У меня чуть приступ не случился... Обычно это мы людей в морг отправляем, а не наоборот.

Мардж осторожно убрала со лба Гвинет кудри и, приложив ладони к щекам, проверила, нет ли у нее жара.

– Почему ты была в крови? – обеспокоенно спросила Мардж. Она надела на нос очки и, наклонившись, всмотрелась в зрачки своей пациентки.

Улыбка сошла с лица Гвинет в ту же секунду. Она попыталась подняться, и Мардж, подхватив ее, помогла сесть. Рядом с кроватью стояло ведро, в котором замачивались окровавленные вещи Гвинет. Сама она была одета в белую сорочку – из тех, что носили сестры милосердия.

– Ты умыла меня, спасибо. – Гвинет попыталась сменить тему. – И прости за неудобства. Я скоро уйду.

Мардж хорошо знала Гвинет, поэтому не стала настаивать.

– Ты в порядке, только истощена и сильно напугана. Было высокое сердцебиение, но после сна оно пришло в норму. – Мардж села рядом, кровать заскрипела.

Небольшая ширма делила комнату пополам. Кабинет был длинным, и окно, крошечное и круглое, освещало лишь малую его часть. За ширмой стоял длинный стол и комоды с лекарствами для первой помощи. Гвинет увидела через прорезь в ширме разбросанные по столу пилюли и микстуры, на стуле лежало шерстяное одеяло, которым, вероятно, укрывалась Мардж во время сна. Теперь Гвинет посмотрела на сестру милосердия. Под глазами залегли темные круги, морщинки у носа стали еще глубже. Мардж зевнула и размяла шею.

– Ты была со мной? – тихо спросила Гвинет.

Горло раздирала боль. Ужасно хотелось пить.

– Всю ночь, веснушка. – Мардж протянула Гриффин стакан воды, и та жадно его осушила. – Так что? Первый день в бюро прошел неудачно?

– Не бери в голову, я справлюсь. – Гвинет пожала плечами.

Луч солнца вновь пробился сквозь облака и упал на ее лицо. Глаза защипало, и девушка принялась их растирать. Капельки крови впитались в белые манжеты рукавов. Мардж обеспокоенно вздохнула.

– Высокомерные выродки думают, что им все позволено! – выругалась она, но, посмотрев на Гвинет, подобрела. – Прости, веснушка... прости за то, что тебе пришлось это пережить, но мы обязаны были отправить хоть кого-то из нас в «Грейвстоун». Ни моя дочь, ни Финн не знают того, что знаешь ты. Ты умна, усердна, и людское благо для тебя важнее иного!

Мардж нахмурилась и сжала руку Гвинет: она заметила следы магии на ее пальцах и поняла, что теперь нужно залечивать еще и их.

– Я использовала перчатки, – объяснила Гвинет.

– Я заметила. – Мардж громко сглотнула и нежно, почти невесомо стерла каплю крови у глаза Гвинет.

– Кажется, я не достойна их. – Гвинет погладила шершавые руки Мардж. – Они обманывают меня. Не слушаются.

Мардж склонила голову набок и заглянула девушке в глаза.

– Ты можешь мне доверять, веснушка.

– Перчатки показали мне астму. Пекарь задохнулся и поэтому умер. Но... мне кажется, его кто-то убил. Там что-то не так, Мардж. Я... я запуталась, и мне страшно. Я боюсь, что подведу всех. – Гвинет вдруг вновь затошнило.

Мардж встала с кровати и наполнила стакан водой. Пока Гвинет пила, на пару минут вышла из кабинета, а когда вернулась, протянула ей баночку с желтой жидкостью.

– Нанеси на ворот ночнушки и капни пару капель на уголок подушки.

Гвинет посмотрела на цветок, плавающий внутри.

– Пижма, – узнала она желтые бутоны.

За дверью послышались шаги и громкие голоса.

– Эта ночь была беспокойной. Ты кричала от кошмаров, – быстро заговорила Мардж. – Пижма помогала тебе, когда ты была ребенком. Она отгоняла страшные сны. Пусть отгонит страхи и сейчас.

– Крови от этого я бояться не перестану.

Гвинет вспомнила аромат эвкалипта и лавра, который каждую ночь окутывал ее. И поняла, почему у Мардж на воротнике всегда были масляные пятна. Ребенком Гвинет любила оставаться у нее дома. Там ей и правда снились самые добрые сны, а колыбельные, которые Мардж пела Этельфлэд и Гвинет, она помнила наизусть до сих пор.

В коридоре что-то разбилось, и Мардж скривила лицо. Буйных больных не любили в лазарете. После них приходилось лечиться и самим сестрам милосердия.

– На днях к нам причалит корабль с большой земли. Я поищу ботаников и куплю у них новые травы от гематофобии.

– Ты же знаешь, что ничего не поможет.

Гвинет перепробовала все травы, которые росли на острове Мэн, и все травы, что привозили торговцы из дальних стран.

– А может, в этот раз нам повезет? – улыбнулась Мардж.

Она отдернула ширму и помогла Гвинет встать. Пора было уходить. Пациенты не отличались терпением, и крики в коридоре были тому подтверждением.

– Перестань сомневаться в себе, Гвинет. Люди любят давить на слабости. Поэтому ты сегодня провела ночь здесь, а не в своей новой и, готова поспорить, чертовски помпезной спальне.

Мардж погладила Гвинет по голове и, не сдержавшись, прижала к себе. В ее объятиях всегда было тепло и спокойно.

– Мисс Дистур. – Запыхавшаяся сестра милосердия вошла в кабинет без стука. – Там господин ищет вас и... – Она посмотрела на Гвинет. – И ее. Мы больше не можем его сдерживать.

Мардж тяжело вздохнула и выпустила Гвинет из объятий.

– Что-то мне подсказывает, что это сын Бэтси Вуд, – сказала она.

– Финн, – подтвердила Гвинет, когда увидела рыжую копну волос и зеленые напуганные глаза.

Он бежал к двери, а за ним неслись несколько сестер милосердия, пытавшихся объяснить ему на ходу, что беспокоить больных нельзя.

Финн с детства был привязан к Гвинет. Он ходил за ней по пятам, пока она вспахивала землю. На самом деле Финн делал это без особого наслаждения. Ему больше хотелось бегать с Гейбом по полям, драться с чучелами и гонять скот, чем слушать рассказы Гвинет о каких-то там травинках. Бэтси переживала, что маленькая сирота чувствует себя одиноко, ведь она сторонилась всех вокруг. Гвинет была молчалива и наблюдательна. Лишний раз не показывалась на глаза, не просила помощи, мало ела и правда думала, что здесь ей не место. Все изменилось, когда Гейб надел перчатки, а Гвинет стала изготавливать настойки, которые помогали ему переносить боль.

Шли годы. Финн взрослел, как и Гвинет. Они часто оставались вдвоем, и тот вдруг стал проявлять к ней заботу. Такую же, как Гейб к Делле. Касания стали мимолетными, слова – искренними. Гвинет не была готова к такому и видела в Финне лишь брата, поэтому, когда тот признался ей в любви, отвергла его чувства. И тогда забота превратилась в контроль. У Гвинет появились первые тайны. Она надолго покидала дом, бродила по лесу и полям в поисках цветов и трав. Но Финн не отдалялся. Наоборот, прячась в тени, следил за ней день и ночь. Так одна из самых сокровенных тайн Гвинет раскрылась: Финн узнал о том, кто ждал Гвинет в лесу каждый чертов раз. Это был Дориан Морроу.

На редкость солнечный день октября стал пасмурным, а поцелуи солнца превратились в пощечины, которые били наотмашь вместе с каплями дождя. Финн держал Гвинет за руку и так крепко сжимал, что пальцы онемели. Он тащил девушку в «Грейвстоун» и бубнил себе под нос, что убьет каждого, кто посмел издеваться над ней.

– Остановись! – упиралась Гвинет. Шагая по лужам, она промочила ноги. – Мне больно, Финн. Пусти!

– Они думают, раз ты сирота... – задыхался Финн, – раз ты не прирожденный мортициан, то... – Он сильнее сжал ее пальцы, и Гвинет взвизгнула. – То им можно унижать тебя?!

– Финн! Прошу! Успокойся!

Финн не слушал. «Грейвстоун» тем временем становился все ближе и ближе.

– Я сама со всем разберусь! Мне не нужна твоя помощь! Ты сделаешь только хуже!

Финн всегда делал только хуже. Его забота была странной, а контроль – невыносимым. Особенно после того, как погибла Делла, и Гвинет все-таки стала для него сводной сестрой.

– Я накажу их! Покажу, что с тобой так нельзя!

– Финн!

– Ты без меня не справишься! Никогда не справлялась!

Рука Гвинет наконец высвободилась из железной хватки, и она посмотрела на друга. Капли дождя били по макушке и плечам. Одежда быстро промокла, и по телу побежала дрожь.

– Я мортициан. И мой напарник не оставит это безнаказанным.

Финн замер. Он стоял под зонтом, его плечи быстро вздымались, а кулак опущенной руки сжался так, что побелели костяшки.

– Не тешь себя пустыми надеждами, Гвин. Морроу плевать на тебя. Было и будет.

Гвинет молча смотрела ему в спину. Ветер жадно сдирал с веток листья, и они, падая, ложились к ногам Финна.

– Не забывай, зачем ты здесь. Нас осталось мало, и если ты... – Финн повернулся к Гвинет. – Пойдешь на поводу у Морроу – не прибегай ко мне залечивать душу...

– Пойду на поводу? С чего бы?!

– Просто... – Финн стиснул зубы. – Просто делай то, что должна. Ты чужая среди мортициан. Не думай, что они примут тебя в свои ряды.

За спиной Финна возвышался «Грейвстоун». Острые шпили башен разрезали тучи, а вороны, кружившие над крышей, громко каркали, будто подтверждая обидные слова.

– Мне ни к чему твои нравоучения. – Гвинет разозлилась. – Я знаю, что делаю, и не нужно напоминать мне о долге.

– Я сомневался, что решение, принятое Орденом, правильное. Но теперь вижу, что... напрасно. Перчатки отныне твои, и... – Финн запнулся. Побледнел и с трудом произнес: – Не смей умирать... не смей умирать, пока не поможешь Ордену.

Затем потупил взгляд и, обогнув Гвинет, побежал к мосту, нависавшему над неспокойной из-за сильного ветра рекой. Ходили слухи, что его охраняли злые фэйри, и, чтобы задобрить их, перед тем как ступить на мост, нужно кинуть монету в воду. Но Финн не верил в приметы. Как и в Гвинет, которую он вновь оставил в одиночестве.

Дориан

Жизнь.

Дориан не понимал, чем она отличалась от смерти и почему люди так яро за нее боролись. Ведь жизнь и была умиранием. С самого первого и до последнего вздоха человек медленно шел к своему концу. Отец всегда говорил, что смерти не надо бояться. Не надо бояться и того, что она за собой несет. Но вот жизнь... Жизни следовало опасаться, ведь она безжалостна и непредсказуема.

Дориан видел много смертей и каждый раз слышал плач тех, кто провожал погибших в последний путь. Они били себя в грудь, падали в обморок и лезли в яму, просили, чтобы их тоже закопали на кладбище. Они отчаянно цеплялись за гроб, трясли покойников и умоляли их открыть глаза. А спустя пару дней после похорон и сами начинали походить на воскресший труп. Дориан не знал такой боли. Не представлял, что сердце может так ныть, мир – уходить из-под ног, а смысл жизни – теряться. Об этом ему рассказывали в «Грейвстоуне», когда он ребенком приходил к Шарпу. Тогда чужие взрослые обнимали его за плечи и желали никогда не познать боль утраты. Но Дориану это не грозило, ведь отец научил его душить чувства, причиняющие страдания. Ему была знакома лишь боль от перчаток, которые он надел впервые в свои десять лет. Когда улицу накрыла ночь Самайна, его маленькое сердце перестало биться, но ударилось о ребра вновь, когда отец стянул перчатки с обожженных пальцев перепуганного сына.

– Ты не готов! – разозлился тогда старший Морроу, вышвырнув сына из подвала в объятия страшных теней.

Отец был прав. Жизнь была безжалостна. Дориан каждый год умирал на считаные минуты и приходил в себя, когда отец разочарованно повторял одни и те же слова. Морроу-старшему было стыдно смотреть на сына, который не мог обуздать смерть, и, не желая его больше видеть, отец вновь отдавал Дориана на растерзание тьме.

Умирание было долгим и мучительным. Ему обещали встречу со смертью, но старуха все никак его не навещала. До тех пор, пока – спустя десять лет – отец не сказал, что время пришло. И на следующий день Дориан столкнулся в морге со своей напарницей Гвинет Гриффин.

Отчего-то, глядя на нее, Дориан злился. Он не мог понять, что их связывало и почему Гвинет при встрече с ним всегда улыбалась. Мысли о ней были окутаны липким и ядовитым туманом. Это беспокоило Дориана. Он боялся, что в тумане скрыты его слабости, которые Гвинет могла бы использовать против него. Но он не мог оказаться слабее никчемной сироты.

Этой ночью Дориан не спал. Странное предчувствие беспокоило его; перед глазами стояло заплаканное лицо Гвинет. Сначала его тошнило от вида девчонки. Мерзко было наблюдать за слезами, скатывающимися по впалым щекам. Но чем дольше Дориан представлял ее, тем отчетливее осознавал, что однажды он это уже видел. Слышал истошный крик и мольбы прикончить ее поскорее. Он рылся в памяти и нырял в ядовитый туман в надежде найти хоть одну зацепку, но все было тщетно.

За ужином отец объявил, что в ночь, когда закончится октябрь и начнется ноябрь, все изменится, и новая Нетленная им в этом поможет. Дориан пытался узнать, чем именно, но Морроу-старший лишь кривился и воротил нос, будто говорили они о вещах непристойных и недостойных.

– Не торопи то, что спало сотни лет, сын мой, – многозначительно ответил отец. – Скоро наша семья отдаст долг Каслтауну, и тогда мы станем теми, перед кем преклонят колени и живые, и мертвые.

Дориану оставалось надеяться, что в этот раз перчатки послушаются его, а не убьют.

Утром сильно болела голова. Виной тому были цветы в оранжерее. Дориан заглянул туда на рассвете, и стоило вдохнуть сладкий аромат, как ему поплохело. Оставаться дома было невыносимо, и спасением был лишь побег туда, где царила мертвенная тишина. Поэтому, сорвав несколько бутонов и стеблей для Шарпа, Дориан заторопился в морг.

Чем ближе он подходил к бюро, тем тревожнее становилось на душе. Тучи сгущались над шпилями, и, как только Дориан забежал в башню мортициан, первые капли дождя сорвались с небес. Внутри его встретил Хьюго. Кажется, этой ночью он тоже не спал.

– Ну, как она? – спросил Хьюго.

Он сидел в кресле у камина и грел руки. Треск поленьев разносился по всему холлу, как и тепло, которое смешивалось со сквозняком из открытой двери.

– Кто «она»? – Дориан остановился, почувствовав запах крови.

– Ты разве не из лазарета?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, болван. – Дориан сделал пару шагов назад и теперь возвышался над другом.

– Ты же в курсе, что мы несем ответственность за наших напарников? Это прописано в клятве «Грейвстоуна». Думал, отец читал ее тебе в кровати вместо сказки на ночь. – Хьюго зевнул и помотал кудрявой головой. Дориан заметил, что его брюки и манжеты зеленой рубашки испачканы кровью.

Дориан вскинул бровь.

– Слушай, тебе и правда наплевать на Гриффин? – Хьюго встал и посмотрел Дориану в глаза. – Прислушайся... слышишь?

Было шумно. Гомон голосов разлетался по коридорам.

– Все уже знают, а ты еще нет.

– Говори уже, Кьюли!

Дориан не любил загадки. Особенно если они были связаны с чертовой сиротой.

– Ее не научили скрывать свои слабости, поэтому о том, что у твоей напарницы гематофобия, прознало все похоронное бюро. Ей здесь не рады, это не секрет. Со вчерашнего дня она и ее перчатки стали мишенью для каждого из мортициан.

– Что случилось ночью, Хьюго? – Дориан двинулся на Кьюли, но его это не напугало. Они слишком хорошо знали друг друга.

– Я нашел Гвинет в морге. Шарп попросил проверить, не покинула ли она пост. Так вот, девчонка лежала без сознания в луже крови.

– Черт! – выругался Дориан.

Он двинулся к двери, но Хьюго поймал его за запястье.

– Не делай вид, будто теперь переживаешь за нее.

– А я не за нее переживаю, Хьюго, – огрызнулся Дориан и, вырвав руку, направился к Шарпу, голос которого доносился из холла.

Профессор стоял у главных дверей и отчитывал Шарлотту. То, что она и была всему виной, догадаться было несложно. Рядом стояла ее мать. Она работала в морге долгие годы и вела список покойников. Дориан слышал ее голос этой ночью в своем доме, как и еще несколько голосов родителей мортициан. Среди них были отец Хьюго и мать Изиса. Они что-то бурно обсуждали в кабинете Морроу-старшего – вероятно, что-то очень важное, раз миссис Гонт решилась покинуть свой пост.

– Вы подвели меня, – говорил Шарп. Ему не нужно было повышать голос, страх он внушал одним лишь взглядом. – Подорвали доверие, которое теперь вам нужно будет заслужить.

Дориан посмотрел на Шарлотту. Сейчас она была лишена своей дерзости и смотрела в пол. Стояла, сгорбившись, закусив губу, и мяла в руке лист бумаги, пока Шарп выказывал ей свое разочарование. Мать ее, высокая и статная женщина, сжимала плечо дочери так, что длинные ногти впивались в кожу через ткань одежды. Дориан знал, что Шарлотта боялась наказания. Нет... не от Шарпа, а от матери. Дети мортициан, особенно из таких влиятельных семей, долго и усердно расплачивались за свои ошибки. Дориану не нравилась Шарлотта, но сейчас ему стало искренне ее жаль, ведь ей предстояли длинные и мучительные ночи наедине с кошмарами, скрывающимися в тенях.

– Так и будешь таращиться? – Из-за угла вынырнул Хьюго.

Дориан молчал.

– Ясно, – фыркнул Хьюго. – Как обычно, предпочитаешь держаться в стороне. Хорошо, что ты не изменяешь себе. За это я тебя и уважаю.

Он похлопал Дориана по плечу и, насвистывая себе под нос, пошел в трапезную, по которой уже наверняка расползались новые сплетни о безродной.

– При всем уважении, профессор, но Гвинет Гриффин никчемна и... – Мама Шарлотты повысила голос.

– При всем уважении, миссис Гонт, но мои ученики не нуждаются в вашей оценке. Для этого в «Грейвстоуне» есть я.

– Но моя дочь...

– Ваша дочь мало того, что повела себя крайне оскорбительно, так еще и нарушила клятву мортициан. И я немедля сообщу об этом Антарису Морроу, который лично поручился за мисс Гриффин, и мортицианам с большой земли.

Шарлотта подняла на профессора свои огромные карие глаза, и Дориан увидел в них страх.

– Простите меня, профессор, я...

– Что сделано, то сделано, Шарлотта. Не смею вас больше задерживать, миссис Гонт.

– Я этого так не оставлю! – крикнула мать Шарлотты. – Чтобы из-за какой-то там безродной моя дочь страдала...

Заметив Дориана, Шарлотта залилась румянцем. Она принялась успокаивать мать, но та стояла на своем, сообщая всему «Грейвстоуну», что именно намеревается сделать. Профессор же подал Дориану знак, кивнув в сторону своего кабинета. За столько лет Дориан успел выучить все повадки Шарпа и знал, что разговор у них будет не из простых.

В кабинет профессор влетел так, что сквозняком со стола снесло стопку бумаг. Атмосфера накалилась, словно в печи, где сжигают трупы. Шарп в несколько больших шагов достиг окна. Распахнул его, и звуки дождя ворвались в комнату, а с ними и ветер. Осенью он пах по-особенному. Не только жухлой листвой, соленым морем и водорослями, которые высыхали на песке, но и кровью.

– Вы уже знаете, что случилось с мисс Гриффин этой ночью? – глядя в окно, спросил Шарп. – И наверняка в курсе, что нашли ее у холодильных камер, где хранились органы Эдгара Бейкера?

– Знаю. – Дориан стиснул челюсть. – Безродная сунула свой любопытный нос куда не следует.

В глубине души он был зол не только на нее, но и на себя. На то, что в момент, когда ее нашли в крови, его там не было. Он бы не позволил произойти тому, из-за чего сейчас краснел, стоя на ковре в кабинете Шарпа.

– А ваш отец?

– Сомневаюсь, что ему есть дело до моей напарницы.

Шарп вдохнул свежего воздуха и выдохнул с таким наслаждением, будто только что попробовал на вкус патоку.

– Вы ошибаетесь, Дориан. – Шарп редко обращался к нему по имени. Значит, дело и правда было серьезным. – Этого не должно повториться. Вы знаете, на что способны мортицианы, и Гвинет Гриффин не должна пострадать.

Дориан усмехнулся. Шарп никогда не шутил, а если делал это, то очень скверно. В этот раз тоже вышло плохо.

– Близится Самайн, и люди от страха сходят с ума. Как и мортицианы, желающие приблизиться к тайнам, которые скрывает сама смерть. Вам это знакомо, не так ли? Каждый год в ночь с октября на ноябрь наш морг полнится трупами, и вашей напарницы не должно быть в их числе. – Шарп повернулся и посмотрел на Дориана. В его черных глазах читалось предупреждение. – Гвинет Гриффин не должна была оказаться здесь, но среди Нетленных нет иных кандидатов. Клятва, данная мортицианами и Орденом, должна быть исполнена. Нетленные изучают тела и ищут лекарства, пока мы тела эти хороним. Если мы нарушим клятву, жители Каслтауна усомнятся в нас, и мы потеряем доверие. Сожалею, что ваша напарница безродна, чем оскверняет благородство потомственных мортициан, но вы не представляете, как Гвинет Гриффин важна. Я понимаю ваше удивление, однако на то воля Антариса Морроу. Помните, что я на вашей стороне, Дориан, но долг перед мортицианами все еще обременяет меня.

– Вы шутите, профессор? – спросил Дориан. – Хотите сказать, что мои руки нужны здесь не для того, чтобы держать нож и бальзамировать тела, а для того, чтобы прикрывать безродную?

– Знаю, что вам это чуждо. – Шарп наклонился к уху Дориана. От него пахло лилиями, которые профессор выращивал в своей оранжерее. – Но вы ничего не знаете о грядущем Самайне. Смерть в этот раз не пощадит никого.

– Мортицианы не боятся Самайна. – Дориан отстранился. – Нам смерть не грозит.

Шарп сжал губы. Ему не нравилось объяснять дважды.

– Этот Самайн будет иным, Дориан, и лучше вам быть начеку.

Профессор обогнул ученика и подошел к шкафчику. Его дверцы всегда были закрыты, и лишь Дориан знал, что там хранятся лечебные настойки из редких цветов и ягод. Шарп выудил небольшую колбу, пробка которой утонула в красном сургуче.

– Вы принесли то, что я просил?

Дориан вытащил из кармана ткань и, развернув ее, показал Шарпу бутоны.

– Утром к нам поступил еще один труп. Сегодня я проведу для вас и мисс Гриффин показательное вскрытие в морге.

– Безродная опять все сорвет. – Дориан поморщился, вспомнив вид переваренной еды на своих ботинках.

– Скоро вам предстоит дать клятву жизни и смерти, и нам следует поторопиться. Мисс Гриффин нужно обучиться искусству вскрытия до конца октября. Она должна уметь брать посмертный материал и изготовить как можно больше лекарств, ведь мы не знаем, какую болезнь принесет нам Самайн в этот раз. – Шарп вложил в руку Дориана колбу с розоватой жидкостью и лист, вырванный из книги. – Это масло из корней пассифлоры инкарнаты, смешанное с хмельной кислотой и мелиссой. У вас есть час, чтобы добыть сок из красной камелии, которую вы любезно принесли из своей оранжереи. Дальше следуйте записям.

– От чего это лекарство? – Дориан уже догадался, но хотел услышать ответ от Шарпа.

– От страхов сестры милосердия.

Гвинет

Каслтаун был полон легенд. С каждым годом их становилось все больше и больше. На маленьком острове Мэн сплетни были единственным развлечением, которое могли себе позволить как аристократы, так и бедняки. Людям нужно было во что-то верить, чего-то бояться. Как будто им не хватало страха, который вселял Самайн.

– Этой осенней ночью воскресает сама смерть. Она скитается по кладбищу Каслтауна, а вой ее слышат не только живые, но и мертвецы. Стоит произнести запретное имя, стоя над могилой, как в ту же секунду с плеч твоих упадет голова, и ты встанешь в один ряд с теми, кто осмелился узнать правду, – болтали старухи на портовом базаре, в конце не забывая добавить, что их обереги спасут даже от таких кошмарных гостей.

Имени того убийцы никто не знал. А если и знал, то не произносил даже в дни, далекие от осенних. О нем боялись подумать, боялись писать о нем на бумаге, и даже в Ордене ту смертоносную силу называли иначе. Безголовый. Но легенда совсем не пугала Гвинет. Ее пугал Гейб, который жаждал остановить саму смерть.

– Перчатки два столетия назад создали мортицианы, – отвечала Мардж, когда Гейб в очередной раз донимал ее вопросами. – Использовали они магию черную, кровавую и смертельно опасную. Ведьмы, жившие в те времена, помогли им заключить сделку с самой смертью, но один мортициан нарушил данную клятву, и случился раскол. Так и появились мы – хранители реликвии и те, кто делает все для того, чтобы мертвых душ было меньше.

Гейб с Финном слушали эти истории с воодушевлением. Для них они были сродни сказке перед сном, но чем старше мальчишки становились, тем охотнее Мардж раскрывала им страшную тайну. И легенда становилась правдой. Оживала вместе с кошмарами, которые начали мучить Гейба.

– Перчатки принадлежали Розамунде Мур, а после ее смерти вернулись к ведьме. Не было у них нового хозяина, ведь не было тех, кто мог заплатить перчаткам сполна, – говорила Мардж.

Делла засыпала Мардж вопросами, но та ни на один не могла найти ответ. Вместо этого она выдумывала новые истории, и они нравились детям куда больше, чем те, которые рассказывали старики и старухи в пабах.

– Тогда перчатки сами нашли себе хозяина. – На этих словах Мардж вручила пятнадцатилетнему Гейбу желанную пару. – Их хранил твой отец, Гейб. А теперь будешь ты.

И тогда Гвинет забыла о покое, как и все Нетленные, наблюдающие за тем, как перчатки медленно и мучительно забирают плату.

Первой это заметила Мардж. Она тайно приглашала Гейба в лазарет изучать недуги и исцелять больных. В один из таких дней Гейб потерял последние силы. Он долго скрывал головную боль и то, что глазам его было больно смотреть на свет. Мардж вовремя помогла ему. Еще мгновение – и Гейб свалился бы на секционный стол, став очередным телом для вскрытия. По рассказам Мардж, он тогда громко кричал. Кровь текла из носа и ушей, сочилась из глаз и лилась изо рта. Он задыхался и плакал. Бился головой о стену, умоляя унять боль. Гейбу помогла микстура из редких растений, растущих на большой земле. Мардж отдала Ордену последние запасы, а когда микстура закончилась, все повторилось.

Гвинет не могла смотреть на мучения друга, не могла смириться со своей беспомощностью. Мардж с детства рассказывала ей о лекарствах и настойках. Учила различать цветы и выращивать их. Собирать, высушивать растения, добывать из стеблей сок. Но травы из сада семейства Вуд помогали лишь от бессонницы и усталости. После очередного приступа Гейба Гвинет собрала сумку и ушла ночью в лес за цветком, который раскрывался при свете луны. Она искала его долгие недели, но казалось, его вовсе не было в Каслтауне. Гейбу тем временем становилось все хуже. Не помогали целебные мази, компрессы и микстуры. Он ослеп и даже в очках не различал силуэты. Все суетились, испуганно искали лекарства. Мардж отправляла посыльного на другой конец острова, туда, где чаще швартовались корабли, но моряки и торговцы предлагали лишь одно. Яд, который убьет Гейба, а не исцелит.

Гвинет не привыкла сдаваться. У нее было достаточно примеров, которыми она восхищалась. Ей всегда хотелось приблизиться к ним, стать полноценной частью Ордена. И похвала от Мардж была лучшей наградой за те бессонные ночи, которые Гвинет провела подле постели Гейба. Она знала, что спасет его. Знала, что найдет цветок любой ценой.

Каслтаун всегда казался большим, но Гвинет смогла исследовать каждый его дюйм меньше чем за месяц. Она добралась до края золотого поля, туда, где высокие сосны царапали небо, а волны Ирландского моря облизывали песок; туда, где колосья плясали с соленым ветром, а солнце согревало землю. Там, на небольшом холме, росло мангровое дерево. Изогнутое от сильных ветров, покрытое морскими каплями, оно, вытащив корни наружу, будто пыталось доползти до воды. В корнях прятался цветок, который Гвинет так долго искала. Вокруг дерева кружили стрекозы, охраняя того, кто скрывался в тени вечнозеленой кроны.

Гвинет и подумать не могла, что кто-то, столь же безумный, как и она, добрался сюда. Природа, освоенная людьми, отличалась от той, что правила в этом месте, но было понятно: парень этот был здесь частым гостем. Гвинет хотела уйти, не желая мешать чужому спокойствию, но незнакомец окликнул ее. Он был удивлен не меньше, чем она. Гвинет запомнила серые глаза, что смотрели на нее с особым интересом.

Сейчас же эти глаза смотрели на нее с долей презрения и отвращением.

– Ты знаешь о существовании зонта? – огрызнулся Дориан, когда Гвинет сняла с себя промокший до нитки плащ.

В «Грейвстоуне» было шумно. У входа ее встретил Хьюго и, ничего не объясняя, отвел в морг, где под светом газовой лампы Дориан звенел колбами, смешивая пахучие масла. Хьюго сразу ушел, сообщив, что его с Изисом ждут в лазарете. Дориан ничего не ответил, продолжив старательно переливать жидкости.

– Сегодня Шарп показательно вскроет покойника, – скучающе произнес Морроу.

– Нет... – Гвинет отступила. Паника волной прокатилась по телу и застыла в желудке. – Я не смогу опять... Я... я только...

– Помолчи и выпей это, – тяжело вздохнул Дориан и, повернувшись, протянул ей колбу.

Гвинет поднесла колбу к носу и чихнула от резкого запаха масел. Пахло горьким лекарством.

– Что это? – Она просмотрела жидкость на свет, пытаясь угадать, из каких ингредиентов сделана микстура.

– То, что поможет тебе перестать позориться перед мортицианами на вскрытии.

Дориан толкнул Гвинет плечом и взялся за ручку двери, чтобы выйти, но остановился, когда она стала перечислять растения.

– Мелисса. – Гриффин успела выпить все содержимое колбы. – Шишки...

На вкус микстура оказалась сладко-кислой. Как будто скисшие ягоды перемешали с солью и залили настоем из холодящих язык трав.

– Красная камелия? – Взгляд Гвинет скользнул по столу, на котором Дориан изготавливал микстуру. Она заметила алые лепестки. – Невозможно... Ты все-таки ее вырастил!

Гвинет подбежала к столу и взяла бутон. Он пах так сладко, что рот наполнился слюной. Последний раз она вдыхала этот аромат несколько лет назад, когда нашла цветок у торговки, прибывшей из Англии. Та отказалась продавать один-единственный цветок, который выращивали в королевском саду, но позволила взять черенки. Она говорила, что вырастить его не получится. Почва в Каслтауне не подходила многим полезным и редким растениям, но Дориан доказал обратное.

– О чем ты, Гриффин? – Дориан напрягся.

– Ты забыл? – удивилась Гвинет. – Несколько лет назад в порт прибыли странствующие моряки, и среди них была гонимая травница...

– Откуда ты знаешь, у кого я выкупил эти цветы?

Гвинет не понимала, зачем Дориан устраивает это представление.

– Их выкупила я. Это был мой дар тебе за то, что позволил мне отдохнуть у мангры.

Дориан вскинул брови, слова застряли в горле. Он краснел и хватал ртом воздух, будто шею опутал невидимый змей.

– Мало того что ты бездарная сирота, укравшая перчатки у мортициан, так ты еще и лгунья?

Дориан в два широких шага подошел к Гвинет и выхватил из рук лепестки камелии. Гвинет отпрянула и ударилась спиной о шкаф. С полки на кафель упала колба и разбилась прямо у ног Дориана.

– В порту я был один. И старая карга продала черенки мне. – Дориан приблизился – под его ботинками захрустели осколки. – Откуда ты, черт возьми, знаешь о мангре? Ты следила за мной?

Гвинет непонимающе моргала. Она и сама начала сомневаться в собственных воспоминаниях.

– Тебе повезло, что ты моя напарница, и повезло, что... – Дориан нахмурился, видимо, от боли, пронзившей его виски. – Шарп и мой отец поручились за тебя. Иначе я задушил бы тебя прямо здесь, безродная.

Он отступил, и воздуха в комнате вдруг стало больше. Гвинет и не заметила, как затаила дыхание и как вцепилась в подол хлопковой юбки.

Дориан отряхнулся, выпрямился и заправил светлый локон за ухо. Одернул жилетку и посмотрел на Гвинет, как на подозреваемую в самом тяжком преступлении.

– Надеюсь, перчатки у тебя с собой. Шарп будет ждать в первой секции. Не бери в привычку испытывать мое терпение, Гриффин. Приведи себя в порядок и не смей опаздывать. Покойники не ждут.

Сказав это, он ушел, громко стуча каблуками начищенных ботинок.

Гвинет вылила на фартук половину флакона успокоительного масла, которое вручила ей Мардж. Амбре из эвкалипта и пижмы окутало комнату. Шлейф этого аромата тянулся за ней по коридору и перебивал запах йода и щелочи, которой обтирали мертвые тела. Замерев перед дверью в секцию, где ждал ее Шарп, Гвинет взмолилась всем существующим и несуществующим богам, скрестила пальцы, ущипнула себя и, собравшись с мыслями, открыла дверь. Ее все еще мутило после вчерашней ночи, а в носу стоял запах крови. Хотя Мардж умыла Гвинет, пока та спала в ее кабинете, под ногтями все еще виднелись алые полосы. Она пыталась очистить их, но стоило ей взглянуть на остатки крови, как начинался зуд. Гвинет исцарапала себе и бедра, и грудь, и шею. Ей хотелось содрать с себя кожу, но трав, которые помогли бы нарастить новую, Гвинет не знала. И это было единственным, что ее останавливало.

– Рад, что вы нашли в себе силы прийти, мисс Гриффин. – Шарп кивнул, когда она вошла в комнату.

Секция вскрытий была небольшой. Стены и пол отделаны белым кафелем, в котором поблескивал свет от газовой лампы под потолком. На металлическом столе в центре лежал покойник. Гвинет повезло, что он был накрыт простыней, но по свисающим рукам она сразу поняла, что вскрывать придется старика. На полу уже лежали опилки. У ног было несколько пустых ведер для органов, которые Дориану и Гвинет предстояло извлечь. В комнате было холодно, несмотря на то что узкое окно под потолком было закрыто. Дориан выкладывал инструменты на стол, а Шарп подготавливал ветошь.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Шарп, видимо, заметив, как Гвинет позеленела.

– Благодарю, профессор. Весьма неплохо, – соврала она.

– Вы выпили микстуру, которую подготовил вам мистер Морроу?

Она кивнула.

– Тогда можете не переживать. Кровь больше не будет препятствием для изучения вами смерти.

Дориан натянул на волосы хирургическую шапочку и завязал на поясе фартук. Шарп сделал то же самое и, обойдя стол, встал напротив учеников. Дориан грубо подтолкнул Гвинет вперед, и от ужаса ее почти парализовало.

– Приступим, – сказал профессор.

Он сдернул простыню, и Гвинет зажмурилась. Она боялась увидеть нечто безобразное, но стоило открыть глаза – и страх отступил. На место его пришло жалость, такая сильная, что к горлу подкатил ком горьких слез.

– Артур Финнерти, – назвал имя старика Шарп. – Скончался сегодня на рассвете.

Гвинет, обогнув Дориана, подошла ближе к покойнику. Ей хотелось получше рассмотреть лицо того, кто так страдал, когда хоронил свою больную чахоткой жену. Старик, которого она видела вчера в скорби, сейчас улыбался. Он воссоединился со своим солнцем. Со своей Элизой.

– Отныне, мисс Гриффин, вы будете использовать перчатки после вскрытия. Но не переживайте, – тут же попытался успокоить ее Шарп, – это будет происходить крайне редко. Мы знаем, что перчатки приносят вам боль, поэтому к дару прибегать будем только в особенно сложных случаях. А именно – когда причину смерти мортицианам установить затруднительно или же когда констебль попросит вас об услуге.

Гвинет кинула взгляд на Дориана. Тот смотрел на покойного, не обращая на нее внимания.

– Понимаете, мисс Гриффин, перчатки – ваш пропуск в мир мортициан. – Шарп уловил ее взгляд. – Только благодаря им вы смогли попасть в «Грейвстоун». Вы знаете, насколько они ценны и какую власть дают тем, кто ими обладает.

Гвинет помотала головой. Она не знала ничего, кроме легенд Мардж.

– Раньше ваши перчатки принадлежали «Грейвстоуну», но мы их потеряли. Они нашли себе нового хозяина, о котором нам ничего не было известно, и было бы грубо с нашей стороны отнимать то, что мы сами не смогли сохранить, – продолжил Шарп. – Но ваш случай исключительный, мисс Гриффин.

– Ты безродная, – бросил Дориан.

Шарп откашлялся и смерил Морроу взглядом.

– Ваше положение крайне отлично от положения благородных мортициан, – исправил грубые слова профессор. – Но это не отменяет того, что вы важны для нас.

– Вы говорите о благородстве, но ваши мортицианы доказывают обратное. – Гвинет сама удивилась своей смелости. Обида на Шарлотту все еще сидела глубоко внутри. – Мне горестно слышать, что истории о мортицианах оказались ложью. Я, как и другие жители Каслтауна, не смею сомневаться в вашей силе, но теперь не верю в ваши добродетели.

Дориан прыснул.

– Я сказал, что с нашей стороны было бы грубо отбирать у вас перчатки, но не говорил, что не будет тех, кто попытается это сделать. – Шарп склонил голову. – И за это я приношу вам извинения.

– Значит, это может повториться? – Гвинет громко сглотнула, представив, на что способны другие ученики.

– Даю вам слово, что этого не произойдет. – Шарп посмотрел на Дориана, ожидая подтверждения.

Тот скривился, но в конце концов кивнул.

– Отныне носите перчатки с собой, мисс Гриффин. Никто не знает, когда они вам пригодятся и для чего. А сейчас вернемся к тому, зачем мы с вами здесь собрались. Грядет ваше посвящение, и вам нужно как можно скорее обучиться делу мортициан.

Профессор взял со стола тонкий нож, и Гвинет вспомнила, что все это время перед ней лежал покойник. Она повернула голову и вдохнула запах пижмы. Один надрез – и она вновь потеряет сознание. Нельзя было допустить этого сейчас, когда ей дали второй шанс.

Дориан шагнул к столу. Провел осмотр, называя рост, вес и признаки смерти. Шарп легким движением провел лезвием от плеча до плеча и вниз к пупку. Гвинет, изо всех сил сопротивляясь желанию зажмуриться, так крепко сжала кулаки, что едва не проткнула ногтями ладонь; ее дыхание стало частым и поверхностным. Ей всегда в таких случаях не хватало воздуха. Но сейчас... сейчас все было иначе. Голова не кружилась, колени не дрожали, а перед глазами не расплывались круги.

Дориан закончил вести записи и взял крючки, чтобы зафиксировать лоскуты кожи, а затем посмотрел на Гвинет. Ей показалось, что Морроу изучает ее так же пристально, как тело на столе.

– Сейчас мы рассечем мягкие ткани и проведем первичный осмотр органов. – Шарп взял в руки другой инструмент. – Затем извлечем сердце и легкие, а за ними и другие органы. Сообщите мисс Гриффин последовательность, мистер Дориан.

– Печень, желудок, кишечник, селезенка, поджелудочная железа, почки, – скучающе перечислил Морроу. – Из этих органов мы берем материал для дальнейшего изучения. Потом извлекаем мозг и исследуем его.

Гвинет вновь сглотнула. Она все ждала рвотного позыва, но никаких признаков не было. Даже приторно-гнилостный запах разложения не вызывал отвращения.

– Каждый орган мы взвешиваем и описываем. Производим замеры, изучаем изменения и исходя из этого выдвигаем предположение о причине смерти. Затем отдаем тело Шарлотте и Ярдли для подготовки к похоронам, – закончил Дориан, не отводя взгляда от Гвинет.

Шарп тем временем продолжал вскрытие. Гвинет по привычке зажмурилась, ожидая увидеть кровь.

– Если тело завещают «Грейвстоуну», мы бальзамируем его. Тогда процедура будет другой. – Дориан случайно коснулся локтя Гвинет. Она открыла глаза и посмотрела на профессора. Шарп держал в руке сердце, с которого капала густая багровая кровь.

– Только попробуй испачкать мои новые ботинки, – пригрозил Гвинет Дориан.

Морроу как будто ждал, что сейчас произойдет очередная позорящая Гвинет ситуация, но тошноты не было. Кровь больше не пугала.

– Вижу, микстура вам помогла, мисс Гриффин. – Шарп положил сердце в кювету и приказал Дориану извлечь легкие. – Мои предположения о вашем недуге оказались верными.

Ей не терпелось узнать, какие выводы сделал Шарп, но тот смерил ее предостерегающим взглядом.

– У вас психогенная рвота. Вы боитесь ответственности и того, что не оправдаете чужих надежд. Больные в лазарете были обычным делом, но вот те, кто висел на волоске, те, кто мог умереть в любую минуту, были вашим страхом. Вас не пугает кровь – вы боитесь того, что, если у вас получится, ожидания возрастут и вам вновь придется доказывать свою значимость. Вы не умеете признавать ошибки, мисс Гриффин.

– У меня нет на них права, – огрызнулась Гвинет.

– Вы боитесь сделать что-то неправильно. Боитесь ошибиться и расплатиться за эту ошибку, – продолжил Шарп. – В лекарстве, которое дал вам мистер Морроу, есть ингредиенты, притупляющие реакции нервной системы и замедляющие ту часть мозга, что отвечает за страх.

Дориан горделиво вскинул подбородок, и Гвинет заметила легкую улыбку на его лице. Она не сомневалась в том, что он был отличным травником. Но не думала, что от гематофобии есть спасение.

– Благодарю, профессор.

– И больше не заливайте вашу форму маслами для убаюкивания детей. Пижма позволяет лучше спать, но не помогает избавиться от страхов, которые сидят в вашей голове. – Шарп стянул перчатки и бросил их в ведро.

Гвинет стыдливо поправила воротник, пытаясь скрыть желтые пятна.

– А теперь, раз кровь вам не страшна, изучайте тело. – Шарп сомкнул руки за спиной и отошел от стола. – У Артура Финнерти не осталось родственников, поэтому после вскрытия мы передадим тело мортицианам четвертого года. Они кремируют его и развеют прах.

Теперь профессор молча наблюдал за тем, как Дориан искусно орудует инструментами, а Гвинет жадно изучает то, чего боялась долгие годы.

Спустя пару часов они закончили исследования. В желудке Артура обнаружили ядовитые семена глицинии, разъевшие пищевод. Шарп с Дорианом установили причину смерти и, собрав документы, передали их ожидавшему заключения констеблю. Артур не смог отпустить жену и, похоронив ее, отправился туда, где они вместе встречали рассветы и закаты. На утес, где в тени алых поцелованных осенью деревьев росли исцеляющие Элизу цветы. Артур собрал глицинии, как делал это для жены, и, сев на краю утеса, вдохнул их аромат. Пока море облизывало скалы, он смотрел на восходящее солнце, и, пусть глаза его медленно закрывались, пусть тьма окутывала тело, он все равно видел тот самый свет, с которого началась его жизнь и с которым закончилась.

И Гвинет не нужны были никакие перчатки, чтобы прочувствовать всю горечь этого прощания.

Глава 4. Чувства бесчувственного

Дориан

Дориан любил размышлять о смерти.

Будет ли что-то после того, как сердце в последний раз ударит о грудную клетку? После того, как закроются глаза, останется ли мир черным, или ослепительный свет, о котором все говорят, и правда укажет новую дорогу? А если да, то куда она приведет?

Дориану смерть казалась великим милосердием. Она останавливала метания разума и телесные муки. Многие желали прийти к своему концу, но оставались в мире живых, до последних сил испытывая тело и дух. И причиной тому были чувства. Вина, долг, любовь, страх, привязанность, сожаление. Они были якорями, которые не давали и без того разбитым кораблям пережить шторм. Дориан видел, как они тонут: буря была беспощадна, паруса рвались, а доски разлетались в щепки. С кораблем тонули и люди, бывшие на борту.

Дориан не хотел таких якорей, поэтому запретил себе чувствовать. Чувства были слабостью. Наказанием за жизнь. Приговором. Дориан понял это, когда подрос и увидел смерть своими глазами. Он испугался боли, которую испытывали прощавшиеся с покойниками, и чувств, которые испытывал сам, глядя на родного человека.

Мама. Это была его мать. Она страдала, а вместе с ней и Дориан, и отец. Тогда Дориан понял, что не позволит никому владеть своим сердцем, не позволит его истязать, и с того момента жизнь ему стала желанна, ведь не было в ней ни якорей, ни страхов.

Но в тот день, когда у мангрового дерева он не нашел лунного цветка, что-то изменилось. Прошедший год казался серым и скучным, и дни, тянувшиеся без конца, были похожи друг на друга, как почки, которые Дориан извлекал из покойников. Он предпочел бы стереть те дни из памяти вовсе, но надоедливое лицо безродной являлось ему во снах. Она каждый раз возвращала Дориана в тот единственный день, когда он возненавидел ее и то, что позволил себе такую слабость, как чувства.

Сидя в кебе, обитом черной замшей, младший Морроу возвращался домой под проливным дождем. Отец обязал его посещать все семейные ужины, в чем Дориан не видел смысла, но отцу перечить было нельзя. Он усвоил этот урок еще с детства.

Особняк Морроу, большой и величественный, стоял на холме поодаль от всех других домов. Он одиноко возвышался над лесом, а из окон спальни в самой высокой его башне просматривался весь Каслтаун и Ирландское море, омывающее его с трех сторон. Зачем их семье был нужен такой большой дом, Дориан не знал и каждый раз, заходя внутрь, чувствовал себя ужасно неуютно. Поэтому и ужин в зале, где по углам стояли статуи, а на холодных каменных стенах висели сотни картин с лицами умерших родственников, был сродни казни. Отец всегда сидел напротив сына на другом конце стола. Слуги выносили блюда по очереди и обновляли свечи, с которыми ужин, по словам старшего Морроу, был теплым и спокойным.

Вот и сейчас экономка расставляла на столе канделябры, пока Антарис читал утреннюю газету, до которой добрался только сейчас. На манжетах и воротнике его сюртука засохли капли крови. Дориан ощутил исходящий от него металлический запах – запах морга. Самайн близился, и работы у Морроу прибавилось. Отец теперь приходил домой только на ужин, что не могло не радовать слуг, никогда не покидающих этот дом.

– Ты неспокоен, сын, – сказал Антарис.

Дориан и правда пропал в своих мыслях. Из головы не выходили слова Гриффин о красной камелии, торговке и месте на краю Каслтауна.

– Сложно сохранять спокойствие, когда являешься инструментом в чужих руках. – Экономка подлила в бокал воды, и Дориан, отпив, посмотрел на отца.

– О чем ты говоришь? – Отцу же подлили бургундского, идеально подходящего для жареной дичи, вина.

– Ты опозорил меня перед всеми, сделав ее моей напарницей. Еще и принуждаешь оберегать от других. Зачем?

Слуги вынесли блюда, прикрытые клошами, и в зале запахло мясом с овощами.

– Ты сам себя позоришь, сын. Мортицианы ждут от Морроу результатов, но ты не справляешься. Я обучал тебя с твоих десяти лет, но до сих пор сомневаюсь, что ты достоин искрящихся перчаток, – отец отложил газету.

Дориан опустил глаза в тарелку. Там уже лежало утиное филе и картофель. От вида еды его воротило.

– Гвинет Гриффин – твой последний шанс доказать всем нам, что ты не просто так носишь фамилию Морроу, – отец усердно резал утку, скрежет ножа по тарелке заставил Дориана поморщиться.

– Зачем мне оберегать безродную?

– Сделай уже хоть что-то полезное! – рявкнул отец. – Она все изменит. И если ты не справишься, все, ради чего жили Морроу, пойдет прахом.

Отец вспылил и, ударив ладонью по столу, встал. Слуги, так и не привыкшие к его сменам настроения, дернулись. Экономка махнула рукой, и они спешно покинули зал, оставив Дориана на съедение кровожадному зверю.

– Я не понимаю, что должен делать, отец, – сознался Дориан.

– Поэтому у нас из года в год ничего не выходит! Потому что ты ничего не понимаешь!

Дориан замер: отец медленно подходил к нему и разминал пальцы рук. Смотрел на костяшки и стирал с них засохшую чужую кровь.

– Я сожгу оранжерею, если еще раз увижу тебя там, Дориан! Ты бальзамировщик, а не травник! Старайся лучше! Скоро работы прибавится, и если ты не справишься в этот раз...

– То что? Сделаешь со мной то же самое, что сделал с матерью?! – не удержался Дориан.

Секунда.

Тяжелой ладонью отец ударил его по щеке. Острый рубин обжег скулу. В ухе зазвенело, а голова наполнилась болью. Отец встряхнул кистью и оскалился. Он наклонился к Дориану ближе и обхватил его лицо двумя руками. Дориан почувствовал, как из раны сочится кровь.

– Не смей говорить о ней, сын, – прохрипел Антарис.

Дориан смотрел в глаза отца. Такие же серые, как у него, холодные и кровожадные. Ему было мерзко от того, что они с отцом похожи. Дориан был его копией, и Антарис всегда этим гордился. Белоснежные волосы, широкие плечи, стать, грациозность. И надменность. Дориан ненавидел себя за то, что был безволен и следовал всем наказам отца. Он отказывался от всего, как велел Антарис, возвышался над другими и не общался с теми, кто был ниже его по статусу. Судьба Дориана была предрешена. Шарлотта должна была стать его предназначением. Хьюго – верным слугой. Долг, который довлел над всем родом Морроу столетия, предстояло отдать Дориану. И, по словам отца, этот Самайн был последним шансом.

Дориан проглотил обиду, как делал это всегда, и, скинув руки отца, поднялся из-за стола.

– Не разочаровывай меня. – Антарис схватил его за шею.

– И не посмею, – пережевывая злость, ответил Дориан.

Дверь открылась, и в зал вошла экономка. Абсолютно равнодушным тоном сообщила, что к отцу пришел гость, и Антарис, забыв о сыне, покинул трапезную, напоследок приказав слугам стереть с пола оставленную Дорианом кровь.

Дождь лил весь день, и, когда над Каслтауном нависла луна, он, будто набравшись сил, забарабанил по земле с еще большим остервенением. Дориан выбежал из дома через ход для прислуги. Он больше не хотел оставаться наедине с отцом и, будь его воля, никогда бы в отчий дом не возвращался. Но у него здесь был единственный якорь и секрет, не позволяющий отречься от семьи и долга.

В «Грейвстоуне» было тихо. Мортицианы, стоило звездам появиться на небосводе, заперлись в своих комнатах. Профессора разошлись по домам, и только голоса сторожа да дежурного по моргу расходились эхом по каменным стенам и растворялись под сводчатым, будто покрытым паутиной, потолком. Дориан поморщился от теплого воздуха в зале отдыха. Жар от камина заставил почувствовать весь холод мокрой, прилипшей к коже одежды. Хотелось спуститься в морг и вскрыть очередного покойника. Достать внутренности, а сердце и вовсе сжечь в печи. Руки зудели от желания разрезать чью-то плоть, привычка не давала покоя. Дориан протянул руку к огню, и пламя обожгло кончики пальцев. Он вздрогнул от знакомой, приятной боли. Такую он испытывал, когда натягивал перчатки. Но лишь первые минуты... Потом она становилась невыносимой.

Дориан невольно подался вперед, и теперь огонь лизал его ладонь. Кожа горела, пузырилась от жара. Мышцы руки напряглись, пальцы задрожали, но Дориан терпел. Закрыв глаза, он зашипел, прикусил губу и опустил руку ниже к углям.

«Докажи, что ты Морроу, – слова отца звучали в голове надоедливым эхом. – Гвинет Гриффин – твой последний шанс».

Дориан устал врать себе. Отцу. Да и всем мортицианам. Перчатки не были ему подвластны, и он боялся, что этот Самайн станет для него последним. Дориан обещал себе забыть о чувствах. Вскрыть их, вытащить из тела, из черепной коробки. Сжечь и прах развеять над Ирландским морем, но у него не выходило. Дориан не боялся смерти. Дориан боялся отца... Ведь он знал, что тот готов на все ради клятвы, ради долга.

Наконец жгучая боль парализовала руку. Кожа пылала так же, как под перчаткой. Но сравнивать то, что его убивало, и то, что «всего лишь» калечило, было глупо. Дориан рухнул на колени и задышал чаще. Он должен привыкнуть. Должен смириться. Но выходило плохо. Из горла вырвался низкий рык. В тот же миг до носа донесся резкий запах пижмового масла. Дориан распахнул глаза и отдернул руку от огня.

– Ты совсем спятил?! – Из ниоткуда взявшаяся безродная упала на колени рядом с ним.

Он дернулся, пытаясь вырваться, но она перехватила его руку и потянула на себя. В ее взгляде не было ни привычной растерянности, ни страха. Только злость. И до жути знакомая решимость.

– Шарп не предупреждал меня о твоем слабоумии, – Она вытащила из кармана фартука платок и приложила к обожженной ладони. Дориан зашипел, когда ткань коснулась волдырей.

– Следи за языком, безродная.

От Гвинет так сильно пахло пижмовым маслом, что злость в груди Дориана поутихла.

– Почему ты мокрый? Не знаешь о существовании зонта? – Гриффин окинула его с головы до ног таким же взглядом, каким утром встретил ее Дориан.

Она кротко, почти издевательски улыбнулась и, подхватив его под локти, помогла подняться. Там, где ее пальцы коснулись плеча, что-то неприятно кольнуло.

Не смей...

– Не смей касаться меня, – произнес он.

Но Гвинет и не думала его слушать. Она подняла с пола книгу по бальзамации – видимо, до сих пор не спала, потому что была в библиотеке. И правильно. Пусть прилагает больше усилий и доказывает, что место здесь она заслужила не только из-за перчаток.

– Я сестра милосердия. – Гвинет схватила Дориана за рукав и потащила к лестнице. – И я обязана тебе помочь. Поэтому иди за мной.

Гвинет шла на шаг впереди, окутанная ореолом непонятно откуда взявшейся самоуверенности.

– Я сделаю припарку, – бормотала она, таща Дориана по ступеням. – У меня есть настой из корневищ лопуха и лапчатки.

– Я не нуждаюсь в твоей помощи, безродная, – огрызнулся Дориан.

Он и сам не понимал, почему противился. Он не хотел показаться слабым, особенно перед такой, как она, но знал, что, если не залечить руку вовремя, о работе в морге можно позабыть на долгие недели.

– Просто потерпи мое присутствие пару минут, а потом продолжай и дальше ненавидеть меня, – легко и беззаботно, словно ее совсем не волновало его презрение, сказала Гвинет.

Пройдя все этажи, они наконец поднялись на самую верхушку башни. Гвинет, недолго думая, распахнула дверь в свою спальню и толкнула Дориана внутрь.

– Садись, – указала она на табурет у окна.

В комнате пахло все тем же маслом. Как будто Гриффин пила его вместо воды и стирала в нем все свои вещи. Дориан попытался открыть окно, но Гвинет опередила его. Окно со скрипом распахнулось и пустило в комнату лунный, теперь очерчивающий силуэт безродной, свет. Гвинет была такой худой... Дориан подумал о ее силе и упорстве. Где все это пряталось? Неужели в костлявых руках и черством сердце?

Гриффин открыла шифоньер. Дориан не успел отвести взгляд и теперь смотрел на полки, забитые разными склянками и пучками цветов. Вещи же, которых, как Дориан думал, немереное количество, ведь каждый из семейства Вуд наверняка отдавал ей свои тряпки, занимали всего лишь одну полку в самом низу. Тонкие пальцы Гриффин забегали по банкам, и, бубня себе под нос название, она принялась искать настойку. Дориан следил за ней, и ее неторопливость раздражала его все сильнее.

– Прости, – будто прочитала его мысли Гвинет. – Я все еще не привыкла к этой комнате. Никак не запомню, что где стоит.

Дориан закатил глаза. Он кусал губы, заставляя себя сидеть и ждать эту чертову сестру милосердия.

Гриффин насыпала в тряпку сушеные цветы и стружки корней, вылила туда настойку, больше похожую на кашицу, и, подвинув второй табурет, села перед Дорианом. Тот отшатнулся, стараясь избежать неловкой близости, и уперся спиной в каменную стену. Гриффин придвинулась еще ближе, и их ноги соприкоснулись. Дориан нахмурился.

Гвинет сняла с его рук платок – словно содрала кожу. Платок успел намокнуть из-за сукровицы, но она, не брезгуя, сложила его и убрала в карман. Взяв Дориана за кисти, потянула на себя. Теперь его руки лежали у нее на коленях, и это казалось чертовски неправильным. Гвинет аккуратно выложила кашицу на ладонь Дориана и обернула ее тряпками. Веточки и листья неприятно кололись, а настойка так охлаждала, что Дориан, не стерпев, выругался себе под нос.

– Боль уйдет, потерпи, – сказала Гриффин, обматывая руку. – О чем ты думал, когда играл с огнем?

Дориан не ответил. Он не обязан был отчитываться перед безродной.

Закончив делать припарку, Гвинет вытащила из пучка волос две шпильки и скрепила ими узлы на ткани. Ее кудри рассыпались по плечам и отбросили на исхудавшее лицо глубокие тени. Дориан почувствовал аромат лавандового мыла, редкого для Каслтауна и недоступного для таких, как она. Он оглядел шифоньер и увидел золу, банку жира и веточки лаванды. Видимо, Гриффин научилась делать мыло сама.

– Я не закончила, – сказала она, когда Дориан попытался встать.

И, взяв в руки странную мазь, наклонилась к его лицу.

– Почему ты делаешь это? – искренне удивился Дориан.

– Я же сказала, что я сестра милосердия. Это мой долг – спасать людей.

Дориан ухмыльнулся. Гриффин и представить себе не могла, что такое долг.

– И я знаю, что кроме меня тебе никто не поможет. – Она подняла на него карие глаза и, покраснев, добавила: – Напарник.

– Ты ошибаешься.

Гвинет зачерпнула мазь и, едва дотронувшись до щеки, нанесла на царапину, которую оставил отец. Дориан дернулся, но Гвинет дождалась, когда он вновь позволит ей прикоснуться к себе.

– Я знаю, каково это... расти в семье, которая от тебя чего-то ждет. И знаю, как тяжело все время доказывать им свою необходимость.

Дориан поднял на нее глаза. Она нежно взяла его за подбородок и велела не дергаться.

– Лживая безродная, – сказал Дориан. – Вуд заменили тебе родителей. Я знаю, как там относятся к детям. Видел, как они улыбаются и живут свою беззаботную жизнь. Ты не понимаешь, о чем говоришь. Не сравнивай свое детство с моим. Свою жизнь – с моей. Мы разные, Гриффин.

– Мы одинаковые, Дориан, – спокойно возразила она.

Виски пронзила боль. Он уже слышал это от нее и знал, что она скажет дальше.

– Мы помогаем всем, но никто не помогает нам.

Гриффин нанесла мазь на его скулу, где багровел синяк. Она так внимательно смотрела на Дориана, так аккуратно лечила его, что он засомневался в своей ненависти к ней.

– Ты закончила? – огрызнулся он, испугавшись нового чувства.

Гвинет кивнула, и он резко встал. Табурет опрокинулся со стуком, наверняка разбудив Изиса, живущего этажом ниже.

– Я не знаю, за что ты держишь на меня обиду и почему так ненавидишь, – сказала она, – но скоро мы будем связаны клятвой. Надеюсь, к тому времени ты сможешь простить меня и вспомнить все то хорошее, что между нами было.

– Между нами ничего не было, – Дориан не сдержал смешок. Сквозняк из открытого окна коснулся его влажного тела, и он поежился. – Лучше скажи, как ты посмела забыть о том дне?! Ты должна помнить его! Обязана!

Гвинет нахмурилась, пытаясь что-то вспомнить.

– Не делай вид, что не понимаешь, о чем я.

Дориан замер у двери. Гвинет встала и, отряхнув фартук, закрыла окно. Дориану сразу стало жарко, особенно когда она подошла ближе.

– Отталкивай меня сколько хочешь, злись, презирай, оскорбляй, – Гвинет вложила в его ладонь склянку с мазью, – я стерплю все, потому что привыкла.

Дориан перехватил ее руку и стиснул пальцы до хруста. Он смотрел на нее и не понимал, почему веснушки на лице кажутся такими родными, голос – таким успокаивающим, а слова – такими важными. Почему ее боль была и его болью. И гнев, словно яд, разливался по телу от мысли, что она оказалась права, ведь судьбы их схожи. Дориан и правда ненавидел Гриффин. За то, что она позволяла себе чувствовать, и за то, что он становился слабее рядом с ней.

– Знаю, ты привык хоронить людей, – сказала она, и Дориан напрягся, подумав, что она знает больше положенного. – А я привыкла их спасать. Но сейчас у нас одна цель.

Она была не права. Сейчас их цели поменялись местами, ведь Дориан должен сделать все для того, чтобы Гриффин дожила до Самайна. А она... А она никогда не узнает, какую роль отвели ей.

– Давай постараемся оправдать чужие ожидания. От нас ведь этого ждут? Верно? – произнесла Гвинет, не отступая от него ни на шаг.

Она не боялась его. Наоборот, смотрела непозволительно смело. Это злило и... притягивало.

– Верно, – ответил Дориан, наконец отпустив ее руку.

Гвинет

В доме семьи Вуд всегда стоял шум. У Бэтси было много подруг в Каслтауне, милых старушек и разведенных дам, и каждая из них, видя ее рыжих отпрысков, говорила, что счастливее семьи во всей Британской империи не сыскать. Бэтси улыбалась, благодарила за добрые слова, потому что и сама так считала, но стоило вернуться в хижину, и все напускное счастье осыпалось, словно штукатурка со старых лондонских домов в туманном ноябре.

Гвинет не слышала в доме тишины даже по ночам. Особенно с тех пор, как Гейбу отдали перчатки отца. Его обучали целительству, а тот, не задавая вопросов, делал все, что велит Мардж, глава Ордена. Это раздражало Гвинет. Она переживала, что из-за своего слепого послушания Гейб навлечет на себя беду, – так в итоге и случилось.

Орден Нетленных был таким малочисленным, что Гвинет порой сомневалась в необходимости его существования. Никто из взрослых не говорил ей ничего, кроме: «Мы должны продолжать дело Розамунды. Изучать болезни и лечить их, чтобы как можно меньше людей умирало, а их неупокоенные души не становились армией того, чье имя нельзя произносить в ночь Самайна». Гвинет не настаивала и не расспрашивала, поскольку знала, что пока не достойна, и оттого старалась изо всех сил, чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к тайнам Нетленных. Иногда она завидовала Гейбу, Делле и Финну. Родиться Нетленным было куда проще, чем стать им. И только Гвинет понимала это. Она чувствовала себя лишней, потому что знала: она всего лишь запасной вариант Ордена. Гвинет любила быть правой, но здесь, как и в случае с Гейбом, правота принесла лишь муки и сожаления.

Гвинет не помнила прошлый Самайн. И несмотря на то, что она нашла воронье перо, сулившее везение, в дом Вуд вновь постучалась смерть. Весной, в праздник Остары, когда день стал равен ночи, под цветущей вишней в распустившихся ландышах умерла Делла. Болезнь, не изученная Нетленными, сразила ее и еще десяток молодых девушек. Бэтси, убитая горем, проводила месяцы у могилы дочери. Финн погрузился в хозяйство и всячески помогал матери пережить утрату, хотя и сам горько плакал по ночам.

Но стоило первым желтым листьям упасть в лужу, оставленную осенним дождем, как Мардж вспомнила об обязанностях главы Ордена. Туман стелился особенно низко, а с моря тянуло солью и гнилью. В ту ночь Гвинет узнала о тайнах Нетленных, стала заменой и Гейбу, и Делле.

Мардж привела Гвинет в подвал, туда, где они обычно прятались в ночь Самайна, и, вручив ей старые записи, приказала прочитать.

– Два века назад в Каслтауне, когда остров вымирал от холеры и негде было хоронить мертвецов, появились первые мортицианы. Их было двое. Отважные и смелые, они не только закапывали людей, но и искали лекарство от той хвори, – говорила Мардж.

– И нашли. Смесь из патоки, нарубленных змей, вина, крошки драгоценных камней и шестидесяти видов трав, – Гвинет хорошо знала историю болезней острова.

Мардж не любила, когда ее перебивали, но в этот раз, дослушав, просто кивнула.

– Мортицианы тогда смогли прекратить мучения горожан – из-за этого стали сродни божествам. Имя им было Дуллахан Грейвстоун и Розамунда Мур. И в середине семнадцатого века появилось похоронное бюро, где стали учиться достойные из достойнейших. Дети десяти самых богатых и влиятельных родов до сих пор продолжают дело своих предков, и об этом слышал каждый ребенок острова Мэн. Но лишь Нетленные знают правду о том, что случилось после.

Гвинет читала быстрее, чем говорила Мардж, но все равно она с особым интересом слушала. Слова, произносимые Мардж, рассказывали о долге, и они окрыляли, ведь Гвинет наконец кому-то пригодилась.

– Но зачем мортицианам спасать людей? Разве они не служат смерти? – вспомнила Гвинет одну из легенд.

– Один дал клятву жизни, другой дал клятву смерти, Гвинет, и стали они слугами мертвых и живых. Но один из них нарушил клятву.

Гвинет всматривалась в лицо Мардж, боясь упустить что-то важное.

– Розамунда служила народу. Помощь людям была для нее важнее иного. После исцеления от холеры голландские моряки привезли хлопок в Каслтаун, а с ним и бубонную чуму. И тогда люди снова обратились к мортицианам. Жители острова надеялись, что, раз им удалось победить холеру, они смогут одолеть и эту напасть.

Мардж говорила, а перед глазами у Гвинет возникали картины: узкие, как в Ист-Энде, улочки, залитые дождем, газовые фонари, тени, скользящие вдоль кирпичных стен. Крики женщин, плач детей и мольбы о помощи. От этих мыслей ей сразу стало плохо.

– И как Розамунда излечила больных? – нетерпеливо спросила Гвинет.

– В горах Агнеш жил последний ковен ведьм. Они единственные, кто смог пережить дикую охоту. Розамунда заключила с ними сделку – так сильно она желала спасти Каслтаун.

Мардж придвинула к Гвинет свечу. Пламя качнулось, и золотые отблески легли на страницы.

– Под светом полной луны, в пору, когда границы живого и мертвого тонки и размыты, с помощью ритуальной крови, искр огня и страшных слов, что роняли ведьмы, были созданы перчатки. Те самые, Гвинет, которые мы бережем и сейчас. Хозяин их, изучив болезнь, может излечить человека, прикоснувшись к изувеченному телу руками в перчатках. Но такая магия требует платы. Ведьмы забрали у Розамунды жизнь, ей оставалось быть на земле лишь до летнего солнцестояния. Согласившись на это, Розамунда помогла людям, исполнив свой долг. В Каслтаун пришел мир, а с ним и траур, ведь их спасительница умерла.

По телу Гвинет тогда побежали мурашки. Они были такими сильными, что она невольно поежилась и натянула рукава рубахи на похолодевшие пальцы.

– Как же пережил потерю Дуллахан Грейвстоун? – Гвинет начинала понимать, к чему клонит Мардж.

– Не пережил он, Гвинет. – Мардж наклонилась к ней и заговорила тише. – Дуллахан любил Розамунду. Так сильно, что решил обмануть саму смерть. Но знал он, что у всего есть своя цена. И, убив возлюбленного Розамунды, принес ведьме его сердце в обмен на перчатки, которые воскресят ее.

Гвинет громко сглотнула. Она читала о любви в книгах, но такой пугающей истории не встречала. Это была кровожадная сказка, под стать мортицианам, и неправильная. И Гвинет не терпелось узнать, как был наказан Дуллахан.

– Но смерть не прощает предательств, как и жизнь. Мертвец вернулся в мир живых. Дуллахан возродил Розамунду, но та, узнав о смерти возлюбленного, отреклась от всего и пожелала умереть.

– И тогда, рассказав все народу, она убила Дуллахана?

– Она отдала его на растерзание людям. Дуллахана казнили в ночь Самайна. Тело зарыли на кладбище, а голову спрятали так далеко, что мы и поныне не можем ее найти. Но даже после смерти он продолжает пугать людей, и легенды о нем живут до сих пор.

Гвинет слушала рассказ и напитывалась ненавистью к тому, чье имя в судную ночь боялся произносить весь город.

– Перед тем как вновь умереть, Розамунда отдала свои перчатки ведьме. Той, что их создала. Ведьма же вернула их людям, и они основали Орден Нетленных. Долгие столетия мы храним перчатки, которые завещала нам Розамунда.

– А где же перчатки Дуллахана? – спросила Гвинет.

Тело била мелкая дрожь. Ей открывались тайны Ордена, и от нетерпения кружилась голова.

– В «Грейвстоуне».

Гвинет кивнула. Было очевидно, что Дуллахан оставил перчатки своим последователям.

Мардж села на ящик, и тот затрещал под ее весом. Она размяла шею и вытянула ноги вперед. Она старела, и стоять без трости было уже тяжело. Гвинет старалась не смотреть на Мардж, но она наклонилась ближе и взяла ее руки в свои.

– Ты знаешь, Гвинет, что люди в Каслтауне верят в легенды. В кровожадных фэйри, злых горных троллей и жадных лепреконов.

Гвинет кивнула.

– И двадцать лет назад одна из таких легенд ожила. В ночь Самайна из могилы вырвался Дуллахан Грейвстоун. Всадник без головы скакал по городу и сжигал все, что видел на своем пути. Горели дома и люди. И крики сотрясали город до самого рассвета, пока первые лучи не коснулись кладбищенской земли и Безголовый не вернулся в мир мертвых.

Той ночью Гвинет стала сиротой и, хотя она не помнила родителей, всегда с болью и горечью слушала о пожаре, которого до сих пор страшились люди Каслтауна.

– Тогда погибли многие из Нетленных и мортициан. – Мардж откашлялась. В горле от долгих разговоров уже першило. – Дуллахан хочет мести. Он желает воскреснуть, найти свою голову и Розамунду. Но он слаб. И потому каждый Самайн, когда граница между миром живых и мертвых истончается, пробуждается новая болезнь, которую мы, Нетленные, должны излечить, иначе армия Безголового пополнится мертвецами, силы его окрепнут. И ночь та повторится.

– Я сделаю все, что смогу, и даже больше, – прямо сказала Гвинет. Ее серьезный тон понравился Мардж, и она улыбнулась своими тонкими губами.

– Ведьмовское чутье подсказывает мне, что эта ночь Самайна будет иной, Гвинет. – Мардж протянула ей пару искрящихся перчаток. – Либо ты остановишь тьму, либо выпустишь ее наружу.

Глава 5. Вороны несут смерть

Гвинет

Гвинет проснулась от стука копыт по мокрой брусчатке и крика газетчика прямо под окном башни мортициан. Гвинет села в кровати и потерла виски. Ночь выдалась тяжелой, и в комнате до сих пор витал запах припарки, которой Гвинет обрабатывала ожог Дориана. Она рассердилась, вспомнив, как его руку лизал огонь. Как Дориан морщился, шипел и до крови кусал губу, но все равно терпел. Гвинет понимала. Знала, зачем он так поступил. И рана на его щеке от удара, который наверняка оставил отец, была тому подтверждением.

Снова услышав голос газетчика, Гвинет подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, у входа в «Грейвстоун», остановился длинный похоронный кеб. Конюх с лицом, изрытым оспой, спрыгнул первым, прямо в лужу, в которую до этого кинул окурок. Следом из кеба вылезли Изис, Хьюго и констебль. Последний поправил высокий цилиндр и застегнул темно-синий мундир.

Из бюро вышел Ярдли и, перешагивая грязь, направился прямо к носилкам, на которых лежал труп. Контуры тела виднелись под простыней, и Гвинет сразу поняла, что это мужчина. К бюро медленно тянулись люди. Они перешептывались и косились на похоронный кеб. Констебль, прикурив, отвел Хьюго в сторону. Когда Ярдли с Изисом занесли тело в морг, кеб тронулся, а констебль, постучав по часам на руке, нырнул в толпу.

Гвинет открыла окно. Носа коснулись запахи моря и гнилых листьев.

– Вернулся двадцать лет спустя! – надрывался мальчишка-газетчик. Он бегал среди людей и раздавал газеты. – Безголовый убийца! Вернулся! Он вернулся!

Зеваки, кутающиеся от холода в плащи, торговки с корзинами и даже нищие, лежавшие в грязи у ларьков, засуетились. Одни кричали, что всему виной кровожадные фэйри, другие – что человек. Но стоило Шарпу выйти из бюро, и все притихли, а потом и вовсе разбежались по делам. Мальчишка испуганно вручил ему газету и, запрыгнув на велосипед, помчался вдоль сквера.

За стенкой раздался грохот. Дориан. Наверняка не смог удержать равновесие из-за перебинтованной руки. Гвинет, ни секунды не стесняясь того, что ее тело покрывала лишь легкая сорочка, вышла из комнаты. Босые ноги овеяло сквозняком. Полностью одетый, будто не спал этой ночью вовсе, он громко захлопнул за собой дверь и сунул в замочную скважину ключ.

– Как твоя рука? – стоя у двери своей комнаты, спросила Гвинет. – Тебе не нужна моя помощь?

Она была уверена, что после вчерашней ночи лед между ними растаял, но стоило Дориану взглянуть на нее, и она поняла, что ошиблась.

– Слышал, что кричат на улице? – Гвинет попыталась перевести тему, подумав, что он не хочет вспоминать об отце, но дело было вовсе не в этом.

Серые глаза скользнули по ее растрепанным кудрям, остановились на тонкой длинной шее и угловатых плечах. У Дориана дернулся кадык, когда он перевел взгляд вниз к груди, животу, покрытым синяками коленям, кончикам пальцев ее ног. Дориан сглотнул и сжал челюсть, так что скулы стали еще острее.

– Не знаешь правил этикета, безродная? – процедил он, сжимая в руках белый фартук. Накрахмаленная ткань скрипела от натиска.

Гвинет пристыженно обняла себя руками и отступила внутрь своей комнаты.

– Или так хочешь продемонстрировать всем свою ничтожность и ущербность? – Дориан обогнул ее и пошел к лестнице. – Я насмотрелся на костлявые трупы на секционном столе. Лучше оденься, пока другие мортицианы не приняли тебя за одну из тех, кого мы привыкли препарировать.

Гвинет прикусила губу, еле сдержав ответное оскорбление. Но она не собиралась вести себя так низко, как Дориан.

– Сегодня урок анатомии, безродная, – крикнул Дориан с лестницы. – Надеюсь, хоть там ты себя не опозоришь. Или картинок в книгах тоже боишься?

Шаги его становились тише, и до уха Гвинет долетело лишь эхо.

Она громко хлопнула дверью и попыталась смириться с тем, что Дориан грубит ей специально. Гвинет придумала ему оправдание вчера, когда они стояли в ее комнате так близко друг к другу, что ей снова показалось, будто они вернулись в их место, где не было никаких предрассудков. Но, видя искреннее презрение в его глазах, она начинала сомневаться, что даже там, где они провожали закаты и встречали рассветы, все было по-настоящему.

Гвинет быстро натянула на себя платье и зашнуровала корсет. Подвязала волосы лентой и, так и не умывшись, вышла из комнаты, не забыв белый фартук, перчатки и настойку от тошноты. Она спустилась вниз. На втором этаже она столкнулась с одним из учеников. Он окатил Гвинет очередной порцией обвинений в том, что у нее нет ни родителей, ни стерлингов, ни совести, раз она, безродная, осмелилась встать в один ряд с мортицианами. Обогнув трапезную, из которой тянулся запах грибов и ветчины, Гвинет пошла к моргу.

Дориан держал в руках фартук – это значило, что никакие уроки анатомии его не интересуют и что утро он проведет на вскрытии человека, которого утром привезли на похоронном кебе. Гвинет не собиралась упускать возможность одной из первых узнать, правдивы ли слухи о вернувшемся убийце, или же мужчина скончался от цирроза, пропив свою печень в пабах.

– Куда так бежишь, Гвини? – Хьюго перехватил ее в коридоре. Она опешила, услышав имя, которым ее называли только Гейб и семья Вуд. – Разве я не оставил на твоем столе расписание классов? Сегодня анатомия. Она в другой стороне.

От Хьюго пахло табачным дымом. Он впитался в кудри и воротник белой рубашки.

– Я видела, вы привезли тело.

Гвинет, не останавливаясь, шла по коридору. Хьюго пристроился рядом с ней.

– Не думаю, что твое присутствие в морге необходимо, – сказал он, – но также сомневаюсь, что смогу убедить тебя вернуться в класс к другим мортицианам.

Гвинет быстро улыбнулась, понадеявшись, что Хьюго этого не заметил.

– Я все еще одна из Нетленных. – Гвинет на ходу завязывала фартук. – Мне нужно больше практики, ведь скоро Самайн, и мы не знаем, какая болезнь сразит город в этот раз.

– Там будет много крови, Гвини. Справишься?

– Я ее больше не боюсь.

Хьюго хмыкнул и одобрительно похлопал Гвинет по плечу.

– Слышу, как в кармане у тебя звенит склянка. Микстура?

Он был любопытен. Гвинет одновременно и нравилось это, и раздражало.

– Не думала, что мне возможно помочь, но Дориан сделал невозможное.

– Да, – Хьюго тихо засмеялся и покачал головой, будто подтвердил свои мысли. – Он умеет удивлять.

Они зашли в прощальный зал. Через несколько часов он наполнится рыданиями близких покойнику людей. Сейчас в нем стояли Изис и Ярдли. Они что-то обсуждали, но, увидев безродную, замолчали.

– Что за взгляды? – Хьюго положил руку между лопаток Гвинет и подтолкнул в сторону морга. – Девушку первый раз увидели?

Гвинет все еще не понимала, почему он был на ее стороне и единственный среди всех мортициан не брезговал не только говорить с ней, но и прикасаться.

– Безродной не место в морге, – сказал Ярдли и, поймав Хьюго за локоть, остановил.

Голос его был грубым, низким и немного пугающим. Да и сам он больше походил на двухметрового пирата своей короткой стрижкой, щетиной и сухой из-за соли кожей, чем на преемника одной из самых богатых семей Каслтауна.

– Она лекарь, Бэвис, – кинул Хьюго. – Как и Гейб Прэтт, который учился тут в прошлом году.

– Мне плевать, – ответил Ярдли.

– Она напарница Дориана и хранительница исцеляющих перчаток. Имей хоть какое-то уважение.

Хьюго освободился из рук Ярдли, и тот оскалился. Гвинет поймала его взгляд, и ей стало не по себе. Ярдли смотрел на нее, как на кусок мяса. Его плечи быстро вздымались, а дыхание стало частым. Будь он зверем, он бы вонзился чудовищными клыками в ее тело и разорвал на части. Гвинет вскинула подбородок и посмотрела на Ярдли в ответ, но смелости в ней не прибавилось.

– Мисс Гриффин? – Голос Шарпа, раздавшийся за спиной, заставил Бэвиса отступить.

Он засунул руки в карман и, смерив Гвинет презрительным взглядом, заторопился в класс анатомии. Изис, перекинувшись с Хьюго парой слов о новом покойнике, последовал за ним.

– Вам следует взять с них пример. – Шарп кивнул в сторону двух удаляющихся мортициан. – Семинар скоро начнется. Профессор Ирвинг не прощает опозданий.

– Позвольте присутствовать на вскрытии, – попросила Гриффин, смотря прямо в черные глаза профессора.

– Не позволю. Достаточно будет мистера Морроу и мистера Кьюли. Дело, очевидно, не связано со смертью от болезни. В вашей помощи нет нужды, – отчеканил Шарп и, кивнув Хьюго, пригласил спуститься в морг.

Гвинет чувствовала несправедливость. Нетленные отправили ее сюда для того, чтобы она изучала тела. Брала материал и в лаборатории искала лекарства, но будто сами мортицианы препятствовали этому. Она вновь ощутила себя ненужной. Она знала, что ей здесь не место, и чувствовала, что будет тяжело доказать обратное, но и Мардж подвести не могла.

– Люди погибают от хвори, – голос Гвинет стал грубее, – и мы не можем лечить каждого искрящимися перчатками. Вы знаете, что эта магия медленно нас убивает. И, кажется, вы обещали мне защиту.

Профессор вздернул подбородок и слушал ее, не сводя взгляда.

– Мой напарник должен помогать мне изучать смерть. Разве у нас не общая цель? Так почему я должна оставаться в стороне, пока мистер Морроу делает то, что от него требуют мортицианы? А я? Разве я не могу заниматься тем, за чем была послана сюда Орденом Нетленных?

Гвинет потряхивало от противоречивых и несвойственных ей эмоций. Обычно она долго думала перед тем, как что-то сказать. Взвешивала, предугадывала ответы, но сейчас выпалила все, что было на уме.

– Хорошо, мисс Гриффин, – вдруг сказал Шарп, – но к трупу вы не прикасаетесь. Стоите у стены и молча наблюдаете.

Гвинет, не сдержав улыбки, нырнула вниз на лестницу.

Морг встретил ее знакомым холодом, сырым и проникающим под кожу, как каслтаунский туман. Перед тем как шагнуть в секционную, Гвинет выпила лекарство. Оно обожгло горечью небо и солоноватым привкусом осталось на языке. Шарп следил за ней и щурился, изучая реакцию, как будто она подопытная мышь. Увидев, что ее лицо перестало быть зеленым, а в глазах засверкал интерес, профессор вошел в зал для вскрытий. Там уже лежало накрытое простыней тело. Хьюго готовил бумаги, а Дориан выкладывал на стол инструменты. Они звенели в едином ритме с колоколами, которые в соседней церкви отпевали очередного покойного.

– Ты что тут забыла? – Он вскинул брови, когда Гвинет встала у стены. – Глупая? С первого раза не пони...

– Мисс Гриффин будет присутствовать на вскрытии в роли вашей напарницы, – отрезал Шарп, громко захлопнув за спиной дверь, и повязал фартук.

Дориан замолчал и встал подле трупа. Хьюго, подмигнув Гвинет, приготовился делать записи.

– Роджер Линч, – прочитал он с листа бумаги, помеченного гербом двора констеблей. – Тридцать восемь лет, владелец таверны «Змеиный язык», что у маяка.

Шарп стянул простыню, и Гвинет громко сглотнула. Под белым светом ламп труп казался синим. Распухший от соленой воды, он смердел, как все нечистоты, слитые в море. Красновато-багровые пятна кораллами расходились по телу.

– Найден на рассвете у скал, – добавил Хьюго.

Стало понятно, почему на теле была высохшая соль, а рана... точнее, разрез был исклеван птицами.

– Дориан, приступайте к вскрытию, – приказал Шарп.

Гвинет вытянула шею, пытаясь разглядеть хоть что-то за спиной профессора.

– Констебль хочет видеть отчет о смерти через несколько часов, – сказал Хьюго. – Говорит, что это убийство. Следов борьбы не обнаружено. Под ногтями нашли песок, в горле ил и камни. Также имеется тонкий надрез на шее, – Хьюго наклонился к лицу Роджера, чтобы рассмотреть рану, – из-за которого, смею предположить, и наступила смерть. Также есть разрез внизу живота.

Дориан сделал идеальный надрез, хотя обожженная рука все еще болела. На стол хлынула мутно-красная жижа, запахло тухлой рыбой.

– Легкие увеличены, – диктовал Дориан, – закрывают почти всю переднюю поверхность сердца. Темно-красные, местами мраморные. Отечные. – Дориан отделил их ножом и, с трудом достав, положил в кювету. – Также вижу кровоизлияния, которые появились вследствие лопнутых стенок сосудов.

Хьюго быстро записывал. Дориан продолжал изучать тело. Он делал это с таким интересом и знанием своего дела, что Гвинет невольно залюбовалась им. Его руки так искусно владели инструментами, что она позавидовала его мастерству. Дориан не боялся ошибиться. Говорил четко, и Шарп, кивая, подтверждал все его слова.

– В гортани, трахее и мелких бронхах мелкопузырчатая пена. Признаки асфиксии, – продолжал Дориан.

Гвинет лишь изредка поглядывала в кюветы, не желая смотреть на разбухшие органы. Их разглядывал Хьюго, делая пометки в отчете.

– У покойного отсутствует кишечник.

Дориан сказал это таким скучающим тоном, что Гвинет не сразу поняла, что здесь что-то не так.

– Как отсутствует? – вырвалось у нее.

Шарп смерил ее недовольным взглядом, напомнив, что она должна помалкивать. Гвинет прикусила губу и отругала себя за неповиновение.

– Передам констеблю, чтобы осмотрели скалы. Кишечник мог выпасть там или же и вовсе уплыть в море. – Хьюго чиркнул на листах.

– В этом нет смысла. Даже если это так, чайки или же рыбы ничего от него не оставили бы. – Теперь Шарп тоже взял в руки инструмент и склонился над трупом. – Сложно дать точный ответ. Море смыло многие улики.

– Люди говорят, это могут быть кровожадные фэйри. Или его зарезали моряки. «Змеиный язык» – их излюбленный паб, – предположил Хьюго.

– Какие фэйри? Какие моряки? – не сдержалась Гвинет. – Надрез идеальный.

Она хоть и не была опытным мортицианом, но успела запомнить, как выглядят надрезы, сделанные Шарпом и Дорианом.

– Мисс Гриффин...

– Люди не просто так говорят о Безголовом, который пугал Каслтаун двадцать лет назад. Это явно человек. И он знает, что делает. – Гвинет раздражало, что трое умных, знающих свое дело мужчин, рассматривают самые сумбурные варианты убийства.

Дориан положил нож на стол и взглянул на Гвинет так, словно она сказала что-то непростительное. Все молчали.

– Не наша работа искать преступника, – разочарованно сказал Шарп. – Не нам разбираться в убийствах. Мы лишь инструмент в руках правосудия. Наша задача – изучить тело и выдвинуть предположения. Так как смерть была насильственной, единственное, что мы можем, это описать внутренние и внешние повреждения. Остальным займется констебль и его ищейки.

Гвинет посмотрела на Хьюго, надеясь заручиться поддержкой хотя бы у него, но тот уставился в отчет.

– Но, профессор, зачем нам пускать их по ложному следу, если мы точно видим, что надрез принадлежит профессионалу? – Гвинет шагнула под свет лампы.

– Раз такая умная, может, ты и имя убийцы назовешь? – огрызнулся Дориан.

Он стянул с себя фартук и швырнул его в ведро.

– Единственные, кто умеет вскрывать тела в Каслтауне, – Гвинет вновь сказала быстрее, чем подумала, – мортицианы.

Хьюго поднял на Гвинет удивленные глаза. Шарп развернулся к ней, и теперь она видела неодобрение и злость на его лице.

Дориан в два широких шага оказался рядом с Гвинет. Стальной хваткой впился ей в локоть и вытолкал из кабинета в коридор. Дверь хлопнула за спиной, и эхо удара зазвенело под потолком. Гвинет не успела сделать и шага, как Дориан, взяв ее за плечи, с силой впечатал в каменную стену. Жгучая боль разлилась по позвоночнику и молнией пробила затылок. Дориан беспорядочно дышал и с каждым вздохом сильнее впивался своими ледяными пальцами в кожу Гвинет.

– Ты совсем ополоумела, безродная? – Горячее дыхание коснулось ее лица.

Гвинет оцепенела. Она не знала, что сказать, потому что не понимала, из-за чего Дориан так разозлился.

– Тебя здесь и так не жалуют. Хочешь нажить себе еще больше проблем? – Дориан шипел, как змея, готовая вот-вот укусить.

Он нависал над Гвинет и вжимал ее в стену так сильно, что камни царапали каждый выпирающий позвонок. От Дориана пахло кровью и, видимо, микстура стала выветриваться, ведь Гвинет опять затошнило. Голова закружилась, когда он облизал губы и громко сглотнул. Острый кадык дернулся, а запах изо рта стал кислее, как будто слюни его стали ядом.

– Следи за тем, что говоришь. Думай, кого обвиняешь. И хватит... – рука Дориана скользнула к ее шее, как будто он сдержался, чтобы не начать душить ее, – хватит испытывать мое терпение, безродная.

– Прекрати запугивать меня, – сказала Гвинет. Она уперлась руками Дориану в грудь и попыталась оттолкнуть, но тот, будто наручниками, обхватил ее кисти и вновь прижал к стене.

От запаха крови, оставшейся на его руках, мутило.

– Проваливай, Гриффин. Иди в свою спальню и не попадайся мне сегодня на глаза. Поняла?

– Не указывай...

– Делай, что говорю. – Дориан так сильно сдавил ее запястья, что Гвинет застонала. – Поганая безродная.

Он выплюнул эти слова и отстранился, поморщившись, будто от больного чумой. Дориан вернулся в кабинет, где Шарп и Хьюго бурно обсуждали возможную причину смерти, а Гвинет, проглотив ком обиды, который расцарапал ей горло, побежала в спальню, как того пожелал напарник.

* * *

Год назад. Осенью

Портовый базар в Каслтауне гудел, как разоренный улей. В октябре всегда было так. Люди готовились к Самайну: пытались купить или продать обереги, травы и молитвы. Запах соленого моря смешивался с ароматом жареных каштанов, которые продавали сироты прямо у берега, и с запахом сушеной рыбы, лежавшей на прилавках у стариков и старух. Осень дышала в спину холодным ветром, листья кружили и хрустели под ногами, как кости. Гвинет шла подле Гейба. Он уже неделю как был мортицианом и лишь сейчас выкроил время, чтобы встретиться с дорогой сердцу подругой.

– Не слышала, о чем болтают старухи? Какие обереги нынче в моде? – Гейб держал в руках корзинку, куда складывал подарки для Бэтси и Финна. – Хочу купить Делле медальон. Меня не будет рядом с ней в этот Самайн, пусть вместо меня ее защитит кристалл.

Гвинет улыбнулась его словам. Она переживала за их отношения и искренне радовалась, что они нашли счастье друг в друге.

– Лучше купи себе новых трав для настоек. Вижу, старые тебе уже не помогают.

Гейб поправил очки на носу, и на его пальцах Гвинет увидела ожоги.

– Переживаешь за меня? – ухмыльнулся он.

– Всегда буду. – Гвинет легонько толкнула его плечом.

Торговки зазывали их с разных сторон в свои маленькие лавки, где висели рога животных, ожерелья из ракушек, венки из осенних листьев. Кто-то продавал деревянные колья, кто-то – краску для рун. Люди были готовы поверить в любые обереги, лишь бы в ночь Самайна Безголовый не забрал их душу.

Гейб несколько минут болтал с торговкой, которая, пообещав, что амулет защитит от мертвецов, продала ему дымчатый кальцит на веревочке. Приказала промыть его водой, что стояла на солнце пять дней, после обжечь в огне при свете луны и повязать на шею в ночь, когда по улицам будет разноситься кладбищенский вой. Гвинет любезно согласилась сделать все, что велели, и передать Делле оберег.

– Цветки из Белгравии, корешки из Блумсбери. – Голос старушки терялся в толпе, но Гвинет услышала ее, ведь именно этот прилавок она и искала.

Гейб ждал, пока Гвинет понюхает все бутоны, рассмотрит все травинки, некоторые даже попробует на вкус. Она перечисляла все, с чем успела сделать лекарства, и спрашивала у старушки про уход и выращивание растений. Та с радостью ей отвечала.

– Это монье? – Гвинет взяла в руки белый пятилистник. – Видела его только в книгах.

– Он самый, милая! Из дворцовых садов! Лечат им провалы в памяти да еще старикам дают, чтоб не забывали своих детей. Сама его пью, так вот мне восьмой десяток, а я помню все, как помнят молодые.

– Это мне и нужно! – обрадовалась Гвинет.

Она выудила из мешка кошель.

– Я беру! Сколько с меня?

– Пять шиллингов, – ответила старушка.

Высыпая монеты на ладонь, Гвинет уже знала, что ей не хватает. Но она надеялась, что какой-нибудь лепрекон тайно осчастливит ее в столь солнечный осенний день.

– Может быть, я поделюсь с вами рецептом от мигрени, а вы мне скинете пару монет?

– Нет уж, милая, либо бери, либо уходи.

Старушка вновь принялась зазывать людей. Гвинет рылась в карманах платья, собирая со дна сумки всю мелочь.

– Держи. – Гейб остановил ее, вложив в ладонь недостающие монеты.

– Гейб, не стоит... – засмущалась Гвинет. Она не любила подачки, но цветок тот был так желанен, что она решила оставить принципы на дне теперь уже пустующего кошелька. – Ладно! Спасибо! Я верну тебе деньги и сделаю новую микстуру от слепоты!

Гвинет всучила старушке деньги и, забрав цветок, аккуратно убрала его в мешок. Вздернув подбородок, потому что она все-таки победила, взяла Гейба под руку и повела на пляж – любоваться закатом.

– Бэтси и правда стала забывчивой, – сказал Гейб, когда они ступили на холодный песок. – Спасибо, что заботишься и о ней.

– Это не для нее...

Гейб нахмурился. Он остановился, и в очках его солнечными зайчиками запрыгали лучи розового, как малиновое варенье, солнца.

– Только не говори...

– Это для Дориана.

Лицо Гейба стало хмурым, как туча, а взгляд холодным, как ветер, гонимый волнами Ирландского моря.

– Ты обещала нам, что перестанешь искать с ним встреч!

– Не обещала. Финн что-то там выдумал и...

– Гвинет! – Гейб пнул песок. Он взъерошил волосы и повернулся лицом к морю. – Мы же просили тебя!

– Пусть он и зол на меня, но я обещала ему помочь. – Гвинет не любила ругаться, особенно с Гейбом, поэтому, коснувшись его плеча, попыталась сгладить углы. – Мне нужно вернуть долг! Он когда-то помог мне. Помог тебе.

Гейб вспыхнул и, скинув ее руку, подошел к кромке воды. Шум волн всегда его успокаивал.

Гвинет молча встала рядом.

– Ему нельзя верить! – крикнул Гейб. – Он Морроу! Наследник благородных кровей! Они же... Они ненавидят нас. Их учат этому с детства! Если бы все было так просто, в мире не существовало бы классового неравенства. Нищие бы не побирались на улицах, а богатые над ними бы не глумились. Не было бы рабов! – Гейб кинул корзину в песок, и из нее выпала черная тетрадь. – Посмотри! Вон на том корабле стоят клетки! Думаешь, богачи помогут тем, кто в них сидит? Нет. Их отвезут на большую землю, и дай бог им повезет найти хорошего хозяина, а не того, кто перепродаст их на черном рынке.

Гейб запыхался от того, как быстро говорил.

– Дориану нельзя доверять. Он пользуется тобой, и я знаю, что он и его папаша что-то затевают. Дориан зачем-то приходит по ночам к Шарпу. Они что-то делают в морге. – Гейб попытался отдышаться и, наклонившись, убрал тетрадь обратно в корзину. – Не верь ему, слышишь, Гвини? Мы с ним разные!

– Мы одинаковые... – Гвинет повысила голос, больше не желая слушать, как Гейб оскорбляет Дориана. – И он единственный, кто осознает мою ценность!

– Я тоже... тоже ценю тебя. И не знаю, как справился бы со всем без тебя. Нетленные годами учатся лекарскому делу, а тебе оно дается так легко. Ты смогла сделать сыворотку, которая не получалась у Мардж! А она ведьма... Казалось бы, ей все подвластно. Но ты лучше, Гвинет! Я всегда это знал.

Море облизывало мыски их ботинок. Гейб с Гвинет замолчали и уставились вдаль, туда, где солнце тонуло в глубоких водах и медленно гасло, как огонь в дотлевающем костре. За спиной остались голоса людей и запахи, от которых болела голова. Здесь, на берегу, в окружении скал, затихали мысли, а бешено бьющееся сердце успокаивалось. Гвинет давно поняла, почему Гейб любил сбегать к воде и, переняв его привычку, начала приходить к ней сама.

– Прости меня, Гвини, – тихо сказал он.

Гейб всегда быстро отходил и горько сожалел о словах, которые бросал в порыве злости.

– Я просто переживаю за тебя. За всех вас.

Его теплые шершавые пальцы коснулись ладони Гвинет, и она ощутила шрамы от ожогов, оставленные перчатками.

– Подожди немного, и я спасу всех нас. Тебе больше не придется лечить меня и болеющих хворью Самайна. Скоро люди перестанут его бояться.

* * *

Гвинет ворвалась в комнату и со всей силы пнула табурет. Во рту разлился металлический вкус. Она и не заметила, как прикусила язык. Запястья все еще жгло от хватки Дориана. Она еле сдерживала слезы, но не понимала, какие чувства они должны из нее вымыть. Боль? Обиду? Или злость... на то, что Гейб оказался прав.

«Поганая безродная», – от слов этих затылок пронзила тупая боль.

Дориан никогда не был таким. Но, может... Может, и правда он притворялся? Использовал ее? Чтобы потом, когда она станет не нужна, выкинуть, как мусор?

Ярость накатывала волнами, пуская горячие пульсации по телу. Щеки горели от ярости. Она так хотела дать Дориану пощечину. Он заслужил ее. Даже две!

Гвинет пнула теперь стену и, взвыв от боли, осела на пол. Увидев, как от места, куда пришелся удар, отвалился кусок камня, она отругала себя еще и за это. И, проглотив ком горьких, как двойная заварка черного чая, слез, она подползла к стене ближе. Шарп наверняка накажет ее, если узнает, что такая, как она, рушит столь почитаемое здание. Но, взяв в руки кусок камня, Гвинет не вставила его обратно, потому что внутри увидела что-то знакомое. Тонкие пальцы легли на кожаный переплет, и, вытащив из тайника тетрадь, Гвинет не смогла сдержать слезы.

«Собственность Гейба Прэтта», – было написано на обложке дневника.

Она открыла тетрадь, и пожелтевшие страницы оставили на пальцах пыль. Чернильные кляксы расплывались по бумаге. На первой же странице Гвинет прочитала слова, которые с детства знала наизусть:

Эту странную считалочку Гейб и Гвинет придумали еще детьми, когда, скрываясь ото всех, оставляли друг другу послания. Взяв ножницы и лист бумаги со стола, Гвинет начертила семь прямоугольников по горизонтали и семь по вертикали и, следуя цифрам, в каждом ряду, словно в детстве, вырезала семнадцать дыр. Руки дрожали от волнения.

Перевернув страницу дневника, Гвинет увидела странные буквы. Гейб любил загадывать загадки, а Гвинет любила их отгадывать. Вспомнив былые времена, она погрузилась в шифр^[1].

Глава 6. Сердце, налитое ненавистью

Дориан

Люди боятся не только смерти, но и одиночества. Дориан не понимал их, ведь он любил тишину, что дарил лес, в котором он проводил долгие часы. Он любил оставаться наедине со своими мыслями и радовался, что никто в эти мысли не лез. Это ценность, сокровище, от которого отказывались лишь слабые духом. Люди так боятся одиночества, что до последнего своего вздоха держат близких за руку, обрекая их на страдания. Дориан давно решил, что не будет искать того, кто встретит с ним его конец. Кажется, даже при самом лучшем раскладе о нем станут горевать так, как скорбят о хороших людях: Антарис Морроу позаботился о том, чтобы род их боялись и уважали. Но за уважением стоял лишь страх. Одно из самых ужасных, отвратительных, низменных чувств.

Одиночество овладело родом Морроу и ядовитым туманом окутало их дом. Оно было заразным. Проникало в щели между досок, впитывалось в ковры и стены, тяжелой изморосью оседало на бархатных шторах. Все, кто дышал этим воздухом, становились несчастными. Дориан никогда не видел улыбок на лицах слуг, тем более – на лице отца. Никогда не слышал смеха, лишь плач, улетающий вверх по ступеням и эхом разносящийся по пустым коридорам. Одиночество пахло формалином в подвале, солью моря – на веранде, лилиями – в оранжерее и пылью – в залах и спальнях. Оно звучало несмелыми первыми шагами Дориана, которые видела лишь экономка, кашлем отца и скрипом старых половиц. Оно было молчаливым, и в нем тонули невысказанные слова, незаданные вопросы.

Дориан ничего не знал о делах Морроу, не слышал сплетен слуг. Лишь каждый год в ночь Самайна, спускаясь в подвал, слышал голоса, тихие и пугающие, что шептали о его предназначении. Дориан не знал, что бывает иначе. Не знал, как отвечать, когда Шарп интересовался благополучием семьи, не знал, что говорить, когда одолевала простуда, и как реагировать на подарки, которые тайно под дверью оставлял профессор на день рождения. Все равно отец выбрасывал их все до единого.

В десять лет, когда отец протянул ему родовые перчатки и, не подготовив, велел надеть, Дориан в первый раз подумал, что умирает. Рядом был отец, но он не держал сына за руку. Не ронял слезу, глядя, как Морроу-младший бьется в агонии, и не пытался залечить раны, оставленные искрящейся магией. Их лечил Клемент Шарп в своем кабинете. Рассказывал о травах и наказывал изучать их самому. Тогда Дориан стал сбегать в лес, исследовать Каслтаун и искать тот цветок, что остановит мучения. Не его собственные... а матери, запертой в одной из комнат их огромного и пустого дома.

И если бы не безродная, то цветок был бы его.

Дориан не помнил, в какой момент в лесу перестал ощущать одиночество. Не помнил, в какой момент в мысли его прокралась худощавая сирота с кудрявой непослушной копной волос. Но стоило о ней подумать, как в голове вспыхивали дни, когда она вылезала из кустов и бесстрашно подходила к нему. Стояла. Наблюдала. Дориана злило, что она нарушала его спокойствие. Они никогда не разговаривали. Появлялась она редко, и Дориан не помнил ни того, как она уходила, ни того, как приходила. У него было всего два воспоминания, самых ярких и самых ненавистных.

– Ты убила их, – произнес Дориан, глядя на Гриффин.

То был жаркий июль пару лет назад. Палящее солнце выжигало поля и леса, но вот после долгожданного ливня на опушке, в тени ивы, прорвались тонкие стебельки петунии. Безродная, обливаясь потом, отбросила налипшие на лоб кудри. Она скинула с себя платье и стояла в хлопковой майке и подштанниках. Чулки, белые с бантиками, спали с бедер, и Дориан видел изгиб ее ног и колени. Ветер трепал легкую ткань, очерчивая плоский живот. Он не помнил, почему эта глупая девчонка позволила себе предстать перед ним в таком виде, но и сам он был в рубахе и штанах.

Ступая босыми ногами по мокрой траве, он приближался к заветным петуниям. Но Гвинет, наклонившись, сорвала их первой.

– Зачем ты это сделала? Цветы теперь бесполезны! Ты убила их зря! Они должны были распуститься, только так их нектар принесет пользу!

Гвинет держала петунию в руках и виновато смотрела на Дориана.

– Прости, я не знала...

– Мне нужны были эти цветы! Я не могу больше ждать! Они не зацветут! Не этим летом!

Дориану пекло голову яркое солнце, пот стекал по спине. Теперь и внутри все кипело от злости.

– Гейбу тоже нужна петуния. Точнее, ее ростки... вот я и сорвала. Ему становится хуже, и мне надо...

– Иди к черту, Гриффин! – кинул Дориан. – Ты все испортила!

Дориан помнил, что ярость его превратилась в ненависть. Он смотрел на цветок, и горло разрывал безмолвный крик. Безродной нельзя было доверять, нельзя было рассказывать ей об этой опушке! Он кретин! Болван! Да и пошла эта дура к черту!

– Воровка! – крикнул он напоследок.

Это было последним, что он запомнил о том жарком дне. И каждый раз, слыша это слово где-то в толпе, он возвращался на ту опушку, и тело его вновь обдавало жаром. Но было кое-что еще, что мучило его сильнее разгорающегося внутри огня.

Дождь. Вернее, поганый ливень, который обрушивался на Каслтаун каждую осень и весну. И капли те напоминали ему о предательстве, которое Дориан так и не смог простить.

Мангровое дерево Морроу-младший обнаружил случайно. Ноги сами привели его на другой конец Каслтауна, туда, где ни отец, ни слуги, ни другие мортицианы его бы не нашли. Дориан бежал через золотые поля к обрыву, с которого впору бы с разбега броситься в морскую пучину, но оказался у одиноко стоящего дерева. Оно пахло йодом и тухлыми водорослями, а соленая вода облизывала корни. Дерево росло прямо в песке, и вокруг изогнутых тонких ветвей летали стрекозы. Дориан тогда горько плакал, кажется, позволив себе это впервые в жизни. Сердце забилось быстрее, когда у мангры он увидел желанный цветок. Редкий, единственный. И исцеляющий.

Дориан приходил к дереву каждый день и сидел под ним, охраняя свое сокровище. Прошел год. И наступил день, когда пчелы испили нектара цветка, когда стрекозы выели паразитов, когда стебель вытянулся к солнцу, а необычной красоты бутон расцвел, подставив лепестки морским брызгам. Но Дориан не знал, что безродная и сейчас добралась до него первой.

В тот день шел ливень, море штормило. Ветер хлестал по лицу, молнии разрезали серое небо, гром оглушительно гремел.

– Я вылечу его... – Гвинет тряслась от холода, держа в руках сорванный цветок. – Наконец я стану нужной. Полезной... Меня заметят, примут в семью!

Кудри оплетали ее лицо, как водоросли, мокрое платье прилипло к телу. Дориан не верил своим глазам. Не верил, что его последний шанс на исцеление вянет в руках поганой сироты.

– Отдай мне его! – Дориан пытался перекричать шторм.

Он шагнул к Гвинет, чтобы отобрать цветок, но она отстранилась.

– Я не могу, Дориан. Нетленные надеются на меня. – Ее руки тряслись. Она так крепко сжимала стебель, а ветер так яростно трепал лепестки, что у Дориана защемило сердце.

– Ты не посмеешь, Гриффин...

– Прости меня. Но я должна.

– Ты украла его!

– Ты богат и наверняка найдешь еще сотни таких цветов! – Гвинет тоже кричала. – А у меня нет такой роскоши, как время и шиллинги.

– Не разочаровывай меня, Гриффин... – Дориан сделал к ней еще один шаг. – Это принадлежит мне. Отдай.

Гвинет помотала головой и прижала стебель к груди. Накрыла бутон ладонью, защищая от дождя.

– Прости меня, Дориан.

– Не смей... не смей называть меня по имени. Ты этого не достойна! – Дориан напирал, и Гвинет в испуге попятилась. Она зашла в море, и оно набросилось на ее худощавые лодыжки. – Я знал, что нищие готовы на все ради своей выгоды, но ты...

Гвинет стояла по колено в воде, волны сбивали ее с ног. Она молчала, сглатывала подступающие к глазам слезы.

– Я думал... думал, ты другая! Но твое сердце черство, а эмоции лживы! Ты врала мне! А я, дурак, поверил! Но сейчас... – Дориан стиснул кулаки и ударил ногой по воде. Мокрый песок полетел прямо в Гвинет. – Сейчас ты отбираешь мой последний шанс на спасение. Дрянная сирота, лишенная совести!

Гвинет изменилась в лице. Глаза покраснели, и спустя секунды по щекам потекли слезы. Вздернув подбородок, она подошла к Дориану и, глядя ему в глаза, произнесла тихо и безэмоционально:

– Я презираю тебя за то, что ты стал тем, кем стать боялся.

И, толкнув его плечом, пошла прочь.

– Я надеюсь, что больше никогда тебя не увижу. А если увижу... – Дориан задыхался от злости, – то обязательно убью.

И тогда в сердце Дориана зародилась ненависть. Ненависть к этой поганой безродной.

* * *

В гостиной «Грейвстоуна» было тихо. Под стать похоронному бюро, в подвале которого спали мертвецы, а в башне – мортицианы.

Хьюго сидел в кресле у камина и, сняв ботинки, грел ноги у огня. Изис лежал на диване и читал том по судебно-медицинской экспертизе, время от времени вслух зачитывая признаки то удушья, то отравления ядом.

– Констебль хочет приписать Роджеру Линчу смерть от собственной руки, – зевнув, сказал Хьюго. – В «Змеином языке» нашли кровь на одном из его ножей.

– И неважно, что рыбью... – подхватил Изис.

Дориан сидел за столом и при свете лампы изучал переданные в бюро Нетленными около десяти лет назад записи о различных хворях. Он покосился на Хьюго:

– Не болтайте об этом.

– Об этом болтает весь город, мистер Я-Отрежу-Всем-Вам-Язык, – съехидничал Хьюго. – Разве не слышал, о чем судачат на улицах? О том, что в Каслтаун вернулся тот, кто орудовал тут двадцать лет назад. Безголовый... – добавил Хьюго голосом, которым пугают непослушных детей.

Изис сел на край дивана и посмотрел на Дориана. Его бронзовая кожа казалась еще темнее в свете луны.

– Не знаю, что было тогда, но то, что происходит сейчас, пугает даже мортициан. Шарлотта говорит, что за ней кто-то шел следом, когда она возвращалась домой.

– Сознайся, Из, – Хьюго потянулся, – это был ты?

– Помолчи, – огрызнулся Изис.

– Шари никогда не будет твоей, понимаешь? Дориан – ее судьба. Это знают все...

– Не неси чушь, Хьюго. – Дориан захлопнул книгу, и поднявшаяся пыль защекотала нос. – Не стоит верить всему, что заливают тебе в уши, а то захлебнешься.

Изис улыбнулся и, расслабившись, лег на спину.

– Точно, прости. Я и забыл, что в твоем вкусе кое-кто другой. – Хьюго прищурился. Он смотрел на Дориана, ожидая реакции. – Что там тебе нравится? Худоба, бледная кожа, кудри, острый ум... – продолжал Хьюго.

– О ком ты? – заинтересовался Изис.

– Можешь ничего не говорить, я и так все знаю, мистер молчун. От нее пахнет лавандой...

Дориан бросил на Хьюго испепеляющий взгляд.

– От тебя пахло так же, когда ты возвращался после своих долгих прогулок, – подмигнул ему Хьюго.

Дориан растерялся, не понимая, какую эмоцию ему сейчас испытывать. От неловкого разговора спас Ярдли. Зевая и громко топая, он спустился по лестнице и, щурясь от огня, зашел в гостиную. У него начиналось ночное дежурство в морге, но он явно туда не торопился.

– Опять кости всему бюро перемываете? – Он обвел троицу сонными глазами.

– Кажется, в морге это твоя работа, – подметил Хьюго.

Ярдли скривился, и Дориан готов был с ним согласиться: шутка была несмешной.

Ярдли был глупцом. Этим он пошел в своего отца, такого же высокого громилу, который держал все мясные лавки в городе. Его квадратное лицо раздражало, как и неаккуратная копна волос и неухоженная щетина.

– Как себя чувствует Шарлотта? Смогла уснуть? – спросил Изис. – Надеюсь, у нее нет бессонницы?

Дориан вновь открыл книгу. Ему не было дела до этого.

– Она боится, что мортицианы с большой земли решат отстранить ее от дел. И если из-за этого ее отправят в Дублин к дальним родственникам, то я лично задушу безродную, – кипятился Ярдли. Искры плясали в его зеленых глазах.

– Ты же знаешь, что отправишься за это в тюрьму, здоровяк? – Хьюго посмотрел на него, как на несмышленого ребенка.

– Эту сироту тут не жалуют. Если не я это сделаю, так кто-то другой, – отмахнулся Ярдли. – Ее перчатки принадлежат мортицианам, и все мы считаем, что они должны к нам вернуться. А эта дрянь, очевидно, так просто их не отдаст.

Дориан поднял на него глаза. Ярдли, поймав стальной взгляд, громко сглотнул и продолжил, понизив голос:

– Шарлотта говорит, что если безродная продаст их ей, то ее простят и никуда не сошлют. Но безродная отказала.

– Ты и правда думаешь, что реликвию, которую хранили Нетленные и ведьмы сотни лет, можно купить? Перчатки, которые исцеляют любые болезни? – Хьюго скинул ноги на пол, и босые пятки ударились о доски. – Ты чего такой наивный, друг?

– Бэвис прав, – вдруг сказал Изис. – Перчатки не должны принадлежать такой, как она.

– Это какой? – вдруг вырвалось у Дориана.

– Нищей сироте, – ответил Изис. – Где она и где мы? То, что она учится в «Грейвстоуне», уже оскорбляет нас всех. Хватило ее очкастого дружка, который вечно мешался под ногами. Он должен был изучать болезни, искать лекарства, но вместо этого полез не в свои дела. Безродная делает то же. Что пекарь, что Роджер с маяка...

Дориан встал, с грохотом отодвинув стул.

– Вы слишком много говорите о той, кто этого не заслуживает, – выплюнул Морроу-младший. Он сунул руки в карманы брюк и, обогнув кресла с диваном, пошел к выходу.

– Ты сам не свой рядом с ней, – заметил Ярдли.

И он, черт возьми, был прав.

– Только не говори, что ты беспокоишься о ее участи, – добавил Бэвис.

– Мне плевать на безродную. Ее дела меня не касаются.

– Услышал, – кивнул Ярдли.

И Дориан ушел на пятый этаж, туда, где пахло лавандовым мылом и пижмовым маслом.

Гвинет

Гвинет редко снились сны. Она плохо спала, беспокойно. Просыпалась, вздрагивая от каждого шороха. То было привычкой, появившейся во время болезни Гейба. Он выл по ночам, когда глаза заливало густой кровью, и Гвинет, его личная сестра милосердия, покорно залечивала их, сидя всю ночь у кровати.

Иногда Гвинет удавалось поспать. Чаще – в те дни, когда она сильно уставала или работала с травами, запах которых утягивал в сладкую дрему. Но стоило провалиться в глубокий сон, как Гвинет снились кошмары. Особенно после того, как умерли Гейб и Делла.

Этой ночью Гвинет, как обычно, ворочалась на скрипучей кровати в ожидании, пока потяжелеют веки. Но сон не шел. Гвинет слушала шаги Дориана за стенкой. Они были беспокойными, как и его неразборчивая болтовня. Он тоже плохо спал и, кажется, так и не сомкнул глаз до самого утра. Он всегда был таким, и было приятно осознавать, что хотя бы это в нем не изменилось.

Дориан боялся спать в своем доме. Он рассказывал Гвинет, что его пугают странные звуки и страшные тени, скользящие по обшитым черно-зеленым бархатом стенам его комнаты. Дориану проще было уснуть в лесу, лежа на мягком мху, чем в своей роскошной шелковой постели. Он любил дремать, лежа на коленях Гвинет. Тень мангры прятала его белоснежную кожу от солнца, а шум волн убаюкивал, как ребенка. Гвинет гладила Дориана по голове и читала вслух книгу по ботанике, которую приносил Дориан из своей библиотеки. Он вздрагивал во сне, постанывал и хмурился, а проснувшись, крепче обнимал колени Гвинет.

– Что тебе снится, Дориан? – спрашивала она.

Но он терялся и не находил нужных слов.

Гвинет долго не могла понять, какие невзгоды могут мучить богатого аристократа, но кровоподтеки на его лице говорили сами за себя.

Дориан сидел под деревом и невидяще смотрел вдаль. Туда, где горизонт сливался с кромкой моря и корабли, отчалившие от Каслтауна, покачивались на волнах, держа путь к большой земле. Из лопнувшей губы Дориана струилась кровь, на щеке застыла капля, вытекшая из разбитой брови. Его платиновые волосы были взъерошены, рубаха порвана, а тело так напряжено, что, казалось, тронь его – и он лопнет, как раскаленное стекло.

– Он мучает тебя. – Гвинет догадалась, что эти следы были от побоев отца.

– Меня мучает не он, а долг, что лежит на моем роду.

Гвинет держала его за руку и гладила пальцы. Они были холодными, как и лицо, и шея, будто кровь и вовсе не текла по его телу. Дориан дрожал то ли от холода, то ли от страха и молчал, отдавшись мыслям.

– Я не могу предоставить отцу то, чего он желает, – спустя долгие часы, когда закатное солнце поцеловало гладь воды, а корабли скрылись за горизонтом, наконец произнес Дориан.

– Я знаю, каково это – жить в семье, где ты лишь инструмент.

– Ничего ты не знаешь... – помотал головой Дориан. – Ты другая... Мы разные, Гриффин.

– Мы одинаковые, Дориан, – настаивала она.

Он посмотрел на нее и стиснул ее ладонь.

– Мне кажется, отец ненавидит меня.

– Но это не значит, что нет людей, которые искренне тебя любят. Это не значит, что они не благодарны тебе за твои попытки. Это не значит, что они не замечают, как ты стараешься. – Гвинет придвинулась к нему, и их бедра соприкоснулись. Дориан поежился, испугавшись близости.

– Он говорит, что любви не существует, и я верю ему, потому что не знаю, что это за чувство.

Гвинет встала и, отряхнувшись от песка, протянула ему руку. Посмотрев на нее доли секунды, будто щенок, которому нашли дом, Дориан тоже поднялся на ноги.

– Знаю, что тебе не пристало водиться с бедняками, но позволь мне показать тебе, что любовь можно найти даже в одинокой хижине посреди поля.

Тогда Гвинет отвела его в дом Вудов, где Бэтси старательно залечивала его раны, отпаивала смородиновой настойкой и откармливала тыквенным рагу.

– Мне не важно, чей ты сын, – говорила она. – Мы, люди, должны помогать друг другу.

Но стоило Дориану утром уйти, как все они хором попросили Гвинет больше его сюда не приводить. Да и сам Дориан пропал на долгие дни. В тех местах, где они вместе гуляли, Гвинет находила на пнях охапки собранных цветов с записками, объясняющими их целительную силу. А спустя неделю Дориан пришел под мангру.

– Отец приказал держаться от тебя подальше, – грубо бросил Дориан. – Сказал, что я не имею права просить помощи у тех, кто еле сводит концы с концами.

Гвинет это задело, но противопоставить правде ей было нечего.

– Я спорил с ним, пытался переубедить, но... – Дориан отвернулся, желая скрыть раны на лице, которые Гвинет успела заметить, – отец преподал мне урок. И он прав. Мы разные, Гриффин. И никогда не будет того, что сможет нас объединить.

Гвинет смотрела на Дориана, сжимая в руках банку с чайным сбором, которую она принесла специально для него. Эти травы помогали крепко спать и отгоняли переживания и страхи. Мелисса, чабрец, душица, имбирь и секретный ингредиент – черная трава, которую недавно вырастила и ласково обозвала «башмачком» Мардж.

– Но я не хочу этого, – сказал Дориан, посмотрев на Гвинет. Ветер трепал его волосы, путающиеся в длинных белоснежных ресницах. – Я не хочу быть похожим на отца. Не хочу быть Морроу.

Гвинет тогда поверила ему, еще не зная, что он все-таки ее предаст.

* * *

В обед в бюро привезли еще один труп. Нищего старика прибило к берегу утром. От покойного мало что осталось – падальщики об этом позаботились. Родных у старика не было, и забирать тело никто не собирался. По словам Изиса и Хьюго, констебль заключил, что старик и убил Роджера Линча, ведь нашли его неподалеку от маяка и «Черного кита».

Имени нищего никто не знал, пропавшим без вести он не был. Передав тело на вскрытие мортицианам четвертого года, Шарп приказал затем его кремировать. Гвинет просилась в морг, но ее не пустили. Дориан закатил глаза и кинул ей очередное оскорбление: «Давно не видела своих друзей, безродная? Неужто так хочешь с ним напоследок увидеться да попрощаться?» Гвинет молча выслушала его и помотала головой, всем своим видом показывая, что ему бы лучше перестать нести чушь подобно ребенку, желающему выслужиться.

После урока с профессором Батлер, матерью Марии с пятого года, где мортицианы изучали атлас патологий, Гвинет спустилась в лабораторию – длинную комнату с окнами под самым потолком и столами, расставленными вдоль стен. Дневной серый свет преломлялся в мутных стеклах банок и ложился тусклыми пятнами на пол. Пахло соляными растворами, карболовой кислотой и спиртом. Запах этот не был резким, но спустя минуты уже успел впитаться в волосы и одежду Гвинет. В лаборатории ее ждали новые материалы для изучения болезней. Трупов в морге не прибавилось с прошедшего дня, однако колб со спинномозговой жидкостью, мокротой и кусочками органов в формалине было предостаточно. Многие из них, видимо, оставшиеся еще с того года, когда здесь учился Гейб, были непригодны для исследования. Но Гвинет все равно нашла, чем ей заняться.

На столе лежали книги, в которых Гейб записывал свои наблюдения. Гвинет нашла в них кучу ошибок и неточностей и, перечеркивая строки, а то и вырывая целые страницы, вписала правильные признаки болезней и способы лечения. Гейбу всегда тяжело давалась такая работа. Как бы Мардж ни старалась научить его, выходило скверно. Гейб был хорош в чем угодно, но только не в целительстве. Эту участь он оставил другим Нетленным.

Мардж еще в лазарете рассказывала Гвинет, что в Вене один ученый изобрел латунный микроскоп с зеркалом внизу. Неточный и слабый, но прибор помогал в изучении тканей. Позже Гвинет узнала, что этот самый ученый пожертвовал своей семьей во имя медицины, разделав родственников на собственной кухне. Микроскоп еще не успел доплыть до Каслтауна, да и в целом на островах не имел такой популярности, как в материковой Европе: на острове Мэн изучали болезни по старинке.

«Пациент умирает. Проводится вскрытие. Описание органов. Зарисовка. Забор материала для исследования и вывод на основе симптомов и анатомических изменений», – было написано на первой странице дневника Гейба. Гвинет согласно кивнула.

Она подошла к массивному столу из темного дуба. На нем пылились ряды стеклянных банок с плотно подогнанными крышками и с привязанными бечевкой бирками. Рядом лежали свитки с зарисовками органов, схемами, таблицами и вырванные страницы анатомического атласа. Гвинет подожгла стоящую в углу спиртовую лампу. Синеватое пламя задрожало, нагревая стекло. Гвинет погрузилась в книги, попутно изучая биоматериалы. Фрагменты органов принадлежали Роджеру Линчу, найденному вчера у маяка. Дориан аккуратно взял образцы, как велел Шарп. Гвинет несколько раз чихнула, когда в нос ударил запах формалина. В кипе бумаг лежали листы, еще не пожелтевшие от солнца и не поеденные букашками. Это было дело покойного. При холодном свете лампы медленно и упорно она искала истинную причину его смерти.

На всякий случай выпив настойку Дориана, Гвинет извлекла из формалина кусок кожи, сердца и других не вымытых морем органов. И, громко сглотнув, надела исцеляющие перчатки.

Мардж говорила, что перчатки не только лечат болезни, но и запоминают их – иначе как узнать, какой недуг устранять. А еще Мардж говорила, что прибегать к их помощи следует как можно реже, ведь владелец перчаток сам начинал медленно умирать. Да и с перчатками не всякую болезнь можно было вылечить – по крайней мере не ценой собственной жизни. Гвинет не понимала жертвы Розамунды, но, думая о людях, которые благодаря ей чудом выжили во время чумы, вдохновлялась и желала того же.

Пальцы пронзила острая боль, словно в их подушечки вонзили иглы. Гвинет взвизгнула, когда ток пробежал по венам и руки свело в судороге. Глаза защипало, будто в них засыпали соль и горячий песок. По щеке стекла капля крови, пробежала вниз, к губе и подбородку, и упала на стол.

Роджер Линч был здоровым мужчиной. Ему удалось пережить прошлую ночь Самайна, и шлейф лекарств, которые создала для него Мардж, все еще ощущался в его теле. Ему повезло больше, чем Делле, которую вылечить так и не смогли. Сильный кашель, астма и одышка оставили след на его легких. Роджер принимал рыбий жир, и потому, видимо, и устроился на маяк, в паб для моряков, которые не прочь были отведать камбалу и скатов.

Гвинет закашлялась. Голова кружилась, к горлу подбиралась тошнота, которую из последних сил сдерживала выпитая заблаговременно настойка Дориана.

Признаков употребления алкоголя Гвинет не обнаружила, и гипотеза о том, что он был убит в пьяной драке, сразу отпала. Поняв, что новых болезней в теле нет, а старые вылечены, она стянула перчатки. Сердце гулко билось в груди, и удары отдавались в ушах. Отдышавшись и вытерев кровавые слезы, Гвинет села делать записи о пользе рыбьего жира. Мышцы, суставы, почки и молодой, не по возрасту Роджера, мозг свидетельствовали о том, что любовь покойного к морепродуктам продлила ему жизнь.

Гвинет перешла к изучению тела безымянного старика. Особых надежд она не питала, разве что втайне желала открыть какую-нибудь доныне неизвестную болезнь бедняков.

Гвинет вновь надела перчатки и сделала глубокий вдох. По щекам вновь побежали кровавые слезы, а головная боль с каждой секундой становилась все острее. Иглы теперь пронзали не пальцы рук, а виски, и казалось, будто их раскалили над пламенем свечи. Гвинет отметила некроз челюсти, явно говорящий о том, что старик работал на спичечной фабрике где-то на большой земле, брюшной тиф из-за антисанитарии и рахит. Позвоночник его был искривлен; это было записано в отчетах при вскрытии, но не было указано, что мышцы рук у старика сокращались чаще положенного. Ее чуть не вывернуло, когда в отчете она прочитала, что все тело старика служило пищей для остриц и аскарид, слабея с каждой секундой.

Гвинет начала бить дрожь.

– Тремор! – догадалась она.

Руки старика тряслись не только от алкоголя, но и от болезней, что черными, словно плесень, пятнами въелись в его мозг. Мардж однажды рассказывала Гвинет о таком пациенте. Руки его дрожали без остановки, мысли путались, речь была несвязной. Ему так и не смогли помочь: не поняли причину.

Гвинет стянула перчатки и, обессилев, чуть не упала со стула. Перед глазами все плыло. Пальцы онемели, словно от холода, в ушах стоял звонкий свист. Гвинет придвинула к себе дела Роджера Линча и бедняка и пробежалась по строчкам. Терпя боль в окровавленных глазах, она прочитала, что дела закрыли: одного признали пьяным убийцей, а другого – случайной жертвой. И это было ошибкой. Гвинет вскочила со стула и, пошатываясь, направилась наверх, в кабинет Шарпа. Он должен передать следствию, что убийца все еще на свободе и расследование необходимо возобновить, иначе могут пострадать и другие!

На лестнице Гвинет споткнулась и упала. Она до крови прикусила губу и содрала кожу на коленях, но, держась за перила, все равно встала и пошла дальше. Холодный воздух из открытого окна в прощальном зале привел ее в чувство. Она сделала несколько глубоких вдохов и медленных выдохов – тошнота отступила. Вспомнив о слезах, Гвинет вытерла кровь рукавом и, отряхнув фартук, чтобы не злить профессора неопрятным видом, зашагала по коридору. Однако стоило ей выйти в главный зал, как она забыла о том, куда собиралась. У главных дверей, едва различимая на их фоне, стояла тонкая фигура в легком платье с рюшами, бантами и вышивкой на подоле. Длинные белые волосы почти касались пола. Аромат смородины, жасмина и малины витал в холле и приманил, как чертову муху, Хьюго Кьюли.

Опершись плечом на колонну и скрестив руки за спиной, он беседовал с Этельфлэд, дочерью Мардж и подругой Гвинет.

– Мы снег увидим раньше, милый друг. – Ее голос, бархатистый и нежный, лился в уши кудрявому мортициану. – Стоит чудовищу с рогами появиться в отражении льда, как злая великанша спустится с гор и заберет у нас весну, а с ней и лето, и осень.

Сколько Гвинет себя помнила, Этель была себе на уме. Никто не понимал ее, никого не понимала и она. В городе ее считали блаженной и сторонились, когда та выходила гулять. Она казалась людям привидением, восставшей из мертвых невестой или спятившей ведьмой.

– Да что ты говоришь, луноликое создание, – во все тридцать два зуба улыбался Хьюго.

Этель и правда была бела как снег. И брови, и ресницы, и кристально-голубые глаза. Кожа ее, почти мраморная, сверкала, щеки же были залиты румянцем, а губы словно окрашены малиной.

– Что ты здесь делаешь? – вмешалась Гвинет, и Этель сразу посмотрела на нее. Хьюго ее больше не интересовал.

– Я пришла к тебе, – улыбнулась она.

– Так, говоришь, нас ждет вечная зима? – Хьюго оттолкнулся от стены и приблизился к Этель. – Если ты обещаешь согреть мое сердце, то мне никакие снега не страшны.

Гвинет пригрозила:

– Не смей, Хьюго. Забавляйся с другими мортицианами. Она не станет новой жертвой твоих издевок.

Хьюго вскинул брови и запустил в кудри пальцы, явно намереваясь возразить. Но Гвинет не дала ему произнести ни слова. Схватив Этель за локоть, она вытолкнула ее на улицу. Листья закружили у ее ног, и Этельфлэд, залюбовавшись, начала с ними играть.

– Танец милых пикси так прекрасен. – Она тоже начала кружиться и хихикать. – Вот бы пуститься с ними в пляс.

– Этель, почему ты вышла из дома? Мардж знает? – Гвинет села на ступени.

Она громко дышала, вбирая в себя осенний воздух. Становилось легче, боль от перчаток медленно отступала.

– Я так соскучилась по твоим веснушкам, Гвини. – Этель села рядом и положила голову ей на плечо. – Почему ты перестала меня навещать?

– Прости, я это исправлю. – Гвинет стало совестно. Она была единственной подругой Этель.

– У мамы день рождения за неделю до Самайна. Помнишь?

Волосы Этель были такими невесомыми и пушистыми, что ветер с легкостью поднимал их и спутывал. Кончики прядей щекотали ей шею, и она, хихикая, ежилась.

– Помню, – соврала Гвинет.

Щеки залил стыдливый румянец.

– Пикси у озера говорят, что мама родилась в счастливый день. Уже не Мабон, но еще и не Самайн.

– Пикси не существует, Этель. – Гвинет провела ладонью по волосам.

– Ты просто их не видишь, – сказала Этель и, протянув руку, будто погладила кого-то в воздухе. Проходивший мимо мальчишка странно покосился на Этель, но она, не заметив этого, улыбнулась ему.

– Так ты пришла напомнить мне о Мардж? – Гвинет увидела, что на дальней башне с часами стрелка приблизилась к шести. Ей нужно было поторопиться, иначе Шарп не успеет передать сведения констеблю.

– Да, моя милая подруга. – Этель, будто почувствовав ее спешку, встала. – И я намереваюсь напомнить об этом еще и милому Финну и доброй Бэтси.

– Прошу, не задерживайся допоздна и не сходи с дороги, если гоблины тебя позовут, – пошутила Гвинет.

– Глупышка, Гвини. – Этель спрыгнула со ступеньки. – В полях живут ярткины, а не гоблины. Да и пикси не дадут мне свернуть с пути.

Гвинет не смогла сдержать улыбку.

– Спасибо, что пришла, Этель, – помахала ей Гвинет.

Хихикая, Этель стала удаляться от «Грейвстоуна».

– Это не я пришла, это они меня привели.

– Кто они?

– Те, кто сказал, что скоро наступит вечная зима. – С восхищением оглядываясь по сторонам, Этель скрылась за углом «Грейвстоуна».

Гвинет вернулась в бюро, но до Шарпа вновь не дошла. Прямо у дверей ее ждал Хьюго.

– Ты оскорбила меня, Гвини.

– Чем же? Правдой? – Не обращая на него внимания, Гвинет заторопилась к кабинету.

– Тем, что считаешь, будто я способен на низость.

Гвинет кинула на него короткий взгляд, но не увидела в его глазах ни капли лжи. Хьюго и правда казался ей другим. Не таким, как жадные до монет и власти иные богачи.

– Шарп ушел по делам в город. Вернется только к утру, – объяснил Хьюго, когда Гвинет дернула за ручку кабинета, но тот не открылся. – Что-то нашла?

Он был крайне внимательным, хотя испачканный фартук Гвинет и рукава, пахнущие формальдегидом, сложно было не заметить.

– Да, – кивнула Гвинет. Нищий не мог убить Роджера. Разрез на его теле был идеально ровный, но у бедняка был тремор рук. Он не то что нанести рану не смог бы – он и нож бы не удержал.

– Дело закрыли, и из-за того, что ты выдвинула новые улики, его не возобновят, – пожал плечами Хьюго.

– Почему? Потому что Роджер Линч не аристократ и его жизнь не важна? Потому что плевать, что вернулся Потрошитель?

Гвинет сдула со лба выбившийся из пучка локон, и Хьюго улыбнулся.

– Ты смешная, Гвини. Но не забывай, что ты здесь для другого. Ты изучаешь болезни, не так ли? – Хьюго развернулся и направился в сторону трапезной.

Запах жареного бекона и картошки уже разливался по залу, но Гвинет от него лишь тошнило.

– Разве мы не должны делать все во благо людей? – Гвинет нагнала Хьюго и теперь шла по правую руку.

– Вот узнай это и скажи мне, – подмигнул он.

Хьюго чертовски шел обтягивающий жилет на золотых пуговицах и мантия, спадающая с широких плеч. Если бы Гвинет было дело до любви, она наверняка бы потеряла голову от чувств.

– Как зовут твою милую подругу? – спросил он.

– Зачем спрашиваешь?

– Питаю слабость к не таким, как все. – Хьюго вдруг зарделся. – В моей голове и мысли дурной нет. Поверь мне. Неужели ты не поняла, что мне плевать на всю эту аристократичную ерунду, которую называют правилами?

Он был прав. С первого дня он помогал Гвинет и до сих пор не брезговал с ней говорить и даже идти плечом к плечу.

– Этельфлэд, – ответила Гвинет.

– Красиво... – Хьюго запрокинул голову и зажмурился. – Будто из легенд про фэйри или эльфов.

Гвинет усмехнулась.

– Этель... Тель... Эль... Ей все подходит. Да, Гвини?

Гвинет вдруг вспомнила о вопросе, который мучил ее с самого начала.

– Почему ты называешь меня Гвини? Почему проявляешь не свойственную мортицианам доброту? Я знаю, что тебе плевать на то, что я безродная, но... – Они остановились у лестницы, и Гвинет услышала эхо знакомых шагов, доносившееся сверху. – Ты друг Дориана, а он, кажется, меня ненавидит.

– Гейб много рассказывал о тебе.

Гвинет ожидала услышать, что угодно, но не это.

– Я запомнил и милое прозвище, и то, что ты не только хорошая травница, но и хороший друг. Я привык верить людям.

Шаги приближались, и Гвинет увидела платиновые волосы и руку, скользящую вниз по перилам.

– Вы с Гейбом похожи. Как брат и сестра. И я не про внешность. – Хьюго тоже увидел Дориана. – Он тоже лез, куда не надо. И ты, Гвини, повторяешь его ошибки. Поверь мне, оно того не стоит. И лучше бы тебе остановиться, пока не поздно.

Гвинет смотрела на Хьюго, но ощущала прожигающий насквозь взгляд Дориана. Он приближался и хмурился, злясь, вероятно, на то, что его друг говорит с такой, как она.

– Наконец-то ты занялась делом, безродная? – Дориан подошел к ним и закинул руку на плечо Хьюго. Он смотрел то на ее окровавленные манжеты, то на покрасневшие глаза.

– Тебе бы тоже не мешало, – вырвалось у Гвинет. Она больше не собиралась это терпеть.

Дориан дернулся, но Хьюго примирительно похлопал его по плечу.

– Сегодня на обед рагу. Составишь мне компанию? – сменил он тему.

– Увидел эту... – Дориан не смог произнести ее имя, – и аппетит пропал.

Он наконец отвернулся, и Гвинет смогла выдохнуть. Она и не заметила, что затаила дыхание.

– Вы с отцом приглашены сегодня к нам на ужин, – сказал Дориан Хьюго. – Изис и другие тоже будут.

Хьюго нехотя кивнул. Задев Гвинет плечом, Дориан пошел в сторону библиотеки.

– Через пару недель Самайн, Гвини, – сказал напоследок Хьюго. – И лучше тебе озаботиться оберегами, чем рядовыми убийствами и городскими сплетнями.

Он направился в трапезную.

Не желая обедать, Гвинет спустилась обратно в лабораторию за вещами, но уйти так и не смогла: новые исследования захватили ее с головой.

Глава 7. Безголовый с острова Мэн

Гвинет

Гвинет привыкла просыпаться под крики газетчика, разносящего не только прессу, но и слухи о Безголовом. Но сегодня утро выдалось на редкость спокойным. Гвинет подумала, что причиной тому был субботний день, в который обычно в Каслтауне ходят кто в церковь, кто на пристань – провожать корабли, которые вернутся лишь через месяц.

Ночью Гвинет долго не могла заснуть; потом, стоило ей закрыть глаза, как стал шуметь Дориан. Сначала он громко хлопнул дверью своей спальни, затем раздался грохот – вероятно, в стену полетел табурет. Гвинет не стала думать, из-за чего Морроу злился на этот раз, и, накрывшись одеялом с головой, уснула. Утром она пробудилась от холода. Сквозняк распахнул окно, и у Гвинет заледенели щеки и губы. Она поежилась и решила больше не ложиться. Прибравшись в спальне, напевая себе под нос одну из детских колыбельных про фэйри, она села за стол и вернулась к записям о болезнях, которые нашла в теле нищего.

На углу лежала тетрадь Гейба. Черная как смоль, она поглощала и без того тусклый свет, и казалось, если ее коснуться, она растечется чернилами по столу. Гвинет ужасно хотела узнать, какие еще загадки оставил ей Гейб, но не смела лезть в его наверняка тайные мысли. Не просто так он вел дневник и не рассказывал о нем ни Гвинет, ни другим. Было бы нечестно по отношению к Гейбу читать его записи. Гвинет боялась, что очернит память о друге, предаст его и выставит себя с дурной стороны.

Поэтому, убрав дневник в шкаф, к настойкам и сухоцветам, Гвинет заторопилась в лабораторию.

Девушка уже спустилась, когда из трапезной вынырнул двухметровый здоровяк Ярдли. Он громко чавкал, на ходу доедая рулет с маком. Наверное, шел в морг, но, увидев Гвинет, сменил направление и теперь шагал прямо на нее.

– Я все хотел спросить, – крикнул он ей, когда Гвинет попыталась сбежать.

– Дориан наверху, – отчеканила она, надеясь, что смогла предугадать его вопрос.

– Знаю. Он, в отличие от тебя, занят делом.

Бэвис перекрыл ей путь. Одет он был неряшливо: на воротнике рубашки Гвинет заметила крошки от булки и капли черного чая. Захотелось предложить ему сменить одежду или вовсе воспользоваться баней: по́том от Ярдли разило на весь первый этаж.

– Дай пройти. – Гвинет попыталась обогнуть его, но Ярдли выставил руку и оперся на стену. Гвинет чуть не ударилась лбом о его предплечье.

Будто не услышав ее, Ярдли осмотрел Гриффин с головы до ног и остановил взгляд на руках Гвинет.

– Где перчатки, безродная? – спросил он.

Гвинет ухмыльнулась. Ну конечно, что еще могло заставить Бэвиса с ней заговорить.

– Не твое дело. – Она пролезла под его рукой и пошла вдоль коридора.

– Что за тряпки на тебе? – Ярдли пошел следом за ней, вероятно, осматривая ее платье. Много лет назад его носила Бэтси, а за ней и Делла. Теперь оно досталось Гвинет. Но ей было плевать, что ткань была потертой и местами покрылась катышками. – А ботинки? – Их тоже носили до Гвинет, и стершаяся пятка была тому подтверждением.

Гвинет молчала и старалась не реагировать. Она знала, что с мортицианами в спор лучше не вступать.

– Слушай, безродная, – Ярдли схватил ее за плечо и развернул к себе. Гвинет еле сдержалась, чтобы не ударить его как следует каблуком по колену, – в последний раз предлагаю тебе...

– Смею сразу ответить отказом на твое предложение. – Она собиралась уйти, но Ярдли вцепился ей в шею.

– Двадцать шиллингов – и ты отдаешь мне перчатки, – прошипел он.

Ярдли толкнул Гвинет в стену, и она больно ударилась плечом. Она смерила его презрительным взглядом. Этому Гвинет успела научиться у мортициан в первый же день.

– А ты не дура... – заулыбался Ярдли. – Пятьдесят шиллингов.

Он полез в карман, но Гвинет оттолкнула его от себя.

– Что, сотню просишь? – Смех Ярдли стал злым, и Гвинет напряглась, увидев, что его толстые пальцы сжимаются в кулак. – Три сотни? Пять? Думаешь, эти деньги приблизят тебя к нам? Или считаешь, что перчатки всегда будут принадлежать тебе?

– Оставь меня. – Гвинет старалась звучать грозно, но ее трясло от страха.

– Парень, который жил здесь до тебя... Прэтт, кажется? Он тоже был таким. Полагал, что перчатки дают ему власть. Но вы – не мы. Поганые нищие, вам место на улицах, в подворотнях.

Злость закипела внутри, как только Ярдли заговорил о Гейбе.

– Хорошо, что тот очкастый помер. Теперь вас, безродных, стало меньше. Помню, как мы заколачивали гроб с его телом, и...

Гвинет сама не поняла, как влепила ему пощечину. Ярдли отступил, схватившись за лицо. Он выпучил глаза, не веря, что Гвинет посмела к нему прикоснуться, и, оскалившись, занес кулак, но ударить так и не сумел.

– Мисс Гриффин? Мистер Ярдли?

Гвинет никогда не была так рада Шарпу.

Он стоял в конце коридора в своем черном фраке и мантии, складками собравшейся на полу.

– Дела не ждут, – сказал он, и Бэвис отступил. – Поторопитесь.

– Простите, профессор, – не отводя взгляда от Ярдли, сказала Гвинет.

Тот пыхтел, как паровой поезд, застрявший в метели.

– Договорим потом, безродная, – тихо, чтобы профессор не услышал, прошипел Бэвис.

Шарп заметил, что тот не собирался двигаться с места.

– Скоро прибудут родные покойного. У вас все готово, мистер Ярдли?

– Да, профессор. – Ярдли наконец развернулся и пошел в морг. Гвинет следовала за ним, держась на расстоянии.

Она пыталась успокоить быстро бьющееся сердце, но человек, идущий перед ней, внушал столько страха, что выходило с трудом. Гвинет не боялась его положения, рода и тем более его слов. Ей было страшно, что в ее шкафу не найдется лекарств, способных залечить увечья, которые здоровяк может ей нанести.

Она подошла ближе, и Шарп сказал:

– Мисс Гриффин, биоматериал и дело нового покойного ждут вас в лаборатории. Изучите в ближайшие дни.

Гвинет выдохнула, когда Ярдли скрылся в морге.

– Но как же вскрытие, профессор? Я бы тоже хотела...

– Тело привезли ночью. Мистер Морроу уже препарировал его.

Обойдя Гвинет, Шарп направился в свой кабинет.

– Профессор! – Гвинет вспомнила о вчерашнем покойнике. – Нищий не убийца! Он не мог...

– Мы хороним людей, мисс Гриффин, – не поворачиваясь к ней, проговорил Шарп, – а не расследуем их смерти. Оставьте эту работу другим и готовьтесь к Самайну. Скоро морг будет полон трупов, а лазарет – больных, которых вы будете обязаны вылечить.

В лаборатории на столе стояли колбы и стеклянные банки с частями тел в формальдегиде. Поверх старых дел Гвинет нашла новые листы бумаги, сшитые бечевкой.

Малькольм Харрисон скончался ночью в сквере недалеко от «Грейвстоуна», и нашел его газетчик. Дориан описал покойного как бледного, истощенного, с сухой и сероватой кожей, черной каймой по краю воспаленных десен и резким металлическим запахом изо рта. Горло, как и у других жертв Безголового, было рассечено. Гвинет пробежалась глазами по заключению, но не нашла в описании слов об отсутствии органа. Зато прочла, что при вскрытии Дориан обнаружил петли в кишечнике и атрофированные мышцы предплечий. Гвинет уже поняла диагноз, но не могла в нем не удостовериться, поэтому натянула перчатки. Пальцы защипало, а из глаз заструилась кровь. Догадки подтвердились, стоило взять в руки кусок легкого.

Малькольм был отравлен свинцом. Несложно было понять, что он работал в типографии, печатал газеты. Неудивительно, что сегодня утром под дверьми «Грейвстоуна» свежей прессы не было. Гвинет нашла у Малькольма и чахотку, от которой давным-давно существовало лекарство, и подагру – ее Мардж лечила строгим отказом от еды и напитков, пилюлями и мазями. Гвинет исследовала и кишечник, и мышцы, и все, что Дориан так любезно извлек для нее из тела, но так и не нашла печень. Стянув перчатки, она вытерла кровь со щек и вновь прочитала заключение. Все органы были на месте.

– Не верю... – сказала Гвинет.

Она свыклась с дрожью в коленях, но не с тем, что глаза от боли было невозможно открыть. Ей нужно было посидеть в темноте и дать несуществующему песку под веками вымыться со слезами. С каждым разом становилось хуже, но Гвинет не хотела... не могла показывать слабость.

Щурясь, будто ослепленная солнцем, она перешла из лаборатории в морозильную секцию. Гвинет окутала паника, когда она увидела эту комнату. Свиная кровь тогда лилась на нее из ведра, а мерзкий голос Шарлотты звучал в ушах, даже когда Гвинет потеряла сознание. Но, взяв себя в руки, она все-таки открыла шкаф.

Гвинет не поняла, чему удивилась больше: что органов Малькольма не было в банках или что сосуды были вовсе пусты – даже материалы, находившиеся здесь несколько недель назад, пропали.

– Черт!

Раз органов покойного здесь нет, значит, они уже горят ярким огнем в печи.

Гвинет оказалась права. Стоило подойти в конце коридора к двери крематория, как она ощутила скользящий через щели на полу жар. Прикрыв нос ладонью, Гвинет толкнула дверь. Комната была покрыта сажей, в печи дотлевали угли, а из трубы, выходящей в окошко под потолком, вытекал зловонный черный дым. Гвинет закашлялась и, взяв грязную масляную тряпку, открыла металлическую дверцу. Жар ударил в лицо, когда она заглянула внутрь. Огонь опалил брови и ресницы, а глаза защипало сильнее. В печи стояло несколько лотков, и те уже были пустыми. Органы успели сгореть.

– Три... пять... десять... – Гвинет быстро посчитала лотки и, закрыв печную дверцу, вышла из секции. Она попыталась отдышаться, но только закашлялась.

– Лотков десять, но должно быть одиннадцать. – Ноги уже несли Гвинет в кабинет Шарпа. – Сердце, легкие, печень, почки, желудок, кишечник, селезенка, поджелудочная, мочевой пузырь, мозг и спинной мозг, – перечислила она, вспоминая книги по анатомии, которые изучала в лазарете. – Печени не было! Это точно дело рук Безголового! А значит, убийца все еще не найден и жители Каслтауна в опасности!

Гвинет влетела в кабинет Шарпа без стука и положила на стол дела двух покойных.

– У нищего был тремор рук, он не мог сделать идеальные надрезы. Из тела Роджера не вымылся кишечник, и его не склевали чайки, Безголовый вытащил его! Это его почерк! Потому что у Малькольма тоже отсутствует орган, о чем Дориан Морроу решил умолчать, а еще...

– Мисс Гриффин, – перебил ее профессор.

– А еще вам нужно доложить о новых уликах констеблю! Я думаю, что Безголовый не просто так убил Харрисона! Наверное, он хотел остановить распространение слухов, ведь тот печатал газеты...

– Мисс Гриффин...

– Прочитав газеты, люди испугаются и попрячутся по домам. Ему будет сложно найти новую жертву и...

– Гвинет Гриффин! – Шарп ударил по столу рукой, и Гвинет сразу замолчала. – Почему вы позволяете себе вламываться в кабинет без разрешения? Почему лезете куда не надо? Почему заставляете меня выслушивать эту пустую болтовню и почему не занимаетесь тем, зачем были посланы сюда Нетленными? – Профессор схватил со стола дела и швырнул их обратно в Гвинет.

– Но...

– Вы должны искать новые болезни и создавать от них лекарства, но я вижу, что вы тратите драгоценное время на другое. Вы разочаровываете меня, мисс Гриффин, и я вынужден предупредить вас: если еще раз вы посмеете сделать что-то, что заставит меня усомниться в вашей полезности, я вышвырну вас из «Грейвстоуна» в тот же час!

Гвинет попятилась. Вина разливалась горечью в горле, а на языке вертелись тысячи извинений.

– Люди, погибшие от болезни, что принесет с собой этот Самайн, будут лишь на вашей совести. Вам ясно?!

– Да, профессор.

– А теперь вон из моего кабинета!

Шарп указал на дверь, и Гвинет, не смея проронить ни слова, спешно вышла.

Она бежала по лестнице в свою комнату и пыталась сдержать слезы. Не хотела, чтобы мортицианы видели ее в минуты слабости. Благодаря Шарлотте она знала, чем все это может обернуться. Но на пролете между пятым и четвертым этажом Гвинет повисла на перилах и зарыдала. Дыхание сбилось, в висках пульсировало. Воротник белой рубашки намок от слез, стекавших по подбородку и шее. Гвинет запрокинула голову и, смотря на покрытый пылью и паутиной потолок, попыталась отдышаться. Ей все это казалось ужасно несправедливым... И она так устала...

– Не могу, больше не могу... – бормотала она себе под нос.

Она почти дошла до комнаты. Еще чуть-чуть – и внутри нее порвалась бы последняя ниточка, удерживающая от истерики, но тут дверь в спальню Дориана открылась, и Гвинет пришлось спешно вытереть слезы.

– Дориан, – поприветствовала она его, натягивая улыбку.

Тот не ответил и, отшатнувшись от нее, как от прокаженной, направился вниз.

– Малькольм Харрисон, – сказала Гвинет, и Дориан остановился.

Развернулся к ней с таким видом, будто спешит на светский раут, а она, нищая, выпрашивает у него монету на хлеб.

– Вижу, ты уже ознакомилась с материалом, – он сморщил нос от запаха формалина и гари, который источала Гвинет, и закатил глаза, когда разглядел в полутьме распухшее от слез лицо.

– Почему ты не написал, что у него нет печени?

– Потому что она у него была.

– Ни в печи, ни в формалине, ни у меня на столе в лаборатории печени не было, – голос Гвинет дрожал; казалось, слезы вот-вот польются вновь.

Дориан прикусил щеку и убрал руки в карманы брюк, но Гвинет успела заметить скопившуюся под его ногтями кровь. Он выглядел сонным, видимо, проснулся несколько минут назад. Дориан зашипел, когда кожи коснулась ткань, и стиснул зубы.

– Так где печень? – повторила вопрос Гвинет.

– Утром была в покойнике, сейчас, наверное, сожженная витает в воздухе Каслтауна.

– Второй надрез ножом ты тоже не описал. Рана была только на шее?

– Что за допрос, безродная? – нахмурился Дориан.

– Я хочу понять, почему ты прикрываешь убийцу.

Морроу вскинул брови и усмехнулся.

– Ты так и не усвоила урок? Сказал же, – Дориан шагнул к ней, и Гвинет отступила к двери, – следи за языком, ополоумевшая.

Гвинет схватила его за локоть и заставила вытащить ладони из карманов.

– Опять ожоги? И это я не усвоила урок?

Гвинет разозлило, что Дориан, не вылечив старые раны, решил обзавестись новыми. На подушечках пальцев покраснела кожа, где-то содранная, где-то лопнувшая вовсе, она гноилась и кровоточила.

– Припарка уже не поможет, но у меня осталось немного мази, и я...

Дориан вырвал руку и вновь сунул ее в карман.

– Мне не нужна твоя помощь.

– Я сестра мило...

– Я слышал это, и не раз, – огрызнулся Дориан. – Оставь меня, Гриффин. Не лезь. Иначе повторишь участь своего дружка.

Он придвинулся ближе, навис над ней, но, услышав, что Изис зовет с четвертого этажа, ушел.

Она проплакала долгие часы, лежа в кровати, которая ей не принадлежала. В фартуке, который носили лишь мортицианы. В похоронном бюро, где каждый ненавидел ее за то, что она безродная сирота. Гвинет была знакома с одиночеством и, даже живя в семье Вуд, чувствовала, что она одна на свете. Единственный, кто был ей близок, с кем она могла разделить и горе, и радость, кто ее понимал и кого понимала она... умер в прошлый Самайн. Оставил ее в мире, где она была чужой. Если бы она могла умереть вместо Гейба, то сделала бы это, ведь он был нужен людям. Нужен Вудам, Делле и Финну. Нужен Мардж и всему Каслтауну.

Гвинет открыла шифоньер и, вытащив тетрадь Гейба, прижала к груди. Она вдыхала аромат страниц, представляя, как друг касался их пальцами, и вспоминала, что в особо тяжелые дни он успокаивал ее и вытирал ей слезы.

– Я не знаю, что мне делать, Гейб, – сказала она. – Не знаю, где мое место...

Гвинет очень хотела услышать его голос, ощутить его теплую ладонь на своей спине, но ей никто не ответил. Она воображала, как Гейб расхаживал туда-сюда по комнате, как прыгал на кровать и как под его весом скрипел матрас. Как любовался городом, выглядывая из окна.

– Где же ты брал силы, Гейб? Как находил решения?

Когда пальцы Гвинет коснулись кожаного переплета, буря внутри поутихла. Она и не заметила, как открыла тетрадь, и теперь гладила имя, аккуратно выведенное чернилами.

– Найду ли я здесь ответ?

Она вновь посмотрела на загадку, которую Гейб оставил на первой странице дневника, но перед тем, как узнать, что же там дальше, замерла.

Нет... Гейб бы точно не хотел, чтобы она читала его мысли. Он бы разозлился... Наверняка... Но – загадка? Для кого он ее оставил, если не для нее?

– «Вороны несут смерть», – прочитала Гвинет и, выдохнув, все-таки перевернула страницу.

«Не представляю, как долго ты решалась на это, Гвинет, но если ты открыла тетрадь, значит, дела твои плохи, а я покоюсь в земле Каслтауна».

Гейб слишком хорошо ее знал. В груди кольнуло от тоски по лучшему другу.

«„Грейвстоун“ скрывает много тайн. Мортицианы не те, кем их считает весь город. Остерегайся их, Гвинет, и не доверяй Дориану Морроу».

Гвинет бегала глазами по буквам, сердце ее замирало от написанного.

«Я спрятал этот дневник не просто так. Боялся, что он попадет не в те руки, поэтому... Я расскажу тебе о тайнах „Грейвстоуна“. Но не дай другим о них узнать. Дойди до конца, Гвинет. И похорони этот чертов Самайн».

Перевернув страницу, она увидела первую загадку и следующую, спрятанную в библиотеке, подсказку.

Сходив на ужин самой последней – иначе пришлось бы давиться под косыми взглядами мортициан, – Гвинет дождалась, пока луна поднимется над башней, а звезды засияют на небе. Библиотеку наконец покинули жадные до знаний ученики, и бюро заснуло. Стараясь не разбудить Дориана, Гвинет тихонько вышла из комнаты, закрыла за собой дверь и бесшумно скользнула вниз по лестнице, хотя можно было не красться: храп Бэвиса Ярдли на третьем этаже был сродни землетрясению, и Гвинет посочувствовала тем, кто спал через стенку от него.

В коридорах было темно. Лампы потухли, и лишь в канделябрах догорали свечи, бросая резкие тени на каменные стены и портреты давно скончавшихся мортициан и профессоров. Убедившись, что ход пустой и никто не патрулирует залы и коридоры, Гвинет нырнула в библиотеку, закрыв за собой дверь. Высокие книжные шкафы из дуба стояли по периметру небольшой комнатки и ровными рядами тянулись от стены до стены. Здесь не было окон, пахло старыми, распадающимися от прикосновений страницами и пыльным ковром – и едким хвойным мылом, которым, наверное, с ног до головы обмазался последний занимавшийся здесь ученик.

Гвинет взяла газовую лампу, висящую на крюке у входа, и подожгла ее. Свет разлился внутри стеклянного плафона и упал на полки с книгами. Запах газа стал ощутимей, когда Гвинет подняла руку выше.

– Анатомия, вскрытие трупов, операционный материал, посмертный материал, инструменты мортициан... – Гвинет пробежала взглядом по корешкам. – Сжигание, бальзамирование...

Она обогнула один шкаф. Затем другой. Третий. И вот на самой нижней полке, в углу, прижатый другими книгами, стоял томик о лечении разного рода недугов. Он был свежее других, и Гвинет не обнаружила на книге пыли. Ей это показалось странным, она тут же заволновалась. Оказалось, не зря.

– Да где же? – Она дважды пролистала книгу от начала до конца, но так ничего и не нашла. – Может, на страницах?

Но и на них было пусто.

В библиотеке раздались шаги, а запах хвойного мыла стал ощутимей.

– Не это ищешь, безродная?

Из-за шкафа вышел Дориан и, держа в руках сложенный лист, покрутил им у носа Гвинет.

Дориан

Дориан нашел этот лист в книге в день, когда они с Изисом и Хьюго отдыхали в гостиной у камина. Тогда же к ним пришел и Ярдли. Дориан еле сдержался, чтобы не выбить его массивную челюсть за слова, которые он отпускал в адрес безродной, хотя сам являлся отпрыском служанки и влюбившегося в нее мортициана, а теперь – главного городского мясника. Дориан всегда считал Бэвиса глупым и неспособным. Неудивительно, что Шарп ему доверил только таскать трупы из секции в секцию, носить гробы и заколачивать крышки.

Дориан не любил загадки, но лист со странными буквами вызвал в нем интерес. Он узнал почерк Гейба Прэтта, так как читал его записи в лаборатории. Дориан не был дураком и сразу понял, что это не просто каракули, а послание. Еще и тайное. И, потратив несколько дней на то, чтобы его расшифровать, он понял, что обращено оно было к Гвинет Гриффин. Такой же безродной сироте из Ордена Нетленных, которая вместо поиска лекарств сует нос не в свое дело.

Было смешно наблюдать, как Гриффин кралась по лестнице. Дориан сидел в гостиной и изучал список болезней. Он наблюдал ее тощий силуэт через приоткрытую дверь и видел, как, озираясь по сторонам, она уходит в библиотеку.

Догадки Дориана подтвердились: подозрения упали на безродную, которая, очевидно, искала записку Гейба, а не избавлялась от бессонницы с помощью ночного чтения книг по медицине.

Дориан пошел вслед за Гвинет. Безродная скрывалась крайне плохо: шлейф лавандового мыла тянулся за ней с пятого этажа и перебивал пыль и затхлость библиотеки. Морроу наблюдал из тьмы, как ее тонкие пальцы собирают пыль с корешков, как она отчаянно листает страницы и перечитывает слова одно за другим. Ему нравилось видеть отчаяние в ее глазах, потому что именно это и делало Дориана правым. Гвинет Гриффин и Гейб Прэтт явно что-то обнаружили, и это что-то может порушить все планы мортициан.

– Отдай. – Гвинет попыталась вырвать лист из его рук.

Свет лампы падал ей на лицо. Дориан четко видел ее покрасневшие от слез глаза. Она плакала и, судя по опухшим векам, не один час.

– Что это, безродная? – Дориан хотел услышать это от нее.

– Не твоего ума дела.

– Это письмо от Прэтта?

Дориан не смог сдержать улыбку, когда заметил испуг на лице Гвинет: она поняла, что он все знает.

– Нет, – зачем-то соврала она.

– Записка единственная или есть еще?

– Не понимаю, о чем ты...

– Смотри мне в глаза! – Дориан сделал к ней шаг и схватил за подбородок. Он приподнял лицо Гриффин, и теперь ее карие глаза смотрели в его кристально-серые. – И говори все, что знаешь.

Гвинет опустила взгляд, но Дориан вновь дернул ее за подбородок. Она была на голову ниже и приходилось наклоняться к ее веснушчатому лицу.

– Это наша детская игра, ничего особенного, – опять соврала она.

Стоило ей солгать, как зрачки сужались, губа начинала подрагивать, а на лбу набухала вена. Дориан удивился тому, что откуда-то помнит это...

– Может, мне стоит рассказать Шарпу о...

– А может, мне стоит рассказать констеблю да и всему городу, что вы намеренно скрываете правду об убийствах? – Гвинет ударила Дориана по здоровой руке.

– Что ты несешь?

– Я не знаю, зачем вы это делаете, – Гвинет подняла фонарь, и тот ослепил Дориана. – Может, вы в сговоре с убийцей? Или он один из мортициан?

Она вырвала у него записку. Ее холодные пальцы почти обожгли кожу там, где ее коснулись, и Дориан сам не понял, как схватил Гвинет за кисть. Раны на руке заныли. Безродная оказалась права, надо было их залечить...

– Скоро Самайн, Гриффин. – Он притянул ее к себе, и Гвинет, запутавшись в ногах, чуть не выронила фонарь.

– Не стоит напоминать об очевидном.

– Иди купи побольше оберегов и запрись в конуре семейства Вуд, потому что ты злишь не только меня, но и мертвых.

– Это угроза? – Гвинет прищурилась.

– Это предупреждение. – Дориан клацнул зубами у ее уха.

Гриффин толкнула его в грудь и скрылась среди стеллажей.

Дориан вернулся в гостиную. Он подошел к камину и, наклонившись к огню, глубоко вдохнул аромат обугленных дров. Рука нырнула в нагрудный карман и вытащила из него небольшой бутон красной камелии. Будто ведомый привычкой, Дориан сорвал его в оранжерее пару дней назад и завернул в шелковый платок, чтобы цветок не растерял лепестки и аромат.

Он сам не знал, зачем сделал это. И винил себя и не понимал, почему из мыслей не выходила дата... день, в который каждый год он собирал букет самых редких цветов из своего сада и нес его... да черт знает, куда и кому он его нес. Он плохо спал все эти ночи, пытаясь припомнить что-то очень важное. Надеялся, что воспоминания вернутся к нему или ноги приведут его туда, куда он ходил каждый год. И, стоило часам на башне Каслтауна пробить двенадцать ночи, как, влекомый странной силой, он спустился вниз. Стоило взглянуть в карие глаза Гриффин, и Дориан все вспомнил, но сердцу от этого стало не легче.

– С днем рождения, безродная, – сказал Дориан.

И, вдохнув аромат красной камелии, бросил цветок в огонь.

Гвинет

День рождения всегда казался Гвинет чужим праздником. День, в который она родилась, принадлежал кому-то другому, более важному и более родному, чем сирота с каштановыми кудрями и руками, вечно пахнущими травами. В хижине Вудов дни сливались, как капли дождя на оконном стекле, и редко кто вообще вспоминал, какой сегодня месяц, не то что число. Но стоило наступить октябрю, как в дом вселялась суета, и все думали лишь о грядущем Самайне да о дне рождения Мардж, которая последние десятилетия возглавляла Орден.

Двадцатое октября. Гвинет помнила, что родилась в этот день, ведь тогда же много столетий назад умерла Розамунда Мур. Нетленные решили переписать историю Гвинет, чтобы не веселиться в день траура, и совместили два дня рождения в один. Теперь Гвинет праздновала свой день вместе с Мардж, родившейся двадцать первого числа. Так было удобнее... И, как думала Гвинет, правильнее.

Казалось, так было всегда, и все позабыли о настоящей дате. Вероятно, позабыли и о Гвинет: в ее адрес роняли лишь пару добрых слов, пока Мардж задувала свечи на пироге. Пять лет назад ее и вовсе никто не поздравил, а подарок преподнесли только Мардж. Но Гвинет не расстраивалась: наоборот, считала правильным, что день этот всецело принадлежал тому, кто в него и родился.

Да и, если честно, Гвинет не любила лишнего внимания и не простила бы себя, если бы Бэтси потратила последние деньги на мясо или специи, привезенные из Британской Индии. А друзья подарили бы ей платье не по размеру, как делали это обычно, позже припоминая, что подарки их Гвинет не нужны, раз она не пользуется ими. Гвинет хватало штруделя от Мардж, который та готовила из года в год. Она дарила его Гвинет и говорила, что мать ее была от него без ума. Гвинет не любила яблоки, но любила Мардж. Поэтому с улыбкой принимала дар и, запивая крепким чаем, съедала штрудель за считаные часы.

Гвинет и подумать не могла, что, благодаря Дориану, все изменится, что день рождения станет для нее таким важным праздником.

Дориан ждал ее у мангры каждый двадцатый день октября. Он преподносил ей цветы из своей оранжереи, говоря, что дары должны быть не только красивыми, но и полезными. Он рассказывал ей истории, учил танцевать, а на закате провожал до хижины, где вовсю пыхтела печь и Бэтси готовила праздничный ужин для Мардж.

Но в прошлом году все изменилось.

Он не пришел. Хоть и оставил Гвинет письмо с букетом у мангры.

А в этом году и вовсе решил промолчать, хотя знал, что важный для нее день уже наступил.

* * *

Утро субботы выдалось хлопотным. Бэтси суетилась у печи и ругалась на чугунную сковороду, будто та была виновата, что в ней пригорал бекон. Финн, проснувшись до петухов, укладывал сено стогами с самого рассвета. Собирал семена, сажал осенние цветы, а летние готовил к зимовке. Он почему-то избегал Гвинет и старался даже не смотреть в ее сторону, когда заходил в дом то за водой, то за новой одеждой. Этель в это время украшала стол, а Гвинет сидела у открытого окна и вышивала на платке защитную руну. С минуты на минуту из лазарета должна была вернуться Мардж, дом готовился встречать именинницу.

Осень в поле пахла сладко, как орехи, и опьяняла, как карамельный бурбон. Гвинет смотрела на алый лес вдали и на птиц, улетающих в теплые страны. За недели, проведенные в башне мортициан, она успела отвыкнуть от свежего и чистого воздуха, от аромата вкусной еды Бэтси и странных разговоров Этель. Она подзабыла и Финна, который больше не опекал ее, как непослушную младшую сестру. В хижине все еще чувствовались траур и тоска по Делле с Гейбом. Гвинет не задумывалась раньше, но сейчас отчетливо понимала, что это сильно на нее давило и будто запрещало улыбаться и радоваться последним теплым дням.

Колокольчик у двери качнулся, и прохладный ветер заструился по полу. Этель побежала в объятия матери, а Бэтси поставила на стол корзинку со свежеиспеченным хлебом.

– С днем рождения! – крикнула она и тоже обняла Мардж.

Следом вошел и Финн. Он повесил соломенную шляпу на крючок и скинул с ног грязные ботинки, за что сразу получил подзатыльник от Бэтси.

– С днем рождения. – К Мардж подошла и Гвинет.

Та потрепала ее кудри и ущипнула за нос.

– Живо за стол, еда стынет! – скомандовала Бэтси.

Мардж тихо и устало посмеялась, увидев знакомую суету. Она скинула плащ и заправила выбившиеся пряди седеющих волос за ухо. На ней было платье сестры милосердия, а на ногах черные туфли, к каблукам которых налипли желтые листья.

– И тебя с днем рождения, веснушка, – сказала Мардж Гвинет.

Но никто из сидевших за столом этого не услышал. Да и плевать, ведь ее праздник был день назад.

Бэтси наготовила еды вдоволь. Мясо в подливе, картофель, фасоль и колбаски. Хлеб двух видов и булки с ветчиной. А на десерт – пудинг. Все жадно, будто никогда не ели, разделывались с телятиной и цыпленком, и лишь Гвинет скромно попивала цейлонский чай, в который добавила молоко. День этот казался обычным несмотря на изобилие блюд, ведь Мардж, как всегда, рассказывала о больных, Финн – о вредителях, поевших его посевы, а Бэтси – о сплетнях, которые успела подхватить в порту вчера днем. Так незаметно подкрался вечер, и сумерки заволокли небо. Разговоры все не утихали, и даже Этель смогла рассказать о своем сне, в котором пикси замуровали ее в пещере.

– Правда, что вернулся Безголовый? – вдруг спросил Финн, смотря прямо на Гвинет.

– Судя по слухам, да, – ответила она.

Это был первый вопрос за день, который задали именно ей, и стало немного обидно, что спрашивали не о ее делах и успехах, а о том, что обсуждал весь Каслтаун.

– Тогда ходи по городу аккуратнее, – сказал Финн. Он сидел по правую руку от Гвинет и все еще обгладывал косточки. Гвинет удивлял размер его желудка; она переживала, что Финн будет первым, кого разорвет от переедания. – Точнее, не ходи одна. Да и вообще не ходи. Сиди в «Грейвстоуне». Там всяко безопаснее.

Финн был обижен на Гвинет, вероятно, так не и не простив ей их последний разговор.

– Слухи слухами, – Бэтси тоже заинтересовалась темой разговора, – но что скажешь ты? В телах и правда нет органов?

Гвинет не знала, может ли рассказывать о таком, ведь это было бы неэтично с ее стороны, но, посмотрев в глаза Мардж, подумала, что их советы могут ей помочь.

– Было несколько таких тел, верно, но мортицианы не считают, что это Безголовый.

Бэтси схватилась за сердце и откинулась на спинку стула.

– Значит, он вернулся... Тот, кто двадцать лет назад орудовал в Каслтауне. Значит... Значит, и пожар повторится?

Гвинет нахмурилась, пытаясь восстановить события прошлых лет в голове. Значит, перед Каслтаунским пожаром, в котором погибли родители Гейба и Гвинет, да и полгорода, были точно такие же убийства... Связаны ли эти события? Или это обычное совпадение?

– Тролли уже спрятались в горах, а фэйри в лесах. Цветы шептали мне, что земля на кладбище дрожит, и нам всем не спастись, – сказала Этель.

Все молча посмотрели на нее, а она, улыбаясь, играла с огнем свечи.

– Мортицианы сотрудничают с констеблем? Подтверждают, что люди убиты Безголовым? Или есть другие догадки? – перевела тему Мардж.

– Не знаю... Но мне кажется, они что-то скрывают. Я хочу это выяснить...

– Зачем? – Финн кинул вилку на тарелку. – Зачем тебе это? Разве не важнее делать то, за чем ты была туда послана?

– Финн... – Бэтси положила руку ему на плечо, но он стряхнул ее.

– После Самайна город вновь захватит неизвестная болезнь, так ищи лекарство, Гвинет! – Финн встал из-за стола. – И не будь, как Гейб, который не смог этого сделать! Делла умерла из-за него! Следующими можем быть мы!

Гвинет тоже встала из-за стола, и теперь они с Финном смотрели друг на друга.

– Гейб умер в ночь Самайна, Финн! Удобно обвинять во всем покойника?

– Но ты в ту ночь не умерла! Так докажи, что не зря!

Гвинет будто получила удар под дых. Повисла гробовая тишина. За окном слышался стрекот цикад и карканье ворон, что, не боясь чучела, клевали мешки с зерном.

Финн опрокинул стул и, избегая взглядов матери и гостей, ушел наверх.

– Мне нужно на воздух, – сказала Гвинет.

Оставив всех с ворохом вопросов, она вышла на улицу. На заднем дворе в небольшой каморке стояли лопаты и грабли. Там, где за ящиками и мешками они с Гейбом играли в прятки, когда были детьми, раскинулся небольшой сад; в нем росли посевы цветов, которые дарил Гвинет Дориан.

Спустя несколько минут вышла и Мардж. Она тихо приблизилась к Гвинет и села рядом на скрипучую промерзшую лавку под яблоней. Солнце уже спряталось за горизонт, но его свет все еще окрашивал небо и облака в густой охристый цвет. Деревья в лесу казались черными, как и птицы, стаями кружащие над кронами.

– Он не со зла, веснушка, – нарушила тишину Мардж. – Финн просто... Просто его тоже можно понять.

– Я устала всех понимать, – честно сказала Гвинет.

– Мы все кого-то потеряли, и все боимся, что это повторится. На тебя многое возложено и... в этом есть и моя вина.

Они обе смотрели вдаль и считали пролетающие мимо караваны птиц.

– Он не представляет, через что мне приходится проходить, – сказала Гвинет.

– Расскажешь мне?

Рука Мардж легла на спину Гвинет.

– Кровь больше не пугает, но... Мне кажется, перчатки не слушаются меня. Я сомневаюсь в том, что вижу, и боюсь, что зря обвиняю других. Может... Может, перчатки обманывают меня? Показывают не то? Что с пекарем, что с другим покойным. Я боюсь ошибиться и путаюсь в своих же словах, Мардж.

Гвинет наконец нашла силы посмотреть на Мардж. Она, как и предполагала девушка, тепло улыбалась ей. Мардж нежно гладила ее по спине и кивала, показывая, что внимательно ее слушает.

– Знаешь, веснушка, – Мардж придвинулась ближе, и теперь тепло ее тела согревало Гвинет, – я никогда не видела, чтобы перчатки так слушались кого-то, как тебя. Ни Гейб, ни его отец не имели над ними столько власти, сколько имеешь ты. Я сожалею лишь о том, что мы доверили их тебе так поздно. Не знаю, в чем дело... но они точно тебе не лгут.

– Но и Дориан не может мне лгать... – пробубнила Гвинет.

– Я родилась в десятом поколении ведьм, но сил мне от прабабок никаких не передалось. Я обычная травница, и все, что я могу, – это помогать людям, защищая ведьм, которых они изгнали сотни лет назад. Но ты, Гвинет... Твой путь иной. Он сложный, веснушка. Но будь моя бабка жива, она сказала бы, что ты наш новый спаситель. Тот, которого Каслтаун лишился в день, когда умерла Розамунда. В тебе горит справедливость. Она полыхает, как и желание помочь и спасти. Ты сильная девочка. Такой я вырастила тебя. Такой хотели бы видеть тебя родители.

Мардж притянула Гвинет к себе. Руки Мардж прижимали ее к груди, гладили, успокаивая. Гвинет и правда стало легче от услышанных слов.

– Могу я доверить тебе кое-что, Мардж? – спросила Гвинет.

– Всегда, веснушка.

Гвинет выпрямилась и села так, чтобы видеть ее лицо.

– Я нашла дневник Гейба и... он в чем-то подозревает Морроу. Ему казалось, что они связаны со смертями в ночь Самайна.

Мардж, услышав это, нахмурилась и тоже выпрямилась.

– Кажется, что-то происходит среди мортициан, потому что и Шарп, Дориан и другие ученики ведут себя странно.

– Ты хочешь докопаться до истины?

Гвинет нерешительно кивнула.

– Не боишься найти что-то, что тебе совсем не понравится?

Теперь она с сомнением помотала головой.

– Гейб хотел бы этого. Я верю ему и знаю, что он что-то нашел, – сказала Гвинет.

– Тогда действуй, веснушка. А об остальном я позабочусь.

Ветер зашелестел листвой, и от сквозняка громко захлопнулось окно. Мардж от испуга подпрыгнула на месте, и Гвинет это рассмешило. Мардж улыбнулась тоже.

– Не забывай, – она наклонилась к Гвинет и поцеловала в лоб, как детей целует мать, – ты нашла перо ворона, а значит, тебя оберегают духи. Есть тот, кто заботится о тебе, поэтому ничего не бойся.

– А я думала, ты меня оберегаешь. – Гвинет уперлась носом ей в шею и вдохнула аромат, напоминающий ей о детстве и днях, когда на плечах еще не лежало столько ответственности и чужих ожиданий.

– Всегда буду, веснушка. А теперь пошли в дом. Я приготовила твой любимый яблочный штрудель.

Финн за стол так и не вернулся, но вечер это не испортило. Этель играла на дудке, которую ей недавно подарила Мардж, а Бэтси, напевая песню, танцевала. Подруги грелись у очага и вспоминали время, когда их дети были такими маленькими, что с легкостью пролезали в дымовую трубу, а потом, испачканные сажей, пугали взрослых в огороде. Бэтси рассказывала истории про близнецов, которые погибли в пожаре, и про своего мужа, отца Финна, по которому тот скучал. Сплетничала про Деллу: будто прошлым летом видела, как та целовалась с Гейбом, сидя на крыше.

Гвинет вновь ощутила тоску по друзьям и, с трудом сдерживая слезы скорби, ушла в свою комнату, решив переночевать сегодня здесь. К ней пришла и Этель. Кровать была маленькой, ней помещался только один человек, но Этель забралась под одеяло и холодными ногами обхватила ноги Гвинет. Этель скучала по дням, когда Гвинет гостила в доме Мардж, и каждый день ждала ее, записывая в тетрадь свои грезы, которые пересказывала бы Гвинет по ночам.

– С тобой рядом мне всегда снятся хорошие сны, – сказала Этель.

Ее длинные волосы обвивали плечи Гвинет. Гвинет лежала на другом краю подушки и смотрела на Этель, как на младшую сестру.

– Мне снился сон, в котором фэйри влюбилась в кудрявого мортициана. Они танцевали вальс, стоя посреди океана, пока русалки играли им на ракушках.

Этель еще долго рассказывала Гвинет свои сны и, наконец устав, уснула у нее на плече. Она тихо сопела, хихикала и даже напевала что-то себе под нос.

Утром всех разбудила Бэтси. Она приготовила завтрак из яиц и попросила помощи у Гвинет. Сад соскучился по ее рукам, и многие цветы, не слушаясь других хозяев, вяли и высыхали. Финн, так и не позавтракав, уехал в город. Он развозил семена, сено и дрова, которые нарубил пару дней назад в лесу. Мардж и вовсе ушла ни свет ни заря. Это было на нее похоже: больных оставить больше, чем на ночь, она не могла. Этель же решила остаться в хижине еще на пару дней, ведь пикси под яблоней сказали, что лучше ей не выходить в город.

Гвинет закончила работу в саду, помогла и на кухне. Убрала комнаты, вытерла пыль и помыла полы по просьбе Бэтси. Прощаться в этот раз было тяжелее обычного. Бэтси причитала, чтобы Гвинет носила с собой нож для защиты, ведь лишиться еще одного ребенка она была не готова. Да и Этель, поддакивающая ей, просила быть осторожнее, все ссылаясь на слова фэйри, которые успели спрятать плащ Гвинет.

– Пикси сказали, что тебе не нужно сегодня покидать дом, – сказала Этель, когда день подбирался к своему концу. – Уходи завтра на рассвете, Гвини.

Но у Гвинет были дела, и ждать она больше не могла.

Всю ночь, пока Этельфлэд спала, раскинувшись на кровати, Гвинет разгадывала новую подсказку Гейба. И та вела ее в город. В место, где однажды она спасла чужую жизнь.

Глава 8. Тайна трех

Гвинет

Поздним вечером, особенно сейчас, перед Самайном, Каслтаун пустовал. Шумный порт замолк, как и торговки на базаре. Моряки, днем таскающие ящики, уже спали – кто в каютах, кто на складах; редкие кебы развозили подвыпивших и влюбленных господ по домам. Ночью город замирал: дыхание прекращалось, сердце останавливалось, и лишь тьма ночи стелилась по земле, как остывшая в бездыханном теле кровь.

Гвинет шла по главной улице, прижимаясь к стенам домов. Газовые фонари тускло освещали черные лужи на брусчатке, а грубые тени щупальцами тянулись к карнизам. Воздух был густым и соленым; тишину нарушал лишь свист колючего ветра. Гвинет тревожно озиралась по сторонам, но кругом не было ни души – только отзвук ее собственных шагов заставлял вздрогнуть.

Впереди маячила вывеска «Фарфоровый чайник». Маленькое заведение на углу улицы, где днем пили китайский чай, а вечерами, перед ужином, оценивали купажи особо дорогих сортов. Подсказка Гейба вела Гвинет именно сюда.

Год назад, когда Гейб пригласил ее и Деллу на чаепитие, у одного из гостей случился приступ. И если бы сестра милосердия по случайности не оказалась рядом, то бедолага отправился бы в «Грейвстоун», прямиком на секционный стол. У старика открылась аллергия на бергамот. Стоило ему сделать глоток, как за считаные секунды его лицо покрылось красными пятнами, губы и язык отекли. Держась за горло, он осипшим голосом пытался попросить помощи, но никто не мог понять, в чем дело. Старик задыхался, хватая ртом воздух так громко и так беспорядочно, что несколько женщин заплакали, увидев это. Кто-то трусливо покинул чайную, а кто-то, по наказу Гвинет, побежал за кебом, который отвез бы больного в лазарет.

– Воду и молоко! – скомандовала Гвинет, и гарсон принес ей два стакана.

Но старик не мог сделать и глотка. Не помогло и растирание груди. Гвинет видела, как ослабевшее тело покидает жизнь, и решилась на последний шаг. Она вытащила шпильку из прически благородной дамы и проткнула старику вену. Кровопускание помогло. Он перестал задыхаться, но все еще не мог прийти в себя.

– Ему нужен уксусный компресс, – успела сказать она Гейбу, прежде чем потеряла сознание.

Очнувшись утром, она обнаружила, что на соседней койке лежит тот самый старик. Он улыбался во сне. Кеб довез его до лазарета, и Мардж оказала необходимую помощь. Внучка старика отблагодарила Гвинет целым ящиком вишни.

– Я бы хотела стать как вы! – призналась тогда девчонка. – Самой отважной сестрой милосердия.

Но Гвинет отмахнулась, и пропустив мимо ушей заслуженную похвалу. Вспомнила она об этой истории лишь сейчас, стоя на пороге закрытой чайной.

Слева на широкой улице мелькнул силуэт и скрылся за углом. Гвинет поежилась и дернула за ручку, но дверь не поддалась. Она осмотрела качающуюся на ржавых петлях вывеску и витрину, где были выставлены сервизы, привезенные с большой земли. Ничего подходящего.

Гейб любил прятать загадки в самых неожиданных местах, но точно не мог сунуть лист под стол или стул внутри лавки.

За спиной послышались шаги. Гвинет обернулась, но никого не увидела. Страх – липкий, животный, будто она была загнанным в угол зверем, – стал ее душить.

Гвинет вновь дернула за ручку и вновь осмотрела витрину. Ничего. Ей следовало поторопиться. Сталкиваться ночью на пустой улице с Безголовым совсем не хотелось. Она принялась ощупывать каменную кладку, предположив, что записка, как и дневник, спрятана в стене, однако все было тщетно. Подсказку принес ветер: врезался в окно и засвистел в щелях рамы. Гвинет заметила торчащий между ставнями белый кончик листа бумаги и только потянулась к нему, как из-за угла выступил силуэт.

Мужчина был весь в черном, на плечах развевался плащ, а тень от шляпы скрывала лицо.

Он стремительно приближался к Гвинет. Руки ее затряслись, но, ухватив записку ногтями, она сумела вытащить ее. Сунув влажный листок в карман, Гвинет пошла прочь от чайной. Мужчина следовал за ней. Гвинет ускорила шаг; сердце больно билось в груди, от страха перехватывало дыхание. Она не замечала, что наступает на лужи, и подол платья намок и испачкался. Расстояние между нею и незнакомцем сокращалось.

Гвинет увидела знакомый паб – до бюро оставалось всего несколько домов, но она понимала, что не успеет добежать. В окнах не было света, и на помощь рассчитывать не приходилось, даже если она закричит на весь Каслтаун. Горожане ни за что не выйдут на улицу и не нырнут в лапы Безголового или, еще хуже, восставших перед Самайном мертвецов.

Вдалеке послышалось ржание лошади. Кеб! Вот ее спасение!

Гвинет свернула в узкую улицу и бросилась бежать. Незнакомец, черт возьми, кинулся за ней. Гвинет сжимала подол платья вспотевшими пальцами. Собранные в пучок волосы растрепались, кудри падали на плечи и цеплялись за пуговицы плаща. Гвинет спотыкалась о выступающие камни. Безголовый следовал за ней, приближаясь с каждой секундой. Его тяжелые, чавкающие по лужам шаги оглушали. Гвинет едва сдерживала крик. В горле стоял ком, а ноги уже не слушались.

Поворот. Еще один. И еще. Ржание стало громче, и Гвинет ощутила облегчение. Наконец она увидела газовую лампу в конце улицы и из последних сил бросилась туда. Кеб был там. Она должна успеть.

Гвинет поскользнулась на мокром камне, но, вновь поймав равновесие, продолжила путь. Чертова узкая мокрая улица! Это промедление чуть не стоило ей жизни.

Черный как ночь кеб вылетел из-за угла. Ржание лошадей оглушило. Еще секунда, и ее затоптали бы копыта, но сильные руки схватили ее за ворот и потянули назад. Кучер выругался, и кеб промчался мимо. Незнакомец теперь прижимал ее к своему огромному и горячему телу.

– Вот ты и попалась, безродная!

– Ярдли... – только и успела выдохнуть Гвинет, прежде чем он сжал ее лицо. Пальцы больно сдавливали щеки, будто он, под стать дантисту, пересчитывал ее зубы.

– Надеюсь, перчатки при тебе? – Свободной рукой Ярдли перехватил запястье Гвинет, когда она потянулась к карману.

Финн все-таки сунул ей в плащ маленький нож, которым Бэтси обычно чистила картофель.

– Пусти меня! – Гвинет попыталась вырваться, но Ярдли скрутил ей руки и, выбив нож, пнул его в сторону. Теперь единственный шанс на спасение покоился в грязной луже.

– Думала, это меня остановит?

Он отвел Гвинет к стене и с силой впечатал ее в мокрые, поросшие мхом камни.

– Ты следил за мной? – Гвинет тянула время, пытаясь придумать новый план – если не побега, то хотя бы обороны.

– Скорее, искал удобный момент, чтобы забрать то, что тебе не принадлежит!

Ярдли взял ее за кудри и запрокинул ей голову, оголив тонкую шею. Гвинет взвизгнула, боясь, что занавешенное шторами окно будет последним, что она увидит в своей жизни. Ярдли не оставил эту выходку безнаказанной. Он скрутил ее руки еще сильнее и, надавив всем телом, прижал к стене. В ушах громко билось сердце, и Гвинет не разбирала и половины из того, что Ярдли шептал ей. Он шарил по карманам в поисках искрящихся перчаток. От зловонного дыхания, в котором смешался запах кислой слюны и бурбона, Гвинет затошнило. И стало в разы хуже, когда пальцы Ярдли, сухие и мозолистые, коснулись ключиц.

– Где они, безродная? – шептал он ей на ухо своим мерзким голосом. – Скажи мне. Или хочешь, чтобы я их сам нашел?

Его пальцы легли ей на ключицу и, пробежав, будто сороконожка, спустились ниже.

– Моему отцу всегда нравились такие, как ты. Вы неприступные, но при этом доступные. Бережете честь, но таете сразу, как только вас касается аристократ.

По щекам Гвинет текли слезы. Камни царапали щеку, ботинки промокли, впитав нечистоты из сточной канавы, в которой они оба стояли.

– Такие, как ты, нужны только для одного, Гвинет. – Ярдли снова потянул ее за волосы. – Чтобы пресмыкаться перед нами. И ты выполнишь все, чего я потребую.

Гвинет зажмурилась и громко сглотнула, как вдруг за спиной раздался голос.

– Что ты здесь забыл, Ярдли?

Гвинет никогда не была рада Дориану так, как сейчас. Ярдли отступил, и она наконец смогла вдохнуть полной грудью.

– Дориан? – Бэвис растерялся. – Я... да я...

– Ты же знаешь: нельзя трогать то, что принадлежит мне.

На плечах Дориана висела мантия. Ее держала лишь серебряная брошь с гербом его рода. Руки были спрятаны в карманах, а тело едва согревали черный жилет и белая рубаха.

– Я просто хотел...

– Чего ты хотел, Ярдли? – Дориан смотрел на Бэвиса так надменно, что тот трусливо ссутулился.

– Перчатки. Я хотел забрать перчатки. Ты же сам говорил... что дела безродной тебя не касаются... Вот я и подумал...

Дориан сделал шаг вперед. Ярдли – два назад.

– Кажется, мой отец вынес вашей семье последнее предупреждение. Не так ли?

– Я... я...

Странно было видеть, как здоровяк, который пару минут назад душил Гвинет, теперь пресмыкался и пятился.

– Твой род и так позорит мортициан. Так почему ты, чертов выродок, оскверняешь мою напарницу и члена Ордена Нетленных?

– Я хотел забрать перчатки, и только...

– Они бы не спасли твое положение, Ярдли.

Тот впечатался в стену, когда Дориан сделал еще один шаг навстречу. Гвинет лишь молча наблюдала за ними, не понимая, стоит ли ей бежать или же она должна стоять здесь до последнего.

– Прости, я...

– Пошел вон, – выплюнул Дориан.

Теперь он стоял близко к Гвинет, и она видела, что его плечи подрагивают, а зубы сжаты.

– Я доложу о тебе отцу завтра же, болван. Больше не попадайся мне на глаза и не смей подходить к Гриффин и на ярд.

– Дориан, но...

– Вон.

Дориан сплюнул, и Ярдли, ссутулившись, спешно покинул злосчастную улицу. Он что-то бубнил себе под нос и оборачивался, то испепеляя взглядом Гвинет, то вымаливая прощения у Морроу.

Гвинет наконец смогла расслабиться. Внутри кипели чувства, и у нее вырвался истеричный смешок. Она приложила к горящим щекам холодные ладони, потерла глаза. Тело все еще подрагивало, ноги еле держали, а онемевшие руки тряслись, как у старика в запое.

– Спасибо, что помо...

Но договорить она так и не успела. Дориан схватил ее и потянул к себе.

– С ума сошла? – Запах горького чая ударил в нос.

Дориан держал ее за грудки, и Гвинет почти висела на его руках, лишь мысками ног касаясь земли.

– Ты, глупая безродная! – Дориан, как и Гвинет, дрожал, но если она тряслась от страха, то от чего он...

Его серые глаза быстро пробежались по ее лицу, а затем и телу.

– Что ты делала ночью в городе одна?! Хотела стать следующей жертвой Безголового? – Дориан встряхнул ее, как тряпичную куклу.

– А ты? Что делал здесь ночью ты? – Гвинет держалась за его ледяные кулаки.

– Искал записку твоего дружка.

Дориан наконец отпустил ее, и Гвинет теперь сама стояла на земле. Но ее ноги подкосились и, сделав шаг назад, она оперлась о стену.

– Ты смог разгадать послание?!

– Сомневаешься в моем уме, Гриффин? – оскорбился Дориан. – Или думаешь, что я позволю тебе лезть в дела мортициан?

– Так, значит, Гейб оказался прав? Вы и правда связаны с Самайном? А может, и вовсе... Может, кто-то из вас и есть Безголовый? Например, ты?

Дориан прыснул.

– Правда так думаешь? – Дориан подошел к ней ближе и заслонил собой фонарный свет. – Ты же говорила, что хорошо меня знаешь. Так, значит, ты врала?

Гвинет громко сглотнула, когда он навис над ней.

– Я думала, что знаю тебя... Но ты поклялся убить меня, когда увидишь вновь, и, смею догадываться, что если бы не Ярдли, ты бы вспорол мне этой ночью горло сам.

Гвинет смотрела на него снизу вверх. Она видела, как нервно дергается его острый кадык и как расширяются во тьме зрачки.

– Все-таки ты помнишь... – тихо сказал Дориан. – Ты не забыла...

– К сожалению, – отрезала Гвинет. – Сложно забыть такие угрозы.

Дориан сглотнул и опустил глаза. На ее промокшие насквозь грязные ботинки.

– Ты забрала у меня последнюю надежду, Гвинет. – Дориан вновь поднял на нее свои доводящие до безумия глаза. – А потом пропала на год.

– Я писала тебе, Дориан. И это ты не отвечал мне, а не я!

Гвинет ударила его в грудь рукой, но тот даже не отшатнулся.

– Зачем ты писала? Для чего?!

– Потому что мне было тяжело! И только в тебе я могла найти спасение, но ты отказался от меня. Позабыл обо всем хорошем, что между нами было, и предпочел обиду здравому рассудку. Мне тоже нужен был цветок! Гейб умирал, и это единственное, что могло его спасти.

Гвинет стиснула рубашку на его груди, и одежда затрещала по швам, натянувшись на его теле.

– Что между нами было, Гриффин? – спросил Дориан так, как не спрашивал раньше. Злость наконец ушла, и Гвинет видела лишь растерянность и непонимание. – Я ничего не помню, кроме пары дней, когда я злился на тебя и... ненавидел.

Хватка Гвинет ослабла, и теперь ее ладонь покоилась на его сердце. Она подушечками пальцев, через ткань, ощущала, как быстро оно бьется.

– Ты снишься мне, чертова безродная. – Рука Дориана легла ей на плечо. Он стиснул его до боли, но, почувствовав, как Гвинет вздрогнула, отпустил. – Ноги сами ведут меня к твоей спальне, руки сами собирают цветы. Я не помню ничего, но чувствую, что ты знаешь мои секреты. И мне... Мне не нравится это. Потому что я не знаю твоих.

Его рука коснулась шеи Гвинет там, где пульсировала вена. Дыхание у нее перехватило, когда его касания стали нежными, совсем ему не свойственными. Гвинет засомневалась в его словах, ведь раз он так до нее дотрагивался, значит, точно помнил дни, которые они проводили вместе.

– Ты знаешь обо мне все, Дориан. – Гвинет тоже коснулась его шеи, и он зажмурился, будто она причинила ему боль.

Здесь, на узкой улочке Каслтауна, ночью, когда в городе не было и души, он не побоялся стать собой. Не побоялся признаться в том, что боится и ничего не понимает.

– Попробуй все вспомнить. Пока не поздно.

Она не знала, почему он все забыл. Он и сам того не понимал. Дориан обхватил ее кисть и убрал руку от лица. Его большой палец лег на выступающие жгуты шрамов.

– Чертова слабачка, – сказал он, посмотрев на затянувшиеся раны.

– Это моя верность Нетленным, ведь все лекарства я всегда испытывала на себе. И мои попытки перестать бояться крови, но, как видишь, это мне не помогло.

Дориан отстранился и закатал рукав.

– Чертов слабак, – увидев такие же шрамы, повторила его слова Гвинет.

– Это моя верность мортицианам и попытки доказать отцу, что я чего-то стою, – ответил он.

В окне дома напротив загорелся свет, и кто-то, громко топая, хлопнул дверью. Гвинет прокляла того человека за то, что он не вышел ей на помощь, когда она его звала.

– Я ненавижу тебя, Гриффин. – Дориан склонился к ней и, закрыв глаза, устало выдохнул. – Ненавижу тебя за чувства, что ты заставляешь испытывать. Это рушит все... Ведь смерть, которая была мне мила, теперь стала моим страхом.

Дориан держал Гвинет одной рукой за шею и, кажется, готовился ее задушить. Гвинет положила пальцы на его шею в ответ, решив: если умирать, то только вместе. Гвинет смотрела и ждала. Изучала и не понимала, что мог этот безумец сделать дальше.

– Помоги мне вспомнить, – прошептал Дориан и потянулся к ней, но над головой громко каркнул пролетающий ворон.

Послышался топот копыт и стук колес кеба. И Дориан вновь отстранился. Он молча смотрел на Гвинет еще долгие минуты и прямо на глазах превращался в того Дориана, который казался ей чужим. Холодный мортициан, который грозился ее убить.

– Пора вернуться в бюро, – сказал он, когда кеб подъехал ближе.

Не тратя больше ни минуты, он вышел на главную улицу, остановил лошадей и, открыв дверь, пригласил Гвинет войти. Она уехала одна. А он так и не пришел ночевать в «Грейвстоун».

Утром понедельника Гвинет разбудил звонкий голос газетчика. Он кричал, что до Самайна осталась неделя, и раздавал прессу взволнованным горожанам. Сон ушел, и в груди поселилась тревожность. Отличное начало дня и недели, в которую нужно бы сидеть по домам, плести обереги, сушить травы, измельчать драгоценные камни и рисовать на стенах защитные руны, а не сновать по улицам в поиске иных бед. Гвинет засуетилась. Скоро на город обрушится новая неизвестная болезнь, а у нее на руках нет ничего, что помогло бы ее остановить. Надо хотя бы приготовить настойку, чтобы в первое время облегчать боль пациентов. Еще необходимо наточить иглы для кровопускания. Гвинет была намерена спасти всех, кого бы поразила хворь. Но понимала, что одному придется умереть во благо других, ведь изучать болезнь можно было только на посмертном материале. Она понадеялась лишь на то, что тем человеком будет Безголовый, который заслуживал мучительной и неминуемой смерти.

Гвинет не успела выйти из спальни, как на нее накинулся Хьюго со странными вопросами.

– У меня ужасно болит голова, – кривился он. – Нет у тебя пилюль каких? Может, сделаешь мне растирание?

– Ничего у тебя не болит, Кьюли, – сказала Гвинет.

– Еще как болит! И спина болит и поясница. – Он согнулся и чуть не повалился на пол. – И кишки скручивает... Помоги мне, сестра милосердия!

Гвинет отмахнулась от него, не понимая, зачем он устроил этот фарс.

– У меня нет времени. Нужно исследовать трупы.

Стоило ступить на лестницу, как ее оглушило эхо сплетен о том, что в бюро привезли нового покойника. И, судя по реакции, какого-то необычного, видимо, богатого аристократа.

– Ой, колено вылетело! Помоги, Гвини! – с надеждой в голосе вновь позвал ее Хьюго, но она уже бежала вниз.

На душе стало неспокойно, когда она увидела толпу в коридоре, ведущем в морг. Любопытные мортицианы выглядывали и пытались разглядеть тело на носилках. Гвинет увидела головы Ярдли и Изиса. Они быстро прошли через прощальный зал и спустились в морг.

– Вот бы посмотреть на вскрытие! – шептались мортицианы. – Интересно, там все такое же, как и у нас?

– Мой отец вскрывал такое тело в молодости и говорил, что, сделав это, обрушил на себя проклятье!

– Так конечно! Кровь-то в них течет иная...

Гвинет протолкнулась сквозь толпу и наконец вырвалась в прощальный зал. Дверь морга хлопнула, и из него вышел Дориан. Он удивился, заметив Гвинет, и осмотрел толпу, вероятно в поисках Хьюго. Но, не увидев, выругался себе под нос.

– Я буду ассистировать на препарации. – Гвинет достала из кармана колбу с настойкой от страха крови, но так и не открыла ее.

– Не будешь, – огрызнулся Дориан, подойдя к ней ближе.

Стены «Грейвстоуна» пагубно на него влияли, ведь в глазах его она опять видела лишь чистую ненависть к ней.

– Ты сегодня освобождена от дел. Сходи на базар за травами, в лазарете сказали, что у них закончился нектар от чахотки.

– Нет, мне надо...

– Я сказал, пошла отсюда вон, безродная. На вскрытии мне нужен мастер своего дела, и я лучше дождусь Хьюго, чем подпущу тебя к трупу хоть на шаг. – Дориан оттолкнул ее от входа в морг.

Увидев это, мортицианы зашептались, но Дориан кинул на них предупреждающий взгляд, и те разошлись по сторонам.

– Кто там? Лорд? Какой-то знатный господин? – Гвинет не понимала, почему он противится ее ассистированию. – Я не буду мешать, обещаю.

– Я извлеку посмертный материал и передам тебе его для изучения, а сейчас проваливай и не испытывай мое терпение.

– Дориан...

– За три недели в бюро ты так ничему и не научилась! Я не могу позволить тебе вновь опозор...

– Почему вы все еще здесь, мисс Гриффин?

Дверь в морг открылась, и в коридор вышел Шарп. Дориан огорченно выдохнул и прикусил губу. Он уперся руками в бока и запрокинул голову, будто только что совершил непоправимую ошибку.

– Покойники не ждут, – сказал профессор. – Мисс Гриффин, мистер Морроу, пройдите в секцию вскрытий и приступите к своей работе. Скоро придет констебль. Нам надо передать ему дело.

Шарп, сердито взмахнув плащом, отправился вниз.

Гвинет, победно вскинув голову, отправилась следом. Она зашла в комнату, где под светом газовой лампы на секционном столе уже лежал накрытый простыней покойник. Гвинет вновь достала настойку. Она заканчивалась: жидкости оставалось всего на пару глотков.

Дориан зашел за ней и закрыл дверь. Он стоял за спиной Гриффин и прожигал ее взглядом. Он никогда не любил проигрывать. Только было Гвинет вытащила из колбы пробку, чтобы сделать глоток, как Шарп сдернул простыню.

Колба упала на пол и разбилась о плитку. Сердце Гвинет остановилось, а душа покинула тело. Запах пижмы, родной и успокаивающий, успел впитаться в простыню и осесть на кончиках седых волос и окоченевших пальцев. Гвинет молча смотрела то на секционный стол, то на нож для вскрытий, который держал в руках Шарп. Слезы полились сами. Она молча плакала и проглатывала подкатывающую к горлу панику. Гвинет не верила глазам и думала, что все еще спит. Она желала, чтобы это оказалось злой шуткой, миражом, галлюцинацией. Но голос Шарпа вернул ее в реальность.

– Ведьма Мардж Дистур. Была найдена мертвой в своем лазарете.

Ее бездыханное тело покоилось на столе. На шее был уже знакомый разрез, на груди – застывшая кровь. А в руке Мардж сжимала перо. То самое, черное воронье, что было с Гвинет в ночь Самайна.

Дориан

Гвинет молча завязала на поясе фартук, заколола волосы в высокий пучок и, забыв о страхе крови, подошла к телу. Дориан пытался ее остановить, потому что знал, что ей будет больно. Почему-то он хотел этого избежать. Но она, как всегда настырная и упертая, все равно оказалась там, где не должна была.

Дориан встал рядом с ней. Шарп передал ему нож и приказал вскрыть тело, сам же взял папку с делом Мардж и принялся описывать внешние признаки смерти. Гвинет подала Дориану пилу, когда он собирался делать надрез на грудине, хотя на ней и так была зияющая рана. Дориан остановился на секунды и посмотрел на то, как Гриффин глядит на лицо Мардж. Будто запоминает морщинки, считает ресницы. Она держалась. Не плакала. Не задыхалась. Кажется, ее даже не тошнило.

Дориан взял пилу, чтобы распилить грудину, но кости ее в этом уже не нуждались. У Мардж не было легких. В дыре с оторванными артериями и венами лежали лишь сердце и пересеченные сосуды с бронхами. Дориан заметил, как Гвинет напряглась. Как она прикусила щеки и убрала руки под стол. Дориан увидел, что тело ее била дрожь.

– Причина смерти не может быть установлена ввиду отсутствия легочной ткани, – диктовал Дориан Шарпу. – Естественное положение органов нарушено.

– Заключение, мистер Морроу, – приказал Шарп.

– Произведено вмешательство в грудную полость после смерти либо незадолго до нее. Однако смею предположить, что смерть наступила вследствие асфиксии и острой кровопотери в результате резаной раны на шее.

– Безголовый, – тихо произнесла Гриффин, глядя на Мардж.

Шарп поставил точку в деле и стянул халат.

– Родственники приедут за телом? – Он посмотрел на Гвинет.

Та опешила, но все-таки кивнула.

– Извлеките материал для исследования. Затем мортицианы третьего года подготовят тело к похоронам.

Он забрал бумаги для констебля и покинул секцию, оставив учеников в тишине.

Руки Гвинет дрожали, но она стойко делала то, что приказал профессор. И лишь когда сердце Мардж оказалось на кювете, не в силах больше сдерживаться, Гвинет зарыдала. Сначала она молча тряслась и хлюпала носом, пока ее соленые слезы капали на тело Мардж, но потом ее накрыла истерика. Гвинет вытащила из-за пояса перчатки и надела их на руки.

– Я вылечу ее! Сейчас вылечу!

Кровь стекала по щекам и заливала Гвинет рот. Она закричала, когда положила руки в перчатках на тело Мардж.

– Ты... Ты говорила, что будешь рядом... – Гвинет пошатнулась и сбила стол с инструментами. Они звонко посыпались на пол.

– Прекрати. – Дориан обогнул стол и схватил Гвинет за плечи.

– А как же перо... ты же говорила, что оно сулит счастье... а не горе!

– Гриффин. – Дориан схватил ее за плечи и оттащил от Мардж. – Ее не излечить. Она мертва, Гриффин. Она мертва.

– На кого ты оставила Этель? – Гвинет еле стояла на ногах и плакала так громко, что у Дориана сжималось сердце. – На кого ты бросила меня?

Дориан увидел, как руки Гвинет покрываются красными пятнами, вены на тонкой коже вздуваются, а дыхание учащается.

– К черту перчатки! Они бесполезны! – рыдала Гвинет. – К черту все! Теперь ни в чем нет смысла, Мардж!

Она стряхнула его руки с плеч. Ноги подкосились, и Гвинет рухнула на пол. Дориан успел подставить ладони ей под голову, чтобы она не ударилась о кафель. Гвинет лежала на полу, сжавшись в комок, и содрогалась в рыданиях. Кровь заливала глаза, и Дориан перестал видеть даже ее зрачки. Он спешно стянул с ее рук перчатки и увидел, что кожа на ладони потрескалась, а кончики пальцев почернели.

– Ты оставила меня одну! – Гвинет смогла вдохнуть полной грудью. Перчатки больше не мучили ее. – Одну... Черт возьми, Мардж... У меня никого больше нет...

– Ты не одна, – вдруг сказал Дориан.

Гвинет замерла. Замолчала и уставилась на него, как на умалишенного.

– Проваливай! Уходи прочь! – Она стала бить по рукам, которые поддерживали ее голову, по груди и плечам. – Уходи! Уходи! – Она захлебывалась в слезах.

Под Гвинет, словно алая роза, расцветала лужа крови. Она впиталась в одежду, испачкала волосы. Дориан молча ждал, пока она успокоится, и смотрел на нее, вспоминая, как она плакала прошлой весной, когда ее подруга Делла Вуд скончалась от Самайновской болезни. Гвинет тогда лежала у него на груди и, крепко обнимая за шею, плакала прямо в ухо. Стрекозы тогда покинули мангру, и даже шум волн утих, давая ей прийти в себя в тишине. Дориан тогда видел ее слезы первый и последний раз, и каждая капля разрывала ему сердце. Он боялся за нее, боялся за себя: что однажды и в его дом постучится смерть и заберет того, по кому будет страдать сердце.

– Сказала же, – Гвинет все еще плакала, но тело уже не била судорога, – иди к черту! Проваливай, Морроу!

Дориан не собирался никуда уходить и лишь остужал ее щеки своими холодными пальцами. Вытирал кровавые слезы и придерживал голову, чтобы Гвинет не разбила ее о кафельный пол.

Дориан не бросил бы ее. Не сейчас. Сердце его было черствым, но монстром он не был. Да и Гвинет... Гвинет крепко держала его за воротник, не желая отпускать, хотя все так же повторяла просьбы оставить ее одну и уйти.

Гвинет

На кладбище Каслтауна было особенно пустынно. Осенний туман стелился по земле и обволакивал могильные плиты. Голые ветви деревьев тянулись к серому небу, почти касаясь низких облаков. Скрипели ржавые петли калитки. Смотритель кладбища ушел, так и не закрыв ее. В воздухе витал густой запах сырой земли. Он тянулся от свежей могилы, в которую пару часов назад спустили деревянный гроб. Бэтси плакала и прятала лицо в платке, на котором Гвинет пару дней назад вышила красной нитью букву М и несколько защитных рун. Финн стоял рядом с матерью, он был словно сжатая пружина. Он прятал кулаки в карманах черных парадных брюк и ежился от холодного ветра: на плечах был тонкий пиджак. Финн надевал его и на похороны друга, и на похороны сестры. Эта традиция ему явно не нравилась. Финн хмурился и все время потирал нос. Лицо было бледным, и ржавые веснушки казались теперь еще ярче. Этель не плакала. Кажется, бедняжка еще не поняла, что лишилась матери. Она молча стояла рядом с Гвинет и лишь иногда отмахивалась от надоедливых пикси, которые, по ее словам, пытались утащить ее в свое логово.

Тьма позднего вечера легла на кладбище, и Бэтси положила руку на плечо Гвинет.

– Пора, уже поздно и холодно. Мардж бы не понравилось, если бы мы простыли из-за нее.

Ее голос дрожал, но она пыталась сохранять улыбку.

– Я помогу тебе собрать вещи, Этельфлэд. Живи теперь у нас, – сказала Бэтси.

Она спустилась с небольшой горки, на которой были похоронены ведьмы из клана Дистур, и, следуя вдоль тропинки, освещенной фонарями, пошла благодарить смотрителя сливовыми сладостями. Мортициан, косоглазый мужчина с толстенными окулярами, покраснел, когда получил дар. Он был отцом мальчишки с пятого года обучения. Гвинет еще днем увидела, как они были похожи.

– Ты хочешь еще побыть здесь? – К Гвинет подошел Финн. Он посмотрел и на Этель, которая так и не двинулась с места. – Вам нужно больше времени на прощание?

Гвинет кивнула. Она хотела сказать Финну спасибо за нож, который он ей незаметно подложил, но не стала. Момент был неподходящим, да и пришлось бы рассказывать другу, почему он ей все-таки пригодился.

– Я провожу мать до хижины и вернусь за вами. Одним гулять опасно.

Он спустился вслед за Бэтси. Их фигуры растворились в тумане. Шаги стихли. Гвинет села на землю. Рядом с ней села и Этель. Они сплели пальцы рук и склонились друг к другу, молча смотря на выцарапанное на плите имя.

На кладбище потемнело. Газовый фонарь тускло светил, и могилы вдали тонули в кромешной тьме. Над головами каркали вороны. Они перелетали с ветки на ветку, с креста на крест.

– Я ненавижу ее за то, что она покинула нас, – нарушила долгое молчание Гвинет. – Но при этом люблю за то, что она была с нами.

Только сейчас она начала понимать, что к ней испытывал Дориан. Эта ненависть была неправильной, она рушила устои. Эта ненависть была сродни тоске. Как крик отчаяния. Как вынужденное одиночество. Как страх. Это ненависть была благодарностью и сожалением о том, что все закончилось.

– Мама говорила, что не умрет, пока не вылечит всех своих пациентов, – сказала Этель. Она размяла окоченевшие пальцы рук. – Значит ли это, что больных не осталось?

Подул ветер, и деревья зашумели.

– Мардж сделала все, что могла, и даже больше. Ее дело не умрет: я исцелю всех, кого не успела исцелить она.

Этель вновь отмахнулась от видимых только ей существ и, встав, отряхнулась.

– Спасибо, что осталась здесь со мной. – Она протянула Гвинет руку и помогла ей тоже подняться.

– Я не могла иначе. У меня никого больше нет. Как и у тебя...

Гвинет заправила за ухо Этель белую прядь.

– У нас есть мы. Семья. Разве не так, Гвини?

Гвинет посмотрела на уже увядший букет цветов, который она спешно собрала по пути сюда. Мардж всегда считала Нетленных семьей. Их связывало что-то большее, чем хранение реликвии Розамунды. Больше, чем исцеление людей. Больше, чем помощь всем нуждающимся.

– Ты права, – кивнула она, умолчав о том, что все эти годы чувствовала себя чужой.

– Мама всегда считала тебя своей дочерью. А ты для меня всегда будешь сестрой, – будто прочитав ее мысли, сказала Этель. – Фэйри говорят, что семья – это не кровь. Семья – это душа. И наши души сплетены.

Этель подошла к могиле матери и, наклонившись, поцеловала надгробие. Она сказала Мардж, что вернется завтра и принесет ягод, которые та так любила. Фэйри пообещали передать ей их в загробном мире, как и слова о том, что Этель чувствует, что мама рядом, и знает, что, даже покоясь в земле, она будет оберегать ее.

Гвинет не видела слез Этель, но знала, что стоит ей дойти до спальни и упасть лицом в подушку, и бедняжка не сдержится. Она знала, что Этельфлэд будет плакать всю ночь, и никакие существа ее не успокоят.

– Нам пора, – сказала Этель, когда увидела Финна с фонарем у сторожки.

– Иди, я догоню. – Гвинет подтолкнула ее к тропинке. – Хочу кое-кого навестить.

Этель кивнула, сразу все поняв, и, махнув Финну рукой, побежала ему навстречу.

Ноги пошли по знакомой дорожке. Она привела Гвинет к могиле, которую вырыли здесь год назад. Под дубом покоились мать, отец и сын, Гейб Прэтт. Прошло не так много времени, но камень успел покоситься в рыхлой земле, обрасти плющом и мхом. Буквы стерлись, забились грязью. А могила его отца и вовсе покрылась плесенью. Гвинет опустилась на колени, провела пальцами по надписи.

– Привет, Гейб, – сказала она. – Прости, что давно не навещала.

Она содрала плющ, вырвала из земли сорняки. Могила стала выглядеть лучше.

– Надеюсь, ты встретишь Мардж на небесах, и вы вместе будете за нами наблюдать. Финн совсем распоясался. Злится и сильно переживает. Бэтси, кажется, медленно сходит с ума, но занимает себя работой. А я... я нашла твои записи, Гейб.

Теперь Гвинет повернулась к могиле его отца Лукаса Прэтта и ногтем принялась соскребать плесень и мох.

– Но последнюю подсказку, которую ты спрятал в чайной, так и не поняла.

Мох кусками отваливался от плиты. Гвинет принялась скрести еще усерднее и наконец увидела первые буквы его имени.

– Что это?

Под мхом и черной плесенью Гвинет увидела странные пятна. Она терла их подушечками пальцев, затем кулаком, но они не уходили. Гвинет нашла камень и попыталась работать им. Но багровые капли въелись в плиту. Гвинет счистила остатки мха и теперь смотрела не только на могильную надпись, но и на брызги. Они походили на кровь, которая впитывалась в бинты пациентов. На кровь, что брызгала на стены в магазине мясника. На ту, что ручьями текла в морге.

Завыл ветер. На ветку приземлился ворон и громко каркнул. Гвинет провела пальцами по пятнам, и грудь больно сдавило. В ушах зашумело, и мир сузился до маленькой точки, а потом и вовсе погас.

Гвинет отшатнулась от могильной плиты и, не удержав равновесие, упала на землю. Сердце громко стучало, а голова болела так же, как и тогда.

– Гвин? – В лицо ударил яркий свет, и запах газа коснулся носа.

Финн помог ей подняться и отряхнул от грязи и налипших листьев.

– Ты в порядке? – Ее растерянность сложно было не заметить.

– Д... да... – Гвинет оглянулась и увидела во тьме, в лесу, среди высоких елей, чьи-то глаза. Кто-то смотрел прямо на нее и чего-то ждал.

Подул сильный ветер. Финн схватился за шляпу, которая норовила сорваться с его головы, а Гвинет укуталась в плащ. Ветер принес к ногам Гвинет не только листья, но и черное перо. Оно полетело дальше и легло на одну из могильных плит.

– Идем. – Финн потянул Гвинет на тропинку. – Не нужно испытывать судьбу. Безголовый может быть где угодно.

Гвинет кивнула и последовала за Финном. А когда напоследок обернулась, чужих опасных глаз уже не увидела.

Они покинули кладбище, и спустя минуты начался дождь. Ветер пригнал тучи и грозу. Молния сверкнула где-то над морем. Птицы попрятались под крышами, а люди, открыв зонты, заторопились домой. Финн, Гвинет и Этель прыгнули в кеб. Лошади потащили их прямо к «Грейвстоуну».

– Навещала Гейба? – спросила Этель с улыбкой.

Гвинет кивнула, стряхнув с плаща капли.

– Успела с ним поговорить?

– Да. Он мне очень помог.

Ведь теперь она понимала, что означала подсказка из «Фарфорового чайника».

Глава 9. Тайны поместья Морроу

Гвинет

Улицы Каслтауна с каждым днем пустели. Люди неохотно покидали дома и вовсю готовились к ночи Самайна. На дверях висели котелки с сушеными промасленными травами, которые резким запахом отгоняли злых духов. На окнах застыли в воске камни-обереги, крыши прикрывали подгнивающие ветки, перевязанные нитками, а у порога стояли тыквы с вырезанными в них глазами и широкими ртами. Люди думали, что так нечисть сочтет дом за ветхую хибару, а увидев нечто, похожее на череп, подумает, что место это уже принадлежит одному из них. С полей сгоняли скот в амбары. В порт не прибывали корабли. Пабы закрывались, и лишь дочь пекаря работала: раздавала людям хлеб.

Год делился на две половины, светлую и темную. Убирая отовсюду свечи и фонари, жители готовились погрузиться во тьму. Никто не хотел, чтобы злой дух, увидев огонь, пошел на него, как на свет маяка. И, лишь сидя в подвале, тихо чиркнув спичкой, они поджигали свечу, которую держал в руках глава семейства и отсчитывал часы до восхода солнца.

Гвинет решила попытать удачу и ранним утром пошла на базар за растениями и маслами. После смерти Мардж не прошло и двух дней, Гвинет не успела оплакать ее, не успела отпустить. Но долг сестры милосердия звал ее. Страх потерять еще и Этель с Вудами заставил отринуть скорбь и тоску.

Гвинет любила читать, любила разгадывать загадки Гейба и всегда хвасталась тем, что помнит многое наизусть, но сейчас голова ее кипела от мыслей. Мардж, Дориан, лекарства, тайны мортициан, дневник Гейба... теперь еще и воспоминания о том, что случилось на кладбище болью разрастались в затылке.

Не было такого человека, которому она могла бы все рассказать, доверить и... не было того, кто мог бы ей помочь. Все слиплось в один сумбурный ком из переживаний, а времени оставалось все меньше и меньше. Гвинет запретила себе чувства, слезы и сожаления. Люди, которые могут умереть от Самайновской болезни, важнее, чем ее горе и страхи.

Гвинет провела вчерашний день в лаборатории. Посетила семинар по костям, на котором рассказывалось, как по ним можно определить причины смерти, потом обратилась к Шарпу с вопросом, появятся ли новые травы в лаборатории. Ингредиенты заканчивались, но профессор ответил, что за новыми Гвинет придется самой отправиться на базар. Как только наступило утро, Гвинет пошла к знакомым травницам в порт.

Она шла между прилавками, прижимая к груди корзину. Там уже лежали пучки сушеной ромашки, корни лопуха, завернутые в тряпицу, и бутылки с настойками. Плащ впитал в себя запах базара, густой, как крепкий имбирный отвар, и это было к лучшему, ведь так он перебивал шлейф формалина, который, казалось, теперь пропитал всю одежду Гвинет.

– Обереги от Самайна! – кричал один торговец, размахивая связками костей и пучками сушеных вороньих голов.

– Свечи из церкви, благословленные трижды самим викарием с большой земли! – кричал другой.

Гвинет остановилась у знакомой лавки, где продавали корень солодки и сушеный анис. Торговка, женщина с лицом, сморщенным, как печеное яблоко, заулыбалась.

– О, давно ты не заглядывала ко мне, сестрица милосердия – Торговка уже накладывала ей в корзину травы, которые Гвинет обычно покупала. – Как там Мардж? Как Бэтси?

– Мардж умерла, – ответила Гвинет, и женщина, потупив взгляд, замолчала.

Гвинет отсыпала ей в ладонь немного монет. Уха вдруг коснулся напуганный голос, а трясущиеся руки схватили ее за локоть.

– Где мой сын?

Женщина в сером платье, темном плаще, с шалью на плечах смотрела на Гвинет как на своего спасителя. Из высокого пучка выбилась седая прядь, щекоча женщине нос. Бедняжка цеплялась взглядом за вывески, лица, прилавки и все пыталась в шумном хаосе найти что-то знакомое. В серых уставших глазах была паника. Гвинет узнала этот взгляд. Так смотрели старики, приходящие в Святую Хильду. Хватаясь за любого, кто хотя бы немного похож на доброго человека, они растерянно просили помощи.

Кожа женщины была сухой, тело исхудавшим, а под глазами залегли глубокие тени. Гвинет поняла, с чем имеет дело.

– Чем я могу вам помочь? – мягко спросила она, дотронувшись до локтя женщины.

– Я... – голос ее сорвался. – Я, кажется... заблудилась. Не могу вспомнить, где мой дом и где мой сын...

Базар гудел вокруг. Кто-то ругался из-за опрокинутой корзины, ребенок плакал, требуя пряник, где-то вдалеке лаяла собака. Женщину пугали эти звуки, и, озираясь по сторонам, она вздрагивала от каждого из них.

– Вы из Каслтауна? – спросила Гвинет. – Или с большой земли?

– Кажется... кажется, я живу тут, – женщина сглотнула. – Просто... я давно не выходила одна. Экономка... – Она запнулась, слегка прикусив губу. – Она обычно ходит со мной. Но я не могла ждать, я хотела найти сына...

В женщине было что-то знакомое. Линия подбородка, цвет глаз, горбинка на носу...

– Как вас зовут? – спросила Гвинет. Она уже догадалась, но хотела подтвердить свою догадку.

– Астра, – тихо ответила она. – Астра Морроу.

Женщина сжала локоть Гвинет и заглянула ей в глаза:

– Так вы вернете меня домой?

Дом Морроу стоял на холме. Массивный, из черного камня, отполированного дождями и ветрами, дующими с Ирландского моря, он возвышался над Каслтауном. Двухэтажное здание с узкими стрельчатыми окнами, за которыми угадывались тяжелые бархатные шторы цвета алой розы.

Ворота из кованого железа скрипнули, когда Гвинет толкнула их, и Астра поежилась от резкого звука. Двор внутри был засыпан гравием. Словно кости, он хрустел под ботинками. Перед главным входом высился высохший фонтан с ангелом, крылья которого были изъедены черной плесенью и заросли мхом. Дубовая высокая дверь с латунной ручкой в виде змеи отворилась, как только Астра и Гвинет поднялись по ступеням. В тот же миг из теней вынырнули две худые, как скелеты, горничные в черных платьях с белыми накрахмаленными фартуками. Третья женщина, полная, с лицом, красным от волнения, шла позади.

– Госпожа Морроу! Где вы были?! – голос экономки сорвался на визг. – Мы так переживали! Как вы смогли ускользнуть!

– Как вы могли, миледи? – подхватила одна из горничных, хватая Астру за локоть. – А если бы что случилось...

Астра вошла в дом. Горничные на ходу стягивали с нее плащ и отряхивали испачканный подол платья.

Экономка заметила стоящую в дверях Гвинет. Взгляд ее и так не был добрым, но теперь и вовсе стал ледяным.

– Уходите. – Она шагнула вперед, чтобы закрыть дверь прямо перед носом девушки. – Вам не место здесь. Это дом Морроу. Безродные не ходят по нашим коридорам.

Гвинет открыла рот, но Астра подняла руку, и слуги послушно замерли.

– Не трогайте девочку. – Голос Астры был тихим, но в нем звенела сталь, чего Гвинет не ожидала услышать. – Она помогла мне, и я хочу отблагодарить ее чаепитием.

Горничные и экономка переглянулись, но спорить не посмели.

– Как прикажете, миледи. Но если господин узнает... – буркнула полная женщина.

– Почему вас волнует только господин? Слова госпожи уже недостаточно? – отрезала Астра.

Она взяла у Гвинет из рук корзину и передала ее экономке, сама же пошла к ступеням. Широкая лестница с резными перилами вела на второй этаж. Горничные шли рядом с Астрой. Гвинет заметила, что одна держала ее под локоть, вторая шла чуть позади, а экономка оглядывалась, будто проверяла, не следит ли за ними кто. Так сестры милосердия ходили с душевнобольными по правому крылу лазарета.

Комната Астры была самой дальней. В конце коридора, за углом, где окна выходили на Ирландское море. На двери висело несколько замков, будто Астра была самым драгоценным сокровищем или... опасным зверем, которого нужно было держать в клетке.

В комнате на удивление было тепло. Пахло старыми книгами и свечным воском. Стены, оклеенные темными обоями с узорами в виде листьев и веток, кровать под балдахином и кресло у окна. Шкаф, за стеклянными дверцами которого стояли книги. На столике уже ждал чайный сервиз, фарфоровые кружки с трещинками поблескивали на свету.

Горничные накрыли стол молча. Принесли чайник, протерли чашки и разложили салфетки. Экономка принесла печенье с сахарной глазурью, а потом отступила к двери и замерла там, словно статуя.

– Можете идти, – сказала Астра, но они не шелохнулись. – Я сказала, идите.

Экономка посмотрела на Гвинет, затем на Астру и, неохотно кивнув, приказала другим слугам покинуть комнату. Гвинет так и не услышала их удаляющихся шагов, а значит, они стояли у двери. Слушали и следили.

Астра разлила по чашкам ароматный чай с бергамотом, и горячий пар коснулся замерзшего носа Гвинет.

– Пей, девочка, – улыбнулась она. – Ты меня выручила.

Гвинет сделала глоток – сладковатый вкус растекся по нёбу. Чай с бергамотом был ее любимым, но такие тихие часы с горячей чашкой в руках она давно не могла себе позволить.

Астра смотрела в окно, на море, оно волновалось и бушевало.

– Мой сын вот-вот придет, – сказала она мечтательно. – Мой Дори. Он всегда задерживается, прости его за это.

Гвинет поперхнулась чаем и поставила чашку на блюдце.

– Спасибо за гостеприимство, – тихо сказала она. – Но мне и правда нужно уйти.

– Уйти? Нет-нет. Мой маленький Дори любит играть! Я познакомлю вас, и вы поиграете! Ему скоро исполнится пять...

Гвинет внутренне подтвердила диагноз, который поставила Астре еще на базаре. И ей стало не по себе. Почему Дориан никогда не рассказывал о матери? Почему скрывал?

– В его день рождения обязательно покажу ему укромное место на краю Каслтауна, – продолжила Астра. – Там растет мангровое дерево и появляется редкий цветок, способный излечить все на свете. А Дори любит цветы. Ему понравится... Ему обязательно понравится.

Гвинет замерла, сердце ее сжалось, когда Астра, улыбнувшись, подошла к окну.

– Где же ты, мой Дори? Где?

Задавать вопросы было бесполезно. Астра пропала в мечтах о встрече с маленьким сыном, и, слушая ее историю, Гвинет ощутила жгучий стыд. Место с мангрой должно было принадлежать Астре с Дорианом, и тот цветок... Тот чертов цветок она не имела права срывать.

– Беспокойно в море. – Астра смотрела в окно. – Будет дождь. Лишь бы Дори не промок. Не заболел.

Взгляд Гвинет упал на шкаф. Там стояло несколько особенно толстых книг. А на корешке у них был герб семьи Морроу.

– Можно посмотреть? – кивнула Гвинет на полки.

– Конечно. – Астра подошла к шкафу и открыла дверцу. – Бери. Читай. А я подожду Дори.

Она села к окну, в кресло с высокой спинкой, и сложила руки на коленях. Смотрела на море и тихо приговаривала:

– Где же ты, мой Дори? Где...

Гвинет накинула ей на плечи покрывало с кровати, потом взяла пахнущую плесенью и чернилами книгу и села в кресло рядом с Астрой. На страницах книги она нашла историю Каслтауна, старые карты и легенды о Самайне. Род Морроу, чьи предки приплыли сюда с большой земли, казалось, был бесконечным. Но, перевернув страницу, Гвинет увидела историю, которую не знал никто, кроме семьи Морроу.

– Лист оторван! – воскликнула Гвинет, и Астра испуганно посмотрела на нее.

У Гвинет так сильно билось сердце, что отдавалось в ушах. Живот скручивало, а в голове крутились вопросы, которые требовали срочного ответа.

– Мисс Морроу, вы не знаете... – Гвинет протянула книгу Астре, но та не успела взять ее в руки, ведь в комнату ворвался ее сын. Ее Дори.

– Гриффин! – крикнул он. Он часто дышал, видимо, бежал сюда от самого бюро. – Выметайся.

Слуги за его спиной шушукались и охали, обсуждая наказание, которое их ждет за то, что они пустили в дом Морроу чужака.

– Живо! – гаркнул Дориан.

– Господин, не кричите! – сделала ему замечание Астра. – Вас что, мать не учила, как нужно разговаривать с дамами?

Дориан жалобно на нее посмотрел, а горничные, забежав в комнату, открыли ящик с кучей пилюль и микстур. Достав несколько бутыльков, они подлили Астре их в чай и против ее воли заставили выпить.

– Что вы... За... зачем... – сопротивлялась и злилась она.

Тучная экономка укутала ее в покрывало и погладила по плечам, как маленького ребенка.

– Простите, миссис Морроу, – с сожалением сказал Дориан.

– Вы показались мне красивым господином, и я даже думала сделать вам комплимент! Ведите вы себя более воспитанно, я бы познакомила вас и с сыном, – злость быстро покидала Астру, взгляд тускнел, а речь становилась медленнее. – Но... но вы...

Дориан сделал пару шагов к Гвинет. Вырвал из рук книгу, отдал горничной. И, схватив безродную за локоть, вытолкал из спальни.

– Вы видели моего Дори? Господин? – кричала вслед Астра. – Мой сын... Где мой сын?

И дверь за спиной Гвинет закрылась.

Дориан

Коридоры дома Морроу были узкими, разветвленными, как вены на руках. Дориан никогда не любил это место и старался забыть, что скрывается за каждой из дверей. Но свой секрет он стереть из памяти не мог. Свою тайну, которую теперь раскрыла чертова Гвинет Гриффин.

Дориан тащил Гвинет к лестнице, крепко держа ее за кисть. Рука безродной наверняка онемела, и она не чувствовала побелевших пальцев, но ей надо было убраться из поместья как можно скорее.

– Пусти! – брыкалась она, но Дориан стискивал ее руку в своей еще сильнее.

Тени, отбрасываемые газовыми лампами, струились по бархатным стенам и, спускаясь на пол, будто пытались ухватить Гвинет за пятки.

– Я знать не хочу, что ты забыла в моем доме, безродная, но...

– Твоя мать привела меня сюда. – Гвинет упиралась ногами в ковер, который складывался и тащился по полу за ней. – Точнее, я – ее, потому что... потому что она, черт возьми, потеряла память!

– Это не твое дело!

– Почему никто не знает о том, что существуют третьи перчатки?!

Дориан остановился, и Гвинет ударилась о его спину. Он развернулся и закрыл ее рот ладонью. Ее щеки были холодными, а губы влажными. Она смотрела на него с вызовом, будто уже продумывала в кудрявой голове план, как еще сильнее усложнить Дориану жизнь.

– Отвечай. – Гвинет прикусила ему пальцы, и Дориан, открыв дверь за ее спиной, толкнул ее в комнату прислуги.

В карих глазах Гвинет сверкал огонь.

– Что ты знаешь? – сухо спросил Дориан.

Он закрыл дверь и дал Гвинет отступить к окну. Убежать не убежит, и из окна не выпрыгнет, ведь иначе насадит свое тощее тело на острые шпили забора.

– Твоя мать – потомок Грейвстоуна?

Жаль было признавать, но Гвинет была умной девочкой. Чересчур умной...

– Как ты поняла?

– Прочитала легенду о трех мортицианах. Несложно догадаться, что перчатки Безголового выбрали Астру не просто так.

Дориан молча слушал ее. Было интересно узнать, о чем еще догадалась безродная.

– Она лишилась рассудка, Дориан...

Он громко и больно сглотнул. Гвинет обратила внимание на его кадык и сразу отвела взгляд.

– Сколько раз она стирала память и кому, раз забыла собственного сына?

– Замолчи.

Гвинет медленно подбиралась к черте, которую никому нельзя было пересекать. Особенно безродной. Особенно той, кто украл единственный способный вылечить его мать цветок.

– Закрой свой грязный рот. – Стоило вспомнить об этом, как внутри разлилась позабытая за последние дни ненависть.

– Я все поняла, Дориан.

Тело Гвинет на фоне кровати и большого окна казалось еще меньше, чем обычно. И то, как дрожали ее колени от страха, было видно даже из другого конца комнаты.

– Ни черта ты не поняла. – Дориан сделал шаг к ней, чтобы вновь схватить за ледяные руки и выгнать ее отсюда.

– Ты тоже все забыл. Как и она.

Дориан остановился в паре шагов от нее с вытянутой рукой, она так и осталась висеть в искрящемся из-за них двоих воздухе.

– Я вчера была на могиле Гейба...

– Не смей...

– И я вспомнила. Не все, но многое. – Глаза Гвинет наливались слезами, а нос морщился.

– Нет, Гриффин...

– Ты был в ту ночь там, Дориан. И ты...

– Я сказал – закрой рот.

– Ты стер мне память перчатками своей матери. – Гвинет вдруг приблизилась к Дориану и схватила его за ворот мантии. – Это был ты! Теперь я уверена!

Силы в ней было мало, но острые костяшки пальцев больно впивались в грудь Дориана. Он смотрел в ее глаза и вспоминал... Вспоминал для того, чтобы наконец-то ей поверить.

– Там был еще кто-то. – Гвинет ударила его ладонью, – в черной маске с длинным клювом, а тело его... тело будто принадлежало ворону.

Дориан нахмурился. Он схватил Гвинет за руки и скинул их с себя, но она вновь ударила его.

– Тот человек сказал... Он сказал, что я должна все забыть, иначе буду мешать... – Гвинет подняла на Дориана покрасневшие от слез глаза. – И я правда все забыла! С твоей помощью! Потому что там был ты! – Она вновь замахнулась, но удар уже пришелся в плечо.

Дориан слушал ее и менялся в лице. Все ее слова теперь не казались враньем. Торговка в порту, камелия, мангра – все это прежде казалось ложью Гриффин, но не это. Теперь она говорила о том, чего точно не могла узнать, никто не мог.

Дориан знал человека в черном вороньем плаще, в маске чумного доктора с клювом, как у могильной птицы.

Сердце колотилось в груди, и если бы Дориан не знал анатомии, то подумал, что оно застрянет у него в горле и он задохнется. Наконец-то, спустя год, черный липкий дым, окутавший его память, стал рассеиваться.

Дориан ухватился за это чувство, он не мог позволить себе его упустить, ведь наконец-то стал близок к разгадке, но... не Гриффин, которая теперь запуталась еще больше.

– Я не понимаю, – бубнила она себе под нос. – Я окончательно запуталась, и в этом виноват ты, Дориан! Ты запутал меня!

– Говори, Гриффин. – Дориан встряхнул ее, желая услышать то, что заставит его вспомнить все окончательно. – Говори, что видела еще!

– Как ты мог стереть мне память, если ты... ты защищал меня. Я слышала твой голос...

Гвинет сделала шаг назад, схватилась за голову и запустила пальцы в кудри.

– Что еще, безродная?!

Туман в его памяти вновь густел, не желая пускать в те дни. В ту ночь.

– Ты говорил, чтобы лучше убили тебя. Говорил, чтобы они не трогали меня, но... Тот ворон сказал что-то о времени, что оно поджимает, что рассвет близится. Он торопился, и ты ему тогда помешал.

Гвинет вдруг подняла на него глаза, полные злости, и толкнула в грудь, так что Дориан отшатнулся.

– А если ты убил Гейба?! Если ты...

Дориану стало страшно. Он не хотел, чтобы ее слова оказались правдой.

– Его кровь была на моих руках. Я видела ее... Она была и на тебе... Значит, это ты! Это был ты?! – Гвинет схватила его за рубашку, верхние пуговицы отлетели на пол. Мантия упала с плеч и запуталась в его ногах. – Вспоминай, Морроу! Вспоминай сейчас же, иначе, если виновен ты, я тебя здесь самолично и убью!

Дориан смотрел на Гвинет, хватался за все ее слова, за образы, что всплывали перед его глазами медленно, точно вырываясь из болота. В ушах стучала кровь, обжигала и шею, и щеки. Дориан терял себя, терял Гвинет. Он понимал, что шанса больше не будет, и, сам себе дивясь, наклонился к безродной и жадно ее поцеловал.

Она отстранилась. Испуг на ее лице сменился удивлением, и, замахнувшись, она ударила его по щеке, но Дориан, обхватив ее шею, притянул к себе вновь. Гвинет сопротивлялась доли секунды. Стоило ослабить хватку, нежно коснуться ее затылка и запустить в спутанные волосы руку, как она обмякла. Он приподнял ее, мыски ее туфель уперлись в его начищенные ботинки. Дориан повторял себе, что он обязан все вспомнить, что это его единственный шанс вернуть утерянные воспоминания, и знал, что потом прополощет рот с мылом, но при этом чувствовал... чувствовал, что делает все правильно; делает то, чего не сделал год назад.

Поцелуй был соленым. Тонкие губы Гриффин будто впитали в себя все Ирландское море. Она не умела целоваться, робела, вздрогнула, когда Дориан прикусил ее язык. Признаться, он и сам делал это в первый раз, но с каждой секундой омерзение в нем сменялось странным, совсем не знакомым чувством. Живот будто опустошили, вырвали органы с корнем и наполнили жалящими пчелами, распускающимися цветами и теплым солнцем, которое грело сердце. Дориан решил, что завтра же посетит Святую Хильду и проверит его: оно бешено билось и, кажется, пропускало удары.

Ноги подкашивались, ладони потели. Пальцы сжимали кудри Гриффин, голова ее отклонялась назад. Гриффин была очень низкой – шея болела оттого, что приходилось к ней тянуться. Гвинет неловко положила свою руку Дориану на затылок, потом провела ладонью по лицу, коснулась щеки подушечками пальцев. Дориан вздрогнул и чуть не отпустил эту хрупкую куклу из своих рук.

В нем все еще боролись странные чувства. Злость, ненависть и страх из-за того, что Гриффин узнала тайну его семьи и вспомнила о ночи Самайна. Безродная, сирота, нищая, воришка. Дориан мысленно оскорблял Гриффин и в эти моменты прикусывал ее губы с особым остервенением. Но стоило ощутить аромат лаванды, который впитался в ее бархатную кожу, почувствовать ее тонкие пальцы на себе, он сразу залечивал ее нежным поцелуем, будто извинялся.

Кружилась голова. И не только оттого, что Гриффин вдруг вошла во вкус. Касания ее стали требовательнее, а поцелуи глубже. Она тянулась к нему и, еле доставая до губ, подрагивала в его руках. Дориан грубо схватил ее за талию и усадил на подоконник.

Чертова Гриффин отвлекла его своим запахом и напористостью! Он ведь хотел все вспомнить... Он должен был... Черт возьми! Дориан разрывался между желанием задушить безродную прямо здесь и стянуть с нее поганый жилет и грязную, в пятнах крови рубашку.

Не отрывая губ, он положил ладонь ей на скулу и нежно спустился к шее. Гвинет простонала и, задыхаясь, втянула воздух, которым дышал он сам. Дориан еле сдержался... еле сдержался, чтобы не укусить ее за шею.

– Я думала, ты никогда этого не сделаешь, – прошептала она ему в губы.

Дориан распахнул глаза, но Гвинет, закинув на него руки, прижалась к нему всем телом.

– Ты обещал мне поцелуй под омелой, – продолжила Гвинет. – Я ждала этого каждый Йоль.

Ее слова отразились в голове яркими картинками. Дориан смотрел на Гвинет, но видел перед собой пятнадцатилетнюю девочку с веснушками, сияющими на зимнем солнце. Дориан смотрел, как она, запыхавшись, лежала в снегу и смеялась до колик в животе. Он вспомнил и себя. Как собирал ей красные ягоды в лесу, как таскал по льду на санях у озера в роще фэйри. Дориан вспомнил, как наказывал его тогда отец, узнав, что сын водится с безродной.

Гвинет обхватила Дориана ногами и поцеловала в острый кадык.

– Вспоминай, Дориан, – улыбнулась она. – Вспоминай.

– Помоги мне... – почти взмолился он.

И Гвинет, обхватив его за подбородок, поцеловала сама. Дориан пробежался руками по ее спине и пальцами посчитал каждый выступающий позвонок. Чертова сирота... Неужто Вуды ее не кормили... Если это так, Дориан уничтожит каждого из них, ведь вслед за тем Йолем он вспомнил и весну, и лето. И все те дни, когда, ускользнув из дома, бежал к мангре, лишь бы скорее увидеть ту, кто понимает его и принимает.

Дни мелькали в голове, виски болели от воспоминаний, что иглами впивались в кожу. Но руки Гвинет залечивали его, успокаивали. Она всегда была на его стороне. Всегда выбирала его. Даже когда он отрекся от нее из-за отца, она все равно ждала его там, где время замедлялось, а предрассудки рассеивались. Где чужие ожидания тонули в высоких волнах и где дышалось легче.

Губы Гвинет стали горячими, и Дориан, вспомнив каждое ее касание, с силой обхватил ее за плечи. Она не должна была останавливаться. Поцелуй нельзя было прерывать! С ним Дориан все ближе подбирался к тем двум дням, которые все изменили.

Мангра. Тот день, когда Гвинет сорвала цветок раньше, чем Дориан, окутал его ненавистью, словно цепями. Последний шанс на спасение матери. Нектар должен был вернуть ей рассудок, так говорил Шарп и книги по ботанике, которые привозили с большой земли. Он долгие годы караулил цветок, растил и берег, но Гвинет решила, что спасение Гейба было важнее иного.

– Зачем тебе этот цветок, Дориан? – спросила тогда она.

Он не ответил ей, решив, что тайна дома Морроу будет похоронена с ним в могиле. Он не мог рассказать про мать. Боялся отца и того, что с секретом матери придется раскрыть и еще один. Секрет третьих искрящихся перчаток. Тогда бы Антарис убил Дориана и скинул в океан, как слабака и предателя.

– Мне нужно вылечить Гейба, Дориан. Он умирает. Перчатки не слушаются Гейба, и никто не смеет надеть их, чтобы вылечить его.

– Плевать мне на Гейба! – крикнул тогда Дориан.

– Я обязана его спасти. Это мой долг как... как сестры милосердия.

– У меня тоже есть долг!

– Кого тебе нужно вылечить, Дориан? Скажи мне? Я клянусь, что, как только Гейб пойдет на поправку, я найду лекарство...

– Нет в мире лекарства, которое поможет! – Дориан пытался перекричать ветер и ливень, из-за которых он позже заболел.

– Тогда... Тогда Гейб поможет перчатками! А если откажется, я украду их и вылечу сама...

– Это опасно! Магию нельзя лечить магией! Да и перчатки никогда не выберут такую, как ты! – сказал он.

– Я все равно обещаю тебе, что сделаю это, Дориан.

С этими словами Гриффин ушла.

Дориан разорвал поцелуй и посмотрел на Гвинет. Часы на стене звонко отбивали минуты, знаменуя вечер. Гвинет раскраснелась. Волосы распушились, а губы, искусанные и влажные, манили коснуться их еще раз. Время заканчивалось. Оно неумолимо летело, и горничные, снующие за дверью, готовились к встрече владельца поместья.

Дориан схватил Гвинет за ворот рубашки и коснулся губами, будто целовал ее в последний раз. Жадно, беспорядочно. Ему нужно было узнать, что случилось в прошлый Самайн. Узнать, почему он все забыл и почему все забыла она.

Он целовал ее и целовал. Кусал, касался, обнимал. Держал так, будто она испарится прямо сейчас, прямо из его рук, – и туман, липкий и едкий, вновь окутает его память.

На первом этаже заскрипели и с грохотом закрылись тяжелые двери. Слуги со второго этажа, громко топая, устремились вниз. Минута тишины, такая желанная и такая нужная, застыла в комнате, а после снизу раздалось:

– Дориан! Почему ты не встречаешь родного отца?

Гвинет вздрогнула, услышав его голос, и отпрянула, испуганно глядя на Дориана.

– Познакомь меня с незваной гостьей, сын.

Дориан схватил Гвинет за руку, уже нежно и осторожно.

– Живо! – раздался крик Антариса.

Впервые Дориан был ему благодарен за минуту промедления, ведь той хватило, чтобы вспомнить все.

– Я спасу тебя, Гриффин, – сказал он ей. – Главное – делай, что я говорю.

Отец стоял у лестницы и, опираясь на трость, испепелял взглядом Дориана. Гвинет шла следом, быстро дыша. Сегодня длинные и белоснежные волосы отца были уложены лучше, чем в иные дни. Антарис выглядел старше своих лет. Не зная семейного древа Морроу, можно было считать Дориана внуком Антариса, а не сыном. Людей сбивала с толку не только седая борода, но и глубокие морщины, впалые щеки и костистые, как у стариков, пальцы рук. Что ж. Магия всегда требовала платы, и Дориан считал, что отец еще легко отделался.

– Сын, – кивнул Антарис.

На нем был парадный костюм. Черный, с манжетами из крокодиловой кожи и черным мехом на воротнике. Золотые запонки, пуговицы и наконечник трости сочетались с его идеально отутюженными брюками с расшитыми золотом подтяжками.

– Гвинет Гриффин, – кивнул отец и ей. – Рад видеть вас лично. Клемент Шарп рассказывал мне о вас, и я рад знать, что та, за кого я поручился, оправдывает ожидания.

Дориана передернуло. Он наконец понял, почему Гвинет стала мортицианом. Почему ей достались перчатки и почему отец приказал сыну беречь безродную до Самайна.

– Благодарю, сэр, и спаси...

– Что ж, – перебил ее Антарис, – изволите ли испить чаю?

– Вынуждена отказа...

– Не просто так судьба завела вас к нам именно сегодня, мисс Гриффин. – Отец пытался скрыть отвращение, которое он испытывал, но выходило плохо. – Сегодня в мой дом придут важные гости с большой земли.

Дориан знал об этом, но думал, что все отменили, ведь порт закрыли для кораблей. Видимо, не для тех, на которых плавали мортицианы.

– Мне бы хотелось представить им вас как одно из лучших моих вложений. Ведь вы, мисс Гриффин, владеете перчатками самой Розамунды Мур.

Не дождавшись согласия со стороны Гвинет, Антарис зашагал в сторону приемной. Там уже стоял накрытый бархатной скатертью длинный стол. Отец скомандовал слугам, те сбе́гали за сервизом и особенным, специально приготовленным для гостьи, чаем.

Гвинет взглянула на Дориана, он – на нее. Ей нельзя было здесь оставаться.

– Моей напарнице, к сожалению, пора.

– Я не слышу тебя, сын. Подойди ближе.

Дориан очень хотел закатить глаза, но знал, что зрение у отца лучше, чем слух, поэтому, повиновавшись, подошел.

– Повтори.

– Мисс Гриффин нужно вернуться в «Грейв...»

Дориана оглушила пощечина. Отец ударил его своей сухой ладонью наотмашь, и в ухе теперь звенело. Гвинет громко охнула и подбежала к Дориану, но отец выставил трость, не давая ей подойти ближе. Она замерла и вскинула руки.

– Присаживайтесь. – Морроу-старший указал тростью на стул напротив.

Гвинет медлила.

– Не заставляйте повторять дважды.

Он потянул Дориана за рукав и усадил рядом с собой. Гвинет, следуя указу, тоже заняла свое место. Слуги поставили перед ней чашку с чаем. Такие же преподнесли Дориану с Антарисом.

– Приведите сюда Астру, – скомандовал горничным отец, и те, поклонившись, побежали наверх.

– Оставь ее в покое, – просипел Дориан.

– Закрой рот, щенок, иначе...

– Мистер Морроу, – встряла в разговор Гвинет. Дура не понимала, что тем самым навлекает на себя беду. – Могу ли я после чаепития пройти в вашу библиотеку? Дориан не раз хвалился ею и собраниями, что вы коллекционируете.

Антарис ухмыльнулся.

– Меня интересует история «Грейвстоуна», но я так и не нашла ее в библиотеке похоронного бюро. Нет ли у вас потерянной книги?

– У безродных есть талант портить ценные вещи, – надменно сказал отец, и Гвинет дернула бровью. Ей повезло, что Антарис этого не увидел. – Я не дам такую ценную книгу в руки еще и вам.

Дориан заметил, что лицо Гвинет изменилось. Она будто подтвердила свои мысли и, довольная этим, быстро улыбнулась.

– Прошу прощения, что посмела попросить у вас о таком. Впредь не совершу подобной ошибки.

Умная девочка. Говори то, что потребуется, иначе он убьет тебя, Гриффин, за любую оплошность.

С лестницы донеслись шаги и всхлипы. Дориан встал со стула, но отец усадил его обратно. Горничные волокли Астру по полу, пока она сопротивлялась и умоляла вернуть ее назад.

– Отпусти ее, отец! – заволновался Дориан.

Гвинет тоже беспокойно заерзала на стуле.

– Сейчас придет мой сын! Я должна его встретить! Пустите!

– Мама!

– Дориан вновь вскочил, и, в этот раз не сдержавшись, Антарис ударил сына тростью под колено. Дориан упал на пол и застонал от боли.

Гриффин и не шелохнулась. Молодец. Молодец... Сиди смирно и не лезь.

– Я не твоя мама, мальчик. – Астра испугалась, увидев Дориана, и задергала руками и ногами сильнее.

– Присаживайся, милая, – сказал Антарис и, будто ничего необычного не происходит, сделал глоток чая. – Тебе подадут твой любимый «Эрл Грей».

– Кто вы? Кто вы все?! – Астру усадили за другой конец стола и убрали от нее столовые приборы.

– Отец, прошу... – взмолился Дориан, потирая колени. – Не мучай ее! Ты же видишь, ей страшно!

Горничные привязали Астру к стулу толстой веревкой, какую обычно используют для скота.

– Пустите меня! – закричала она, поморщившись, и согнулась от боли пополам. – Мой сын сейчас вернется! И муж! Они придут за мной.

– Ей больно, отец! Прекрати! – Дориан попытался встать, но Антарис вновь ударил его по ногам, и тогда Гвинет, не сдержавшись, вскочила со своего места.

Дориан успел дернуть ее за подол платья и усадить назад. Одной рукой он держал ее за ногу и взглядом молил не лезть не в свое дело.

– Вы дали ей микстуру от головных болей? – скучающе спросил Антарис.

– Ее рвет от новых лекарств, сэр, – виновато, почти рыдая, отчиталась горничная.

Антарис прикусил нижнюю губу, но, все-таки сдержав свой гнев, поставил на стол чашку.

– Тогда пусть пьет чай.

Горничная поднесла ко рту Астры чашку, но та отвернулась. Тучная экономка схватила ее за голову и держала, пока горничная вливала ей в глотку чай. Астра сопротивлялась, кричала и захлебывалась. И Дориан, смотря на это, медленно и мучительно умирал. Внутри него сгорал маленький мальчик, который обещал матери защиту.

– Я сделаю что угодно, отец, только отпусти мать с Гвинет, – почти взвыл Дориан и посмотрел на Антариса, как слуга, вымаливающий прощение.

Гвинет молча роняла слезы. Они падали на ее колени и впитывались в подол платья. Дориан попытался взять Гриффин за руку, но не успел.

– Не оскорбляйте меня, мисс Гриффин. Испробуйте чай.

Гвинет в ту же секунду схватила чашку. Под плач и крики Астры она поднесла ее к губам. Фарфор дрожал в ее руках. Дориан мысленно молил о том, чтобы она ненароком его не разбила.

– Ну же, – не терпелось отцу.

Гвинет принюхалась и посмотрела на Антариса.

– Благодарю, но смею отказаться. У меня аллергия на мелиссу, – соврала она.

Дориан знал, что нет у нее никаких аллергий.

– Понимаю, что вы выросли в хлеву со свиньями, и жаль, что ваш напарник не научил вас этикету. – Антарис вновь схватил трость и замахнулся, чтобы ударить Дориана.

Но Гвинет взяла чашку и выпила все залпом.

В ту же секунду взгляд ее помутнел, а в уголках губ образовалась пена.

– Гриффин! – забыв о боли в ногах, Дориан вскочил.

Следом за ним встал и отец.

Тело Гвинет забилось в конвульсиях. Ее пальцы скрючились, она выгнулась, упираясь лопатками в спинку кресла. Гриффин смотрела на Дориана, но словно не видела его, только беспомощно открывала рот в немом крике.

Дориан схватил ее чашку и принюхался.

– Аконит! – воскликнул он со злобой, готовый вспороть отцу живот, словно трупу на секционном столе. – Ты дал ей яд!

– Лишь в малой дозе. – Антарис подошел к Астре. Та закричала еще громче. – Она не умрет. Нет... Я не могу убить ту, которая мне так нужна.

Гвинет с протяжным стоном упала с кресла на пол.

– Дай ей противоядие! – Дориан обхватил ее голову и положил себе на колени. Она билась в его руках и стонала от боли. Ее тело медленно парализовало, дыхание замедлялось, а сердце стало стучать в два раза реже. – Нет, нет, нет! Гриффин, смотри на меня!

– Отойди от нее, сын. – Антарис обхватил шею матери и сжал так, что и Астра начала задыхаться. – Не заставляй меня повторять дважды.

Дориан вскинул голову и посмотрел в глаза матери. Такие же серые, как у него и отца. Он видел, как она плачет. Как умоляет незнакомца спасти ее. Дориану тоже не хватало воздуха.

Лучше бы он выпил яд вместо Гвинет, чем вытерпел бы еще хоть минуту рядом с Антарисом.

Дориан отошел от Гвинет. Слуги сразу накинулись на него и оттащили к углу. Антарис победно кивнул, отпустил Астру, теперь рыдающую и трясущуюся от страха, и подошел к Гвинет.

– Пообещай, что не причинишь ей боль, – умолял Дориан.

– Я не даю пустых обещаний, – ответил отец.

И стоило Гвинет сделать последний вздох, как он положил ей на грудь черное воронье перо.

Глава 10. Долг семьи Морроу

Гвинет

Гвинет проваливалась в бездну. Приторный гнилостный запах заставлял легкие сжиматься в спазме, горло обжигала подступающая желчь. Над головой зажглась газовая лампа. Гвинет лежала в луже крови – но не своей, а Гейба, который стоял в темноте и смотрел на нее. Гвинет закричала, но вопль ее поглотила тишина. Словно в пустоте, Гвинет плакала и задыхалась и просила о помощи.

– Не верь им, – прохрипел Гейб.

Он смотрел на Гвинет через треснутые очки в тонкой металлической оправе. Голос его булькал, словно из-под толщи воды. Он тянул к Гвинет свои истлевшие руки. Он был мертв.

– Им нужна ты... Беги! Беги! – Гейб на глазах обращался в прах.

– Ты не спасла меня. – Плеча вдруг коснулась рука. – Не сумела...

Во тьме позади Гвинет возникло лицо Деллы. Ее рыжие волосы горели синим пламенем, а зеленые, как у Финна, глаза смотрели с мольбой – такой же, какую Гвинет видела на лице подруги перед ее смертью.

– Но скоро мы встретимся в мире, который совсем не похож на наш. – Голос Деллы шипел, как горячее масло. – Потерпи немного. Потерпи совсем чуть-чуть. – Все так, как должно быть, – сказала Делла и растворилась в кромешной тьме.

Кровавое болото засасывало Гвинет. В горле горело, она сорвала голос, но ее так никто и не услышал.

– Что внутри ведьмы? – Из тьмы выступила Мардж. – То же, что и у всех? – Она смотрела перед собой, не обращая внимания на Гвинет. Кожа висела на ней лоскутами, обнажая ребра. – Ведьм изгнали. Истребили. Кто это сделал? Кто... – Голова Мардж упала вперед и повисла, будто Мардж была безвольной марионеткой. – Тот, чей род дал клятву ковену. И тот, кто сжег город двадцать лет назад.

Гвинет не понимала Мардж, лишь надеялась, что та наконец на нее посмотрит и, ухватив за руку, вытащит и спасет.

– Так же горел и ковен. – Мардж рухнула на колени, и Гвинет услышала хруст костей. – Так почему злодеи мы, а не те, кто нас сжигал?

И, повалившись вперед, как срубленное дерево, она рассыпалась, смешавшись с прахом Гейба. В ту же секунду Гвинет погрузилась во тьму.

Она громко закричала, когда открыла глаза.

То был кошмар... Ужасный сон... Бред во время горячки... Гвинет знобило, голова кружилась. Во рту все еще ощущался горький привкус аконита и сладкой сыворотки, которая вымыла яд из тела. Гвинет содрогнулась, и ее вырвало. Мир перед глазами стал четче. Так действовало лекарство. Так тело выводило аконит и спасало от смерти.

В канделябре, далеко от нее, догорала свеча. Она тускло освещала комнату, в которой не было ни единого окна. Холод кусал кожу, словно Гвинет оказалась в морозильном ящике. Осмотревшись, Гвинет поняла, что находится в клетке, в какой обычно держали цепных собак. Она лежала на полу, испещренном трещинами, и смотрела на ржавые прутья. Кто-то явно пытался разогнуть их прежде. Гвинет помотала головой, пытаясь отогнать очередной кошмар, но стало хуже, и ее снова стошнило на холодный пол. Она с трудом поднялась. К мокрому от пота телу липла одежда. От нее смердело, подол юбки порвался, а белая рубашка испачкалась в грязи и крови. Сколько же дней она здесь провела?

Над головой слышался топот, от каждого шага на голову Гвинет сыпались пыль и песок. Где-то в углу темной комнаты подтекала труба, и капли с жестяным звуком разбивались о металлический таз. Ужасно пахло формалином и плотью, будто Гвинет оказалась в лавке мясника.

Сердце заколотилось, как долото стучит о кости, когда Гвинет, прильнув к решетке, прищурилась. Взгляд ее привлекли полки, где догорала свеча. Огонь плясал по сырым стенам и отбрасывал тени на банки, в которых лежали забальзамированные органы. Опустив взгляд, Гвинет увидела секционный стол, точно такой же, какой был в морге бюро. Она, закрыв рот руками, забилась в угол клетки. На столе лежало вскрытое тело, из него торчали резиновые трубки, по которым тек формалин, а из дыры под головой вытекала кровь, которой больше не было места в этом несчастном покойнике. Слезы обжигали щеки, Гвинет зажмурилась, притянула колени к голове и спряталась в них. Она качалась из стороны в сторону и тихо молилась, как учила ее Бэтси.

Хотя знала, что молитвы не помогут, ведь Гвинет оказалась в логове убийцы. Потрошителя. И отца Дориана – Антариса Морроу.

Спустя время к ней спустилась горничная и поставила перед клеткой воду и тарелку еды. Гвинет успела схватить ее за рукав, но та отпихнула ее, как попрошайку в злачных районах, и, так и не ответив, сколько дней прошло и где Дориан, ушла наверх. Гвинет наконец поняла, что сидит в подвале.

Когда свеча догорела и подвал погрузился в кромешную тьму, шаги наверху стали громче и четче. Гвинет смогла услышать голоса и различить переговаривающихся между собой мужчин. Дориана среди них не было, зато был Антарис. Он обещал не разочаровать гостей. До Гвинет доносились обрывки его фраз: «...вы сами убедитесь в моих словах... снова начнете мне доверять...» Гвинет обнимала себя и пыталась согреться, но стоило двери в подвал открыться, как по полу заструился холодный, наполненный запахами плесени и крови воздух.

– Благодарю за последнее тело, Альберт. – Антарис медленно спускался по высоким ступеням. – Нужна была печень, а в Каслтауне она у всех пропита.

– Этот моряк успел мне насолить во время плавания, – ответил Альберт, пожилой мужчина, горбатый, с длинной, почти до пола, бородой. – Вот и решил пригласить его к тебе на ужин. – Он скрипуче засмеялся, и смех был похож на шуршание щетки, которой чистят трубы камина от сажи.

Гвинет кинула взгляд на секционный стол и, увидев клеймо якоря на плече трупа, подтвердила свои догадки.

Антарис громко постучал тростью по каменному полу и, коварно улыбаясь, приближался к клетке. Четверо мужчин в черных мантиях следовали за ним.

– Мы почти готовы к ритуалу, господа, – сообщил Антарис. – Зря вы тратили бумагу и отправляли с большой земли письма о том, что сомневаетесь во мне.

– Прошло слишком много лет, Антарис, – сказал тучный мужчина с закрученными черными усами. – И поводов не верить тебе было достаточно.

– Поэтому я и пригласил вас сюда. – Антарис подошел к клетке Гвинет и ударил тростью по прутьям.

Гвинет вздрогнула, и это рассмешило мортициан, которых она видела впервые.

Вниз спустились двое слуг. Один из них держал в руках веревки. Такими же связывали Астру, и Гвинет замотала головой.

– Нет... пожалуйста, не надо.

– Разве так должен выглядеть мортициан? – осмотрев Гвинет с ног до головы, бросил старик Альберт. – В Уайтчепеле нищие поблагороднее, чем эта засохшая поганка. Неудивительно, что ты держишь ее в клетке. Ей здесь и место.

– Понимаю, что она оскверняет наше дело, но перчатки выбрали ее, – оскалился в ответ Антарис. Он протянул слуге ключ от замка, и тот открыл клетку.

– Не трогайте меня. – Гвинет пыталась увернуться от рук, что тянулись к ней, но ее поймали. Схватив за волосы, локти и талию, слуга вытащил ее и крепко связал.

Спина заболела, по позвоночнику прошла острая боль. Гвинет с трудом стояла на ослабших ногах, и слуги, держа ее, как опасного заключенного, подвели к Антарису.

– А девчонка не дурна, – улыбнулся самый молодой из мортициан. Мужчина лет тридцати в высоком цилиндре на голове и с черными густыми бровями облизал свои губы. – Если верить легендам, то и Розамунда была кудрявой и тощей, словно иголка. Дуллахан не раз в своих письмах описывал ее карие глаза и веснушки. Можем ли мы считать, что эта девка ее перерождение?

– Что за чепуха?! – попыталась вырваться Гвинет. Она вздернула подбородок, решив, что не покажет им свою слабость.

– У тебя всегда был плохой вкус, Гордон, – ответил четвертый мужчина, лысый и плечистый, как кулачный боец.

– Пусть докажет делом, – сплюнул старик.

Он подошел к Гвинет ближе и заглянул ей прямо в глаза. От него разило ромом и лимоном с солью. Гвинет сразу поняла, чем он болен, и, не будь она в таком положении, предложила бы лечение, но сейчас она думала только о том, что умереть ему проще и легче.

– Посадите ее, – скомандовал Антарис, и слуги протащили Гвинет к столу.

Они силой усадили ее на табурет и, выставив руки, привязали к ним длинную палку.

– Пустите меня! Иначе... Иначе я все расскажу констеблю! – брыкалась Гвинет.

Мортицианы опять засмеялись, а слуги, затянув узлы на кистях потуже, привязали ее ноги к ножкам стола.

– Пусть безродная молчит, – манерно отмахнулся лысый мужчина. – Я не вынесу ее криков!

И слуги запихали в рот Гвинет мокрую, пропитанную странной жидкостью тряпку. Та попыталась ее выплюнуть, но веревка оказалась у нее и на лице. Жгуты больно впивались в щеки, и челюсть онемела от того, как широко был распахнут ее рот.

– В прошлый Самайн я самолично убедился в том, что перчатки искрятся на ее руках, – сказал Антарис. Он встал позади нее и, вытянув руку, пригласил сесть перед ней старика. – До этого они принадлежали Прэттам. Бестолковые, никчемные болваны, – злостно отчеканил Антарис. – Зря тратили наше время. Но, как вы знаете, господа, терпение всегда вознаграждается.

Он достал перчатки Гвинет, которые выкрал у нее, видимо, когда она потеряла сознание, и против ее воли натянул их ей на пальцы. Руки сразу заболели, а глаза защипало. Гвинет замычала в чертову тряпку, когда поняла, что мортицианы собираются делать.

– Безродная пыталась оживить того никчемного мальчишку, – продолжил Антарис. Он обошел ее и заглянул ей в глаза. – Думала, что перчатки спасут его, и надела их сама.

Гвинет быстро дышала, сглатывала злость, которую испытывала к отцу Дориана. Ее трясло, но уже не от холода и страха, а от ненависти. Вот она какая, настоящая, липкая и обжигающая.

– И тогда я понял, что она та, кого я искал столько десятилетий. – Антарис ударил Гвинет тростью по дрожащим кулакам и приказал разжать пальцы.

Гвинет завизжала от боли. Ей было плевать на сломанные руки. Она смотрела на убийцу Гейба и Мардж и думала лишь о том, как вскроет его тело на секционном столе «Грейвстоуна».

– Наконец-то я вылечусь! Наконец-то... – потер сухие руки старик.

Он потянулся к Гвинет, но она отпрянула. Это не понравилось Антарису, и он ударил ее по лицу. Схватил руками за шею и заставил посмотреть на себя.

– Скоро ты умрешь, безродная, – процедил он. – Сделай хоть что-то полезное перед своей смертью.

И положил ее руки на кисти старика.

Гвинет словно молнией пронзила боль. Из глаз хлынула кровь, тут же впиталась в тряпку и полилась прямо в горло. Гвинет задыхалась, чувствуя вкус металла, перемешанный с солью и лимоном. Перчатки вытягивали болезнь из старика, который, ощущая облегчение, громко смеялся. Гвинет слабела, тело ломило, мышцы сводило в судороге. Она чувствовала, как кровоточат десны, когда она касается их языком. Цинга... Гвинет поняла это, когда увидела кривые зубы старика, синяки под глазами и кровоподтеки на руках. Она чувствовала лопающиеся по всему телу капилляры. Гвинет обнаружила, что на ее руках проступают тонкие, словно нити, алые полосы.

– Перчатки искрятся! – кричали над ухом мортицианы. – К черту все! Пусть лечит и меня!

Кто-то схватил старика за плечо и столкнул его на пол. Гвинет накрыла волна облегчения, но вслед за ней и жгучая боль. Глаза горели, и теперь, смотря на стену перед собой, она больше не видела трещин и плесени. Зрение ее ухудшилось, сердце заболело. Она попыталась откинуться назад и замотала головой, когда перед ней сел лысый мужчина, но он схватил ее руки быстрее, чем она успела сжать кулаки.

В ушах резко засвистело. В висках запульсировала кровь, и каждый звук острой иглой вонзался ей в затылок. Крики мортициан были сродни пытке, а свет от газовой лампы, горевшей под потолком, выжигал и без того больные глаза. Гвинет прикусила тряпку и, жмурясь, попыталась вытерпеть боль. В голове стучали слова Антариса о ее бесполезности. Слова Деллы о спасении и мольбы Гейба о побеге. Гвинет всегда мечтала исцелять людей, но не такой ценой... Не ценой собственной жизни.

Лысый мужчина сжал ее пальцы до хруста и потянул к себе с такой силой, что Гвинет впилась в край стола ребрами. Она пыталась сопротивляться, не оставляла надежд вырваться, но, когда трость Антариса коснулась спины, когда он замахнулся и ударил ее по локтям, Гвинет не сдержала крика. Он растаптывал ее. Использовал и унижал. И Гвинет ломалась... Рассыпа́лась, как рассыпаются человеческие кости в печи. Гвинет испугалась. Только что, в эту секунду, она вспомнила о страхе. Теперь он душил ее.

Нестерпимая боль ушла, когда лысый мортициан наконец отпустил ее, и Гвинет, обмякнув, упала лицом на стол. Кровь из глаз образовала лужу, которая растекалась и впитывалась в слипшиеся кудри. Гвинет содрогалась, лежа на столе, и плакала, боясь открыть глаза.

– Но, Антарис, – голос Гордона острым колом вонзился в ухо, и Гвинет застонала, пытаясь вдавить лоб в стол. Так боль ненамного, но отступала. – Безродная должна дожить до Самайна.

– Она и доживет, – ответил отец Дориана.

Гвинет дернула ногами. Они онемели от тугих узлов. Она хотела схватиться за единственный шанс на спасение; голова, хоть и болела, все еще соображала. Руки ее были привязаны к длинной палке, ноги – к столу. Нет, Гвинет не вырвется, не сможет. Да и звать на помощь некого. Здесь враги и предатели. Но разве могла она просто так сдаться... Поддаться, оставшись в их глазах никчемной сиротой, над которой можно издеваться.

– Не бывает идеальных сердец. – Антарис обхватил Гвинет за затылок и заставил поднять голову. Посмотреть на тучного мужчину, что сидел перед ней и, жадно улыбаясь, ждал, когда она излечит и его. – Все они с ранами.

Мужчина схватил Гвинет за руки, и, не в силах больше терпеть боль, она потеряла сознание.

Носа коснулся совсем не свойственный этому месту аромат свежих цветов, и Гвинет, вынырнув из тьмы, схватилась за руки, что аккуратно залечивали ее раны.

– Дориан! – крикнула она.

Она еле разлепила слипшиеся из-за высохшей на ресницах крови глаза и, преодолевая ломящую боль, приподнялась на локтях.

– Профессор... – Она не сразу увидела лицо, но белоснежную кожу с черными волосами сложно было не узнать.

Клемент Шарп сидел рядом с ней на полу, промакивая тряпкой царапины. Прикладывал холод к синякам и теплые припарки к ожогам на пальцах. Рядом с ним стоял таз с мутно-красной водой, а на полу лежали склянки и испачканные бинты.

Ничего не сказав, он продолжил обматывать бинтами ее пальцы на руках.

– Профессор, – у Гвинет болело горло. – Вы всё знали?

Шарп кивнул. И кивок этот причинил ей столько же боли, сколько и удар тростью Антариса. Все вокруг понимали, что ее ждет. Все прикрывали Потрошителя. Боялись его и подчинялись, ведь, как оказалось, он был чертовым Морроу.

– Почему вы позволили этому случиться? – каждое слово давалось с трудом. – Я верила вам.

– Я надеялся, что ты поймешь все сама.

У Гвинет слишком сильно болела голова, и каждый вопрос рождался с трудом. Она не знала, не понимала, как и где должна была догадаться... Подсказок не было... Лишь трупы. Лишь органы, которых не хватало. И Дориан, который все скрывал.

– Дориан тоже знал? – Она боялась услышать ответ, который разобьет ее и уничтожит окончательно.

– О многом, но не о самом важном.

– О том, что его отец Потрошитель?

Гвинет зашипела, когда Шарп нанес на ожоги кашицу из трав.

– Не знал, но догадывался. – Шарп приложил к вздувшейся коже ткань.

– Почему Антарис убил Мардж? – голос Гвинет дрогнул.

Шарп оглянулся и посмотрел на дверь. Никого, кроме них, здесь не было.

– Потому что она узнала то, что не должна была.

– А Гейб?

– Потому же, мисс Гриффин.

Тем, кто узнал тайну трех мортициан, был Гейб. Он вырвал лист из книги, но, где оставил, она так и не успела разгадать.

– Я умру из-за этого же? – Гвинет вздернула подбородок – царапину, тянущуюся от скулы к шее, защипало.

– Это вы должны узнать не от меня. Но по велению Антариса я написал письмо Бэтси и Финну Вуд о том, что вас забрали на большую землю обучать делу мортициан.

Гвинет прикусила губу и опустила взгляд. Слезы разрывали глотку и щипали глаза. Шарп перевязал ей последний палец и дал выпить настой, вкус которого Гвинет знала с детства. Телу сразу стало легче, а боль притупилась.

– Скажите мне, где Дориан? – Гвинет схватила профессора за рукав, когда он поднялся с колен.

– Отец избил его в тот день, когда обнаружил вас двоих здесь. Сейчас Дориан лежит в своих покоях. О нем забочусь я и десяток горничных.

– В тот день? – Гвинет посмотрела ему в глаза.

– Прошло пять дней, мисс Гриффин. – Профессор встал и отряхнул подол черной мантии. – Завтра Самайн.

И, глянув на Гвинет с сожалением, с каким смотрят на скорбящих в прощальном зале, Шарп ушел, но клетку не закрыл, а на полу оставил единственный бутылек с масляной жидкостью.

Дориан

Дориан с криком вынырнул из тьмы. Легкие вспыхнули болью, во рту был металлический привкус. Дориан рывком сел, и в висках застучало, а комната качнулась, как палуба корабля в шторм. Пахло спиртом и йодом. Рядом с ним на кровати сидел Шарп и ждал, пока тот проснется.

– Где Гвинет?!

Все тело ломило. Но он давно привык к боли.

Шарп распахнул Дориану рубаху и, зачерпнув из баночки мазь, нанес ее на рассеченную кожу на груди.

– Где Гвинет, Шарп? – уже резче и грубее спросил Дориан.

Профессор не ответил и лишь туго, так что у Дориана потемнело в глазах, стянул бинтами рану.

– Слышишь меня? – Дориан дернулся, пытаясь сесть. – Я спросил...

– Лежите, мистер Морроу, – наконец заговорил Шарп. – Вам едва не сломали ребра.

Он потянулся к пузырьку на тумбочке, но Дориан выбил его рукой. Стекло разбилось, жидкость пролилась на пол, и сквозняк унес сквозь трещины в оконных рамах запах трав.

– Да плевать на ребра! – Дориан стиснул зубы. – Где Гвинет?!

Дориан попытался принять вертикальное положение. Он уперся ладонями в матрас и стиснул зубы. Сквозь боль, рывком встал на ноги, и пол ушел из-под ног, комната накренилась, а перед глазами поплыли черные круги. Опираясь на стену, он подошел к двери и дернул за ручку. Закрыто. С той стороны звякнул замок, а горничные зашептались, услышав, что молодой господин пришел в себя.

– Открой, – приказал Шарпу Дориан, но тот вновь ничего не ответил. – Открой, черт тебя дери!

Он ударил кулаком по двери. Раз. Второй. Пальцы свело мучительной болью. Ни Шарп, ни горничные за стеной не двинулись с места. Дориан бросил взгляд на высокое окно, но и на нем теперь была решетка. Ковыляя, он подошел к ней и, ухватившись покрепче, дернул. Закричал от боли, но повторил еще раз и еще. Прутья чуть прогнулись, но этого было недостаточно. Поганая клетка!

– Сядьте, – сухо бросил Шарп. – Если прыгнете, разобьете себе голову. У меня нет времени объяснять вашему отцу, почему его наследник насадил себя на шпиль забора.

– Отличная смерть, – усмехнулся Дориан. – Лучше, чем гнить в клетке, как...

– Гвинет Гриффин?

Черные глаза Шарпа сверкнули, и он с силой схватил Дориана за локоть.

– Гвинет в клетке?! Что это значит, Шарп? – Дыхание Дориана сбилось, а в груди стало тесно. – Отвечай!

Молчание затянулось. В нем звенел их общий страх, имя которому было Антарис Морроу.

– Судьба безродной в руках вашего отца. Пророчеству суждено сбыться, и я совру, если скажу, что жизнь Гвинет Гриффин меня хоть немного заботит, – голос Шарпа прорезал воздух, как скальпель ткань. – Поздно думать о ее спасении, Дориан. Вы могли спасти ее. И не раз. Но вас, как и меня, обязывает долг.

Слова профессора ударили сильнее, чем бил Дориана отец.

– Не все было в моих руках, – выдохнул он. – Ты знаешь это. Лучше, чем кто-либо.

Перед глазами всплыли искрящиеся перчатки, трупы на столе, глаза Астры, пустые, как ночное море, и слова отца о долге рода.

– В ваших руках было больше, чем вы привыкли считать, – тихо сказал Шарп. – Но время упущено. – Он складывал в свой саквояж микстуры, и Дориан увидел, что многие из колб были в крови. – Тебе нужно готовиться к Самайну. Он уже завтра.

– Мне плевать на Самайн, – процедил Дориан, хотя оба знали, что это вранье. – Что с Гвинет?! Где она сейчас?

Шарп вздохнул. Так тяжело, будто эти слова сковывали ему грудь не меньше, чем бинты сдавливали ребра Дориану.

– В подвале, – сказал он. – В клетке.

Внутри все сжалось. Дориан в красках представил, как Гвинет, истекая кровью, лежит на холодном полу и смотрит на полки, уставленные банками с органами. Дориан ощутил ее боль, будто она была и его тоже, и сжал кулаки, не в силах сдерживать злость.

– Мортицианы с большой земли спускались к ней, – продолжал Шарп, – чтобы она вылечила их перчатками Розамунды.

Наступила тишина. Она звенела, как разбитый в пустой комнате фарфор, и каждый осколок резал не только слух, но и сердце.

– Что? – голос Дориана сорвался на хрип. – Лечила... их?

Шарп кивнул.

Что-то в Дориане оборвалось. Он резко повернулся к двери, и боль пронзила бок, в глазах потемнело, в грудной клетке вскипела ярость.

– Если хоть один из них причинил ей вред... – голос стал низким, рычащим, почти звериным. – Я выйду отсюда. Понимаешь, Шарп? Выйду. И убью каждого. По одному. Вскрою, как вскрываю трупы на столе. Мне плевать, кто они, Шарп... Плевать, что сделают со мной. Но передай им, чтобы они не прикасались к ней...

Шарп горько усмехнулся.

– Боюсь, у вашего отца другие планы на нее.

Дориан до хруста сжал кулаки. Теперь он знал, что было в прошлую ночь Самайна, и знал, почему отец заставил стереть ей, да и ему, память.

– В этот раз Самайн будет иным, – добавил Шарп. – Я знаю, что Гвинет дорога вам, но ночью прольется много крови. – Он отошел к столу и поставил на него маленький пузырек с густой темной жидкостью. – Докажите мне, что вольны владеть своей судьбой и судьбой той, кто либо остановит зло, либо выпустит его наружу.

Профессор подошел к двери, но задержался перед тем, как открыть ее.

– И да. Я всегда на вашей стороне, Дориан. Помните об этом.

Вечер опустился на поместье Морроу так быстро, как падает крышка на гроб. За окном потемнело, и лишь огни газовых фонарей да медленно поднимающаяся луна освещали дорожки, по которым, изучая открытый сад, прогуливались мортицианы.

Шарп хорошо разбирался в травах и мог стать лекарем наравне с сестрами милосердия, поэтому настойки и отвары так быстро привели Дориана в чувства. Боль в ребрах притупилась, но не ушла совсем. Синяки сошли, раны затянулись, и если бы Дориан не знал, что с ним сделал отец, то не поверил бы сам себе, услышав, что его сильно избили.

Щеколда звякнула, и дверь, скрипя на весь коридор, открылась. В комнату вошел Антарис Морроу. Высокий, в темной мантии, накинутой поверх жилета. Он опирался на трость с серебряным наконечником в виде ворона, и Дориан поморщился, вспомнив, какие глубокие следы оставлял этот острый клюв. Антарис запер дверь и, подойдя к сыну, осмотрел его с ног до головы.

– Идеально, – произнес он. – Шарп хорошо постарался. Твое тело выглядит здоровым.

Дориан не сразу понял, что тот сказал, потому что ему было вовсе не до любезных бесед с отцом.

– Отпусти Гвинет.

Антарис поднял бровь, а в глазах мелькнуло раздражение.

– Отпусти. Гвинет, – повторил Дориан. – Прямо сейчас.

Антарис медленно прошелся по комнате, постукивая тростью по каменному полу. Он остановился у окна и посмотрел на мортициан, которые, судя по звуку скрипучей калитки, зашли в оранжерею Дориана.

– Помнишь, я говорил, – начал негромко Антарис, – что однажды род Морроу будет властен над всеми?

Голос его был бархатным, почти ласковым. Как всегда, когда речь шла о власти.

– Что в этот Самайн нам будут поклоняться не только в Каслтауне, но и на большой земле?

– Я вспомнил прошлый год, – перебил его Дориан.

Глаза Антариса недобро сверкнули.

– И если ты не отпустишь Гвинет сейчас, – продолжил Дориан, делая шаг вперед, – я расскажу людям все, что знаю о тебе. И тогда Нетленные выступят против нас. Против тебя.

В повисшей тишине было слышно, как где-то за стенами ухает ветер и гудят трубы. Но хохот Антариса нарушил покой. Смех его был сухим, хриплым.

– Нетленных, говоришь... О сын мой! Нет никаких Нетленных. Ведьма умерла. Остались только идиоты Вуды. Думаешь, им есть дело до безродной? Из-за нее они потеряли Гейба Прэтта, дочь и предводителя. Ее смерть будет им лишь в радость.

В горле у Дориана пересохло.

– Они все равно... – начал он.

– Они – никто, – отрезал Антарис. – Единственное, что действительно полезное сделали Нетленные, так это спасли тебя из горящего дома.

Слова отца ударили, как пощечина.

– Отец Гейба пожертвовал собой, чтобы вытащить тебя, – продолжал Антарис таким будничным тоном, словно говорил о погоде за окном. – Я сжег его в том проклятом доме. Видишь ли, любопытный Прэтт искал записи о том, как изгнать Безголового, но нашел лишь смерть.

– Ты? Сжег? – голос Дориана стал чужим. Он слышал себя будто издалека.

Антарис усмехнулся.

– Ты же не думал, – наклонил он голову, – что Дуллахан действительно восстает из могилы каждый Самайн?

Он подошел ближе. Так близко, что Дориан чувствовал запах его одеколона. Кедр, дым и ладан.

– Ты правда верил, что двадцать лет назад кто-то произносил его имя на кладбище? – тон отца стал насмешливым. – Глупый мальчишка. Люди всегда хотят верить в сказку, и мне жаль, что ты стал одним из них. Это никогда не был Дуллахан, сын, – мягко добавил он. – Это был я.

В груди у Дориана что-то оборвалось, даже сердце перестало биться часто.

– Мне нужна была легенда, – пояснил Антарис. – Город должен был бояться этой ночи и помнить о ней до следующей осени, поэтому, пока все прятались в подвалах, я заражал никчемных смертных новыми болезнями.

Он усмехнулся.

– Вот зачем ты изучал тела? – понял наконец Дориан. – Зачем бальзамировал больные органы. Чтобы создавать сыворотки с заразными хворями?

Отец победно улыбнулся. Это был его долг. Клятва, данная роду и тем мортицианам, которые ему преданно служили.

– Мать знала? – слова Дориану давались с трудом.

– Мать пожертвовала своим рассудком, – холодно произнес Антарис. – Ради того, чтобы стереть память почти всему городу. – Отец ходил по комнате, как по ратуше ходит судья перед вынесением приговора. – Чтобы люди забыли, что существуют третьи перчатки. Чтобы забыли о Регане Морроу, которого я обязан воскресить. Он не должен вернуться злодеем. Он должен вернуться спасителем.

– Из-за тебя... – Дориан вскочил с кровати, но отец выставил трость и не позволил к себе подойти. – Из-за тебя погибли родители Гвинет! Погибли Нетленные! И полгорода!

– Когда цена их смертей – наше бессмертие, я готов сжечь хоть весь Каслтаун. – Антарис стукнул тростью об пол.

– Ты жалок... – плюнул Дориан и неверяще замотал головой.

– Я научил тебя всему, но не терпению, – недовольно сказал Антарис. – Все падут ниц, когда поймут, что мы можем воскрешать их родных. Мы создадим идеальный мир, сын мой. Без болезней. Без памяти. Люди будут служить нам, возносить к богам. А безродные... безродные будут нам подчиняться.

Дориан громко сглотнул и, первый раз отринув страх, сказал отцу, глядя в глаза:

– Я жалею...

Антарис улыбнулся, думая услышать извинения.

– ...жалею, что ты мой отец.

Антарис нахмурился, но, не желая терять лица, вскинул подбородок и посмотрел на Дориана, как смотрел на своих жалких слуг.

– Мне плевать. Ведь сына я создал не для любви. – Антарис стиснул трость в руке и, подойдя ближе к Дориану, наклонился так, чтобы горничные, подслушивающие за дверью, не услышали его. – А для долга.

Глава 11. Ночь Самайна

Дориан

Дориан думал, что смерти не нужно бояться. Этому учил его отец, воспитывая в строгости и жестокости. Но, лежа на кровати в своей комнате, Дориан понял, что это ложь. Как и его детство, которое было обманчиво добрым. Как первый снег в Каслтауне, что укрывает улицы белым покрывалом, а как только выглядывает солнце, тает и превращается в мерзкие мутные лужи.

Маленький Дориан бегал босиком по паркету, отполированному до зеркального блеска слугами, а мать, с волосами цвета дегтя и глазами, серебристыми, как луна, смеялась, подхватывала его на руки и кружила с ним по гостиной, пока портреты предков хмурились, словно осуждая их за радость. Кажется, дом тогда принадлежал им двоим. Мать пекла пироги с черникой, рассказывала у камина сказки о мортицианах, которые победили чуму, а потом укладывала Дориана в постель и сама ложилась рядом, нежно обнимая. Дориан любил засыпать на ее коленях, любил слушать, как бьется ее сердце и любил греть свои холодные руки в ее горячих ладонях. Поместье Морроу полнилось светом и заботой. Но стоило прийти отцу, как Дориана настигали мрак и страх.

С каждым годом матери становилось хуже. Дориан не знал причины, а отец не рассказывал ничего ни сыну, ни слугам. Астра забывала мелочи. По часу искала нити для вышивки, хотя они были у нее под носом, путала имена служанок и удивлялась вкусу блюд, которые подавали каждый день. Дориан замечал, как с каждым днем менялся ее взгляд, становясь чужим и... безжизненным. Он пугался, когда видел, как Астра теряется в собственном поместье, как спрашивает, какой рукой держать вилку и как жевать еду. Но был рядом и терпеливо напоминал ей обо всем, что вылетало у нее из головы. Ее теплые руки больше не согревали, улыбка не озаряла пасмурный день, а сказки остались лишь в воспоминаниях маленького сына.

Мир Дориана рухнул в один миг, когда они с отцом вернулись из порта. Антарис встречал посыльного с большой земли и нес в руках сундук с книгами и письмами, что прислали ему почтенные мортицианы. Дориан тогда выпросил у отца жареных каштанов и, пряча их в кармане, нес на пробу матери.

Но стоило Дориану зайти к ней в комнату, как особняк оглушил крик:

– Кто вы? Уходите, это мой дом!

Она не узнала ни сына, ни мужа. Дориан обнимал ее, просил вспомнить все, но Астра отталкивала его и звала на помощь экономку.

Тогда отец повесил на комнату матери замки и запретил навещать ее без разрешения. Дориан не понимал, почему у него отобрали мать. Он злился на отца и требовал ответов, но Морроу-старший молчал. Оставлял сына одного в комнате, что была через стенку. Сказки, которые мать читала ему перед сном, сменились истошными воплями. Каждую ночь она рыдала и звала своего сына. Выкрикивала имя, надрывалась и пыталась выбраться из комнаты. И, сидя у стены, разделяющей их комнаты, Дориан горько плакал, поджав колени и закрыв уши.

Так Астра сошла с ума. Ни один лекарь из Каслтауна, ни один целитель с большой земли ей не помог. Мать стала тайной этого дома. Секретом, который отец приказал домочадцам унести с собой в гроб.

Дориан пообещал себе и Астре избавить ее от недуга любой ценой. Пока он был маленьким, оставлял под дверью ее любимые блюда, которые кухарки любезно готовили по его просьбе. Дориан приносил ей книги, которые раньше они вместе читали. Срывал листья с деревьев на заднем дворе, где они вдвоем любили гулять. Но все было бесполезно. Она не узнавала Дориана, особенно когда он вытянулся в росте, а голос его огрубел, как и черты лица. Тогда отец рассказал ему о перчатках и начал обучать делу мортициан, предупредив, что магия искрящихся перчаток не лечит последствия магии других перчаток, и пригрозив, что если он еще раз сбежит к Нетленным за помощью, то не видать ему до конца дней ничего, кроме стен своей спальни.

Дориан пришел к Клементу Шарпу, и тот обучил его ботанике и целительству. Но никакие микстуры, настойки, порошки и мази не могли излечить мать. Дни тянулись. Дориан не терял надежды и, вспомнив о мангре, о которой когда-то давно рассказывала мать, он отправился на поиски цветка, что растет в мшистых корнях таинственного дерева. Дориан был готов уничтожить любого, кто посмеет отобрать у него этот единственный шанс, и готов был погибнуть сам. Он не мог потерять того единственного человека, который любил его и понимал. Того, с кем Дориан забывал о страхе, с кем радовался новому дню и с кем мечтал о красочной и беззаботной жизни.

Но там, на краю Каслтауна, где корни мангры изрывали песок, а стрекозы жужжали так, что закладывало уши, Дориан встретил Гвинет Гриффин. И вмиг понял, что ошибался, ведь он заново вкусил и радость, и спокойствие, и... любовь. Дориан не заметил, как влюбился в ту, кого никогда бы не одобрил его отец. Она была безродной сиротой, а он – наследником благородной семьи, обладающей перчатками, которые дарили власть.

Отец часто говорил о власти и об идеальном мире. Как и о том, что его раздражают безродные, нищие с улиц и неизлечимо больные.

– Они оскверняют Каслтаун своей слабостью, – горячился он, но тут же одергивал себя: – Ладно... ладно... пусть пока живут. Они нужны до тех пор, пока перчатки не найдут своего хозяина, потомка Розамунды, и тогда трое мортициан воссоединятся, и мы, как завещал наш предок, обретем власть.

Дориан никогда не понимал его и надеялся, что и не поймет.

В прошлую ночь Самайна отец потащил его на кладбище – к могиле Регана Морроу.

– Ты долго учился воскрешать животных и птиц, сын. Не думай, что это твой предел... нет... Я вижу, как ты вырос. Вижу, что усвоил все мои уроки и стал достойным. Теперь же докажи это и ему. – Отец сел на колени и, положив ладонь на каменную плиту, произнес: – Да приди же к нам, Реган Морроу, сын Ирванда Морроу и Камиллы Морроу, чумной спаситель и мортициан. Взывают к тебе потомки твои, последователи. Нам нужны ответы. Нам нужны приказы.

Дориан слышал легенду о том, что в ночь Самайна оживали души мертвецов, но не верил в это – пока не убедился сам. На ветку дуба, что рос рядом с могилой Регана, сел ворон. Он уставился на Антариса и Дориана и, раскрыв клюв, громко каркнул.

– Он здесь... – сказал отец. – Но у него мало сил... Слишком долго он лежал в земле. Но ничего... Ничего. Скоро ритуал свершится. Нужно еще немного времени.

Ворон захлопал крыльями, когда словно из ниоткуда появился Гейб, и истошно закричал, когда кровь Прэтта испачкала землю. Отец перерезал бедолаге горло – с той же холодной точностью, как и много лет назад, когда он работал в «Грейвстоуне». Гейб узнал их тайну и тайну трех мортициан, за что отдал свою жизнь.

– Розамунда... – Шепот ветра разлетелся по кладбищу, когда Гвинет, рыдая, пыталась спасти Гейба. – Моя Розамунда...

Зов из самой преисподней остановил Морроу-старшего, когда тот занес руку над безродной. И тогда Дориан проклял весь мир, потому что шепот вынес приговор Гвинет Гриффин.

Отец приказал стереть ей память, сказал, что она не должна знать о своем предназначении, и как бы Дориан ее ни защищал, как бы ни пытался спасти, в страхе перед отцом он выполнил приказ. Натянув на руки перчатки матери, он помог Гвинет забыть о том страшном дне. Но магия всегда требовала платы. И платой стала память Дориана. Он забыл о смерти Гейба, о словах отца и о чувствах, которые испытывал, глядя на глупую сестру милосердия.

* * *

Ночь Самайна опустилась на Каслтаун звенящей тишиной. Горожане попрятались в подвалы домов, заперлись изнутри и, читая молитвы, терпеливо ждали рассвета. Даже птицы и звери в лесу смолкли, чувствуя, как содрогается земля, когда из преисподней вырываются злые духи, и как холодный ветер разносит запах крови. В поместье Морроу тоже было тихо, лишь скрип половиц под ногами мортициан да перешептывания горничных, приставленных к Дориану, нарушали покой. Утром одна из них зашла к нему в спальню. Она не принесла ему еды, сказав, что следует приказу отца, но положила на кровать черную, обшитую вороньими перьями мантию и чумную маску с острым длинным клювом. Повезло, что под рукой не было острых предметов, иначе Дориан искромсал бы все это. Его воротило от одного вида перьев и скручивало желудок, когда он представлял, что его ждет сегодня. Что ждет Гвинет...

Подумав о ней, Дориан опрокинул книжный шкаф. Стекла разбились, дверцы разлетелись на щепки, но никто из слуг так и не зашел, чтобы убрать за ним. Дориан сидел в неведении и прислушивался к каждому шороху. На удивление и мать сегодня не кричала, не рыдала и не просила о помощи. Это пугало больше, чем вопли о сыне, которого она так и не дождалась.

Дориан ждал Шарпа, но и тот не заходил. Ждал обеда, но и в этот раз еды не принесли. Он бился в дверь, звал отца, но никто не откликался. Отсчитывая вслух минуты, Дориан сидел на кровати и крутил в руках колбу, что оставил профессор. Он вскрыл ее еще вчера, понюхал, но пробовать содержимое на вкус не рискнул. Главное – он убедился в том, что Шарп на его стороне.

Когда на небе взошла луна, в комнату наконец постучала горничная. Позади нее была кромешная тьма, и лишь свеча в ее руках тусклым светом очерчивала испуганное лицо.

– Вас ожидают, господин, – сказала она.

– Передайте моему отцу, что я никуда не пойду.

– Боюсь, это невозможно. – От каждого выдоха горничной огонек свечи норовил потухнуть.

– Ты смеешь указывать мне? – Дориан не хотел грубить, но все в этом чертовом доме его раздражало.

– Нет, господин. – Горничная склонилась в извинении. – Просто боюсь, госпожа Морроу пострадает, если вы не подчинитесь...

Дориан не дал ей договорить. Он пнул вазу, стоявшую в углу, – и та разбилась у его ног. Отец любил испытывать сына. Любил угрожать и использовать мать, которой Дориан так дорожил. Бесчувственный урод! В Дориане с каждой секундой крепла ненависть к Антарису, и он был готов выплеснуть ее на отца волной такой силы, что тот бы молниеносно захлебнулся.

– Господин, прошу вас поторопиться. – Голос горничной дрожал от страха. Отец точно накажет ее, если она не выполнит приказ.

Накинув на плечи мантию, Дориан вышел в коридор. Горничная протянула ему маску, но надевать ее он не стал. Освещая коридор, горничная повела его вниз. В доме было тихо. Слуги попрятались в своих каморках. Дориан подметил, что с чердака тянуло полынью и крапивой. Хотя многие служили этому дому десятки лет, все равно боялись того, что могло вырваться наружу. Или, быть может, они боялись отца, и Дориану стало любопытно, что же такого он им пообещал и чем так запугал, что выбрали они примкнуть к злу. Интересно было выяснить, из-за чего они утратили свою человечность и приняли секреты Морроу – а с ними и обет молчания.

На первом этаже при свете камина стояли десять мортициан. Их лица скрывали маски, но Дориан узнал среди присутствующих Хьюго, Шарлотту и Изиса. Они прятались за спинами родителей, которые склонились в ту же секунду, как увидели Морроу. Дориан не услышал, как отец нагнал его и теперь шел позади. Мортицианы с большой земли тоже отвесили поклон и подошли к лестнице. Дориан дернулся в их сторону. Отец положил тяжелую руку ему на плечо. В его взгляде читалось предупреждение – за любой проступок наказан будет не сын, а мать, не научившая его манерам. Отец всегда говорил, что гостей надо принимать с особым уважением, но Дориан считал иначе. И мог предложить им иной теплый прием, ведь уже представлял, как их тела обратятся в прах в печи «Грейвстоуна».

– Все готово, господин Морроу, – произнес отец Изиса, высокий, как и его сын, темнокожий мужчина. – Город спит, и никто не должен нам помешать.

– Другие мортицианы патрулируют улицы, – добавила мать Шарлотты. – И в случае чего будут готовы наказать того, кто посмел усомниться в легенде. Смерть встретит их раньше, чем того завещала судьба.

Антарис кивнул, и мать Шарлотты, выпрямив спину, продолжила:

– Дети мортициан заперты в «Грейвстоуне». Если ритуал опасен, то Шарлотта позаботится о том, чтобы отвести вашего сына в безопасное место.

– Не нужно, Агата, – отрезал Антарис, и та, склонив голову, попятилась. – Что с огнями, Кьюли?

Услышав обращение к своему отцу, Хьюго вздрогнул. Все это было ему чуждо, и он, как и Дориан, мечтал сбежать отсюда как можно скорее и как можно дальше.

– Я зажег синее пламя у могилы Регана Морроу и расставил факелы по всему пути до вашего дома, – ответил отец Хьюго. – Также по вашей просьбе мы раскопали могилу и собрали останки. Они уже лежат внизу.

На часах дрогнула стрелка, и медные диски на цепях зазвенели, предупреждая о том, что наступила полночь. У Дориана гудело в ушах. Он будто засунул голову в улей: виски́ щипало так же, как от укусов.

– Тогда пора начинать. – Антарис стиснул плечо сына. – Мы должны успеть до рассвета.

Они спускались в морг по скользким ступеням, и каждый шаг эхом отдавался в ушах. Свеча в руке Дориана дрожала, воск капал на пальцы, обжигая их, но эта боль была ничем по сравнению с той, что разрасталась в груди. Внизу их ждал Шарп, и его лицо в свете огня казалось мертвецки белым. Вокруг горели свечи – лизали пропитанный формалином и кровью воздух языками пламени. На стенах, исписанных рунами, плясали тени.

В центре стояло три секционных стола. Дориан вздрогнул, когда воспоминания из детства кольнули затылок. Именно на этих столах он делал свои первые надрезы, именно на них учился отделять органы от плоти и именно на них он воскрешал животных, которых отец держал в той самой клетке, где все эти дни погибала Гвинет Гриффин. Дориан начал искать ее взглядом, а когда нашел, оцепенел. В грязной одежде, привязанная к одному из столов, она извивалась и, брыкаясь, пыталась освободиться. Во рту у нее был кляп, как и у Астры, что лежала на соседнем столе. В отличие от Гриффин, она была без сознания. Спасибо Шарпу за то, что он облегчил ее страдания.

Мортицианы встали кругом и, обойдя колонну, Дориан наконец увидел третий, пустой стол, а рядом с ним – тележку, на которой стояли банки с забальзамированными органами. Теми самыми, что так щепетильно собирал Антарис все эти недели. Ярость вскипела в венах Дориана, кулаки сжались, ногти впились в ладони. Он желал отрезвляющей боли, но в чувство его могли привести лишь трупы каждого, кто был ко всему этому причастен.

Гвинет замычала, когда взглянула на Дориана, и он увидел на ее лице облегчение. Ее запутавшиеся кудри свисали со стола, кожа на руках пошла волдырями, на щеках застыли дорожки крови.

– Бе... ги... бе... ги... – мычала она.

По правую руку от Дориана часто дышал Хьюго. Он наконец спустился в подвал и, увидев безродную, заметно занервничал. Он косился на Дориана и озирался по сторонам, ища поддержки. Но никого не волновала судьба тех, кто лежал на столе. Следом спустилась Шарлотта. Она встала напротив Дориана и, отвернувшись, уставилась в стену, но мать заставила ее смотреть на Астру, лежащую перед ней. Изис выругался и попытался уйти, но отец схватил его и что-то прошептал на ухо – Изис замолчал. Антарису не нравилось это. Дориан чувствовал, как росла его злость, как дрожал от нее воздух, как он накалялся и искрил.

– Это... нет, это неправильно... – прошептал Хьюго. – Я не верю... отказываюсь...

Антарис наконец отпустил Дориана – плечо ныло, боль теперь разливалась и по позвоночнику. Отец обошел столы и встал к тому, на котором не было тела. Шарп повязал ему фартук и протянул маленький нож для вскрытий, но Антарис отмахнулся, поднес к лицу трость и, схватившись за наконечник, вытащил оттуда скальпель, который всегда носил с собой.

Теперь Дориан все понял... Сложил улики в голове и лишний раз получил подтверждение тому, что мастерски препарировал людей в этом городе лишь один человек. Он всегда был Безголовым. Всегда был рядом. И всегда убивал... На руках Антариса было много крови, и сегодня она прольется вновь.

– Только тронь их, отец! – Дориан отшвырнул чумную маску и, сделал пару шагов к отцу, но Шарп преградил ему путь.

– Ты уже достаточно опозорил меня, щенок, – сплюнул отец. – Так не касайся дна. Я не учил тебя плавать – можешь не всплыть.

– Предатель, – глядя на Шарпа, тихо произнес Дориан.

– Сегодня свершится великое, – повысив голос, заговорил Антарис, и мортицианы обратили на него обеспокоенные взоры. – Наконец перчатки нашли потомков их создателей и теперь готовы впитать кровь, дабы вернуть к жизни одного из них.

Гвинет испуганно замычала, когда Антарис подошел ближе. Дориан, оттолкнув Шарпа, бросился на спину отца. Шарлотта завизжала, когда один из трех тазов с кровью опрокинулся; Хьюго, шагнув вперед, попытался отвязать Гвинет, но Кьюли-старший откинул его в сторону.

– Глупец! – кричал отец. Дориан стискивал его кисть и пытался вывернуть руку так, чтобы тот выпустил скальпель. – Я сделаю тебя могущественным, сын! Самым сильным! Самым мудрым! Тебе будут поклоняться! Тебя будут бояться!

– Ты ответишь за все, что сотворил! – кряхтел Дориан. – И я сделаю все для того, чтобы агония твоя была мучительной.

Антарис рассмеялся. Никто из мортициан не вмешивался. Все боялись, вздрагивали и лишь наблюдали.

Тут шершавые руки обхватили лицо Дориана, и рта с носом коснулась мокрая тряпка. В ту же секунду хватка Дориана ослабла, руки и ноги онемели. Белладонна, мандрагора и мак... Черт!

– На стол его, живо! – приказал Морроу-старший.

Язык Дориана онемел. Тело стало ватным, но при этом тяжелым, как телега, набитая камнями. Он обмяк в руках Шарпа. Изо рта потекла слюна. Он не мог сделать и вдоха, перед глазами все плыло. Дориан слышал, как кричала Шарлотта. Смутно различал, как рвется к нему Хьюго и как Изис вырывается из хватки своего отца. Все звуки смешались в один звон. Сердце громко стучало в ушах. Шарп с трудом уложил Дориана на секционный стол, и холодный металл обжег кожу даже через ткань.

– Я создал тебя, сын, – где-то вдали раздался голос отца. – Ты – мое творение. Ты – мой долг.

Антарис разорвал на теле Дориана рубаху и под плач Шарлотты и мольбы Хьюго занес над ним нож. В эту же секунду пальцев Дориана коснулись ледяные пальцы Гвинет.

Гвинет

Гвинет едва стояла на ногах. Колени дрожали, тело ломило, как в лихорадке, кровь выжигала вены и стучала в висках. Она выбралась из клетки, когда Шарп, залечив ее раны, ушел наверх. Он закрыл за собой дверь и оставил в углу комнаты одну зажженную свечу. Гвинет с трудом поднялась. Каждый шаг отдавался болью в суставах, кости будто крошились под кожей, рассыпались, впивались обломками в тело. Опираясь на холодные стены, Гвинет пальцами скользила по камням. Дойдя до свечи, взяла ее – подсвечник обжег ладонь, но по сравнению с той болью, что приносили перчатки, эта казалась щекоткой. Пламя дрожало, выхватывая из тьмы то банки с органами, то столы, то трещины на потолке. Гвинет вздрагивала от каждого шороха сверху, от шагов и голосов. Вжималась в стены, задерживала дыхание и молила о том, чтобы к ней не спустился очередной калека, желающий исцеления.

В углу комнаты стоял ящик с мусором, от него ужасно смердело. Там же Гвинет увидела свой мешок. Веревки, что однажды пришил Финн, оторвались, ткань впитала пролитую на пол жидкость. Дрожащей рукой она нырнула в карман в поисках ножа, совсем забыв о том, что оставила его в подворотне. Зато пальцы коснулись знакомого переплета, и Гвинет, шипя от боли, вытащила дневник Гейба.

Быстро перелистывая страницы непослушными пальцами, она пыталась найти хотя бы еще одну подсказку. Но их не было. Она вновь перечитала написанное. Покрутила дневник в руках и поднесла к пламени свечи, думая, что заметит исчезающие чернила. И стоило отчаянию поселиться в груди, как на последней странице в нижнем углу Гвинет увидела едва различимые буквы.

Но то послание было не от Гейба... А от Этельфлэд. Видимо, оставлено оно было в день рождения Мардж, когда, ютясь на одной кровати, они встречали ночь. Гвинет едва сдержала слезы, вспомнив о ней, о Бэтси и о Финне. Обида кольнула, когда Гвинет поняла, что никто не будет ее искать, и вслед за обидой стиснуло грудь сожаление, ведь Гвинет оставила их, лишив орден очередного Нетленного.

Гвинет хлюпнула носом и, протерев глаза, прочла:

«Я не знаю, что это означает, но пикси приказали написать это, пока ты спала. Они кое-что кое-где спрятали для тебя».

Гвинет подняла глаза. Взгляд упал на шкаф, где в стеклянных мутных банках покоились органы.

– Нет-нет-нет, только не это, нет... – Голос сорвался на всхлип, ноги подкосились, и Гвинет чуть не упала. – Нет, Гейб... нет...

Соленые слезы текли по щекам и, обжигая рану на губе, капали с подбородка прямо на страницы дневника. Гвинет смотрела, задыхаясь от рыданий. Она боялась подойти ближе, но, услышав крик Антариса, сделала неуверенный шаг вперед. Затем еще один и еще. Дрожащей рукой открыла дверцу шкафа, и в нос ударил удушающий кислый запах. Гвинет громко сглотнула и прикусила губу. Глаза бегали по сморщенным легким, темной, с кровавыми прожилками печени, блестящим в свете огня почкам и закрученному кишечнику. Гвинет замутило, а когда она увидела в банке мозг, то и вовсе вырвало. Это были внутренности Мардж.

– Нет... – Она пыталась отдышаться. – Нет...

Судорожно втянув воздух, Гвинет обхватила банку руками. На запылившемся стекле остались следы от ее пальцев. Увидев уголок листа, на котором банка стояла, Гвинет сразу все поняла. Она вытащила его и, осев на пол, прижала к груди. Пыталась проморгаться, но зрение стало хуже из-за магии перчаток, да и кровавые слезы обжигали глазницы долгие часы. Поднеся свечу ближе к лицу, Гвинет рассмотрела лист – он оказался той самой вырванной страницей из книги в библиотеке Астры.

* * *

Антарис занес над грудью Дориана нож. Лезвие сверкнуло в дрожащем свете свечей, и Гвинет поняла, что план ее оказался провальным. За эти доли секунды она успела проклясть весь чертов мир, успела разозлиться, испугаться и в итоге смириться. Смириться с судьбой, что ей уготовил глава рода Морроу.

Гвинет стиснула в своих пальцах пальцы Дориана и зажмурилась, готовясь принять свою участь вслед за ним, как у уха вдруг раздался писк, а за ним и крик Антариса. Морроу-старший выронил скальпель и схватился за руку, на которой остались следы от глубокого укуса.

– Что это, черт возьми, такое?! – вспыхнул от злости нетерпеливый мортициан, которого Гвинет излечила от головной боли. – Продолжай, Антарис! Не останавливайся!

Наверху хлопнула дверь. Раздался топот, и с потолка на лицо посыпалась пыль. Гвинет дернулась, путы впились в кожу. Она посмотрела на Дориана. На его лбу выступила испарина, у носа высохла капля крови. Он медленно приходил в себя и, ища глазами Гвинет, тихо повторял, что никто не посмеет ее тронуть. Над головой что-то разбилось. Шарлотта вцепилась в руку Изиса, и тот попытался отступить с ней в тень, но родители не позволили им этого сделать.

– Продолжай же! – закричал тучный мужчина.

Гвинет плохо видела их. Глаза все еще сильно болели, да и за масками с клювом сложно было понять, кто есть кто. Но голоса Гвинет помнила, и по ночам, пока лежала в клетке на каменном полу, молила о том, чтобы за здравием к ним вернулась болезнь похуже мигрени и цинги. Похуже холеры, чахотки и чумы... Гвинет не хотела, чтобы смерть настигала этих поганых аристократов в один миг, она желала им мучений. И судя по приближающимся к двери в подвал шагам, кара была близка.

– Мы ждем еще мортициан? – спросила мать Шарлотты.

– Кьюли, иди проверь! – скомандовал Антарис, и отец Хьюго, кивнув, пошел к двери. Не успел он взяться за ручку, как дверь распахнулась, чуть не слетев с петель. От силы удара отец Хьюго потерял равновесие и, оступившись, подвернул ногу. Он упал и, перекатываясь по острым ступеням, полетел вниз. К нему сразу подбежал сын, но Кьюли-старший выл от боли и стонал так, что пришлось подбежать еще и отцу Изиса. Он закрыл пострадавшему рот и пытался помочь ему встать, но тот не мог.

Гвинет с трудом проморгалась, чтобы увидеть нового гостя, и сразу же затаила дыхание.

Финн.

Его рыжие волосы сияли, словно огонь, даже издалека, и стоило услышать его голос, убедиться в том, что это не мираж, как Гвинет задышала полной грудью. Она ощутила облегчение, но вслед за ним и разочарование. Глупый, глупый Финн Вуд! Он подверг себя опасности ради Гвинет!

Он был весь в грязи, рубаха, местами рваная, впитала кровь, а грудь вздымалась от частого дыхания. Он явно пробрался сюда с трудом, и Гвинет и представить не могла, откуда он взял смелость, чтобы выбраться из дома в ночь Самайна.

– Гвинет! – Он тоже увидел ее. Из-за его спины вдруг выглянула Этельфлэд.

И мир Гвинет вновь рухнул.

– Как вы нашли нас?! – недовольно заверещал старик. – Как вы прошли? Как посмели выйти на улицу в Самайн?!

– Вы правда думали, что я поверю чертовому письму? Я знаю, – Финн рвано дышал, – знаю, что Гвинет никогда не уплывет не попрощавшись! Она не бросит свою семью!

У Гвинет кольнуло в сердце, когда она услышала эти слова.

– И я оказался прав! – разозлился он. – Всегда знал, что Морроу погубит ее...

Шарп сделал шаг к Дориану, но остановился, когда Антарис швырнул на пол стеклянную банку, в которой несколько часов назад в формалине мариновались глаза Эдгара Бейкера.

– Схватить их! – приказал Антарис. – И убить!

Гвинет пыталась вырваться, сквозь кляп молила Финна и Этель бежать. Дориан, слыша ее, быстрее приходил в себя и, чувствуя ее страх, пытался растянуть веревку, что привязывала его к секционному столу.

Лысый мужчина, высокий и мускулистый, двинулся к лестнице с такой скоростью, что воздух взорвался в вихре. Гвинет уже видела, как он ломает Финна, словно соломинку, слышала его крик.

– Пикси, этот человек хочет причинить нам вред!

Гвинет впервые за двадцать лет услышала крик Этельфлэд. Но поразило ее больше то, что невидимые силы, шумящие и пищащие, нахлынули на лысого мужчину. Они откинули маску с его лица, сорвали плащ и принялись кусаться. Он кричал и размахивал руками. С разбегу врезался в стену, упал на пол и, катаясь по нему, пытался избавиться от боли. Он истекал кровью на глазах у других.

– Помо... по... помогите... – молил он и, словно обезумевший, дергался в судорогах.

– Пикси?! – испугалась Шарлотта.

– Кажется... я влюбился... – тихо произнес Хьюго – Гвинет смогла услышать его в этом гомоне.

– В ночь Самайна стирается не только граница между мирами живых и мертвых. – Этель хихикнула так, будто ей не грозила опасность. – Я ведьма из рода Агнеш! И ритуалы проводить умеете не только вы!

Улыбка с ее лица сошла сразу, как только на нее двинулся долговязый мортициан. Финн сжал кулаки, но не успел дать отпор – на врага прыгнул Хьюго. Он обхватил его ногами и принялся душить. Новая волна воздуха пронеслась рядом с Гвинет. Антарис с Шарпом обернулись – спустя секунды долговязый мортициан закричал так же, как кричал тот, кто, полумертвый, уже лежал на полу. Теперь невидимые существа поедали заживо и его.

– Я и не подумаю остановить их, – закричала Этель, – пока вы не отпустите мою сестру! И смею вас предупредить, – ее белоснежные длинные волосы развевались от ветра, теперь вихрем кружившего по подвалу, – что пикси очень кровожадны, а лесные фэйри любят ужинать человеческими костями!

Волнение в подвале возросло, как и страх, поселившийся в мортицианах. Но Антарису было плевать. Он должен был завершить свой ритуал до рассвета.

– Поймайте этих чертовых Нетленных! Живо! – приказал он оставшимся мортицианам.

Затем взял скальпель и вновь наклонился к сыну.

– Я не позволю вам убить Дориана! – закричал Хьюго.

– Не смей мешать, щенок! – Тучный мужчина, замахнувшись, ринулся к Хьюго, но его остановил Изис.

Шарлотта, стоявшая в стороне, пыталась остановить мать, но та, не обращая внимания на пикси, схватила Этель за волосы и швырнула в стену. Еще один мужчина, скинув с лица маску, схватил со стола костную пилу и побежал на Финна. Драка вспыхнула мгновенно. Пикси и лесные фэйри носились вихрем от стены к стене и мерзко хихикали и пищали, когда набрасывались на мортициан. Те вопили и размахивали всем, что попадалось под руку. Хьюго и Изис бросили тучного мужчину на растерзание фэйри, и от его воплей в жилах стыла кровь.

Финн дрался с высоким, вдвое больше, чем он, мужчиной, тот душил его и тряс, словно куклу. Но Финн, ухватив банку, разбил ее о голову соперника. Этель, стоявшая рядом, уворачивалась от матери Шарлотты, чем лишь сильнее злила ее.

Фэйри кусали мортициан за пятки, и те визжали, будто бегали по раскаленным камням. По стенам мелькали тени, и Гвинет видела и маленьких, размером с палец, пикси, и лесных фэйри с заточенными крыльями и когтями, что впивались в обидчиков острыми зубками.

– Скальпель, Шарп! – Антарис плевать хотел на все, что происходило в морге. – У нас мало времени, живее! Я не позволю сорвать ритуал, к которому мой род готовился столетиями!

Шарп подал ему инструмент и кинул косой взгляд на Гвинет. Она никогда не видела, чтобы профессор нервничал, однако сейчас его напряженная шея и скулы дали понять, что нужно торопиться. Очевидно, он знал о пророчестве и ждал, когда безродная сделает то, что необходимо.

Пару дней назад Шарп оставил Гвинет колбу, и, понюхав ее, она сразу обо всем догадалась. Он вел двойную игру. Человек, который растил Дориана с детства, обучал и лечил, не мог позволить ему умереть. Гвинет и сама бы не смогла пережить это, особенно теперь, зная легенду, что оставил Реган Морроу. Она всегда считала себя бесполезной, всегда хотела помогать и спасать. И сейчас пришел ее час. Пусть и последний.

Она выпутала руку из веревки – Шарп позаботился о том, чтобы связать ее послабее, – вытащила кляп изо рта, а колбу из кармана. Поддела пробку ногтем. Щелчок заставил Антариса остановиться ровно в тот момент, когда лезвие коснулось кожи Дориана и тот вскрикнул от боли. Морроу-младший мгновенно пришел в себя и теперь обезумевшим взглядом смотрел то на отца, то на Гвинет.

– Я не дам вам воплотить задуманное, – сказала Гвинет и быстрым движением влила себе в рот масляную жидкость.

От горечи запершило в горле, свело скулы. Желудок тут же попытался отвергнуть выпитое, но Гвинет сдержала рвотный позыв.

– Что ты сделала, безродная?! – Антарис вцепился в плечи Гвинет и, приподняв ее, встряхнул.

Дориан задергался – секционный стол под ним заскрипел.

– Отпусти ее, отец! – заплетающимся языком выговорил он.

Антарис его не слушал. Он смотрел на Гвинет и дышал так, будто в подвале заканчивался воздух.

– Что, черт возьми, ты выпила, поганая дрянь?!

– Яд.

Гвинет чувствовала, как внутри все горит, будто по телу течет расплавленный свинец. Ощущала, что начинает сводить руки и ноги. Слышала, как часто в ушах бьется сердце.

Дориан попробовал вырваться и чуть не перевернулся вместе со столом. Шарп удержал его и попытался успокоить. Профессор не хотел, чтобы он мешал безродной, иначе план провалится.

– Я знаю, что вам нужно мое сердце, ведь я – перерождение Розамунды, – сказала хриплым голосом Гвинет. – Но я не дам вам убить сына и жену. И не позволю заполучить то, что погубит других.

– Да я!..

– Легенда гласит, что сердце должно биться... – Гвинет закашлялась, и Дориан попытался схватить ее за руку.

– Гвинет, нет! – надрывал голос Дориан. – Гвинет!

– Ведь если сердце остановится, то... – глаза Гвинет слипались, – то воскресить Регана вы не сумеете...

– Ты все испортила! – словно безумец, кричал Антарис. – Дрянная безродная! Я больше никогда не найду Розамунду! Никогда! Я все равно достану его! Отдай... отдай мне свое сердце! Сосуду нужно сердце! Дориану нужно твое... Розамунды... Сердце чертовой Розамунды!

Антарис бросился к Гвинет, но Шарп остановил его, впечатав в стену.

– Что ты!..

– Я знаю, что ваш род связан долгом, и знаю, что мой род тоже поклялся служить Регану Морроу, – спокойно заговорил Шарп. – Я боюсь кары, проклятия, что нашлют на меня духи Самайна, если посмею ослушаться, но сильнее я боюсь... потерять вашего сына.

И, замахнувшись, он ударил Антариса по голове. Удар был таким тяжелым и звонким, что Антарис повалился на землю. Он выплюнул кровь и медленно пополз к секционным столам мимо Шарпа. Мортицианы кричали, вопили. Вокруг летали невидимые фэйри и пикси.

Гвинет пропадала. Ее накрывала смертельная тьма. Она слышала голос Финна. Слышала Этель. А сердце тем временем пропускало удары, и каждая пауза разливалась по телу нестерпимой волной жара.

– Я должен... я должен... – доносились крики Антариса, а вслед за ними и глухие удары Шарпа.

– Отпустите ее! – послышался голос Хьюго, который где-то в углу комнаты защищал Этель от набежавших горничных.

– Сделай что-нибудь, кретин! Помоги Гвинет! – кричал Дориану Финн. – Иначе я сам тебя прикончу!

Сердце пропустило еще один удар. Теперь оно билось так медленно, что кружилась голова, немели пальцы рук и ног, а рот налился металлическим привкусом. Шум становился тихим, будто все это было не здесь. Не с ней. А в соседней комнате, если не в доме... Мир темнел перед глазами, яд убивал изнутри, выжигал вены, и Гвинет еле сдерживалась, чтобы не закричать. Она умирала с улыбкой на лице, ведь смогла исполнить то, к чему ее готовил Орден. Она спасла всех. Она стала полезной.

И только глаза ее закрылись, только смерть распахнула свои костлявые объятия, как над Гвинет навис Дориан. Выпутавшись, он вскочил со стола и, дрожа, испуганно смотрел на Гвинет. Его серые глаза наполнились слезами, лицо раскраснелось, а от злости на лбу и шее вздулись вены.

– Не покидай меня, Гриффин! Не сейчас! – Трясущимися руками он достал колбу и, сорвав пробку, нежно обхватил лицо Гвинет. – Пей, глупая! Пей же!

Он раскрыл ей рот и влил масло. От приторной сладости свело скулы. Гвинет чуть не захлебнулась, но Дориан вовремя приподнял ей голову.

Дурак... Гвинет мысленно ругала его за попытку спасения и желала лишь остановить ритуал. Предотвратить страшное, спасти Каслтаун, Дориана и его мать. Спасти Финна и Этельфлэд. И похоронить Самайн со всеми его страшными тайнами.

– Гриффин... – умолял ее Дориан.

Его трясло. Охрипший голос срывался. Он развязал Гвинет и прижал к груди. Она услышала, как громко бьется его сердце. Стук этот оглушал и причинял боль.

– Гриффин, черт возьми! – Дориан вновь обхватил ее щеки, его вечно холодные руки казались теперь горячими.

Гвинет всегда боялась разговоров о смерти. Эта тема была запретной, смерти боялись и не желали даже врагу. Гвинет представляла, что умрет во сне от старости. Что возле постели будут сидеть ее дети и, держа за руку, молча проводят в путь. Туда, где начнется новая жизнь, и туда, где закончится старая. Гвинет боялась боли, но будь ее воля, она забрала бы все мучения Дориана. Забрала бы его страх, его сожаления. И сейчас, в подвале поместья Морроу, сердце ее было наполнено не страхом, а гордостью за саму себя и за то, что Мардж оказалась права. Перо ворона не просто так выбрало ее... и пусть ей оно принесло беды, другим оно подарило счастье и облегчение.

Надрывный стук сердца прокатился по всему телу и коротким выдохом вылетел изо рта.

– Нет... нет, нет, нет... – Дориан прижал Гвинет к себе и закачал в руках, как младенца. – Не смей нарушать клятву, мортициан! Ты же правильная! Ты не можешь себе этого позволить!

Голос Дориана становился все тише и тише, а тело Гвинет в его руках – слабее и слабее.

– Гриффин, не оставляй меня! – Дориан беспорядочно целовал ее лицо, гладил плечи и волосы. Его трясло, и будь у Гвинет хоть немного сил, она бы наказала ему выпить настой от жара. – Нет... напарница... Нет...

Из Гвинет будто выбили дух, когда сердце ударило в груди в последний раз. Это было не больно. Нет... Наоборот, удар этот принес тишину и темноту. Кромешную и беспросветную. Ту, в которую Гвинет падала с облегчением.

В темноте этой ее ждала Мардж. Она кивнула ей и сказала, что Гвинет сделала все правильно. Там была и Делла с Гейбом, которые молча приняли ее в новый мир. И родители... Такие, какими их рисовало воображение. Гвинет мечтала быть похожей на мать, и сейчас она смотрела будто на свое отражение. Гвинет мечтала быть похожей на отца и, видя веснушки на его щеках, гладила кончиками пальцев свои. Мама и папа молча улыбались, гордясь тем, какой отважной выросла их дочь. Настоящее перерождение Розамунды, так отчаянно желавшей спасти этот неблагодарный мир.

Но темнота вдруг содрогнулась от голоса Дориана. Он проник к ней и сотряс мир, в который Гвинет попала. Тьма рушилась, трескалась и с каждым словом таяла от яркого света.

– Я отдаю смерти во служение душу, а ты клянись жить за меня, – говорил Дориан.

Силуэты медленно растворялись. Вместе с голосом Гвинет теперь слышала стук собственного сердца.

– Ты отдаешь во служение жизни сердце, а я клянусь умереть за тебя. – Дориан давал клятву мортициан. – Я твой спутник в мире мертвых. Ты – мой спутник в мире живых.

Тьма наконец-то лопнула, и яркий свет ослепил Гвинет. В груди горело пламя, кровь неслась по венам. Щеки вспыхнули. Гвинет вздрогнула, когда к ней вернулось сознание, и, распахнув глаза, увидела Дориана. Он стоял над ней, а его руки в искрящихся перчатках покоились у нее на груди.

– Да не станет меня без тебя, – его голос дрожал. Каждое слово давалось с трудом. – Да не вздохнешь ты без меня.

– Дориан! – его имя слетело с губ раньше, чем Гвинет успела сделать вдох.

Он распахнул глаза и облегченно улыбнулся, но рук так и не убрал. Гвинет знала, что перчатки выжигают ему руки, знала, что он терпит, и знала... что Дориан отдает им свой долг. Его и без того светлые волосы стали седеть, а лицо осунулось.

– Я жива, – Гвинет неровно дышала, хватая ртом воздух, и подрагивала, когда каждый дюйм ее тела вновь оживал. – Остановись!

Сил в теле не было, она не могла убрать его руки, не могла закричать. Гвинет хотела позвать Финна, хотела позвать Шарпа, но мир перед глазами плыл, а слова застревали в горле.

– Дориан, ты умрешь! – Гвинет уперлась ладонью ему в грудь и попыталась оттолкнуть, но сил не хватило. Под подушечками пальцев она ощутила едва различимое сердцебиение. – Черт!

Происходящее было платой перчаток. Дориан умрет за то, что воскресил человека. Сделка со смертью, с коварной старухой, что, стоя в углу, смотрела на них красными глазами. У старухи той были длинные черные рога и оскал под стать дикому зверю.

Истратив последние силы, Гвинет дотянулась до исцеляющих перчаток на секционном столе в надежде, что хотя бы они ей помогут. Надела их на дрожащие руки и, ни секунды не сомневаясь, взяла ладони Дориана в свои. Боль теперь парализовала их обоих.

Дориан с Гвинет закричали, и крик оглушил. Кровь заструилась из их глаз, носа, ушей и рта. Их разрывало изнутри, кожа трескалась, руки обуглились. Каждый вдох давался все труднее. Каждый вдох... становился последним.

И в эту секунду мир утих. Подвал исчез.

Они погибли, а перчатки, порванные на нити, растворились в воздухе вместе с ними.

Зима наступала в Каслтауне ближе к Йолю. Пушистый снег выпадал в конце декабря и застилал землю сугробами, смешивался с песком, изморозь ложилась на мокрые камни у кромки воды. Аромат каштана, крапивы и бузины сменялся запахом хвои, мяты и корицы. Воздух становился холодным, и из каждой каминной трубы валил едкий дым. Люди кутались в теплые вещи, отогревались по вечерам в пабах, а перед сном пили горячее вино. Дети выпрашивали на базарах коричный чай с молоком и куркумой, а вместо оберегов к Самайну покупали венки омелы, носки, специи для курицы к праздничному столу и мед для пирога, который подносили горным богам. В ночь Йоля на площади Каслтауна зажигали костер, такой большой, что пламя было видно отовсюду. Люди танцевали вокруг него, пели и встречали новый год в надежде, что хоть в этот раз он окажется счастливым.

Гвинет хорошо знала тот колючий мороз. В ее комнате было много щелей, которые Финн закрывал овечьими шкурами, но сквозняки все равно кружили по полу. И сейчас она проснулась оттого, что холод пробирал до костей. Гвинет открыла глаза. В подвале было темно и... пусто.

– Эй? – позвала она, но ей никто не ответил. – Дориан?

Дверь в подвал была открыта, свет просачивался внутрь, тонкой вуалью ложась на ступени. Лужи крови на полу покрылись тонкой коркой. Пахло гнилью и гарью. Гвинет затошнило, когда она спрыгнула со стола и встала на ноги. Голова кружилась так сильно, что казалось, мир переворачивается с ног на голову. Прихрамывая и дрожа, Гвинет подошла к двери.

– Дориан? – позвала она еще раз, но ответом ей вновь была тишина.

Она с трудом поднялась наверх и только сейчас заметила, что один глаз ничего не видит. Гвинет потерла его ладонью, но стало невыносимо больно. Магия перчаток почти ослепила ее. На пальцах осталась кровь, и Гвинет вдруг запаниковала. Она испугалась, но холод быстро отрезвил ее.

– Финн? Этель? – проглотив слезы, позвала она.

Сделав пару шагов к главному выходу, Гвинет увидела открытые двери. В поместье на полу лежал снег, и от яркого белого света Гвинет зашипела. Она приложила к глазам ледяные пальцы – и боль поутихла. Щурясь, прикрыла рукой лицо и, стараясь не упасть, вышла на улицу. Порыв холодного ветра, будто на дворе был январь, чуть не сбил ее с ног.

Самайн похоронили этой ночью... а с ним и осень, которая резко сменилась снежной зимой. Каслтаун утопал в сугробах, ветки деревьев еле удерживали образовавшийся на них лед.

– Дориан? – позвала она, и от холодного воздуха в горле запершило.

В ботинки набился снег, чулки намокли, как и подол грязного, порванного платья. Ветер, будто издеваясь, пытался сорвать с нее остатки одежды, чтобы заморозить до смерти. Под ногами захрустел снег, когда Гвинет повернулась лицом к поместью. Свет не горел. В окнах не мелькали силуэты горничных. Было тихо и пусто. Но...

– Кто здесь?

В отражении окна Гвинет увидела не только дуб позади себя, но и те самые красные глаза. Они прятались под черным капюшоном, рога, острые и длинные, разорвали ткань. Существо было похоже на кровожадного Крампуса из тех легенд, что сменяли легенды о безголовом Самайне. И сейчас, глядя на Гвинет, оно скалилось... От существа веяло опасностью, и Гвинет испуганно охнула, когда оно сделало шаг к ней.

За спиной захрустел снег, и Гвинет резко обернулась.

– Я твой спутник в мире мертвых. – Вместо Крампуса перед ней стоял Дориан, такой же изможденный, как и она сама. – Ты мой спутник в мире живых. Да, напарница?

Благодарности

Спасибо тебе за то, что прочитал эту историю. Мой путь с ней был тяжелым, но если ты читаешь эти строки, значит, все было не зря.

Спасибо всем, кто работал над созданием этой истории.

Спасибо Ане Неплюевой за веру в меня!

Спасибо Ксюше Хан! Мой самый верный друг и самый чуткий литред! Спасибо, что подарила одной из прекраснейших героинь имя Делла. Надеюсь, когда-нибудь я напишу однотомник про нее и других героев, связанных с колесом года.

Спасибо чату бета-ридеров! Вы невероятные, и простите меня за те тридцатиминутные голосовые по ночам и «Я решила переписать все к чертям собачьим, и вот что я придумала по новой».

Отдельное спасибо uezeva за то, что делилась своими силами со мной, и за то, что не позволяла отчаиваться!

И Женя. Я бы не справилась без тебя. Клянусь быть твоей напарницей и в жизни, и в смерти!

До встречи в других моих книгах!

Живые и мертвые жители Каслтауна

(Осторожно, спойлеры!)

Гвинет Гриффин – сирота, носитель перчаток и член Ордена Нетленных

Дориан Морроу – потомственный мортициан и носитель перчаток

Астра Морроу – мать Дориана

Антарис Морроу – отец Дориана

Гейб Прэтт – предыдущий носитель перчаток и член Ордена Нетленных (погиб)

Лукас Прэтт – отец Гейба и предыдущий носитель перчаток (погиб)

Софи Прэтт – мать Гейба (погибла)

Мардж Дистур – глава Ордена Нетленных, потомственная ведьма, травница и лекарь

Этельфлэд Дистур – дочь Мардж и потомственная ведьма

Бэтси Вуд – член Ордена Нетленных

Финн Вуд – сын Бэтси и член Ордена Нетленных

Делла Вуд – дочь Бэтси и член Ордена Нетленных (погибла)

Ричард Вуд – сын Бэтси и член Ордена Нетленных (погиб)

Оливер Вуд – сын Бэтси и член Ордена Нетленных (погиб)

Майлз Вуд – сын Бэтси и член Ордена Нетленных (погиб)

Клемент Шарп – глава похоронного бюро «Грейвстоун», мортициан и травник

Хьюго Кьюли – мортициан и близкий друг Дориана Морроу

Изис Олдер – мортициан, друг Дориана Морроу и напарник Хьюго

Бэвис Ярдли – мортициан, напарник Шарлотты

Шарлотта Гонт – мортициан, напарник Бэвиса

Дуллахан Грейвстоун – создал перчатки, стирающие память

Реган Морроу – создал воскрешающие перчатки

Розамунда Мур – создала исцеляющие перчатки

Орден Вороновых – тайный орден, созданный мортицианами, хранящий тайну «Грейвстоуна» и две пары искрящихся перчаток.

Орден Нетленных – орден лекарей и травников, созданный ведьмами для защиты третьей пары перчаток и для излечения горожан Каслтауна от хворей.

Мортицианы – работники и ученики похоронного бюро «Грейвстоун».

Даты

1680 – убийство Дуллахана Грейвстоуна

1860 – великий Каслтаунский пожар

1875 – смерть Гейба и Деллы, потеря воспоминаний Гвинет

1880 – судная ночь Самайна (спустя 200 лет после смерти Дуллахана)

Разгадки шифров

ВОРОНЫ НЕСУТ СМЕРТЬ (глава 5)

ИЩИ ЛЕЧЕНИЕ НЕДУГОВ (глава 7)

СТАРИКУ НЕ НУЖЕН ЧАЙ (глава 7)

ИХ БЫЛО ТРОЕ КТО ЗЛО? (глава 8)

ГОЛОВА ПУСТА И МУДРА (глава 11)

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Литературный редактор Надежда Никитина

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке Christopher Ratto, Алена Десяткина (alen.desy)

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Иллюстрации на форзаце и нахзаце XINSHI 

Внутренние иллюстрации DAFAQ, Oskolock

Оформление блока Ольга Неходова, Oskolock

Верстка Марьям Снеговская

Корректоры Виктория Штанько, Ирина Манлыбаева, Мелания Быкова, Лилия Семухина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru